Короли Италии (888–862 гг.)

Закладка:

Джина Фазоли

Короли Италии (888–862 гг.)

Предисловие к русскому изданию

История Италии освещена в нашей стране очень неравномерно, особенно Италии средневековой. Как правило, в книгах и отечественных и переводных авторов (а переводов итальянских работ на русский язык вообще не очень много) предпочтение отдавалось периодам наиболее ярким и судьбоносным: либо поздней античности и раннему средневековью, либо эпохе Возрождения с ее «титанами». То, что оставалось посередине, часто сводилось к истории городов и торговых республик. Значительный пласт итальянской истории, таким образом, выпадал из поля зрения читателей. Книга маститого итальянского историка Джины Фазоли позволяет восполнить этот пробел. Она посвящена едва ли не самому смутному времени в истории средневековой Италии — IX–X вв., когда страну сотрясали междоусобицы, войны за земли и влияние. Такие периоды часто принято называть переломными: в Италии зарождалось то, что принято называть феодализмом.

По накалу страстей и важности происходивших событий период IX–X вв. в истории Италии не уступает всем прочим. Именно тогда, как отмечает автор, решался вопрос — как сложится судьба средневековой Италии, станет ли она независимым государством или подпадет под власть соседних держав. Положение страны на рубеже двух веков было особенно неустойчивым. Северная Италии, ранее бывшая Лангобардским королевством, с конца VIII в. стала частью обширной империи франкского государя Карла Великого. В центральной Италии зарождалось будущее Папское государство. Юг же делили между собой полунезависимые лангобардские князьки и византийцы, которые все еще надеялись когда-нибудь вернуть себе западную часть некогда великой Римской империи. В 843 г. империя Карла Великого была поделена между его внуками, и Итальянское королевство отошло к представителям старшей ветви династии Каролингов. После смерти в 875 г. последнего законного короля Италии (все еще носившего титул императора) Людовика II, а затем в 888 г. и его двоюродного брата императора Карла Толстого итальянцы решили выбрать себе королей не из династии Каролингов. Собственно, с этого времени и начинается повествование Джины Фазоли. В центре внимания автора — вереница итальянских королей, которые сменяли друг друга на троне с 888 по 962 г., роль, которую они сыграли в истории Италии. Блестящий знаток эпохи, исследователь по крупицам собрала сведения об итальянских монархах конца IX–X вв., их внешне- и внутриполитической деятельности. Впрочем, автор уделяет внимание не только итальянским королям. Немало страниц она посвящает и соседям Италии — королям Бургундии, Франции и Германии, стремившимся прибрать к рукам богатое Итальянское королевство. Джина Фазоли мастерски рассказывает о драматических событиях X в., в ходе которых Италия оказалась присоединена к самому большому и могущественному государству средневекового Запада, впоследствии известного под названием Священной Римской империи.

Книга Джины Фазоли представляет собой добротное историческое повествование, цель которого — реконструировать политический ход событий, показать, как вершились судьбы Италии в IX–X вв. Надо учитывать, что историк закончила свою книгу в 1946 году, когда в послевоенной Италии проходил рефередум, призванный решить, будет ли Италия монархией или республикой. Вне всякого сомнения, в эпоху сложных политических перемен Джина Фазоли хотела познакомить итальянцев с забытым отрывком из их прошлого. Хочется думать, что такое знакомство не будет лишним и для российского читателя.

Карачинский А. Ю.

В субботу, 11 ноября 887 года, на которую пришелся день св. Мартина, император Карл III приехал в старинный город Трибур, чтобы на следующий день председательствовать на имперском собрании.

Умственная и физическая дряхлость тучного императора уже давно стала для всех очевидной, и, судя по настроениям собравшихся, можно было ожидать бурных обсуждений того, что сделал или не сделал ставший предметом насмешек придворных интриганов государь[1].

Еще до начала заседания имперского собрания стало известно, что Арнульф Каринтийский, собрав войско из жителей Каринтии и Баварии, пошел в наступление на Трибур. Эта новость не вызвала ни беспорядков, ни сопротивления: приехавшие на собрание сеньоры — миряне и духовенство — поспешили покинуть город. Одни отправились домой, чтобы оттуда следить за дальнейшим развитием событий, а другие поехали навстречу Арнульфу.

Через три дня Карл III оказался в полном одиночестве в своем императорском дворце: без свиты, с несколькими оставшимися верными слугами; не имея ни желания, ни возможности ответить на вызов мятежника.

Бунтарь был торжественно провозглашен королем Германии, а престарелому правителю, практически нищему, пришлось обратиться к нему за помощью. Арнульф великодушно откликнулся на мольбы свергнутого императора, назвавшись его наследником и преемником: но, к его глубокому разочарованию, по прошествии нескольких недель Бургундия, Италия и Франция изъявили желание иметь каждая своего короля, и огромная империя Карла Великого окончательно распалась[2].

Избрание национальных королей по значимости оказалось равным низложению Карла III. Это событие, подготовленное крупными сеньорами империи, каждый из которых был уверен в том, что проводит собственную политику, в действительности отражало политическую и историческую реальности, превосходившие их личные стремления.

Империя Каролингов изнурила себя попытками совместить сильное централизованное руководство и национальные, региональные, локальные автономии. Конечно, в междоусобицах, которые раздирали империю весь период правления Людовика Благочестивого{1} и закончились договором в Вердене о разделе империи на три независимых королевства, можно было различить отголосок варварских представлений о государстве как о личной вотчине суверена, делимой после его смерти между его сыновьями. Но, прежде всего, напрашивался вывод об индивидуализме, нетерпимости, о политической незрелости аристократии, неспособной понять, что общественный интерес — превыше всех частных стремлений.

На общее происхождение трех королей от Карла Великого, на право живых правителей наследовать усопшим и не оставившим наследников государям ссылались более пятидесяти лет, чтобы скрыть то, что раздел империи уже произошел. Реальное положение дел стало очевидным чуть позже, когда национальные короли один за другим последовали примеру Арнульфа, который, опираясь на свое прямое, хотя и не совсем легитимное, каролингское происхождение, намеревался объявить себя единственным наследником Карла III.

Ни одна страна больше не хотела подчиняться императору, который постоянно находится в пути из одной части своей империи в другую, который всегда, когда его присутствие особенно необходимо, слишком далеко, чтобы предпринять своевременные и решительные меры; который использует ресурсы одной области — людей и деньги — в интересах других регионов. Любой стране нужен свой король: король, который защитил бы ее от внешних врагов, который гарантировал бы порядок в ее пределах, который всегда был бы рядом, готовый помочь в нужный момент.

И все же очарование великого политического творения Карла Великого было все еще столь велико, что все новые короли охотно признали превосходство короля Германии и согласились получить у него разрешение на корону, данную им теми, кто их выбрал. Их биографы постарались оправдать факт избрания требованиями исторического момента, отвергая любое подозрение, любой намек на измену, на предательство, и придумали воистину легендарные мотивы, преобразовавшие совершенную ими подмену свергнутого императора в доказательство их верности его воле или в акт бескорыстной преданности династии[3].

Немцы и французы тщательно, вплоть до мельчайших деталей изучили судьбы посткаролингских королевств Германии, Франции, Бургундии: итальянцы же не обратили никакого внимания на мимолетную славу независимого королевства Италии, пренебрегли исследованием периода, когда национальная независимость могла бы окончательно окрепнуть, как это произошло в остальных странах, ранее входивших в империю Каролингов.

Тот, кто желает во всех подробностях ознакомиться с историей десяти королей, сменявших друг друга, сражавшихся, заключавших союзы на протяжении семидесяти трех лет независимости Италии, вынужден обращаться к иностранным монографиям, которые по большей части уже устарели, поскольку были написаны в то время, когда еще не вышли в свет критические издания грамот королей Италии.

Вслед за историками раннего Средневековья авторы старых монографий описывают этих королей как «быструю и неясную фантасмагорию», как лишенных индивидуальности безликих марионеток, которыми руководила безымянная толпа неугомонных, мятежных вассалов[4].

Закладка:

Новый император, подобно последним Каролингам, искал советников и союзников среди епископов, поскольку ему, как никому другому, было известно, насколько ненадежны бывали светские магнаты. Однако дары и привилегии, которые эти епископы получали от короны, были сравнительно скромными. Известная грамота 891 года, которой Гвидо пожаловал епископу Модены все подати, которые город платил в государственную казну, пошлины на дорогах, мостах, право копать рвы, возводить стены, строить мельницы — то есть все важнейшие в то время права — на расстоянии одной мили вокруг города, стоит особняком. Гораздо больше, чем материальное благополучие, возрастает влияние епископов в нравственной сфере[32].

При дворе Гвидо наряду с представителями духовенства были также и миряне, которым он поручил важнейшие должности, например, графа дворца или камерария. Это были не только те, кто сражался вместе с ним против Беренгария и участвовал в его избрании, но также и те, кто сражался на стороне Беренгария и впоследствии подчинился Гвидо, чтобы сохранить свои титулы и феоды: Манфред, граф Миланский (который стал графом дворца), Сигифред, Эверард.

События, произошедшие в Италии, и ее новые отношения с соседними государствами на тот момент потребовали создания двух новых маркграфств: маркграфство Иврейское, которое должно было противостоять любому нападению с западной границы, перешло в распоряжение Анскария. Анскарий приехал в Италию вместе с Гвидо, сражался против Беренгария; он неизменно присутствовал при дворе, был самым преданным советником; поэтому вполне естественно, что на защиту столь уязвимой позиции был направлен именно он. Но еще более уязвимой была северо-восточная граница, на которой могли появиться весьма опасные противники — Арнульф и его вассал Беренгарий. Безопасность этого рубежа была доверена маркграфу Конраду, близкому родственнику Гвидо[33].

Какие именно территории входили в состав этого маркграфства, мы сказать не можем.

В июне 891 года, при поддержке своих советников, Гвидо возобновил с венецианцами договор (который Карл Великий заключил в 812 году с византийцами), а в ноябре отправился в экзархат, следуя через Кремону, Мантую, Леньяго, Феррару; 22 ноября он был в Леньяго, а 24-го уже прибыл в Феррару.

Территория от Кремоны до Леньяго находилась во владениях Беренгария, и вопрос о том, как Гвидо сумел ее спокойно пересечь, являет собой одну из проблем этого смутного периода. Изменились ли отношения между двумя соперниками, стали ли они дружескими настолько, чтобы Беренгарий позволил Гвидо проехать по своим владениям? Но где же был Беренгарий? На три года, с 3 ноября 890-го по 9 ноября 893 года, он исчезает из поля зрения, и то, что Гвидо оказался на подвластной ему территории, позволяет предположить, что он перебрался на восток своих владений и потерял из виду их западную часть[34]. Также ничего не известно о продолжительности и деталях путешествия Гвидо в экзархат. Отправляясь туда, он хотел утвердить свою императорскую власть на земле, номинально принадлежащей Церкви, но на деле входящей в состав королевства, и, должно быть, собирался принять меры по разрешению местных проблем. Но какое отношение имела эта поездка к ассамблее, которая состоялась в Равенне несколько месяцев спустя, в апреле — мае 892 года? Сам Папа присутствовал на этой ассамблее и короновал на ней Ламберта, сына и наследника Гвидо. Эта коронация, проведенная в Равенне, а не в Риме, входит в тот самый длинный список вопросов, на которые нет ответа.

Гвидо придавал огромное значение заботе о будущем династии, которую он с гордостью считал своим детищем. На ассамблее в Павии в мае 891 года он добился королевского титула для своего сына Ламберта, которому в то время было 12 или, самое большее, 14 лет[35]. Первый шаг был сделан, но он был бы совершенно бесполезным без второго шага, то есть без присвоения Ламберту императорского титула, о чем Гвидо попросил у преемника Стефана V, поскольку сам Стефан скончался в конце сентября.

Новым Папой стал Формоз, хорошо известный епископ Порто, который, после того как выполнил важнейшую миссию у болгар и сыграл роль посредника между Иоанном VIII и Карлом Лысым, подвергся гонениям и был отлучен от Церкви тем же самым Иоанном VIII, а затем, оправданный и восстановленный в своих правах Папой Марином I, был избран понтификом ко всеобщей радости духовенства и народа[36].

О переговорах, которые проходили до и во время коронации Ламберта, ничего не известно[37], но факт ее проведения не в Риме, а в Равенне — а это была единственная императорская коронация за весь период Средневековья, состоявшаяся за пределами Рима, — требует небольшого комментария.

Похоже, что Формоз был убежденным сторонником союза Восточной и Западной империй в борьбе с сарацинами, и высказывалось мнение о том, что решение о коронации Ламберта в Равенне было продиктовано желанием умерить непреклонность византийцев в вопросе о титуле римского императора, который, по мнению западного императора, по праву полагался именно ему. Византийцы много раз меняли свое мнение по этому вопросу, начиная со времен Карла Великого, но в конце концов оспорили право Людовика II именоваться римским императором, намереваясь позволить ему носить в лучшем случае титул императора франков.

Следовательно, Формоз якобы решился на проведение коронации Ламберта в Равенне, а не в Риме, потому что собирался облечь его титулом императора франков; однако подобный титул не имел в то время никакого значения. Император становился императором на деле, а не на словах, лишь когда его власть распространялась на Рим, на римский народ и защищала Церковь. Было бы абсурдно предполагать, что Гвидо, коронованный как император в Риме, согласился бы на присвоение своему сыну титула, не имеющего никакой ценности, в то время как он стремился обеспечить своим наследникам титул, положение и влияние, идентичные собственным. Подобное объяснение совершенно неправдоподобно, но нужно признать, что найти лучшее не представляется возможным[38].

Равенна, старинный оплот империи, в каком-то смысле вновь обретала свои прежние функции: она превращалась в постоянное место проведения крупных имперских ассамблей, на которых обсуждались вопросы взаимоотношений между папством и империей и где, помимо Папы, присутствовали также представители высшего клира из чужеземных стран. Напротив, ассамблеи, посвященные решению вопросов, касающихся только королевства, собирали, как и раньше, или в Павии, или — гораздо реже — в других городах, что было продиктовано текущей необходимостью.

Коронация Ламберта произошла, несомненно, в присутствии членов ассамблеи. Но приглашали ли ее участников в Равенну специально для проведения там коронации, создавая по весьма сложным политическим замыслам новую традицию, которая, впрочем, очень скоро была забыта? И какими могли быть эти причины? Возможно, они были связаны с императорскими амбициями сполетцев, которые, возводя Равенну в ранг имперского города, хотели отодвинуть Рим и Папу на второй план? Или же эта коронация была проведена по просьбе — или требованию — Папы, о чем он заявил в ходе собрания? Какие вопросы могло добавить к повестке дня это собрание, не упомянутое ни в одном источнике, но явившееся прямым следствием инспекционной поездки, которую Гвидо совершил осенью предыдущего года?

Все эти вопросы так и остаются без ответа. Стефан V сообщил Фульку Реймскому о коронации Гвидо; Формоз осведомил его о коронации Ламберта, не уточняя, что она проводилась вне Рима, и его современники также не выказали удивления по этому поводу. Но уверенность в том, что за средневековым формализмом всегда скрывается какая-нибудь веская идеологическая или юридическая причина, позволяет нам утверждать, что вопрос о равеннской коронации Ламберта достоин подробного рассмотрения.

Коронация состоялась в воскресенье, 30 апреля; тогда же от имени Ламберта был возобновлен договор, который Гвидо заключил годом раньше, и отец с сыном отпраздновали это событие, распределяя между родственниками и друзьями щедрые дары, не без участия императрицы Агельтруды[39].

Через несколько месяцев Гвидо отправился в Рим. Причина этой поездки не ясна, но, может быть, она имеет отношение к проискам Фулька Реймского, занимавшегося организацией самого настоящего заговора против французского короля Эда и, по-видимому, весьма благосклонно воспринимавшего кандидатуру Гвидо, который, будучи королем Италии и императором, теперь имел гораздо больше шансов на успех, нежели в первый раз.

Через некоторое время об этом замысле забыли, и противники Эда обратили свои взоры к юному сыну Людовика Заики, которому в то время было 13 лет. Это движение набрало обороты, и 28 января 893 года Карл Простоватый был коронован. Таким образом, Французское королевство, как и Итальянское, обрело двух королей — одного на востоке, другого на западе — и, кроме того, мятежного магната{8} во Фландрии.

Закладка:

Поворачивать назад было не менее опасно, чем продолжать путь. Арнульф решил идти вперед, надеясь, что как только он доберется до Рима и получит императорскую корону, то легко положит конец непокорности своих вассалов[7].

Он дошел до Рима в середине февраля 896 года, но обнаружил, что ворота закрыты, а город занят сполетскими войсками: возглавила его оборону гордая Агельтруда, поскольку ее сын уехал в Сполето, чтобы организовать там последний рубеж сопротивления на тот случай, если Рим падет.

Предварительно прослушав мессу, Арнульф провел военный совет у ворот св. Панкратия, где обсуждался один-единственный вопрос: нужно ли штурмовать город? Конечно же, король не собирался отказываться от своей цели, будучи в двух шагах от нее, но мысль о том, что он должен будет взять Рим штурмом, ворваться с войском в тот город, куда паломники, покаянно склонив голову, входили с молитвой, претила ему. Кроме того, такой шаг мог поставить под удар его соглашение с Папой и саму императорскую коронацию.

Объявить о своем решении необходимо было в торжественной манере, дабы скрасить его возможный — или кажущийся таким — кощунственный, нечестивый характер. Растроганные воины со слезами на глазах вновь поклялись в верности своему королю, публично исповедовались и объявили о том, что будут поститься и молиться весь день перед штурмом; тем не менее решение идти на приступ было единодушным.

В то время когда собравшиеся на совет расходились, а король собирался объехать вокруг городских стен, чтобы выбрать подходящее место для штурма, из-за случайности разгорелась схватка.

Лиутпранд Кремонский — который слишком часто забавлялся сочинением разных небылиц — пытается заверить нас в том, что в случившемся был виноват заяц, испуганный гомоном войска: якобы заяц выскочил к стене, и заметившие его германцы с криками помчались за ним. Римляне, увидев бегущих воинов, решили, что начался штурм, и…последовали примеру зайца: покинули укрепления и в панике бросились бежать со всех ног. Однако это объяснение слишком несерьезное для такого важного события, как захват Рима, не говоря уже о том, что эта легенда была известна еще самому Геродоту.

Возможно, что кто-то, защитник города со стены или германский воин, выпустил стрелу, бросил камень или просто прокричал крепкое словцо; так или иначе, германцы без всякой подготовки пошли на штурм, столь живо описанный хронистом, что мы предоставим слово ему: «Неожиданно началась битва: со всех сторон побежали воины, крича о том, что они возьмут город силой согласно общему решению. Они подбежали к стенам, бросая камни в их защитников; толпа воинов собралась у ворот. Одни бросились с топорами и мечами на ворота и железные засовы, другие стали пробивать брешь в стене, а кто-то по лестнице стал перебираться через стены». Некоторые, чтобы быстрее перелезть через стену, забирались на седло своего коня.

К вечеру германцы завладели городом Льва, не пролив ни единой капли крови; это свидетельствовало о том, что Агельтруда не сумела убедить римлян обороняться. Рим пал, и Агельтруде пришлось его покинуть.

Арнульф не сразу отправился в собор св. Петра: он не хотел входить в Рим в качестве завоевателя; король дал папским служителям время обставить все так, чтобы он смог торжественно въехать в город с соблюдением всех, более чем столетних, традиций.

Подобно императорам из рода Каролингов, Арнульф вошел в город с Мильвийского моста: его встречали представители городской власти, римское войско со знаменами и крестами, дети с пальмовыми и оливовыми ветвями, певшие гимны.

За этим последовала коронация в соборе св. Петра, и новый император, вне всякого сомнения, подтвердил упоминавшиеся им ранее привилегии главы папского престола. В тот же день римский народ собрался на площади св. Павла и принес клятву верности императору: «Клянусь …что сохраняя честь и закон мой и преданность господину Папе Формозу… верным буду императору Арнульфу… а Ламберту, сыну Агельтруды, и его матери никогда не окажу помощь, и Рим Ламберту или матери его Агельтруде, или их людям… не сдам».

Арнульф пробыл в Риме четырнадцать дней, уделив время как служению Богу, так и государственным делам: он посещал церкви и соборы, судил и приговорил к смерти двух сенаторов, ответственных за оказанное Римом сопротивление, других отправил в изгнание; кроме того, приготовился напасть на герцогство Сполето, где укрылась бежавшая из Рима Агельтруда. Действительно, если бы Арнульф вернулся на север, не сломив могущества сполетцев, Рим, Папа и королевство снова попали бы в руки Ламберта и Агельтруды. Убежденный в необходимости этого предприятия, Арнульф оставил Рим на попечение своего вассала Фароальда и со всем войском отправился в Умбрию. Однако по дороге с ним случился апоплексический удар, сделавший его совершенно беспомощным. Причем этот недуг поразил его так неожиданно и настолько кстати для дома Сполето, что молва тут же обвинила Агельтруду в том, что она отравила Арнульфа. Возможно, Агельтруда пошла бы на подобный шаг, но паралич Арнульфа вполне объясняется предрасположенностью последних Каролингов к подобным болезням.

Не было никого, кто смог бы взять на себя командование и продолжить поход; поэтому германское войско поспешило обратно на север, увозя с собой парализованного императора. Двадцать седьмого апреля германцы достигли Пьяченцы, откуда вернулись в Баварию, не встретив никаких препятствий на своем пути.

Болезнь Арнульфа, повлекшая за собой крах всех возлагавшихся на него надежд, стала слишком сильным ударом для Формоза, который был уже более чем восьмидесятилетним старцем. Четвертого апреля он умер, после чего на глазах остававшихся в Риме представителей Арнульфа были дважды проведены выборы Папы, в ходе которых грубо нарушалось каноническое право: первым избранником стал монах Бонифаций, до этого уже два раза подвергавшийся низложению. Избранный народом, Бонифаций VI продержался на папском престоле только 15 дней, и ему на смену избрали Стефана, епископа Ананьи, хотя в соответствии с каноническим правом переход с одной епископской кафедры на другую воспрещался.

В Северной Италии оставался незаконнорожденный сын Арнульфа Ратольд, которому тот, возможно, прочил титул короля Италии. Ратольд был еще совсем юным и не мог взять на себя командование, чтобы внушить уважение явно враждебному ему окружению, поэтому он спустя какое-то время вернулся в Германию через Комо; недолго продержался и Фароальд, остававшийся в Риме[8].

Попытка Арнульфа установить свою власть в 894 году не на шутку напугала христианский мир, а штурм Рима в 896 году заставил всех содрогнуться от ужаса. «Возврат к прошлым векам», — писал Регинон, но Арнульф, заставив римлян вспомнить о нашествии варваров, исчез в мгновение ока, не оставив следа в списке королей и императоров[9]. Все вернулось на круги своя. Беренгарий вновь вступил во владение своим маркграфством, как только умер маркграф Вальфред, доблестно оборонявший эти территории от имени императора, и 30 апреля уже был в Вероне. Через несколько дней Ламберт снова приехал в Павию и преподнес своей матери невиданно щедрый подарок, желая вознаградить ее за все, что она для него сделала.

Безусловно, Ламберт отблагодарил и тех немногих, кто сохранил ему верность, но по отношению к предателям он был беспощаден. Граф Манфред, который перешел на сторону врага в 894 году и был прощен, вновь переступил черту: он попытался отстоять Милан после отъезда Ратольда (скорее из страха перед Ламбертом, чем от любви к Арнульфу), но город пал, Манфред был схвачен и обезглавлен. Его сына и зятя ослепили, и, надо думать, они были не единственными жертвами сполетской реакции на севере.

Итальянское королевство вновь обуял ужас, как после известия о взятии Бергамо, и несколько вассалов Ламберта отправились в Верону, чтобы просить Беренгария о помощи. Беренгарий посчитал их предложение несвоевременным, а Ламберт и его мать поняли, что пришло время наконец определить отношения с Беренгарием и заключить с ним мирный договор на длительный срок[10].

Возможно, идею такого договора стал вынашивать еще Гвидо, посчитавший, что его союз с Беренгарием позволит удерживать Арнульфа вдали от Италии. Однако он умер, прежде чем сумел претворить ее в жизнь. Ламберт, которого последние события сделали более осторожным, возобновил переговоры и после того, как посланцы провели предварительное обсуждение договора, в октябре (или ноябре) 896 года встретился с Беренгарием.

Встреча состоялась за пределами Павии, на берегах Тичино, где во времена лангобардских королей обычно проводились королевские собрания. Неизвестный поэт хотел бы заставить нас поверить в то, что Ламберт предстал перед Беренгарием в качестве просителя, но тот факт, что Беренгарий лично приехал в Павию, недвусмысленно указывает на того, кто был важнее и влиятельнее на этой встрече.

Закладка:

С Адальбертом Тосканским, который после первого отступления Людовика из Италии примирился с Беренгарием, а затем оказался главным виновником вторичного вторжения короля Прованса, Беренгарий был холоден, но вежлив. Маркграф возглавлял судебные собрания от королевского имени, но власть короля на землях, подвластных маркграфу, была чисто номинальной: за все те годы он не выпустил ни единой грамоты, касающейся Тосканы.

И хотя Беренгарий обладал реальной властью на гораздо меньшей территории, чем та, на которой он был признан королем, его могущество все же мало-помалу росло. Канцелярия, где в смутный период 900–901 годов трижды сменился архиканцлер, а в дальнейшем царили хаос и безвластие, в 908 году была реформирована в соответствии с новым распорядком. Королевские посланцы регулярно созывали судебные собрания, и крупные прелаты Северной Италии, уже достаточно влиятельные, получали от короля дары и привилегии, благодаря которым успешно укрепляли свою власть в городах. Они демонстрировали глубокую преданность королю, морально и материально поддерживали его служащих и сами становились королевскими чиновниками[18].

В 905 (или 906) году Иоанн архиепископ Равеннский также возобновил отношения с королем. Состоялась встреча, на которой они торжественно пообещали друг другу самое широкое содействие.

Не облеченный императорским титулом Беренгарий не мог распространять свои полномочия на равеннский экзархат, подобно Гвидо и Ламберту. Однако теперь власти экзархата стали проводить политику взаимодействия с королевством: у могущественного архиепископа Равеннского, который надеялся стать Папой Римским, появился один весьма серьезный повод для налаживания отношений с королем, стремящимся стать императором[19].

Иоанн Равеннский был весьма яркой фигурой, и поскольку его судьба, как и судьбы других не менее выдающихся личностей, является неотъемлемой частью истории описываемого периода, рассказать о ней необходимо.

Еще будучи диаконом, Иоанн часто ездил в Рим в качестве посланника архиепископа Равеннского Кайлона к Папе Иоанну IX.

Процесс Формоза, смешения епископов, а также канонические и политические последствия этого скандала вызвали брожение умов в Риме и за его пределами. И несмотря на то, что и отправивший Иоанна с поручением архиепископ, и принимавший его Папа были сторонниками Формоза, ловкий диакон сумел наладить отношения с его противниками. Самым ярким представителем их группировки был Феофилакт, человек знатного происхождения, которому было суждено добиться оглушительного успеха.

Иоанн IX умер в марте 900 года, после чего один за другим на папском престоле появились два человека из числа сторонников Формоза. Однако в 904 году на сцену вернулся тот самый Сергий, которого в 898 году избрали одновременно с Иоанном IX, после чего ему пришлось уступить место сопернику и отправиться в изгнание.

В молодости Сергий III столь явно демонстрировал свои амбиции, что Формоз направил его епископом в Чере, чтобы удалить его от Рима и обуздать его стремление к папскому престолу. После смерти Формоза Сергий отказался от епископского сана и вновь стал диаконом, чтобы получить посвящение от Стефана VI. Его близкие отношения со Стефаном VI дали почву предположению, что именно он был тем самым диаконом, который во время позорного судилища отвечал от имени мертвого Формоза.

Когда умер Феодор II, противники Формоза избрали Сергия в противовес Иоанну IX, кандидату от формозианцев. Покинув Рим, Сергий нашел пристанище у Адальберта Тосканского и, по всей видимости, повлиял на его решение поднять мятеж в 898 году. Неизвестно, что делал Сергий с 898 по 904 год, однако в Рим он вернулся в сопровождении Альбериха Сполетского, одного из упоминавшихся выше выдающихся персонажей того времени.

У Альбериха Сполетского не было никаких родственников из старинной династии сполетских маркграфов. Он был франкским или бургундским авантюристом и приехал в Италию в 889 году вместе с Гвидо Сполетским. Точных сведений о том, что с ним стало после победы Гвидо, нет; однако, скорей всего, он возглавлял одну из наводнивших страну банд франкских или бургундских наемников и авантюристов, на которых Гвидо обрушивался в своих капитуляриях — правда, безуспешно. В 897 году Альберих убил на дороге — около моста, уточняют хронисты[20] — Гвидо IV Сполетского, своего друга, и захватил власть в маркграфстве.

Альбериху было нужно, чтобы кто-нибудь признал его власть над этими территориями свершившимся фактом и узаконил ее. Помощи не приходилось ждать ни от Ламберта, оскорбленного тем, что убили его родственника Гвидо, ни от Иоанна IX, который поддерживал близкие отношения с Ламбертом. Альберих примкнул к группировке противников Формоза, которые, конечно же, с радостью приняли в свои ряды человека, имевшего в подчинении внушительное количество вооруженных людей. Именно при поддержке отрядов Альбериха Сергию III удалось занять Рим и утвердиться в нем.

По всей видимости, идею этой вылазки в принципе одобрял и Беренгарий, который поддерживал связь с Сергием с 898 года, со времени мятежа Адальберта, а во время поездки в Центральную Италию в 899 году, должно быть, встретился с Альберихом Сполетским и попросил у него содействия в борьбе с венграми. Две столь крупные величины, какими были король Италии и маркграф Сполето, просто не могли не понимать, что им невыгодно игнорировать друг друга. Беренгарий был как раз тем человеком, который мог признать владычество Альбериха в маркграфстве и узаконить его права.

Альберих скрепил свой союз с противниками Формоза, женившись на одной из дочерей Феофилакта — Мароции. Она была отдана ему в жены, поскольку приход к власти Сергия III претворил в жизнь все мечты Феофилакта и его друзей, в кругу которых, наряду с маркграфом Сполетским, не последнюю роль играл Иоанн, архиепископ Равеннский.

Через месяц после церемонии посвящения в сан Сергий III вернул на повестку дня вопрос о распоряжениях Формоза и на Соборе, который, по словам одного из его врагов, «был похож скорее на сходку, нежели на Собор» (magis conventiculum quam synodus appellari potest), вновь объявил недействительными все посвящения в сан, произведенные Формозом. Таким образом он потешил свою ненависть к усопшему, почтил память Стефана VI и выполнил волю своих единомышленников.

Одержав победу в Риме, противники Формоза позаботились также об укреплении своих позиций в Равенне, и после смерти равеннского архиепископа Кайлона поспособствовали избранию на его место диакона Иоанна.

Став архиепископом Равеннским, Иоанн позаботился об укреплении отношений с Беренгарием, которые, по всей видимости, уже давно поддерживал. Сам же Беренгарий симпатизировал противникам Формоза по причине того, что его враг Ламберт в последние годы жизни сблизился со сторонниками этого Папы.

Архиепископ Иоанн имел совершенно четкое представление об отношениях между церковной и светской властью: и та, и другая имели Божественное происхождение и были посланы на землю, чтобы обращать людей к служению Богу и соблюдению Его заповедей. Обязательным условием для их плодотворного сосуществования Иоанн считал укрепление могущества центра в противовес центробежной силе, которую олицетворяли собой феодалы. Король и архиепископ пообещали друг другу приложить все усилия для достижения этой цели. Кроме того, стремление Беренгария к императорскому титулу нашло у Иоанна искреннее понимание и серьезную поддержку[21].

Трудно сказать, действительно ли Папа Сергий III хотел, чтобы Беренгарий стал императором, или же начавшиеся переговоры должны были лишь ввести в заблуждение короля и так бы ничем и не закончились. В 906–907 гг. маркграф Тосканский с супругой, а также маркграф Сполетский решительно воспротивились императорской коронации Беренгария и были готовы применить силу, чтобы не допустить его в Рим. Как и Беренгарий, они поддерживали противников Формоза, поскольку это было для них выгодно с политической точки зрения. Однако в появлении нового императора никакой выгоды для себя они не видели.

В какой-то момент переговоров между Иоанном, архиепископом Равеннским, и Папой Сергием III все препятствия для поездки Беренгария в Рим как будто бы исчезли. Однако почву для новых размышлений подготовили тосканцы и сполетцы, которые перекрыли все пути через Апеннины в районе Пармы и подготовились сделать то же самое в Модене и Болонье на случай, если бы королю пришло в голову попытать счастья там.

Политическая ситуация того времени отличалась поразительной нестабильностью и могла кардинально измениться в мгновение ока. Приверженцы разных партий поддерживали связь друг с другом. Так и архиепископ Равеннский, которого возмутило, что чиновники Беренгария присвоили часть имущества его церкви, наладил отношения с Бертой Тосканской и в письмах к ней обстоятельно описывал политическую обстановку (возможно, более обстоятельно, чем это позволяла его дружба с Беренгарием). Дело было в том, что союз маркграфов Тосканы и Сполето дал трещину из-за претензий обеих сторон на обладание частью равеннского экзархата.

Закладка:

Примерно в то же время при дворе Гуго появился новый паж, сын того самого знатного жителя Павии, который в 926–927 гг. отправился в Константинополь в качестве посла Гуго и вскоре после этого умер. Этого молодого пажа звали Лиутпрандом, ему было суждено сделать блестящую карьеру и стать прекрасным писателем, чьи произведения мы так часто цитируем[27].

V. СОГЛАШЕНИЯ, ВОЙНЫ, ЗАГОВОРЫ

Заключение договора с Рудольфом II. — Отношения с Византией. — Второй поход на Рим. — Сарацины. — Ратхерий Веронский и Арнульф Баварский: события в Вероне. — Гуго и византийцы в Южной Италии. — Крах Бозона и третий поход на Рим. — Вторжение в Бургундию: бракосочетание Лотаря и Аделаиды. — Анскарий Иврейский-Сполетский. — Четвертый поход на Рим.

Изгнанный из Рима, Гуго вернулся в Павию в феврале или марте 933 года. Однако вместо того, чтобы начать организацию похода на город, где ему нанесли столь серьезное оскорбление, Гуго был вынужден решать проблемы, которые требовали срочного вмешательства — как в самом королевстве, так и за его пределами.

И если маркграф Иврейский, осознав свои ошибки, пытался разрешить противоречия, которые испортили его добрые отношения с венецианцами — неурядицу местного значения, не повлиявшую на дальнейший ход событий[1], — то Гуго прилагал все усилия к тому, чтобы предупредить гораздо более серьезное недоразумение.

За время отсутствия короля некоторые магнаты — имена которых не сохранились — поняли, что просчитались, поменяв нетребовательного короля, каким был Рудольф II, на авторитарного и деспотичного правителя, каким оказался Гуго. Поэтому они предложили Рудольфу вернуться в Италию.

Рудольф, который помнил все события своего краткого правления в Италии и прекрасно знал Гуго, выжидал и размышлял так долго, что Гуго успел вернуться в Павию и раскрыть новый заговор своих «дражайших» (carissimi) подданных. Безусловно, мастер переговоров его уровня без труда нашел способ договориться с соперником и спасти Итальянское королевство, принеся ради этого в жертву Прованс.

В 928 году заключив соглашение с Раулем Французским, Гуго уступил одному из своих подданных Вьеннское маркграфство и таким образом сохранил власть, хотя и не подтвержденную титулом, над всей территорией Прованса.

Указ о передаче Вьеннского маркграфства новому владельцу остался мертвой буквой. Но в 933 году, когда римский поход Гуго завершился полным крахом, а магнаты снова пригласили в Италию Рудольфа II, Рауль Французский присвоил себе вьеннские земли, будучи уверенным в том, что Гуго не сможет отстоять условия соглашения 928 года.

Рудольф II, вновь оказавшись в Италии, не скрывал, что для него было бы гораздо легче избежать этого похода. Поэтому Рудольф охотно принял предложение Гуго: в обмен на торжественное обещание никогда более не появляться в Италии и не претендовать на итальянский трон он получил власть над Провансом.

Нужно отметить, что при оформлении передачи Рудольфу II прав на Прованс Гуго пришлось использовать весьма неточную формулировку, в которой упоминалось о состоянии Прованского королевства на момент смерти Людовика III и не было даже намека на соглашение 928 года с Раулем и на совершенный им захват Вьеннского маркграфства. По заключенному с Гуго договору Рудольф становился единоличным государем Прованса, чей трон пустовал с 928 года, и приобретал все соответствующие полномочия: право сбора налогов, опеки над церквами и монастырями, право распоряжаться свободными феодами и должностями и т. д. Впрочем, Гуго, некоронованный король Прованса, уступая свои полномочия, неизбежно должен был воспользоваться расплывчатой формулировкой, в которой ничего не говорилось о королевской власти. Однако эта неточность могла стать яблоком раздора между Рудольфом и Раулем — который присвоил себе титул Вьеннского короля, — а Гуго был достаточно умен, чтобы просчитать возможные последствия[2].

Тем временем Гуго развил активную дипломатическую деятельность в отношении Германии и Византии. В первую очередь ему нужно было позаботиться об укреплении дружеских отношений с Генрихом Саксонским. Слава об этом короле дошла и до Италии, особенно после блистательной победы, которую он одержал над венграми в 933 году. Его громкий успех вызывал опасения, что при желании он с легкостью вмешается и в дела Италии. Более того, ходили слухи о том, что Генрих собирается в Рим, причем не приходилось сомневаться, что к его религиозным устремлениям добавились бы и политические задачи. Однако Генрих Саксонский внезапно скончался, так и не успев покинуть пределы собственных владений, а у Гуго стало одной проблемой меньше[3].

Немедленного вмешательства на дипломатическом уровне требовала и ситуация в Византии, где Альберих, восприняв политический курс своей матери, начал собственные переговоры.

Чтобы получить согласие римской курии на посвящение в сан патриарха Константинопольского одного из своих сыновей, юного Феофилакта, Роман Лакапин начал переговоры о браке другого своего сына и сестры Папы, дочери Мароции. Мароция исчезла с политического небосклона еще до завершения этих переговоров, но год спустя их возобновил Альберих. Воспользовавшись появлением в Константинополе четырех папских легатов, которые должны были передать разрешение Папы на избрание юного Феофилакта патриархом, Альберих попросил себе в жены византийскую принцессу, надеясь опереться на авторитет Византийской империи и вместе с рукой принцессы получить признание нового режима, который он установил в Риме. В то же время переговоры показали, что знать и простой люд Рима стремились под защитой Восточной Римской империи (Византии) обрести стабильность и безопасную жизнь, которых им уже не могла обеспечить Западная Римская империя. Иоанн XI, пленник собственного брата, поддерживал эту политику и датировал свои грамоты правлением императора Византии. По плану Альбериха Византийская империя должна была предоставить ему необходимые средства и моральное право сопротивляться Гуго и его претензиям на императорскую корону. Однако Гуго узнал о надвигающейся опасности и отправил в Константинополь новое посольство, которое расстроило матримониальные планы Альбериха.

Византийская империя никогда формально не отказывалась от своих притязаний на Италию и Рим. Предложенный Альберихом брачный союз, казалось бы, предоставлял византийцам прекрасную возможность вернуться в Вечный город, но, дав свое согласие, они были бы вынуждены признать навязанную Альберихом форму правления, что для них означало бы отказ от прав на Рим, которые Византия намеревалась сохранить.

Не порывая отношений с Альберихом — византийские дипломаты были слишком опытны для того, чтобы совершить подобную ошибку, — Византия предпочла пойти на союз с Гуго. На это решение во многом повлияла оценка военной мощи короля Италии и маркграфа Сполето, которая могла послужить — или навредить — интересам Византии в Южной Италии. Время внесло ясность в этот вопрос[4].

Когда опасность нашествия Генриха Саксонского и происков Альбериха на первый взгляд миновала, а соглашение с Рудольфом II давало Гуго возможность не опасаться удара в спину, в конце 933-го или в начале 934 года король стал готовиться к походу на Рим.

Длительная осада такого большого города, каким был Рим, была не по силам войску, которое с трудом собрал Гуго. Поэтому военные действия представляли собой серию опустошительных набегов на окрестности Рима. Редкие попытки штурма горожане, защищенные высокими и крепкими стенами, отражали без особого труда.

Эд, аббат монастыря Клюни и старый друг Гуго, который несколькими годами ранее, когда речь шла о важном для его аббатства деле, ходатайствовал за него перед Папой, стал настаивать на том, чтобы король примирился с Альберихом и прекратил военные действия. Поговорив с одним и с другим, аббат лишь частично добился своей цели. Соперники не пришли к дипломатическому решению конфликта, однако Гуго снял осаду — которую более не мог продолжать. Поскольку о его передвижениях с конца сентября 933-го по первую половину мая 934 года ничего не известно, можно предположить, что он сразу вернулся на север Италии[5].

В источниках нет хронологической последовательности событий 923–937 годов. Важнейшие из них: набеги сарацин на Лигурию и поданскую Италию, разграбление Генуи, разгром сарацинского войска в Акви, попытка вторжения в Италию Арнульфа Баварского, новый поход Гуго на Рим, заговор Бозона, который Гуго раскрыл и обезвредил; союз Гуго с византийцами, которые попросили его и маркграфа Сполето о помощи в борьбе против князей Капуи, Беневенто и Салерно, — описаны весьма бессистемно. Рассказывая об этих событиях, необходимо учитывать их логическую последовательность, закономерность, с которой одно могло вытекать из другого. Однако логика и историческая реальность не всегда совпадают.

Закладка:

Положившись на верного Губерта, Гуго в третий раз отправился в поход на Рим.

Воспоминания о позорном финале его римского похода 932–933 годов, о неудачной экспедиции 933–934 годов, мысли о том, как Альберих чествовал в Риме попавших в немилость людей Гуго, которые, оказавшись в безопасности, разжигали ненависть и вражду, — все это подогревало в короле жажду мщения. Однако летом 936 года короля постигла такая же неудача, как и в 933–934 годах. Его армия пострадала от царившего в Центральной Италии голода, мор напал как на верховых лошадей, так и на вьючных животных, и Гуго вновь был вынужден отступить.

Неудачи, постигшие короля на пути в Вечный город, побудили его к поискам дипломатического решения задачи, которую он не сумел решить с помощью оружия. Поэтому он согласился на посредничество Папы Льва VII, который отправил в Павию Эда, аббата Клюни, для обсуждения условий мирного договора. Условия оказались вовсе не такими плохими, какими могли показаться на первый взгляд. Гуго действительно предлагалось в той или иной форме отречься от притязаний на Рим, но Альберих соглашался жениться на его дочери Альде, тем самым отказавшись от провизантийской политики и от своих надежд на брак с принцессой императорской крови, ожидая которого, Альберих все это время оставался холостяком.

Для Гуго бракосочетание его дочери с Альберихом, владыкой Рима, казалось бы, предоставляло возможность вмешиваться во внутреннюю политику Вечного города и извлекать из этого те выгоды, которые подсказывал бы королю его проницательный ум. Но, хотя Альберих обращался с Альдой как с королевой, как с императрицей, вмешаться в римские дела Гуго так и не удалось: зятю всегда удавалось сдерживать предприимчивого тестя[14].

Как только Гуго заключил мир с Альберихом, Рим и Италия перестали его интересовать, поскольку все его внимание приковали к себе события в Бургундии.

Двенадцатого или тринадцатого июля скончался Рудольф II Бургундский, оставив жену, Берту Швабскую, с тремя малолетними детьми, которых звали Конрад, Рудольф и Аделаида. Гуго решил, что на этот раз сумеет претворить в жизнь замысел 912–913 годов, когда он женился на вдове Рудольфа I, чтобы получить опекунство над Рудольфом II, но потерпел неудачу. К несчастью для себя, Гуго не смог немедленно отправиться в Бургундию, поскольку неотложные дела неизвестного нам характера призвали его в Тоскану. В итоге он перешел через Альпы только поздней осенью, но ему удалось довести дело до желаемого конца. Трижды вдовец, он в четвертый раз женился на Берте Швабской и пообещал своему сыну Лотарю (которому тогда было 10 или 12 лет) в жены шестилетнюю Аделаиду[15].

Обе новобрачные получили щедрые подарки. Ко вдове, вступавшей во второй брак, отошли шестнадцать поместий и аббатство, в общей сложности 2500 мансов{18}. А маленькой Аделаиде достались три важнейших королевских поместья: Маренго, милое сердцу императора Ламберта; Корана, которое было подарено императрице Агельтруде; Олона, древняя резиденция лангобардских королей, где еще жили сказания о Теодолинде и Агилулфе и где так охотно останавливался Беренгарий. К трем поместьям добавились три тосканских аббатства, в целом 4580 мансов средней площадью в 12 югеров{19} каждый. Помимо земли, согласно, казалось бы, щедрому обычаю, новобрачная получала дорогие одежды и драгоценности. Щедрым этот обычай действительно только казался, поскольку земли и драгоценности оставались в семье; к тому же все это не имело бы никакого значения, если бы Гуго удалось добиться опеки над малолетним королем Конрадом.

Право Конрада на корону признали все магнаты Бургундского королевства. Практически сразу после смерти отца его короновали в Лозанне, но он был еще ребенком. Поэтому отчим Конрада имел возможность спокойно подумать над тем, как извлечь из ситуации наибольшую выгоду. Сразу же возникает мысль о том, что Гуго постарался бы аннулировать договор, заключенный с Рудольфом II в 933 году, и вернуть себе Прованс. Затем, если бы Конрад умер во младенчестве, а за ним и его маленький брат Рудольф, единственной наследницей осталась бы Аделаида. Вместе с ней на трон поднялся бы Лотарь, который объединил бы королевства Италии и Бургундии. Все это сильно напоминало историю огоршочке с молоком(pot-au-lait){20} и тоже добром не закончилось.

Правители соседних государств также интересовались перспективами развития политической ситуации в Бургундии. Особенную заинтересованность этим вопросом выказывал правитель Германии Оттон Саксонский, который, возможно, уже тогда детально разрабатывал программу возрождения Священной Римской империи, и присоединение Бургундского королевства к одному из близлежащих государств или же его раздел между ними никоим образом не входили в его планы.

Границы Бургундского королевства были неопределенными еще во время правления Рудольфа II, и часть земель, которые Гуго уступил ему в 933 году, к этому времени попала в руки Каролингов Франции. Несомненно, они не преминули бы воспользоваться ситуацией для того, чтобы расширить свои владения. К тому же, если бы король Франции Людовик IV{21} не сумел бы довести до конца это предприятие, можно было опасаться того, что могущественные французские сеньоры, оспаривавшие между собой право на владение Бургундским герцогством — Гуго Великий и Гуго Черный, — собственными силами продолжили бы борьбу за присоединение новых земель. Перспектива расширения Французского королевства в ущерб Бургундии не могла радовать короля Германии, однако возможность объединения Бургундского и Итальянского королевств и возникновения огромного государства по обе стороны от Альп, очевидно, волновала его гораздо больше.

Если планируемое бракосочетание двух детей, Лотаря и Аделаиды, не волновало общественное мнение — не считая политических суждений бургундцев по этому поводу, — то свадьба их родителей вызвала настоящий скандал. Хотя первой женой Гуго была вдова Рудольфа I, он не постеснялся взять в супруги вдову своего пасынка, Рудольфа II, точно так же как 4 или 5 лет тому назад без зазрения совести женился на вдове сводного брата.

Нужно полагать, что всеобщее неодобрение, выраженное новому брачному союзу Гуго, немало повлияло на крушение его надежд и на успех предприятия германского короля Оттона.

Без всякого промедления, сославшись на расплывчатую формулировку о феодальной зависимости, которую в свое время Генрих I навязал Бургундии, Оттон вступил в пределы этого королевства. При поддержке враждебных Гуго крупных феодалов он совершил государственный переворот, присвоив себе опекунство над юным Конрадом, который оказался в его власти. Его мгновенный оглушительный успех лишил Гуго возможности предпринять какие бы то ни было ответные действия.

Оттон захватил власть в стране, и Гуго пришлось вернуться в Италию с новой супругой и маленькой невесткой. Оба эти брака принесли ему еще меньше пользы, чем союзы с Виллой и Мароцией, и к его переживаниям добавилось глубочайшее разочарование. Отныне и он, и Лотарь, вступив в бесполезные с политической точки зрения браки, не могли рассчитывать на более выгодные партии, которые могли представиться в ближайшее время[16].

Вернувшийся в свое королевство Гуго через некоторое время отправился в Центральную Италию, где пробыл достаточно долго, с марта по июнь. Возможно, он вернулся к обсуждению проблем, которые оставил без внимания, уехав в Бургундию, и результат этого обсуждения стал провозвестником событий, которые в 939–940 годах привели к гибели Анскария Иврейского, маркграфа Сполето.

В 926 году, после смерти Альбериха, Гуго доверил управление этим маркграфством Петру, брату Иоанна X. Когда Петр погиб, Гуго передал маркграфство во владение Тебальду, сыну своей сестры Тевтберги, а когда умер и Тебальд, отправил в Сполето Анскария, сына другой своей сестры, Эрменгарды Иврейской.

Отношения Гуго с маркграфами Ивреи всегда были непростыми. Эрменгарда, которая до прихода брата к власти вела себя, по меньшей мере, подозрительно, а затем вошла в число его сторонников, пылко уверяя его в своей преданности, умерла, по всей видимости, в 932 году, поскольку позже о ней в источниках не упоминается.

Беренгарий, пасынок Эрменгарды, унаследовавший Иврейское маркграфство, сначала был в хороших отношениях с королем и женился на Вилле, одной из четырех дочерей Бозона Тосканского. Однако он редко появлялся при дворе, потому ли, что сам туда не стремился, или же потому, что Гуго дал ему понять, что не рад видеть того, кто мог бы предъявить претензии на корону Беренгария I. Будучи супругом Виллы, которая могла скорее заставить себя ненавидеть, чем любить, Беренгарий окончательно превратился в нежелательного гостя при дворе, когда Бозон отошел отдел[17].

Закладка:

О значении этого брака для Романа Лакапина и для внутренней политики Византии много спорили, основываясь на предположении о том, что союз с внебрачной дочерью византийцы должны были посчитать бесчестием. На самом же деле византийские императоры обычно выбирали себе красивых жен, не обращая внимания на знатность их происхождения и влиятельность родни. Однако в нашем случае свадьба дочери Гуго, хотя и внебрачной, с наследником Византийского трона, по всей видимости, воспринималась как верный способ польстить королю Италии, обязать его следовать политике Константинополя и использовать его военную мощь для защиты владений Византии в Италии. Таким образом, шаткое соглашение 935 года перерастало в многообещающий и длительный союз[24].

Переговоры подошли к концу, и зимой-весной 942 года карательная экспедиция против Фраксинета началась и успешно завершилась. Пока в порту горели сарацинские корабли, в которые моряки византийской эскадры метали «греческий огонь», Гуго с войском вынудил сарацин отступить к Мавританской горе. Точное расположение этой горы неизвестно, но можно предположить, что сейчас она входит в горную цепь, которая называется Мавританской. Король собирался начать осаду, чтобы взять всех сарацин в плен, однако непредвиденные события помешали ему завершить поход, на который было положено столько сил[25].

VI. КОНЕЦ ЭПОХИ ГУГО И ПРАВЛЕНИЕ ЛОТАРЯ

Поход на Фраксинет и бегство Беренгария Иврейского. — Беренгарий Иврейский, Оттон Саксонский и Гуго. — Венгры. — Гуго и византийцы. — Возвращение Беренгария Иврейского в Италию. — Соглашение в пользу Лотаря. — Возвращение Гуго к власти и последовавшее отречение. — Лотарь и Беренгарий. — Смерть молодого короля.

Смерть Анскария внесла еще больший разлад в отношения короля с Беренгарием, которые и без того нельзя было назвать сердечными. Готовя новый заговор, Беренгарий начал переговоры о свержении власти Гуго с другими сеньорами, однако король, который через своих многочисленных шпионов получал сведения обо всем, что происходило при дворах крупных и мелких сеньоров его государства, решил избавиться от коварного вассала, пока он не стал слишком опасным. Он задумал заманить его ко двору и там ослепить.

На заседаниях совета обычно присутствовал Лотарь, которому тогда было 12 или 14 лет. Таким образом отец намеревался подготовить мальчика к политической жизни. По всей видимости, Лотарь испытывал симпатию к Беренгарию, и, узнав о том, какую участь его отец готовил маркграфу Иврейскому, мальчик, не до конца освоившийся с политическими методами Гуго, ужаснулся настолько, что не побоялся предупредить Беренгария.

Беренгарий бежал через горный перевал св. Бернарда в Швабию, где, предположительно, ему в наследство от матери Гизлы досталась часть владений и феодов Унрохов. Супруга Беренгария Вилла вскоре присоединилась к мужу, совершив труднейший переход через Альпы.

Герман, герцог Швабский, принял их весьма радушно. Будучи сыном и наследником герцога Бурхарда, которого в 926 году убили сторонники Гуго, он не испытывал теплых чувств к королю Италии.

Гуго удерживал сарацин в кольце осады во Фраксинете, когда узнал, что Беренгарий набирает во Франконии и Швабии войско с очевидной целью вернуться в Италию и установить там свое господство.

Опасность была действительно серьезной, поскольку Беренгарий мог спровоцировать гораздо более мощное повстанческое движение, чем Арнульф в свое время. Беренгария, в отличие от Арнульфа, знали, он располагал крупными земельными владениями в Италии и, кроме всего прочего, мог вспомнить о своих наследных правах, полученных его матерью от Беренгария I, короля и императора.

Недолго думая, Гуго прекратил осаду Мавританской горы, вернулся в Павию и стал готовиться к обороне.

Сарацины возобновили свои набеги. Они взяли под свой контроль все альпийские перевалы между Италией и Провансом, Италией и Бургундией, Италией и Швабией, и многочисленные путники, странники и торговцы, попавшиеся им на пути, расстались с имуществом и жизнью.

Решение о прекращении осады, которая должна была вот-вот триумфально завершиться, всем показалось непростительной ошибкой. Более того, ходили слухи о том, что Гуго вступил в сговор с сарацинами, чтобы они не дали Беренгарию попасть в Италию. Это предположение кажется правдоподобным не только потому, что свидетельство Лиутпранда, вращавшегося среди придворных Гуго, имеет некоторый вес. Нужно вспомнить, что такой же уловкой пользовались и Беренгарий I, когда отправлял венгров сражаться с Рудольфом, и сам Гуго, когда сталкивал друг с другом Рауля Французского и Рудольфа Бургундского, Сарилона и Анскария. Остается лишь надеяться, что если Гуго действительно договорился с сарацинами, то он догадался включить в соглашение пункт, призванный защищать интересы итальянцев и византийцев. В любом случае, добрососедские отношения Италии и Византии не испортились из-за этого инцидента, и меньшее чем через 2 года Берта переехала в Константинополь[1].

Продолжая принимать меры предосторожности против вторжения Беренгария, Гуго разделил Иврейское маркграфство. Туринское графство перешло к Ардуину, графу Ауриате, а оставшаяся часть маркграфства, по свидетельству некоторых авторов, — к одному из неизвестных сыновей Гуго[2]. Однако уступка западных земель сарацинам и новым владельцам, которые, не желая лишиться новых приобретений, стали бы яростно противостоять Беренгарию, не оправдала себя. Беренгарий проник в Италию по другому пути.

Правда, Гуго предвидел и эту возможность, поскольку, заключив соглашение с сарацинами, он немедленно поехал в Верону, чтобы организовать защиту северной границы. Возможно, именно в Вероне Гуго узнал о последних передвижениях Беренгария и попытался предотвратить их возможные последствия[3].

Герцог Герман радушно встретил Беренгария и представил его германскому королю Оттону, который устроил ему еще более теплый прием, тем самым дав почву слухам о существовании между ними некоего договора. Говорили, что Оттон пообещал помочь Беренгарию вернуться в Италию и захватить власть в этом королевстве, а Беренгарий, в свою очередь, присягнул Оттону в верности и поклялся править государством так, как если бы он получил его в качестве феода. Слухи были далеки от истины, но Оттон, уже заполучивший Бургундию, не упустил бы случая превратить Беренгария в инструмент собственной политики в отношении Италии. Со своей стороны, Беренгарий был готов на все, лишь бы отомстить Гуго.

Дальнейшие события показали, что между этими историческими персонажами возникла личностная связь, необъяснимая с точки зрения феодального права, но тем не менее подчинявшая Беренгария Оттону и ограничивавшая его свободу действий. Случаю было угодно, чтобы Беренгарий повторил ошибку своего деда Беренгария I, который поклялся в верности Арнульфу Каринтийскому и тем самым позволил ему вмешаться в дела Италии и получить императорскую корону. Для Беренгария I подчинение было неизбежным, но болезнь Арнульфа чудесным образом избавила его от этого. Ошибка же Беренгария Иврейского могла иметь гораздо более серьезные последствия, поскольку Оттон Саксонский обладал железной волей и отличался прекрасным здоровьем[4].

Гуго попытался расстроить этот союз, спешно направив к Оттону послов с обещанием выплатить ему столько золота и серебра, сколько он пожелает, если не станет поддерживать Беренгария. Оттон ответил, что дал Беренгарию приют лишь затем, чтобы помочь ему примириться с его государем, и что в его планы не входило потворствовать государственному заговору. Чтобы добиться своей цели, заявил Оттон, он был готов отдать еще больше, чем ему предложил Гуго; к тому же он не мог отказать в помощи тому, кто просил его покровительства.

Естественно, Гуго отнесся к заявлению Оттона недоверчиво, прекрасно понимая, что германский король, ратуя за возвращение Беренгария, на самом деле хочет сделать его инструментом собственной политики. Однако был резон опасаться бурного развития событий. Доказательством этому послужил мятеж, вспыхнувший в Пьяченце во время пребывания там короля. Этот бунт стоил жизни одному из верноподданных Гуго[5].

Причин для недовольства правлением Гуго было предостаточно. Правил он весьма сурово, нещадно расправляясь со всеми, кто становился на его пути или вызывал у него сомнение в своей преданности. Все знали, какая участь постигла Вальперта и Гезо, Ламберта, Бозона и Анскария. Но кто знает, сколько людей, не столь известных, заплатили жизнью за свои и чужие ошибки или просто за подозрение, вызванное неосторожным словом или делом? Все те бургундцы, которые бросились в Италию, подобно полчищам голодной саранчи, стараясь отодвинуть на второй план как можно больше итальянцев, никак не могли добавить популярности ни себе, ни государю. Жесткая налоговая политика, нехватка продовольствия, незначительное количество привилегий, пожалованных церквам, монастырям и вассалам, на фоне щедрой расточительности Беренгария создали Гуго дурную славу жадного, мелочного правителя. Нужда в деньгах и необходимость выгодно пристроить своих протеже, детей, родственников, друзей, земляков восстановили против Гуго добрую половину духовенства.

Закладка:

Что же до карательных мер, то если Гуго активно пользовался услугами шпионов, то Беренгарий наводил на народ ужас своей жестокостью и беспощадностью.

За пределами государства, как и в его границах, Беренгария считали истинным королем, и именно к нему Константин VII прислал гонца с просьбой отправить к нему посла с тем, чтобы возобновить объединявшие Павию и Константинополь союзные отношения. Беренгарий был настолько скуп, что не решился отправить посла в Константинополь, посчитав, во сколько это ему обойдется. Поэтому он уговорил крестного отца своего молодого «signator epistolarum» отправить юношу в Константинополь за свой счет, чтобы он выучил там греческий язык. Лиутпранд уехал, пробыл в Константинополе, по крайней мере, полгода, выучил греческий язык, оставил потомкам красочное описание увиденных им чудес, забыв упомянуть о своей дипломатической миссии. По всей видимости, византийцы были серьезно обеспокоены сложившейся ситуацией, поскольку прекрасно знали, что может стоять за опекой и наставлениями. Из любви к невестке Берте (Евдокии) Константин VII добавил к своему посланию искренние пожелания Беренгарию честно выполнять свои обязанности первого министра и не злоупотреблять своим положением. Можно представить, с каким удовольствием Беренгарий воспринял эти рекомендации и вместе с тем как это письмо помогло Лотарю[21].

Лотарь нуждался в помощи несколько другого порядка, нежели в цветистых обращениях Константина VII к Беренгарию.

Влияние молодой супруги короля все возрастало, а Беренгария — уменьшалось; и Лотарю рано или поздно пришлось бы пойти на прямой конфликт со своим зарвавшимся министром.

Все же Лотаря нельзя было назвать «ленивым королем» (roi fainéant): если в 947 году он не покидал пределов Павии, то в июне 948-го он поехал в Эмилию, а затем в Тоскану в сопровождении Беренгария, Аттона Верчеллийского, а также графа Алерама, старого друга его отца. Было бы интересно узнать, о чем говорили сводные братья и что думал мудрый и осторожный маркграф Тосканский о ситуации в королевстве и о самом короле.

Время шло, и постепенно стали проявляться первые признаки конфликта. Один из центров оппозиции Беренгарию, на который мог рассчитывать Лотарь, находился в Комо. Епископ Вальдон оказался на своей должности по милости Беренгария, но истинные чувства, которые он испытывал к своему благодетелю, станут известны лишь позже. Лотарь передал ему права на церковь, располагавшуюся на мосту, и на плотину Кьявенны, но позаботился о том, чтобы на его стороне оказалось как можно больше жителей этого города. Часть крепостных укреплений он передал судье Назарию, а другую часть — некоему Мелидзону. Вскоре под стенами Комо разыгрались события, которые стоили жизни одному из верноподданных короля некоему Эриберту, и именно в Комо впоследствии заключили под стражу королеву Аделаиду.

То, что Лотарь придавал Комо и его жителям такое большое значение, дает возможность предположить, что он уже тогда поддерживал отношения с Лиудольфом Швабским и, через его посредничество, с Оттоном Саксонским. После смерти Лотаря тайные связи, которые он налаживал при жизни, стали абсолютно очевидными.

Подтверждением этому предположению служат милости, оказанные Лотарем Ардуину Безбородому, во владениях которого находились ключевые земли на границе с Бургундией, где правил Конрад, брат королевы Аделаиды и протеже Оттона.

После смерти Анскария и бегства Беренгария, между 941 и 943 годом, Ардуин Безбородый, граф Ауриате, получил от Гуго графство Туринское. В 945 году он помирился с Беренгарием, сохранил при себе новое графство и стал одним из самых крупных и могущественных феодалов Западной Италии. Во время визита в эту часть королевства Лотарь по просьбе королевы Аделаиды отдал Ардуину богатейшее аббатство Бреме. Столь щедрый дар не мог не иметь политического значения. Своими силами Лотарь не смог бы избавиться от Беренгария. Византийцы поддерживали его — иначе и быть не могло — только на словах, а помощь Оттона могла действительно оказаться бесценной, если бы молодой король сумел привлечь его на свою сторону в борьбе со своим министром.

Разумеется, Оттон с готовностью поддержал бы Лотаря — как в свое время поддержал Беренгария в его борьбе с Гуго, — если бы король согласился на его прямое вмешательство в дела Италии. Возможно, Оттон вынашивал план, согласно которому Италия должна была оказаться в подчиненном положении, как и Бургундия, а Лотарь — сознательно или нет — стал частью этого плана. Для достижения этой цели нужны были надежные друзья в приграничной зоне между Италией и Германией, в Комо и в Турине. Однако ожидания заинтересованных лиц не оправдались, поскольку через несколько дней после того, как Ардуин получил аббатство Бреме, Лотарь умер. Говорили, что его отравил Беренгарий[22].

Итак, вдовствующая королева и всемогущий министр оказались лицом к лицу. В результате их столкновения Аделаида получила нового мужа, императорскую корону и, чуть позже, лавры святой, но вместе с тем она положила конец независимости Италии.

VII. ЭПИЛОГ

Беренгарий и Аделаида Бургундская. — Бегство Аделаиды. — Вмешательство Оттона. — Беренгарий и Конрад Лотарингский. — Собрание в Аугсбурге. — Правление Беренгария и Адальберта. — Поход Лиудольфа. — Возвращение Беренгария к власти. — Второе вмешательство Оттона. — Интриги Адальберта и Иоанна XII. — Последние попытки сопротивления.

Беренгарий был всесильным министром на протяжении нескольких лет, и со смертью Лотаря перед ним открылась возможность получить королевский титул. Впрочем, ему необходимо было разобраться с двумя проблемами: с прежними обещаниями германскому королю Оттону и с неприязнью Аделаиды Бургундской, вдовствующей королевы.

При жизни Лотаря Беренгарий успешно уклонялся от выполнения данных им обещаний, но со смертью молодого короля особенно остро встал вопрос о признании королем Италии, которым намеревался стать Беренгарий, верховной власти короля Германии.

Что же касается Аделаиды, то вполне понятно, какие эмоции она испытывала при одном упоминании имени Беренгария. Оставшись вдовой в 19 лет, с двухлетней девочкой на руках, она не стала терять времени на бессмысленную демонстрацию скорби и ни на миг не забывала о том, что ей, дочери Рудольфа II и вдове Лотаря, полагалось по праву.

Королева могла рассчитывать на поддержку тех немногих людей, кто остался верен памяти Гуго, а также тех, кто устал от правления Беренгария. Однако Беренгарий обладал множеством серьезных преимуществ: он был мужчиной, уже обладал властью и находился в Павии, столице Итальянского королевства, в то время как Лотарь умер в Турине.

Несмотря на протест королевы и ее сторонников, Беренгарий на спешно созванной им ассамблее добился королевского титула для себя и для своего сына Адальберта. Их коронация состоялась 15 декабря 950 года в соборе св. Михаила в Павии[1].

…она обладала столь ясным умом,что могла бы достойно управлять государством,Теперь же, когда Лотарь… умер,часть народа, который ранее бунтовал,из-за испорченных нравов, враги собственным государям,ныне отдали Беренгарию власть в королевстве.

Эти строки написала Хротсвита, знаменитая монахиня из Гандерсгейма, поэтесса, прекрасно знакомая если не с реальными событиями, то с официальной версией событий, затрагивавших Саксонскую династию. Действительно, спешка, с которой короновали Адальберта и Беренгария всего три недели спустя после смерти их предшественника, свидетельствует о том, что они созвали ассамблею из немногочисленных магнатов Северной Италии и без труда добились собственного избрания, предупредив об этом Аделаиду и ее единомышленников. Вот что пишет об этом Хротсвита:

Горечь и наполнившее сердце справедливое негодованиевылились в глухой гнев на несправедливое насилие,совершаемое над королевой Аделаидой,которая, царствуя, не причинила ему никакого вреда.

Впоследствии разногласия, возникшие между Беренгарием и Аделаидой, стали объяснять отказом королевы выйти замуж за Адальберта. Этот брак разрешил бы все трудности, объединив наследственные права обеих сторон, и Беренгарий, скорей всего, задумывался об этом. Если Аделаида хотела — а она хотела — остаться королевой Италии, непонятно, почему она отказалась от такого предложения. Высказывать предположение о том, что Адальберт ей не нравился, было бы, по крайней мере, несерьезно. Вдовствующие королевы могли выбирать только между монастырем или новым замужеством, продиктованным политической необходимостью, а не их личными вкусами. Аделаида прекрасно знала, что не сможет оставаться королевой, не имея рядом с собой супруга. Но кто же мог стать этим новым мужем, новым королем, которого она и ее советники собирались противопоставить Адальберту, возможно, уже женатому, и Беренгарию?[2]

Закладка:

Из всех крупных феодалов королевства и правителей соседних государств единственным, кто мог претендовать на руку королевы Италии, был германский король Оттон I Саксонский, недавно потерявший супругу, Эдиту Английскую. Из-за политического курса, который он избрал в отношении Конрада Бургундского и Беренгария Иврейского, итальянцы считали Оттона врагом Гуго. Но Гуго умер, отношения Оттона с Беренгарием испортились, когда министр нашел способ уклониться от выполнения своих обещаний, а с Конрадом Бургундским — братом Аделаиды — он, напротив, нашел общий язык, и у молодого короля не было никаких причин сетовать на своего покровителя. Анализируя политические мотивы, не нужно забывать и о психологическом факторе. Король Германии обладал такими моральными качествами, которые вполне могли вызвать симпатию женщины с высокими и благородными помыслами, какой была Аделаида. Во всяком случае, ее симпатия вряд ли могла быть обращена к семейству тиранов — Беренгарию, Адальберту и Вилле. Вполне естественно, что королева и ее советники стремились добиться взаимопонимания именно с Оттоном.

В свою очередь, Оттон, который строил глобальные планы как во внутренней, так и во внешней политике и интересовался итальянскими делами еще со времени бегства Беренгария в Германию, вне всякого сомнения, пристально следил за происходящим в Италии и был готов немедленно вмешаться, когда представится такая возможность. Для германского короля Италия и Рим были неразделимы, а власть над Римом сулила обладание императорским венцом.

Оттон и Аделаида были слишком умны и внимательны для того, чтобы не задуматься над тем, насколько полезны они могут быть друг для друга. Наверняка они поддерживали напрямую (или через Конрада Бургундского, или через Иду Швабскую, сводную сестру матери Аделаиды и молодую жену Лиудольфа, первенца Оттона) отношения, которые завязались еще при жизни Лотаря[3].

Беренгарий сразу же понял, какую опасность мог представлять для него союз Аделаиды и Оттона. Проблему можно было бы решить, убив Аделаиду, но это тоже было сопряжено с опасностью, поскольку ее сторонники и сам Оттон стали бы мстить за ее гибель. Нужно было сделать ее полностью беспомощной, а для этого, в первую очередь, необходимо было лишить ее имущества и свободы.

Неизвестно, в какой резиденции Аделаида остановилась после смерти мужа, но, само собой, она не могла оставаться в столице, под надзором своего врага. Вероятно, она сразу же поселилась в Комо, в одном из оплотов верноподданных Лотаря, который к тому же находился недалеко от границы со Швабией. Именно в Комо 20 апреля ее взяли под стражу со всей ее сокровищницей. Возможно, ее отвезли в Павию и обращались с ней, как с пленницей. У нее отобрали драгоценности, ей отказали в обществе и помощи ее близких и прислуги. Путем побоев и издевательств ее пытались насильно постричь в монахини.

Аделаида храбро сопротивлялась. Возможно, она попыталась бежать, после чего вместе с капелланом и единственной служанкой ее заточили в замок. Впоследствии выяснилось, что местом ее заточения стала цитадель Гарда.

Цитадель хорошо охранялась: на стенах стояли часовые, а их командир получил суровые предписания. Любая вылазка единомышленников Аделаиды могла стоить пленнице жизни. Поэтому ее друзья не стали рисковать, но сумели связаться с ней через Адаларда, епископа Реджо. Кстати, он не был, как предположил Лиутпранд, тем духовником-предателем, который в истории с замком Формикария вместо доходного епископского престола в Комо, обещанного ему и переданного Вальдону, получил место в Реджо. Адаларда выбрал Гуго, и епископом он стал в январе 945 года[4]. Во времена правления Лотаря он достаточно часто появлялся при дворе, примкнул к группе недовольных правлением Беренгария и остался в их рядах, когда всемогущий министр стал королем. Позже, узнав, что Оттон решил вмешаться в итальянские дела, он придумал план бегства королевы и предоставил ей убежище.

Сама Аделаида впоследствии открыла своим друзьям подробности своего бегства, а многие другие додумал народ, вдохновленный приключениями красивой, молодой, храброй королевы, которая вскоре стала самой могущественной правительницей христианского мира. Отголоски рассказов об Аделаиде слышны в сочинении монаха Одилона и в поэме, которую монахиня Хротсвита написала, чтобы расцветить жизнеописание Оттона. Две версии приключений королевы ни в чем не совпадают просто потому, что автор одной из них обладал поэтическим дарованием.

Получив послание от Адаларда, Аделаида с капелланом и служанкой сумели выскользнуть из цитадели так, что не привлекли внимания стражников. Впрочем, возможно, один из них им помог. Ночью 20 августа все трое бежали, причем королева и служанка были переодеты мужчинами. На следующее утро побег обнаружился.

Комендант замка начал поиски беглецов и, не обнаружив их следов — возможно, все решили, что они бежали на север, — предупредил Беренгария, который отправил своих солдат по всем направлениям и лично принял участие в поисках.

Беглецы шли ночью, шли так быстро, как позволяли силы женщин, не привыкших к продолжительным походам, а ночью прятались в лесах и на обработанных полях. Беренгарий чуть не обнаружил королеву, спрятавшуюся на поле пшеницы. Он скакал взад и вперед по полю на своей лошади, шарил копьем среди колосьев, а она сидела, скорчившись, обмирая от страха, сдерживая дыхание, но он так и не заметил ее.

В конце концов преследование прекратилось, и капеллан оставил полностью изможденных женщин в укрытии на болотах. Современная историография отождествляет эти болота с Мантуанскими озерами, что вполне правдоподобно и с географической точки зрения, поскольку на пути от Гарды до Реджо лежит Мантуя. Капеллан собирался пойти вперед и попросить епископа Адаларда выслать навстречу королеве вооруженную охрану. Тем временем Аделаида и ее служанка настрадались бы от голода, если бы им не встретился рыбак, который вез на своей лодке пойманных осетров. Увидев на берегу двух женщин, рыбак поприветствовал их, а когда узнал, что они умирают от голода, пристал к берегу и пожарил немного рыбы. Конный отряд, посланный епископом Адалардом на выручку, застал Аделаиду и служанку сидящими у костерка. Рыбак, который к тому времени, скорее всего, догадался, что бродяжки были непростые, потерял дар речи, когда узнал, что оказал помощь самой королеве.

Всадники сопроводили Аделаиду в Реджо, а затем в Каноссу, вотчину Аццо, который был вассалом епископа, а до этого служил Лотарю и с искренней радостью принял у себя вдову своего господина.

В Каноссе Аделаида стала дожидаться прибытия Оттона[5].

Победы, которые Оттон Саксонский одержал над своими внешними врагами и над соперниками внутри страны, и имперская традиция, продолжавшая жить в государствах, ранее входивших в прежнюю империю Каролингов, ставили перед королем Германии задачу возродить забытое имперское достоинство и возвратить ему былое величие. Первым шагом на пути к достижению этой цели было завоевание Итальянского королевства.

Ситуация была более чем благоприятной. В Италии все бурлило от негодования на Беренгария, что серьезно облегчало задачу завоевателя. А отношения, завязавшиеся с Аделаидой и ее единомышленниками, сделали из Оттона защитника молодой, невинной, преследуемой королевы, придав его намерениям ореол рыцарской доблести. Безусловно, это немало способствовало росту его популярности в народе. Придворные хронисты с удовольствием рассказывали о том, что король, никогда не видевший Аделаиду, полюбил ее за ее прославленную добродетель. В самом деле, период правления Оттона и Аделаиды в нравственном отношении выгодно отличался от предыдущего.

Решение о походе на Италию было принято с согласия всех магнатов Германского королевства, все его детали были тщательно продуманы. Но легкомыслие старшего сына Оттона, молодого Лиудольфа, недавно ставшего герцогом Швабии, чуть не разрушило все планы, когда он очень некстати решил сам вторгнуться в пределы Итальянского королевства.

Со времен правления Бурхарда I герцоги Швабии интересовались происходившим в Италии, и Лиудольф, пришедший к власти в 949 году, должно быть, весьма пристально следил за событиями, развернувшимися вокруг Аделаиды, близкой родственницы его жены, помышляя о том, чтобы расширить границы своего герцогства за счет Италии.

Точно такие же мысли приходили в голову Генриха, дяди Лиудольфа и герцога Баварии, который, помня о походе Арнульфа, сохранял уверенность в том, что само местоположение его герцогства давало ему право на вмешательство в дела соседнего государства. Однако, пересекая границу Италии с маленьким отрядом воинов втайне от отца, Лиудольф руководствовался не только желанием опередить Генриха.

Закладка:

Со времен правления Бурхарда I герцоги Швабии интересовались происходившим в Италии, и Лиудольф, пришедший к власти в 949 году, должно быть, весьма пристально следил за событиями, развернувшимися вокруг Аделаиды, близкой родственницы его жены, помышляя о том, чтобы расширить границы своего герцогства за счет Италии.

Точно такие же мысли приходили в голову Генриха, дяди Лиудольфа и герцога Баварии, который, помня о походе Арнульфа, сохранял уверенность в том, что само местоположение его герцогства давало ему право на вмешательство в дела соседнего государства. Однако, пересекая границу Италии с маленьким отрядом воинов втайне от отца, Лиудольф руководствовался не только желанием опередить Генриха.

На кону стояло нечто гораздо более серьезное, чем потребность в приобретении новых земель. Учитывая, что Оттон собирался вторгнуться в Италию и жениться на Аделаиде, чтобы получить государство и императорский титул, нетрудно догадаться, чего намеревался добиться Лиудольф, решившись начать подобное предприятие в одиночку. Он, конечно же, надеялся своими силами завоевать королевство, после чего получить права на него и королевский титул от отца, который к тому времени уже стал бы императором. Став правителем Италии и представителем императора при Папе Римском, Лиудольф мог быть уверен в том, что однажды унаследует от отца императорский титул и королевство Германию, даже если от отцовского брака с королевой Италии родятся другие дети.

У Лиудольфа вызывал серьезное беспокойство предстоящий брак еще не достигшего сорокалетия отца с Аделаидой, двадцатилетней умной и энергичной красавицей, Впрочем, для беспокойства у него были все поводы. Поэтому своей попыткой вторгнуться в Италию Лиудольф надеялся поставить отца перед свершившимся фактом.

Лиудольф свято верил в недавно установившиеся связи германского двора с некоторыми итальянскими городами. Более того, он был уверен в том, что присутствие Ратхерия Веронского в его лагере — Ратхерий оказался в числе его сторонников в результате множества перипетий — распахнет перед ним городские ворота.

Но жителям итальянских городов гораздо лучше, чем молодой Лиудольф Швабский, был известен Генрих Баварский, к чьему покровительству прибегали зачинщики недавнего германского вторжения в Италию. Генриху без труда удалось настроить горожан против Лиудольфа и его легкомысленной затеи, успех которой помешал бы как планам Оттона, так и его собственным.

Ворота первых же замков и городов, перед которыми появился Лиудольф, захлопнулись у него перед носом. Не слишком далеко продвинувшись вперед, Лиудольф отступил и воссоединился с отцом. Оттон к тому времени подходил к Бреннерскому перевалу или уже находился там[6].

Оттон собрал крупное войско, в котором находились Генрих Баварский, Бруно, архиепископ Кельнский, Конрад, герцог Лотарингский, соответственно братья и зять короля. Кроме того, в походе участвовали архиепископы Майнца и Трира, епископы Кура, Туля, Меца, Вердена, каждый с небольшой группкой придворных[7].

За период правления с момента смерти Лотаря до вторжения Оттона Беренгарий — по мнению некоторых исследователей — внес некоторые изменения в территориальную организацию западной части королевства. В результате этой реформы образовались маркграфства Ардуина, Алерама и Отберта.

Эту реформу он провел с тем, чтобы разделить Иврейское маркграфство — поскольку Беренгарий лучше чем кто бы то ни было знал, сколь могущественным становился любой его обладатель, — и одновременно уменьшить Тосканское маркграфство, отделив от него Лигурию. К тому же, распределяя права на владение этими маркграфствами, он облагодетельствовал трех вассалов, в чьей верности мог быть уверен. Мы не будем обсуждать здесь эту весьма многогранную тему. К сожалению, не сохранилось никаких сведений о принятых Беренгарием мерах по защите северо-восточной границы. Однако, зная об отношениях Адальберта с Оттоном, Беренгарий должен был первым делом укрепить и передать во владение преданным людям именно эту зону. По некоторым сведениям, несколько лет спустя Веронское маркграфство перешло во владение Гвидо, сыну Беренгария. Однако в 950–951 годах Верона все еще находилась у ненадежного графа Милона[8].

Когда Оттон показался на границе и начал спускаться с Бреннерского перевала, Милон не стал готовиться к обороне Вероны, а встретил захватчика с распростертыми объятиями. Он заботился лишь о том, чтобы сохранить графский титул для себя и епископскую кафедру для своего племянника Милона (на эту кафедру дядя определил своего племянника, заплатив круглую сумму Манассии Арльскому).

Как и Гвидо в 894 году, Беренгарий не решился на сражение в открытом поле, а укрылся в Павии, возможно, намереваясь выдержать там осаду. Но когда германское войско появилось на горизонте, он в спешке покинул город и отправился в Сан-Марино, куда попасть было еще сложнее, чем в Каноссу, где пряталась Аделаида.

Через день после того, как Беренгарий покинул свое убежище, 23 сентября, Оттон вошел в Павию, и все магнаты Итальянского королевства поспешили предстать перед новым господином и оказать ему необходимые почести:

…все знатнейшие люди толпоюстали оказывать почести новому королюи убеждать его наперебой, что с радостью подчинятся его власти.Их по обычаю своему он принял благосклонно,пообещал, что будет милосерден,если и они впоследствии будут верно служить ему.

Произошло то, что итальянские магнаты на протяжении вот уже трех поколений делали каждый раз, когда в Италии появлялся новый правитель. Беренгарий оказался в весьма невыгодном положении еще и потому, что венгры совершили очередной набег. Они не удовольствовались данью, выплаченной год назад, вновь пересекли границу и наводнили поданскую равнину, собираясь добраться до Бургундии и Аквитании.

Оттон получил титул короля Италии без формального избрания и тем более без коронации. Однако для того, чтобы право Оттона на итальянский престол получило юридическую силу, нужно было провозгласить его государем, формально донести до жителей государства свершившийся факт и провести церемонию обмена заверениями в верности между новым королем и его подданными. Возможно, что для того, чтобы провести эту церемонию, все дожидались приезда Аделаиды.

Прибыв в Павию, Оттон тотчас же отправил королеве послание, сопровождаемое щедрыми подарками, в котором содержалось формальное предложение руки и сердца, а также просьба приехать в Павию.

От переживаний сердце его сжималось,когда он думал о королеве Аделаиде,поскольку, конечно же, он жаждал наконец увидетьлицо той, о чьей доброте он был наслышан.

Так описывает происходившее с Оттоном Хротсвита. Эта набожная монахиня в ярких красках представляла себе переживания и волнение короля, который ожидал, когда же наконец он увидит женщину, о добродетелях которой ему столько рассказывали.

Чести отправиться на другой берег реки По навстречу королеве, которую окружала ликующая толпа, удостоился Генрих Баварский. Именно тогда между шурином и золовкой зародилась искренняя дружба, которую они в дальнейшем пронесли через все испытания.

Оттон сделал своей невесте, в чье приданое входило Итальянское королевство, воистину царский подарок: в ее владениях оказались земли в Эльзасе, Франконии, Тюрингии, Саксонии, славянских землях. Бракосочетание отпраздновали со всей возможной роскошью, королева

…к чести короля, сразу же очень ему понравилась.

Среди всеобщего ликования единственным недовольным оказался Лиудольф, потерпевший унизительную неудачу во время своего похода в Италию, завидовавший дружеским отношениям Генриха Баварского с Аделаидой и обеспокоенный все возраставшим влиянием красивой и умной королевы на короля и вообще на всех, кто имел с ней дело.

Тем временем Оттон отправил в Рим Фридриха, архиепископа Майнца, чтобы он в должной форме оповестил понтифика о свершившихся событиях и договорился о времени императорской коронации.

Однако в Риме продолжал править Альберих, который не собирался менять свое мнение по имперскому вопросу. Он не позволил Гуго получить императорскую корону и был полон решимости не допустить, чтобы ее добился Оттон.

Оттон мог бы, подобно Арнульфу, взять штурмом Рим и добиться коронации силой, опираясь на врагов Альбериха, которые приветствовали идею возрождения империи. Но Оттон был слишком хитрым политиком, чтобы вознамериться получить титул таким образом. Кроме того, он ни на минуту не забывал о том, что Беренгарий отступил, но не сдался, и что союз между ним и Альберихом мог иметь роковые последствия. Осторожный Оттон не стал настаивать, не выказал своего разочарования и, надеясь на будущее, не позволил втянуть себя в какую-нибудь сомнительную затею против Папы Агапита II.

Закладка:

В лагере близ Сан-Лео Оттон, окруженный придворными сановниками, занимался повседневными государственными делами. Чиновники, дипломаты, вассалы, епископы, миряне приходили и уходили, среди прочих у Оттона побывали два папских легата, протоскриниарий Лев, один из высших сановников курии, и Деметрий, влиятельный представитель городской аристократии, которая поддерживала Иоанна XII. Они передали Оттону слова Папы, который признал, что его моральный облик оставлял желать лучшего, и обещал исправиться, но вместе с тем обвинил Оттона в том, что тот принял у себя двух его злейших врагов — Льва Веллетрийского и кардинала — диакона Иоанна. Наибольшее возмущение Иоанна XII вызвал тот факт, что Оттон лично принял присягу в верности у жителей тех земель, которые он ранее обещал передать во владение папскому престолу. В свое оправдание Оттон заявил, что сначала он должен был выдворить с этих земель Беренгария. Что же касается Льва и Иоанна, то их взяли под стражу, когда они собирались отправиться в Константинополь, чтобы там организовать против него заговор. Вместе с ними арестовали некоего Залекка, болгарина, выросшего в Венгрии, и епископа Дженцано по имени Дзаккео. При них нашли письма с подписью и печатью понтифика, содержание которых служило прямым доказательством того, что эти люди направлялись в Венгрию, где собирались подстрекать венгров к новому вторжению в Германию.

Чтобы опровергнуть обвинения Папы и доказать свои, Оттон послал в Рим Ландоарда, епископа Миндена, и Лиутпранда Кремонского в сопровождении небольшого отряда солдат. Однако Иоанн XII не внял доводам послов и через восемь дней отправил их назад к Оттону вместе с двумя своими легатами, Иоанном из Нарни и кардиналом — диаконом Бенедиктом. Все участники этих переговоров без конца разъезжали взад и вперед, только чтобы выиграть время. Действительно, прежде чем папские легаты вернулись из Сан-Лео в Рим, Адальберт высадился в портовом городе Чивита-Веккиа, где Папа устроил ему торжественный прием.

О чем говорили Иоанн XII и Адальберт, неизвестно. События последних дней стали весомым подтверждением тому, что итальянцы больше даже слышать не хотели о Беренгарии и его людях. В самом Риме множество людей поддерживало новую политику императора. Оттон обладал таким могуществом и оказывал такое серьезное влияние на умы, что трудно даже предположить, как кто-то мог надеяться на успешный итог борьбы с ним.

Узнав о римских событиях, Оттон еще некоторое время оставался под Сан-Лео, чтобы в разгаре лета не испытать на себе все тяготы климата римской сельской округи. Однако заговорщики не сумели воспользоваться предоставленной им таким образом передышкой. Когда жара немного спала, император выступил на Рим с частью войска, приказав остальным продолжать осаду Сан-Лео. Как только он приблизился к стенам Вечного города, Иоанн XII и Адальберт сбежали, прихватив с собой значительную часть сокровищ из собора св. Петра, и укрылись в Тиволи.

Оттон вошел в Рим и три дня спустя открыл заседание Собора, который сместил Иоанна XII, избрав на его место Льва VIII[32].

Иоанн XII сбежал в Капую, а Адальберт просто исчез. Эти известия лишили сторонников Беренгария последней надежды на успех, и они прекратили борьбу, сдавая один рубеж за другим. Первой пала цитадель Гарда, которую осаждали войска епископов и графов соседних районов. Чуть позже сдались защитники города Сан-Лео и, наконец, острова Комачина. Остров немедленно передали во владения Вальдону из Комо, который руководил его осадой.

Особенно важным событием стало взятие Сан-Лео, во время которого в плен попали Беренгарий и Вилла. В изгнание в Бамберг их отправили под столь надежным конвоем, что в хрониках того времени нашлось лишь упоминание о смерти короля 6 августа 966 года и о постриге королевы в монахини. Герберта, жена Адальберта, какое-то время укрывалась в Бургундии у отца, графа Дижона. Сынишку, которого она не смогла забрать с собой, позже благополучно вывез из Италии некий монах. Он скрылся вместе с мальчиком по ту сторону Альп и долгое время напрасно надеялся на возрождение славы его отца. Двух дочерей Беренгария, которые разделили с родителями все тяготы осады, препроводили в Германию к императрице Аделаиде. Одна из них — Гизла — ушла в монастырь, другая — Розала-Сюзанна — в 968 году вышла замуж за Арнульфа, маркграфа Фландрии, а после его смерти стала женой французского короля Роберта. Самая старшая из дочерей — Герберга — уже давно была замужем за маркграфом Алерамом[33].

Сыновья Беренгария и Виллы не сложили оружия даже тогда, когда их отец и мать попали в плен. После взятия Сан-Лео пошли слухи о том, что Адальберт сбежал на Корсику, но затем его обнаружили в С полете ком маркграфстве, и Оттон поехал туда, чтобы схватить его. Вместо этого в плен попал капеллан императора, которого подвергли бичеванию, отвезли на Корсику и держали там некоторое время в заточении. Этот эпизод второстепенного значения в очередной раз свидетельствует о жестокости и недальновидности Адальберта. Оттон никогда бы не стал оскорблять или пытать капеллана соперника, а постарался бы добиться его благорасположения и использовать его в своих целях.

Все же у справедливого и великодушного Оттона были враги, а у туповатого и жестокого Адальберта оставались друзья, среди которых, в первую очередь, следует отметить епископа Пьяченцы Сигульфа, а также нескольких графов, чьи имена нам не известны. По-видимому, они располагали достаточными силами и, когда Оттон в январе 965 года вернулся в Германию, решились на восстание.

Император отправил в бой с мятежниками герцога Бурхарда Швабского. Его люди и сохранившие ему верность итальянцы спустились вдоль По на барках и 25 июня высадились в непосредственной близости от вражеского лагеря. Тотчас же началось сражение. Один из сыновей Беренгария, маркграф Гвидо, пал в бою, как и многие его люди. Адальберт и Конрад-Конан спаслись бегством.

Бурхард вернулся на родину с победой и, чтобы сохранить для потомков память об этом достославном событии, дал обет в Гроссмюнстерском аббатстве в Цюрихе[34].

Гвидо, епископ Модены и императорский архиканцлер, который перешел на сторону Адальберта и согласился выполнить дипломатическую миссию при дворе Оттона, был арестован и отправлен в изгнание в район славянских поселений. На следующий год, когда Оттон приехал в Италию, Сигульфа из Пьяченцы и основных зачинщиков мятежа также выслали в Саксонию и во Франконию[35].

После битвы у По Адальберт нашел прибежище в Апеннинах и продолжил плести интриги, стараясь любыми способами навредить врагу и раздувая смуту. Тем не менее он понял, что своими силами не сможет избавить страну от германского владычества, и стал задумываться о могущественном союзнике. Вспомнив, как два столетия тому назад поступил Адальгиз{23}, Адальберт обратился за помощью к византийцам.

Византийцы, которых оскорбило то, что Оттон заявил о возрождении Римской империи, и обеспокоили его очевидные намерения подчинить своей власти Южную Италию, были готовы к союзу с любыми врагами новоявленного императора.

В июле 968 года Лиутпранд Кремонский, отправившийся с дипломатической миссией в Константинополь, увидел там посла Адальберта и сделал для себя вывод о том, что император Никифор собирался поддержать бывшего короля Италии в его противостоянии Оттону, который лишил его власти.

Адальберт сообщил византийцам, что имеет в своем распоряжении примерно восьмитысячное войско и готов вместе с союзниками дать Оттону сражение в Южной Италии. Однако он попросил денег, в которых отчаянно нуждался. Никифор заявил, что даст необходимую сумму, если Адальберт наглядно продемонстрирует ему восемь тысяч воинов на поле боя, а сам отправится в качестве заложника в Бари, передав командование своему брату Конраду-Конану.

Увы, восьмитысячное войско так и не вышло на поле боя. Конрад-Конан договорился с Оттоном, а Адальберт отправился в Бургундию к жене и тестю.

Так закончилась история династии Анскаридов.

Восемьдесят лет тому назад из Бургундии в Италию выехал граф Анскарий, полный честолюбивых намерений. Он стал маркграфом Иврейским, одним из самых могущественных сеньоров Италии. Его сын Адальберт женился на дочери короля и вершил судьбу короны и королевства. Его племянник Беренгарий правил вместе со своим сыном Адальбертом, но им пришлось узнать, как страшно падать с тех высот, на которые они забрались. Усталый и разочарованный Адальберт вернулся на земли своих предков, чтобы через три года умереть в Отене, в полном забвении. Однако последний отпрыск этого рода, маленький Оттон-Вильгельм, стал одним из первых лиц Бургундского герцогства. После смерти Ардуина Иврейского в 1014 году итальянцы чуть не пригласили его править в собственном королевстве[36].

Закладка:

Но эти события положили конец не только серии приключений Анскаридов. Суровый Адальберт оказался последним героем в истории королей Италии.

Итальянцы сочинили насмешливую песенку (cantilena) о нем, о его похождениях, о его былом величии и о его падении:

Ну же, ну же, Адальберт, поднявшийся выше небес,не знал ты бедности и несчастий, кто ты был и кто ты есть.Грядет король Оттон, правитель нашего народа,…………………………………………Тебе, Адальберт, остается убраться в лес, а Оттону — вся слава и честь.

Хотя итальянцы и сложили эту дерзкую песенку, они, сами того не замечая, восхищались упорством и силой духа Адальберта. Память о его приключениях и странствиях жила еще долго, и в фольклорной традиции его черты сливаются с образом Адальгиза, последнего короля лангобардов, который, так же как и Адальберт, продолжал сражаться, когда все уже было потеряно[37].

Адальберт — как и Адальгиз — рвался в бой из честолюбия, желая сохранить королевство. За ним пошли те немногие амбициозные неудачники, которые не успели вовремя перейти на сторону противника. Все остальные, обеспечив себе доходные места при новом государе, тихо и мирно приспособились к универсальной концепции средневековой империи.

VIII. ЛЮДИ И ИНСТИТУТЫ

Гвидо, Ламберт и Гуго. — Столица. — Графы дворца и маркграфы. — Советники. — Королевская ассамблея. — Пожалования и привилегии: имущество короны и частные владения. — Королевская администрация. — Войско. — Международные отношения. — Придворная жизнь и культура. — «Бургундцы»: графы, маркграфы, королевские судьи, канцлеры и архиканцлеры, епископы и аббаты. — Заключение.

Самыми яркими личностями из всех королей и императоров, которые оказывались на итальянском престоле, без сомнения, можно назвать Гвидо, Ламберта и Гуго. В своем правлении они руководствовались собственными амбициями, но их действия не были продиктованы малодушными или мелочными мотивами. Восприняв традиции лучших монархов из династии Каролингов, они решали поставленные проблемы в духе своего времени и с одобрения окружавших их сторонников.

На долю Гвидо и Ламберта выпали слишком недолгие и бурные годы правления, поэтому они не успели насладиться плодами своей государственной деятельности. Гвидо оставался на троне пять лет, Ламберт не правил и двух. Получить ощутимые результаты удалось только Гуго. Он понимал, что обладание королевским титулом сопряжено с огромной ответственностью, и поэтому использовал любые возможности для установления прочих дипломатических отношений с соседними странами и поддерживал их в соответствии с принципом равенства. Он ощущал необходимость контроля над феодальной иерархией и ее жесткого подчинения королевской власти. Он чувствовал, что нужно поддерживать государственные институты и бороться с расхищением государственного имущества и посягательствами на права короны. Для решения этих задач Гуго использовал все средства и всех людей, которые оказывались в его распоряжении.

В какой-то момент, с 940 по 942 год, он как будто бы справился со всеми трудностями, которые не смогли преодолеть его предшественники: была проведена реформа государственного устройства, была налажена работа аппарата управления, центром которого вновь стал королевский дворец, поднятый из руин. В стране установился порядок. Вся лангобардская Италия подчинялась его власти. Гуго лично осуществлял руководство страной с севера Апеннин и передал часть полномочий своему сыну Губерту, который обосновался на юге. Многие из тех, кто организовывал против короля заговоры и сражался на стороне Беренгария, Людовика, Рудольфа, уже умерли или уступили свои места другим людям. Новое политическое окружение, менее беспокойное и ожесточенное, было не слишком расположено к политическим авантюрам.

Место на троне с Гуго делил стоявший на пороге совершеннолетия Лотарь, которого все признавали его будущим наследником. Рим отказал Гуго в императорском титуле, но Византийская империя — самая могущественная военная и политическая держава того времени — оказала королю поддержку в борьбе с сарацинами. Византийцы просили у Гуго дочь, чтобы сделать ее императрицей.

Пришлось бы обратиться к эпохе Людовика II в поисках времени, когда государство наслаждалось такой же стабильностью во внутренней политике и пользовалось таким же авторитетом на международной арене. Но как раз тогда, когда Гуго уже практически добился поставленной цели, его политический режим пошатнулся.

Беренгарий сбежал за границу и заявил о своих намерениях вернуться в Италию, чтобы освободить ее от «тирании»: этого оказалось достаточно, чтобы все рухнуло.

Светские феодалы и представители духовенства ничуть не изменились, хотя вот уже 20 лет не проявляли никакого волнения. При этом они не могли простить королю суровости в проявлении королевских полномочий, жесткого управления, несогласия с их многочисленными прерогативами и возраставшим могуществом. Верными королю не остались игорожане (cives). Они никогда не теряли права участвовать в управлениигосударством(civitas), доблестно откликнулись на призыв сразиться с венграми[1], но тоже затаили злобу на Гуго и чего-то ждали от Беренгария. Не иначе, они надеялись, что он вернет им исконные права: свободу собраний, возможность участвовать в выборах и утверждении епископа, — а также облегчит налоговое бремя. Но Беренгарий смог удержаться на плаву лишь потому, что использовал позаимствованные у Гуго методы правления. В свою очередь их с успехом применил Оттон Саксонский.

Со времен Карла Великого королевская администрация находилась водворце(palatium) в Павии, и руководство в ней осуществлялиграф дворца(cornes palatii) икамерарий(camerarius). Восстановление королевского дворца, пострадавшего во время пожара 924 года, сопровождалось переустройством административных служб. Королевская палата, дворцовый суд возобновили свою работу, и Павия действительно превратилась встолицу королевства(caput regni)[2].

Город, который в 928 году венгры предали огню, был восстановлен в начале правления Гуго. Его обнесли новой, более широкой крепостной стеной. Епископы и аббаты крупных монастырей, которые часто приезжали в столицу по своим делам, строили и перестраивали своиcelle, curtesцеркви, посвященные святому покровителю, резиденции, где епископ или аббат останавливались в столице.Celleиcurtesполучали название от резиденции епископа или аббата, который построил их — церковь святого Амвросия, церковь Евсевия de curte Vercellina и т. д. Таким образом, в какой-то мере столичные строения являлись символическим отображением государства[3].

Самым высокопоставленным сановником в Итальянском королевстве был граф дворца, но со времен первых королей сохранилось очень мало имен людей, которые занимали эту должность. До нас дошли сведения только об одном графе дворца — о графе Манфреде Миланском, который сохранил свою должность и при Гвидо, и при Арнульфе (в 894 г.). После того как он заплатил жизнью за свою вторую измену в 895–896 годах, при Ламберте, графом дворца стал Ансельм. При Беренгарии I эту должность занимали Сигифред и Ольдерих, и оба плохо кончили. От двух периодов пребывания у власти Людовика Прованского сохранилось упоминание об одном графе дворца, уже упомянутом Сигифреде, а имена людей, занимавших этот пост при Рудольфе, не сохранились.

Длинный и, возможно, полный список людей, занимавших должность графа дворца, сохранился со времен правления Гуго и Лотаря: Гильберт, Сансон, Сарилон, Губерт, Ланфранк. Однако с приходом к власти Беренгария II список вновь прерывается. Общеизвестным фактом является то, что в основные обязанности графа дворца входило руководство королевским трибуналом, который управлял судебными органами всего государства, контролировал суды на местах, осуществлял высшее руководство над дворцовой правовой палатой, назначал судей и писцов, защитников (advocati){25} церквей и монастырей, опекунов вдовам и сиротам. Он исполнял свои обязанности в королевском дворце в Павии или же ездил по стране в сопровождении королевских судей и писцов.

В королевствах каролингской и посткаролингской эпохи графы дворца, помимо всего остального, выполняли важные руководящие функции управления государством, но вряд ли Гуго, столь недоверчивый и осторожный, предоставил бы своим графам дворца свободу действий[4].

Гораздо большей свободой и автономией пользовались маркграфы, находившиеся вдали от столицы и от королевского надзора. Этой автономией не пользовались только те, кто передавал маркграфство по наследству от отца к сыну, считая ее независимым княжеством. Заметим, например, что уже в самом начале правления Гуго Вьеннского Винкерий, маркграф Истрийский, стал главным действующим лицом весьма показательного эпизода. В 933 году венецианцы совершили на территории, подпадавшей под его юрисдикцию, проступок, который, по его мнению, ущемлял его права как правителя. Принятые Винкерием по этому поводу меры шли вразрез с привилегиями, которые Гуго предоставил венецианцам в 927 году: конфискация имущества у венецианцев и у патриарха Градо, а также у епископов Торчелло и Оливоло, вовлеченных в это дело, захват кораблей, налоговый произвол и даже убийства — все это закончилось тем, что венецианский дож запретил жителям Венеции торговать с Истрией. Эта мера повлекла за собой столь серьезные последствия, что маркграф Винкерий обратился к посредничеству патриарха Градо для заключения мира.

Закладка:

Гораздо большей свободой и автономией пользовались маркграфы, находившиеся вдали от столицы и от королевского надзора. Этой автономией не пользовались только те, кто передавал маркграфство по наследству от отца к сыну, считая ее независимым княжеством. Заметим, например, что уже в самом начале правления Гуго Вьеннского Винкерий, маркграф Истрийский, стал главным действующим лицом весьма показательного эпизода. В 933 году венецианцы совершили на территории, подпадавшей под его юрисдикцию, проступок, который, по его мнению, ущемлял его права как правителя. Принятые Винкерием по этому поводу меры шли вразрез с привилегиями, которые Гуго предоставил венецианцам в 927 году: конфискация имущества у венецианцев и у патриарха Градо, а также у епископов Торчелло и Оливоло, вовлеченных в это дело, захват кораблей, налоговый произвол и даже убийства — все это закончилось тем, что венецианский дож запретил жителям Венеции торговать с Истрией. Эта мера повлекла за собой столь серьезные последствия, что маркграф Винкерий обратился к посредничеству патриарха Градо для заключения мира.

Патриарх поехал в Венецию и провел с дожем Петром II Кандиани переговоры, в результате которых в Венецию отправился сам маркграф Винкерий в сопровождении епископов Иоанна из Полы и Фирмина из Читтановы, а также многочисленных представителей истрийских городов. Они признали свои ошибки, пообещали от имени епископов и населения разных городов Истрии соблюдать имущественные права патриарха, епископов Торчелло и Оливоло, выплатить все старинные долги истрийцев венецианцам, поддерживать пошлины и налоги в установленных рамках, не чинить никаких препятствий морским перевозкам. Кроме того, они обязались «в случае, если король прикажет совершить против венецианцев какое-нибудь зло», сразу же предупредить венецианских купцов, чтобы они могли невредимыми вернуться на родину. Это последнее обещание достаточно сложно сочетать с обязательством неукоснительно выполнять королевские приказы. Процесс переговоров свидетельствует о том, что маркграф мог общаться с иностранными властями и заключать с ними договоры без ведома короля. Однако нужно учитывать, что Гуго намеревался урезать эту автономию и сосредоточить в собственных руках руководство всеми государственными делами[5].

Лишь немногие во время правления Гуго — и его предшественников — удостоились высокого званиясоветника(consiliarius). Гвидо пожаловал это звание Манфреду, графу Миланскому, маркграфу Анскарию, епископу Гвибоду, графу Ливульфу. Ламберт удостоил этой чести только двоих: графа Радальда и графа Абруццо Аццо. Напротив, Беренгарий значительно увеличил количество советников: в их ряды попали Вальфред, граф Веронский, Эгилульф, епископ Мантуанский, некий Рестальд, маркиз Анскарий и граф Сигифред, епископ Виченцы Виталий и граф Веронский Ансельм, маркграф Ольдерих, граф дворца, граф Гримальд, граф Гунтарий. При Людовике III в числе советников значились граф Валансьена Адалельм, епископ Комо Лиутард, граф дворца Сигифред, маркграф Иврейский Адальберт. При Рудольфе звания советника удостоились архиепископ Миланский Ламберт, епископ Пьяченцы Гвидо, епископ Тортоны Беато, Эрменгарда Иврейская, маркграф Бонифаций. Гуго пожаловал это звание Адальберту, епископу Бергамо, Нотхерию, епископу Вероны, Сигифреду, епископу Пармы, графу Сансону, архиепископу Хильдуину, епископу Пьяченцы Гвидо. Однако нет никаких указаний на то, что эти советники заседали в каком бы то ни было королевском совете. Более того, создается впечатление, что звание советника присваивалось случайным образом и не подразумевало под собой никаких точных полномочий. А воттайные советники(auricularius) имели достаточно четкие обязанности. Этого звания при Беренгарии I удостоились епископ Брешии Ардинг, епископ Пьяченцы Гвидо, а также епископ Пармы Айкард[6].

В отличие от королевского совета, оживленную и активную деятельность развивала королевская ассамблея. Ее традиции складывались веками, и ее участники оказывали сопротивление и навязывали свои условия не одному королю и не одному императору[7].

Согласно правовым нормам, состав ассамблеи не должен был измениться со времен последних Каролингов, но от бесконечного числа собраний, проведенных ею при итальянских королях, не сохранилось ни одного протокола, ни одного списка участников. В ассамблеях должны были принимать участие архиепископы, епископы, аббаты, маркграфы, графы, королевские вассалы, королевские судьи со всех районов государства, но на деле, скорей всего, постоянно в заседаниях участвовали не все жители территории к югу от Апеннин и далеко не всегда.

Со стародавних лангобардских времен прерогативой созыва ассамблеи пользовался сам король, исключая периоды междуцарствия, когда ассамблею, на которой должно было произойти избрание нового короля, собирал самый старый из герцогов или герцог Павии. В эпоху франков законный наследник усопшего короля, который на деле сразу же перенимал власть от отца, сам созывал ассамблею, где утверждалось его наследственное право. С 888 года ассамблея не раз собиралась для избрания короля, и можно предположить, что ее созывал самый влиятельный представитель правящей группировки, приглашая ее участников утвердить избрание короля, пришедшего к власти силой, — как Гвидо, или назначенного во время предварительно проводившихся переговоров — как Людовик, Рудольф, Гуго. На этом основывалось предубеждение о присущей ассамблее свободе собраний и ее независимости от королевской воли. С таким положением вещей покончил Гуго, сославшись на старинную королевскую прерогативу, однако эти решительные меры удались ему не вполне, поскольку ассамблея 945 года была проведена, разумеется, отнюдь не по его инициативе.

Ассамблея должна была рассматривать проблемы «спокойствия в государстве и процветания христианской веры» (de regni stabilitate et christianae religionis augumentum)[8], но в эту формулировку входили самые разнообразные вопросы внутренней и внешней политики. Ассамблею, на которой должны были решаться внутригосударственные проблемы, обычно созывали в Павии, но иногда, в силу каких-либо обстоятельств, — в ином месте. Проблемы, связанные с отношениями Итальянского королевства с империей и папским престолом, обсуждались на более торжественных собраниях, которые проводились в Равенне, старинном имперском городе.

В эпоху правления Каролингов одной из важнейших функций ассамблеи было законотворчество. Во время существования независимого государства ассамблея уделяла все меньше и меньше внимания этой стороне государственной деятельности. До нас дошли сведения лишь о двух капитуляриях: одном — со времен правления Гвидо, другом — со времен правления Ламберта. Со времен правления Беренгария I, Людовика III, Рудольфа II, Гуго, Беренгария II не сохранилось ни законов, ни декретов.

Руководство внешней политикой, по всей видимости, никогда не входило в компетенцию итальянской ассамблеи, в отличие от ассамблеи франков или германцев. Впрочем, это не исключает возможности того, что на заседаниях магнаты выражали свое согласие или недовольство по поводу заключения союзов, мирных договоров или начала военных действий. В том, что король должен был выслушать мнение аристократии, прежде чем принять или отклонить предложение о союзничестве, а также о связанных с ним политических или военных преимуществах, нет никаких сомнений. Об этом свидетельствует, например, то, что в 935 году послы византийского императора Романа Лакапина пожаловали щедрые дары шести епископам и семи графам, которых они считали особенно влиятельными, чтобы заручиться поддержкой Гуго в военных действиях против лангобардских князей в византийской Италии[9].

Участники ассамблеи рассматривали в первую очередь вопросы из области внутренней политики: например, в 901 и в 928 годах главной темой дискуссии были последствия набегов венгров; в 929 году интерес собравшихся был прикован к хищениям, которым подвергся монастырь Боббио; в 945 году на повестке дня стояло обращение каноников из Верчелли к королю[10]. Однако, изыскивая темы, которые могли стать предметом обсуждения на королевской ассамблее, следует вспомнить о ее, хотя и косвенной, связи с городскими собраниями. Хотя о порядке проведения городских собраний нам известно довольно мало, можно все же отметить, что на них должны были выступать или хотя бы присутствовать епископы, графы, королевские судьи и чиновники, после чего им неминуемо следовало донести до королевской ассамблеи мнения и пожелания горожан[11].

Подобно Каролингам, короли Италии порой совмещали заседания королевского трибунала и королевской ассамблеи для рассмотрения особенно важных дел, но, по всей видимости, в компетенцию ассамблеи не входил контроль над финансовой администрацией государства. В конце IX — начале X века ассамблея чаще всего выполняла функцию органа, избиравшего короля.

Закладка:

Ожесточенные феодальные войны вокруг королевского трона, растущая пропасть между феодальными и нефеодальными классами, с одной стороны, подготавливали города к самостоятельной жизни, а с другой — ставили под удар само существование королевства, лишали его объединяющей функции, которая растворялась в универсальной концепции империи.

В лоне Священной Римской империи, с началом относительно мирной эпохи, которая в Европе ознаменовалась прекращением венгерских набегов, итальянская цивилизация развивалась, процветала, прославляла себя созданием новых экономических структур, новых форм общественных отношений, дарила миру свои достижения в областях теологии, права, литературы, искусства. Однако на протяжении 73 лет независимости Итальянского королевства и в особенности двадцати одного года правления Гуго оно было особенно близко к достижению окончательной независимости. Пусть же трагический опыт десяти веков национальной истории не затмит для потомков этой счастливой неиспользованной возможности.

Использованные сокращения

H.P.М. Historiae Patriae Monumenta. Torino, 1836-1884

D.В.I. I diplomi di Berengario I // F.I.S.I., n. 35. Rome, 1903

D.G. I diplomi di Guido // F.I.S.I., n. 36. Rome, 1908

D.A. I diplomi di Lamberto // F.I.S.I., n. 36. Rome, 1908

D.Lu.III I diplomi di Ludovico III // F.I.S.I., n. 37. Rome, 1910

D.U. I diplomi di Ugo // F.I.S.I., n. 38. Rome, 1924

D.U.Lo. I diplomi di Ugo e Lotario // F.I.S.I., n. 38. Rome, 1924

D.R. I diplomi di Rodolfo di Borgogna // F.I.S.I., n. 37. Rome, 1910

D.Lo. I diplomi di Lotario // F.I.S.I., n. 38. Rome, 1924

D.В.A. I diplomi di Berengario II e Adalberto // F.I.S.I., n. 38. Rome, 1924

D.A. I diplomi di Adalberto // F.I.S.I., n. 38. Rome, 1924

D.O. Diplomata Ottonis // M.G.H. Diplomata. T. I

F.I.S.I. Fonti per la storia d'Italia, pubblicata dal'Istituto storico italiana. Diplomi secoli IX–X

M.G.H. Monumanta Germaniae Historica

Примечания

1. Reginonis Prumiensis.Chronicon// M.G.H.SS. I, a. 887: «Знать королевства видела, что в нем угасали не только телесные силы, но и способность мыслить…»;Annales Vedastini// M.G.H.SS. I, a. 887: «В самом деле, австразийские франки видели, что у императора не хватает сил управлять империей…».

2. О хронике событий см.: Regin.Op. cit., а. 887 иAnnales Fuldenses. // M.G.H.SS. I., a. 887.

3. Фульк Реймский оправдывает отстранение Карла III Простоватого от престола и выбор на его место Эда сиюминутной необходимостью найти короля, который смог бы взять на себя защиту страны от норманнов; Flodoardus.Historia Remensis Ecclesie// M.G.H.SS., XIII, 5. Richerius.Historiarum, I, 4 // M.G.H.SS., III, 570: франки «совещались об избрании короля, но не потому, что стали изменниками, а из-за гнева на своих врагов…». Кроме того, сложилась легенда о том, что Эд согласился на корону лишь для того, чтобы сохранить ее для Карла Простоватого. ВДеяниях Беренгария (Gesta Berengarii// M.G.H.Poet. Lat., IV, 1. I., 32) утверждается, что Карл III лично в своем завещании назвал Беренгария своим преемником.

4. О. Rautenberg.Berengar v. Friaul, Königin Italien(888–915). Berlin, 1871; P. Hirsch.Die Erheburg Berengars I v. Friaul, König in Italien. Strassburg, 1910; O. Pastine.Il regno di Berengario I. Lonigo, 1912. О Беренгарии I. О Гвидо и Ламберте см. Waitz.Ueber das Herkommen des Markgrafen Wido v. Spoleto// Forsch, z. deutschen Gesch., III, 1863. S. 149; Th. Wüstenfeld.Ueber die Herzogen v. Spoleto aus den Hause den Guidonen. Forsch. Z. Deutchen Gesch., III, 1863. S. 385; L. Schirmayr.Kaiser Lambert. Göttingen, 1900; T. Leporace.L'imperatrice Ageltrude. Samnium, 1936, fasc. 1–4. О Людовике Прованском, R. Poupardin.Le royaume de Provence sous les CarolingiensParis, 1901. О Рудольфе см. R. Poupardin.Le royaume de Bourgogne. О Гуго Прованском, или Вьеннском см. Vollhart.De Hugone comité Arelatense, rege Italiae, Dissertatio. Lipsia, 1738; F. Gingins La Sarraz.Mémoires pour servir l'histoire de Provence et de Bourgogne — Les Hugonides// Arch. f. Schw. Gesch., IX, 1853; R. Poupardin.Le royaume de Provence…;L. de Manteyer.La Provence du premier au douzième siècle// Mém. et doc. de la Soc. de l'Ecole des Chartes, VIII, Paris, 1908. О Беренгарии II см. Ch. Fietz.Geschichte Berengars II v on Ivrea, König Italiens. Leipzig, 1876. Помимо этих монографий нужно упомянуть также фундаментальные исследования, проводимые под руководством Скьяпарелли (Schiaparelli) с целью подготовки издания грамот королей Италии и опубликованные в «Bull. Ist. Stor. It.», nn. 23, 26, 29, 30, 34: из трудов по общей истории назовем только Е. Dümmler.Geschichte des ostfr. Reichs, III Leipzig, 1888; L. M. Hartmann.Geschichte Italiens//M.A., III, 2 Gotha, 1914; G. Romano.Le dominazioni barbariche. Milano, s. a. ma 1910.

5. Здесь достаточно упомянутьAnnales Fuldenses(Фульдские анналы), Reginone (Регинона), Liutprando di Cremona (Лиутпранда Кремонского),Gesta Berengarii(Деяния Беренгария),Gesta Ottonisdi Rosvita («Деяния Оттона» Хротсвиты), Viduchindo di Corvei (Видукинда Корвейского)i diplomi di Berengario I, F.I.S.I., n. 35, Roma 1903;I diplomi di Guido e di Lamberto, F.I.S.I., n. 36, Roma, 1908;I diplomi di Ludovico III e di Rodolfo II, F.I.S.I., n. 37, Roma, 1910;I diplomi di Ugo e Lotario, e di Berengario e Adalberte, F.I.S.I., n. 38, Roma, 1924, a cura di L. Schiaparelli.

Введение

1. A. Gaudensi.Sull'unione dell'Esarcato al Regno d'Italia, В.I.S.I., 37, 1916, P. 513; A. Vicinelli.L'inizio del dominio pontificio a Bologna e il passaggio dell'Esarcato al regno d'Italia// Atti e Mem. R. Dep. St. P. prov. Romagna, IV, 10–12; Gay.L'Italia méridionale e I'impero bizantino. Firenze, 1917.

2. A. Solmi.L'amministrazione del regno italico nell'alto M.E. Pavia, 1932. P. 31.

3. См. G. Fasoli.Le incursioni ungare in Europa net sec. X. Firenze, 1946. P. 46.

4. Одна из ветвей рода Бернардинов переселилась во Францию. Младшие Унрохи сделали то же самое (Hirsch.Op. cit. cap. II), а Гвидо Сполетский подумывал о короне Франции.

5. G. Pochettino.I Pipinidi in Italia. Arch. Stor. Lomb. S., VI, 13, 1927. P. 1–43.

6. B. Baudi di Vesme.I conti di Verona. N. Arch. Ven., 1896, 11. P. 267.

7. Bresslau.Jahrb. d. deutsch. Reichs u. Konrad II. Leipzig, 1879. S. 361.

8. I. Malaguzzi Valeri.I Supponidi. Modena, 1894; C. Desimoni.Su le marche d'Italia. Atti Soc. lig. St. pat., XXVIII, 1896; S. Pivano.Il Comitato di Parma e la Marca Lombardo-emiliana. Arch. Stor. prov. parm., XXIIbis, 1922. P. 501; S. Pivano.Il testamento dell'imperatrice Angelberga. Arch. Stor. Lomb., XLIX, 1922. P. 263.

9. A. Hofmeister.Markgrafen u. Markgrafschaften in italienis-chenkönigsreich…, Mitt. des Inst. f. Oesterr. Geschichtsforsch. VIII Erganz., Band. 2 Heft, 1910.

10. Solmi.Op. cit. P. 36.

11. Hirsch.Op. cit. S. 93-106; Hofmeister.Op. cit. S. 316.

12. См. завещание Эверарда y A. Miraei.Opera dipl. et historica. Bruxelles, 1723, I, 1. P. 19–22; тексты Гизелы y Hirsch.Op. cit. P. 72, n. 2.

13. M.G.H. SS., XV, 1. S. 419, Hirsch.Op. cit. S. 44. P. Paschini.Le vicende politiche e religiose del Friuli nei sec. IX e X, Arch. Ven., XX–XXI, 1910–1911.

14. Об Унрохе и остальных братьях см. Hirsch.Op. cit. S. 61, 78, 85, 93. О возрасте Беренгария см. Migne.Patr. Lat., CXXV1. P. 55, 106, 170, 206, 281.

15. О бракосочетании Беренгария и Бертиллы см.Gesta, II, 77, glossa, и грамоты, к которым приложила руку королева. О родственных связях с Суппонидами см. Hirsch.Op. cit. S. 110, n. 4; S. Pivano.Il testamento. Op. cit.

16. M.G.H.Capit., I, 220, Mansi, XVII, 341, Migne.Patr. lat., CXXVI, ep. 170, 172.

17. Migne.Patr. lat., CXXVI. P. 755, ep. 106, 170 ecc., n. 14.

18. Маркграф Фриули не мог не присутствовать на Соборе в Равенне (В.М. 1549), в котором принимал участие патриарх Аквилеи; также без него не могли обойтись и на коронации, поскольку эта церемония проходила в Риме «в присутствии всех правителей Италии» (В.М. 1566а), тем более что в марте следующего года он был в Сиене на заседании ассамблеи (placito) (В.М. 1569). В В.М. 1560, 1570, 1575, 1586 упоминается, что он засвидетельствовал императорские грамоты. О том, какими критериями следует руководствоваться, чтобы отличать его от своего современника и, возможно, родственника, графа Беренгария, см. Hirsch.Op. cit. S. 144, n. 2.

19. Hofmeister.Op. cit. S. 341.

20. Hofmeister,Op. cit. S. 349 L. Schirmayr,Op. cit. S. 38.

21.Ann. Fuld., a. 878, a. 883, a. 885;Liber Pontificalis, ed. L. Duchesne, II, 177,Vita Hadrianiс. 20; Jaffé;Regesta Pontif. Rom., nn. 3112, 3119–3123; 3136–3140.

22. G. Romano.Le dominazioni barbariche. 1940. P. 662–663; Flodoardus.Hist. Rem. Eccl., XIII. P. 555–556, 559.

I. ОТ ИЗБРАНИЯ БЕРЕНГАРИЯ ДО КОНЧИНЫ ГВИДО

1. А. Гауденци (A. Gaudenzi.Sui codici di Adriano III, В.I.S.I., 37, 1916, P. 316) утверждает, что сторонники Формоза хотели после смерти Карла Толстого вернуть Италию Византийской империи или, скорей, объединить две империи. Однако это утверждение нуждается в доказательствах.

2. Е. Favre,Eudes comte de Paris et roi de France. Paris, 1893. P. 90.

3.Liutpr., I, 14 // M.G.H.SS., in us. schol. P. 17, n. 1 этого издания, см. библиографические данные, относящиеся к дискуссии о договоре между Беренгарием и Гвидо.

4. См. Favre.Op. cit., indice ad nomen.

5. См. Favre.Op. cit. P. 80.