Королевская кровь 14. Часть 1

Глава 1

Королевская кровь-14. Часть 1

Наступил июнь и на Турой покатились грозы. И неудивительно — все знали, что с наступлением лета Красный воин, дождавшийся свою жену, вносит ее в огненный дворец и там предается любви, да так, что первые дни хоть носу из дома не показывай — может внезапно набежать гроза, да с молниями, с градом, с громом, похожим на молодецкий хохот. Впрочем, жар бога войны давал потом большой урожай, а если слишком заливало поля, то устраивали во всех странах воинские ристалища: хоть так отвлечь Воина, чтобы не слишком усердствовал. Но не всегда срабатывало, не всегда.

Отзвенели, отпели молитвы чествования нового сезона, и год двинулся к самому длинному дню в году — когда по всей Туре будут жечь высокие костры, и прыгать через них, и приносить жертвы огню, и чистить жилища пламенем, обнося свечой, и брачные клятвы давать нерушимые, если кто решится. В этот день воины принесут клятвы на Кодексе, данном их Отцом, а кузнецы освятят в огне свои инструменты. Говорили еще, что в этот день может Великий спуститься на Туру и встретиться какому-нибудь бойцу, чтобы испытать его. А если пройдет тот испытание — то будет обучен мастерству, что сделает его при должном усердии в бою почти неуязвимым.

Просто так Иоанн Красный подарки никому не делал. Ибо, как и положено строгому отцу, считал, что нет смысла идти в честный бой, если ты неуязвим.

Над Тафией, Городом-на-реке, лежала ночь, и тоже гремела гроза, и молнии раскатывались на полнеба. А на крыше своего дворца стоял дракон Четери, подняв слепое лицо к небу, и смотрел внутренним зрением, как ветвями разбегается в льющейся сверху лазурной стихии стихия огня, а стихия воздуха налетает волнами-порывами, делая лазурь огромным морем. И в море этом ныряли-резвились драконы Тафии.

Никто из них не решился предложить Владыке стать его глазами в эту грозу, кроме Юнеди Игириана, опустившегося рядом с ним на крышу. Но Четери покачал головой.

— Спасибо, — сказал он, — но я буду вынужден смотреть на тебя, а не на стихию, Юнеди. Не хочу так. И боюсь.

— Разве ты можешь чего-то бояться, Мастер? — тихо спросил дракон. — Ты, победивший бога?

— Бессилия, — ответил Чет. — Сильные боятся бессилия, сын. Лети и не позволяй моему бессилию омрачить тебе эту грозу.

Юнеди улетел и серебристо-лазурным пятном носился сейчас в кипящих стихиях. А Четери смотрел.

И казалось Мастеру, что все же не выдержит он сейчас — обернется, расправит крылья и рванет вверх, в эту грозу, растворится в ней и не вернется обратно. Так любил раньше он летать в грозы, что не смог удержаться и не выйти на крышу. Чтобы хоть так прикоснуться к мощи. Чтобы хоть так побыть в ее центре.

«Живи той жизнью, которая у тебя есть, вспахивай и улучшай то поле, что принадлежит тебе, — говорил Мастер Фери, — и не трать силы на тоску о несбыточном. Трать их на свое усовершенствование».

Что делать, если ты уже достиг совершенства, учитель не говорил.

Четери поднял руки к лицу, умылся дождем — и пошел к жене и сыну. Жить ту жизнь, которая у него есть.

В небесных сферах, в белой спальне Иоанна, где потолки вместо колонн поддерживали голубоватые столбы пламени, на огромном ложе отдыхали божественные любовники — разгоряченные, полные сил, расслабленные после любовной схватки. Иоанн, поднявшись, как был обнаженным, налил в чашу вина, протянул Серене — которая, скрестив ноги, перебросив волосы на плечо, медленно перебирала их, задумчиво улыбаясь и глядя куда-то вниз. В эти моменты ему всегда хотелось спросить ее — ты ведь обо мне думаешь, моя богиня? Потом она поднимала на него серый взгляд, в котором виднелось море, и он читал в нем ответ — да, только о тебе.

Но сейчас она головы не подняла. И он, поднеся ей к губам чашу, слизнул с ее губ капли вина. Выпил сам и только потом сам посмотрел вниз.

Громыхнуло.

— Не сердись на него, — попросила Серена с улыбкой. — Он еще не бог. Мы людьми тоже были нежнее.

— Как я могу, — усмехнулся Иоанн, — он мне брат по оружию, побратим, прикрывавший спину. Но я ему не только брат, но и учитель. Нетерпеливо мне, вот и грохочу. Пора бы… но нужно еще подождать.

— Вот и подожди, — согласилась богиня легко. — Куколка, как ни подгоняй, в бабочку раньше времени не превратится.

Иоанн незло хохотнул.

— Сразу видно — сады Желтого еще цветут в твоей душе. Дай мне время, и ты не будешь помнить никого, кроме меня, жена моя.

Серена улыбнулась так, как могла бы улыбнуться только богиня любви, и в глазах ее он увидел удовольствие от того, что так кружит она ему голову, что так дик и свиреп он для нее.

— Ты уж постарайся, муж мой, — прошептала она, поднимаясь ввысь, к небу за распахнувшимся сводом, окутываясь своими волосами как дождем, и он рванул к ней, сплетаясь и впиваясь в нее ревущим потоком пламени.

И грозы по Туре загрохотали с новой силой.

Не только Четери не спал в эту ночь в Песках. Летали в грозовых облаках над Истаилом, с наслаждением отдаваясь потокам ветра, чувствуя, как

Но омрачала счастье Владыки мысль о том, что Четери эта роскошь сейчас недоступна. Идти к нему сейчас не нужно было — тяжелее беспомощности Мастер принял бы жалость. И Нории понадеялся, что друг сейчас просто спит. Хотя кто из драконов мог бы спать в такую великолепную грозу?

Мысль о Четери отравила радость — и Нории, в полете подняв голову к небу, попросил:

«Матушка, я знаю, что ты и так вернула бы Четери зрение, если бы могла. Но, прошу, помоги ему снова вернуться к себе — веселому, быстрому и легкому, как истинный ветер. Помоги ему снова захотеть вернуться в небо».

Теплый ливень омывал его, словно говоря, что все будет хорошо. Или Нории очень хотелось в это верить.

Владыка опустился на крышу дворца в Истаиле, на которой они любили сидеть с братом. Посмотрел на Белый город, кажущийся в свете молний сахарным: будто припусти ливень еще немного, и он растает. Полюбовался на ауры собратьев и сосестер, ныряющих в грозе, нашел взглядом Энтери, который поднимался ввысь свечой. Завтра брат с тридцатью драконами должен был уйти в Дармоншир — на год драконы поселятся в разных графствах Инляндии, чтобы поднять урожайность. Все как условились с Люком.

Нории вспомнил о брате-ветре и улыбнулся, как всегда улыбался, думая о нем. Удивительно, как Люк делает все, чтобы дойти к цели, хотя не желает этого. Что это, как не рука предназначения?

Дождь умывал лицо, ласкал волосы и плечи, наполнял силой и негой. И Нории, как был обнаженный, направился к Ангелине. Из объятий матери в объятья жены. Есть ли счастье больше этого?

Только бы Четери снова начал улыбаться. И тогда ничего не будет омрачать счастье Владыки Владык.

Гроза плескала и с другой стороны Милокардер, спускаясь рваными тяжелыми валами с помятых божественных боем гор. Над Рудлогом стоял поздний вечер, и под раскаты грома наследник йеллоувиньского престола Вей Ши с небывалым смирением, вспоминая наставления Мастера, учил неповоротливого и мрачного от этого Матвея Ситникова бою на клинках.

Каждый раз у них было новое место занятий — то проулочек, то чей-то огород, то заброшенный детский сад, среди лошадок, качелей и беседок. Вей Ши продвигался со своими полка́ми ежедневно, и Ситников никогда не знал, где застанет его очередным вечером.

Группы боевых магов, в которые входил Матвей, располагались отдельно от основного войска — в палаточном лагере под Мальвой на территории базы, уничтоженной наступившим на нее богом. Прямо рядом с озерцом, на дне которого остался и полигон, и бункер, и раскрошенные в порошок здания. Когда возникала необходимость, отряды магов переносились туда, где планировались бои, освобождение городов или уничтожение крупных соединений иномирян.

Йеллоувиньские же полки были заняты на освобождении Мальвы, которое из-за обилия гражданского населения и того, что иномиряне прикрывались им, шло медленно — улица за улицей, дом за домом. С наступлением ранней летней южной темноты бои периодически стихали, и тишина разбавлялась редкими выстрелами, верещанием инсектоидов и шумом степного ветра.

Вей Ши нашел Ситникова через командование рудложской армии сразу после прибытия под Мальву: обещание Мастеру нельзя было не исполнить. Точнее, как нашел — передал сообщение, что будет ждать его каждый день в девять вечера по наказу Мастера.

В первый день Ситников не появился, во второй — все же пришел, но занят в бою был уже Вей, и из Зеркала молодой маг шагнул прямо в разгар битвы: отряд йеллоувиньцев, которым командовал принц, зажал группу иномирян на охонгах на одной из улиц Мальвы, и планомерно под атаками стрекоз уничтожал их.

Ситников не растерялся, присоединился к бою — а затем, когда на улице все затихло, Ши отдал все приказы, а отряд стал срочно сооружать баррикаду перед следующей, на которой засела группа иномирян со стрелковым оружием и гранатометами, спросил:

— Тебе помощь нужна была, что ли?

— Это тебе нужна помощь, — ответил наследник сдержанно, наблюдая за своими людьми и забрасывая на плечо автомат. — Мастер велел мне обучить тебя. Так что, если ты готов, следуй за мной. И приходи ко мне каждый вечер в девять.

Ситников пожал плечами и пошел рядом с Веем.

— А если я буду занят? — пробасил он.

— Тогда не приходи, — невозмутимо ответил Вей Ши.

— А если ты будешь занят?

— Тогда уходи, — совершенно серьезно ответил наследник.

Невольный ученик захохотал.

— А ты, оказывается, умеешь подкалывать.

Принц не стал говорить, что он не шутит. Зачем зря тратить слова?

— А разве тебе по статусу идти в бой, как простому офицеру? — поинтересовался Ситников, взглянув на автомат и наверняка заметив и общую потрепанность наследника. — Разве ты не должен сидеть где-нибудь в штабе, отдавать приказы?

Вей думал промолчать, ибо не по статусу наследнику престола объясняться перед кем бы то ни было. Но снова вспомнил Мастера и нехотя ответил:

— Посидеть я и во дворце в Пьентане мог. Или в Тафии. Но правитель — это не только сила, данная богом, но и сила, данная народом. И армией. Бойцы, рядом с которыми

Он практически дословно повторил слова деда, которые он сказал ему, когда ссылал после его проступка в дальнюю часть.

Матвей покосился на него.

— Сложно все это, — сказал он сочувственно.

Вей не ответил. Он вышел на непростреливаемый переулочек-тупик меж трех домов, где лежал вверх брюхом, чуть подергиваясь, развороченный гранатометом охонг, и велел:

— Доставай клинок. Будешь учиться его правильно держать.

С тех пор они уже занимались несколько раз, и от высказывания вслух, что этот увалень-простолюдин безнадежен, Вея удерживало только обещание, данное Мастеру. Хотя нет, не только. Возможно, наследника все-таки в боях в Тафии и на Лортахе впечатлило то, с каким мастерством Ситников использовал свои магические умения, — как и то, с каким упорством молодой маг раз за разом вытягивал клинок и по-доброму шутил над своей неумелостью. Так, что даже сам Вей иногда, отвернувшись, прятал желание улыбнуться.

Раздражение, что ему приходится тратить время на эти занятия, он загнал куда-то далеко. Потому что, стань он Мастером, и у него даже в статусе императора появятся ученики. И они могут быть самых разных кровей. И если уж самому Четери по рангу учить простолюдинов, то ему, Вею, придется с этим смириться.

А вот над Блакорией гроза уже отгремела и ушла в сторону Инляндии, открыв прозрачное сумеречное небо, подсвеченное последними лучами закатного солнца. Здесь, в разных городках, лесах и полях сводная армия Рудлога, Бермонта и Блакории принимала капитуляцию иномирян. Их выстраивали в отряды, и они под присмотром машин вооруженного конвоя двигались в путь — сначала все к Тафии, в которой те, кто хотел обратно на Лортах, оставались ждать там отправку и отрабатывать свое содержание. Остальные после передышки должны были идти через Пески в Тидусс, вливаться в государство Жреца.

Сводной туринской армии, освобождающей Блакорию, пришлось разделиться на три рукава. Один ушел на север страны, к горам, выкуривать и уничтожать те почти тридцатитысячные отряды, которые подчинились жрецам. С ними пошел и Мартин фон Съедентент, и Гуго Въертолакхнет. Второй — потянулся цепочкой отрядов по границе Блакории и Инляндии, чтобы ловить и либо брать в плен, либо уничтожать группы, до сих пор бегущие с территории Инляндии от наступающих дармонширских войск. И третий продвигался вперед к столице, постепенно распадаясь на отряды конвоиров, потому что то и дело встречал желающих сдаться в плен. В столице армию Блакории ждал с остатками войск тиодхар Виса-асх, который должен был пойти в Тидусс с последним сдавшимся отрядом.

В ставке блакорийских войск до сих пор не могли отойти от удивления оттого, как быстро все разрешилось. Их, как и обещал Жрец, предупредили по рудложским и бермонтским каналам, что иномиряне готовы на капитуляцию, но для измотанных долгими боями войск и настроившегося на затяжное освобождение страны командования это звучало сомнительно.

И благо, что связные на раньярах, отправленные Виса-асхом сообщить противнику о капитуляции, летели, держа на палках белые полотнища — иначе их бы приняли за атакующих и накрыли бы из гранатометов.

А так подождали, пока они сядут на поле в паре сотен метров от ставки, спрятанной в перелесице, пока пойдут к блакорийским войскам с полотнищами наперевес — и выслушали послание Виса-асха, зачитанное со свитка. И согласились гарантировать ему безопасность — чтобы он мог прилететь сам, обсудить условия капитуляции и подписать договор о сложении оружия.

И теперь, после подписания, по дорогам Рудлога шли многосотенные отряды иномирян — кто на охонгах и тха-охонгах, но большая часть — пешком. Людей в селениях, мимо которых они проходили, предупреждали не высовываться: мало ли, у кого из иномирян в голове перемкнет и он направит инсектоида на мирных жителей. Однако то ли враг был действительно сломлен морально, то ли все понимали, что их убьют тут же, но эксцессов пока не было.

На раньярах, которые в перерывах между грозами двигались до перевала между Рудлогом, Песками и Йеллоувинем под присмотром листолетов, а за ним — драконов (листолеты в горы подняться не могли), в Тафию относили слабых и раненых. Командованию блакорийской армии пришлось принять условие Вечного Ворона не уничтожать инсектоидов — вопреки тому, что с оставлением их в живых в управлении иномирян оставалось грозное и опасное оружие. Но что делать, веление бога, подкрепленное приказами правителей.

Несмотря ни на что, процесс очищения Блакории, хоть и грозил затянуться, был запущен. Совсем немного оставалось времени до того, как в Рибенштадте, столице Блакории, не останется ни одного иномирянина. И коронационная Арена ждала тех, из кого будет выбран достойный короны.

Смотрела на надвигающуюся грозу, сидя на скамейке в пледе, и Алина Рудлог. Она была в пижаме Макса, держала в руках кружку Макса. И слушала шум дубов, что волновались, предчувствуя ветер.

А когда он завыл, закричал, и ударили по крыше тяжелые первые капли, и затрещала над головой молния, принцесса скинула плед и раскрыла крылья. И поднялась в грозное небо.

Она пролетела сквозь тучи — и молнии, бившие вокруг, не тронули ее, хотя тело пощипывало от электричества, а сердце колотилось как безумное. Она вылетела выше, увидев заходящее солнце, и еще выше, и еще, в прозрачное небо, над перекатывающимся зарницами громадой туч, туда, где уже сложнее становилось дышать — и вновь испытав все тот же ужас, какой испытывала каждый раз, делая это, сложила крылья и рухнула вниз.

Она летела — и чувствовала, как обжигает тело холод. Она летела сквозь тучи — и видела, как коконом окутали ее зеленоватые, фиолетовые разряды, как комету,

Был ли в ее полетах смысл? Делала ли она это для того, чтобы вернуть Макса — или теперь, когда столько попыток было за плечами, затем, чтобы однажды не успеть раскрыть крылья?

Промокшая, она прошла в дом. Вновь сделала себе молока, вновь пошла в горячий душ.

В конце концов, Четери говорил, что если бить в одну точку, любая преграда рухнет. Вот и ей пока только и остается, что бить.

А над столицей Инляндии, глядя на накатывающую со стороны Блакории грозовую ячейку и ощущая, как начинают вибрировать потоки родственной стихии, кружил в змеином обличье герцог Дармоншир.

Столица была почти свободна. День назад вошли в Лаунвайт передовые отряды дармонширской армии, и Майлз уже разместил свою ставку в здании покинутого министерства обороны.

Армия с продвижением вперед только увеличивалась — в нее по десятку, по сотне человек вступали партизанские отряды, которые по мере сил вели подрывную деятельность в тылу врага. Но Люк знал, что многие из этих отрядов за время войны были ополовинены, а то и уничтожены: иномиряне пленных брали крайне редко и относились к ним со звериной жестокостью.

Узнавая все это — истории о том, как враги убивали, пытали, насиловали, издевались, — Люк иногда думал, что королева Василина права, и не место этим людям на Туре. Что всех их надо либо уничтожать, либо отправлять обратно на Лортах, предварительно заставив лет десять отработать, своими руками восстановив все, что разрушено. Но боги… боги смотрели дальше, чем люди. Во всяком случае Люк на это очень надеялся.

Шла зачистка, проверка каждого дома, каждого подвала — на предмет спрятавшихся иномирян и оставленных ими взрывоопасных ловушек. Скоро задымят на улицах полевые кухни и организуются пункты выдачи пайков, а большие машины будут возить для оставшихся жителей цистерны с питьевой водой. Подтянут генераторы сначала к одному госпиталю, сюда доедут врачи — а может, и из оставшегося населения кто-то откликнется на зов — и жители, не успевшие или не сумевшие сбежать, выжившие под властью иномирян, получат медицинское обслуживание. Дойдут сюда инженерные службы — и вновь заработают и водопровод, и канализация, и газовые сети.

А армия продолжит зачищать и Лаунвайт и область вокруг него. И когда зачистка закончится, нужно будет проводить коронацию.

Времени оставалось все меньше. Люк, испытывая от освобождения территорий яркое, почти хищное удовлетворение, сейчас смотрел на круглую Арену, поднимающую свои колонны и ступени на одном из холмов туманного Лаунвайта. На ней никогда не лежал туман, а серебристый ветер обтекал ее по кругу, как большой змей, струился меж колонн, играя колоколами, подвешенными меж ними. Сейчас почти все они были сорваны иномирянами.

В эти колокола звонили служители, сообщая городу и миру, что новый Белый король избран и благословлен.

Арена не была защищена от врага, и пусть над ней все еще посверкивал погодный купол, внутри, на мраморных белоснежных плитах, которыми она была выложена, виднелся мусор, уродливые пятна от костров, трещины от огня. Статуя Инлия лежала на боку, чудом не разбившаяся, опутанная веревками — видимо, иномиряне уронить ее уронили, а что дальше делать, не знали.

Люк спустился ниже, ветром залетел через проход с выбитыми высокими дверями, обернулся человеком на белом мраморе. Здесь пахло гарью и нечистотами, а уцелевшие колокола, подергиваемые ветром, позванивали гулко и тоскливо. Его светлость оглядел высокие трибуны, создающие полное ощущение, что он находится на дне чаши. И, пошевелив руками, подхватил статую Инлия ветрами, поставил ее на хвост — почти пять метров в высоту, — сорвал веревки. А потом, ветром собрав весь мусор с Арены, выкинул его через проход на холм.

Уберут, когда будет время.

Захотелось курить, но тут, под задумчивым, будто слегка улыбчивым взглядом Инлия Белого, удерживающего в одной руке человеческое сердце, а в другой — вихрь, Люк не решился.

Грязь и вонь тут раздражали его до невозможности. До желания найти тех, кто это все сделал, и размазать кровавыми пятнами.

Люк выдохнул, осмотрелся, перестроив зрение так, как он делал, чтобы видеть ауры, нашел пятна удерживающих погодный купол артефактов и задумался. Покачал головой, протянул руку, поглаживая скользящие по ней ветерки и проговорил:

Мне нужны помощники.

Тут же у руки его материализовалась крылатая серебристая змейка, затем вторая. Третья. Они обвили его руки, поползли вверх, к шее, словно выпрашивая ласки.

— Можете блокировать погодные артефакты? — попросил Люк, почесав под пастью одну, другую. — Пусть гроза смоет тут все. А затем, как станет чисто, разблокируете.

Змейки зашипели-запищали и рванули во все стороны, скрываясь под трибунами. Их уже было не трое — под десяток, они проявлялись у Люка, терлись об него и улетали. Герцог видел, как гаснут потихоньку натягивающие купол нити, и сам он гаснет. В лицо ударил плотный, более ничем не удерживаемый ветер, звонче стал звук колоколов — сейчас он казался мстительно-торжествующим. Небо серело, наливаясь свинцом, и тяжелая, темная туча уже наползала на окраины Лаунвайта. Люк подставил лицо ветру и усмехнулся. А затем осекся, помотав головой. И все же полез за сигаретой.

— Мне же не нравится чувствовать себя здесь хозяином? — спросил он себя со смешком. И вновь не закурил, глядя на Инлия и катая в пальцах сигарету. Непонятное было в лице первопредка — то ли знакомая Люку насмешка, которую он часто видел в зеркале, то ли укор, то ли предвкушение. И мощь ощущалась такая, что герцог ощущал себя глупым маленьким щенком, который желает тыкнуться в ноги большому вожаку и скулить-умолять не делать того, чего ему не хочется. Но

— Ты все сделаешь, как нужно, Великий, — проговорил он наконец. И поклонился. — Уверен, ты выберешь того, кто достойнее. А я прошу тебя дать мне прожить свою жизнь. Это единственное, чего я хочу.

Загромыхало, застонали в ответ грому колокола, а Люк, сунув сигарету обратно в пачку, вновь обернулся и взмыл в воздух. По морде его, по перьям и телу ударили тугие, секущие струи ливня — и он, заклекотав и зашипев от удовольствия, несколько раз кувыркнулся в них и увидел, как плотный поток дождя взбивает на Арене гарь, что расползается кляксами и течет по пожелтевшему мрамору к трибунам, туда, где заложена канавка для воды. Как умывают потоки Инлия Белого, и он, кажется, светится и улыбается, наполняя воздух благостью.

Люк покружил еще над городом — над Холмом Королей с разрушенным взрывом мавзолеем и серебристыми потоками, поднимающимися там от могилы Луциуса и его предков. Здесь, на холме, рождались ветра. Пролетел его светлость над Храмом всех богов, почти скрытым в пелене дождя — скоро придется встретиться с Его Священством, который все дни войны нес свою службу в храме, помогая оккупированному городу, и согласовать дату коронации. Вильнул над королевским дворцом — мелькнула мысль навестить тетушек-змей, но герцог не хотел слышать того, что они могли ему сказать. Он завершил круг, испытывая то же ласкающее чувство удовлетворения, что чувствовал каждый раз, как его люди освобождали еще одно графство Инляндии. И направился к Майлзу — чтобы отчитаться о том, что видел над городом и севернее к Блакории, а затем лететь домой. Тамми, по всей видимости, еще не вернулся — он улетел ближе к границе с Рудлогом.

— К нам вышла крупная группа партизан, — сообщил Люку Майлз после доклада. — Они помогали жителям столицы — выводили через леса семьи с детьми, приносили еду, уничтожали небольшие группы иномирян, что патрулировали леса. И знаете, кто у них командир?

— Кто? — Люк наконец-то закурил, и ему стало хорошо вдвойне.

— Лорд Дэвид Розенфорд.

Дармонширу понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить имя из довоенной жизни.

— Начальник отдела безопасности Инляндии? Жив⁈

— Жив, но сильно покалечен, — предупредил Майлз. — Он хочет с вами повидаться.

— Я тоже хочу, — признал Люк. — Где он сейчас?

Лорд Дэвид и его люди находились в том же здании, что занял Майлз. Люка проводили на первый этаж, провели по коридору в большую залу, в которой тихо переговаривались люди. Грязные, заросшие — тут пахло застарелым потом, грязью и влажной землей, и одежда у всех была грязно-выцветшей. Людям разносили супы, и несколько десятков изможденных мужчин и женщин торопливо, тихо ели, лишь изредка перебрасываясь фразами.

Навстречу Люку тяжело поднялся человек, и Дармонширу стоило больших усилий не отступить. Холеный и суховатый лорд Дэвид обзавелся бритой головой, тяжелым взглядом, шрамами и следами от ожогов с одной стороны лица. А еще у него не было кисти левой руки. Судя по скованным движениям, шрамы и ожоги лицом не ограничились. Но спину он до сих пор держал прямо и смотрел с уверенностью высшего аристократа.

— Рад, что вы живы, лорд Розенфорд. Я виделся с Альфредом Дьерштелохтом, — сказал Люк, протягивая ему руку для рукопожатия. — Он сказал, что вы погибли.

— Он был недалек от истины, — криво усмехнулся лорд Дэвид. — Меня, когда мы организовывали побег, схватил охонг, но жрать не стал, кинул в сторону, проткнув мне все, что можно было проткнуть. Я умирал почти двое суток, когда на меня наткнулись люди, убегающие из пригорода Лаунвайта. Среди них оказался виталист. Но выйти мы уже не смогли — везде были иномиряне. Пришлось окапываться и выживать здесь.

— Повезло, — искренне сказал Люк. — Что после такого вы потеряли только руку.

Розенфорд усмехнулся, отчего шрамы натянулись, и лицо перекосилось.

— Руку мне отрезали до этого. В плену, ваша светлость. Но да, мне повезло, кого-то они… — он махнул рукой и прикрыл глаза. — Поэтому, — он не стал ждать, пока Люк что-то скажет, — я хотел сказать спасибо, Дармоншир. Я вас недооценивал.

— Я себя сам, признаться, тоже, — отозвался Люк. Оглядел людей, которые доедали, глядя на него с надеждой и признательностью. — Вот что, лорд Дэвид. Здесь уже доработает армия. Майлз всех, кому требуется помощь, отправляет к нам в госпиталь в Вейн или в Виндерс. Я сейчас договорюсь насчет листолета, и вас утром доставят к нам, не будем ждать, пока тут восстановят арки телепортов. Вам очевидно нужен отдых и лечение. И вы мне пригодитесь. Вы даже не представляете, как мне нужны люди, которые разбираются в том, как это государство функционировало при короле Луциусе.

Розенфорд не стал долго думать.

— Не могу отказаться от вашего приглашения, Дармоншир.

— Буду рад вас видеть у себя, — искренне сказал Люк.

Когда его светлость летел обратно, темные тучи расступились над ним. И высоко-высоко в темном ночном небе он снова увидел сияющие глаза гигантской змеептицы.

«Два дня, мой великий брат по отцу, — проговорил его светлость и просительно вильнул хвостом. — Еще два дня. Я приду, как обещал».

Тучи сомкнулись — и он полетел дальше, к Вейну, где давно уже наверняка спала Марина.

Марина, ночь с 6 на 7 июня, Дармоншир

— Итак, мой любезный супруг, — сказала я с удовольствием. Мой голос рассек ночную тишину и отразился от стен.

Вопрос был здравый: минуту назад я проснулась от колебания воздуха у лица, и сквозь полуприкрытые веки увидела, как всколыхнулись занавески и влетел в комнату мерцающий серебром и перламутром поток ветра. Обернулся человеком и затаился, глядя на меня. А затем поплыл над полом в сторону ванны. Чтобы не скрипеть. От удивления у меня сон как рукой сняло. И не из-за того, что я все лучше различала потоки стихий, особенно в расслабленном состоянии, а из-за того, что Люк явно что-то скрывал.

Где-то далеко над морем гремела гроза, но у нас в окна светила луна. Любезный супруг, услышав мой вопрос, замер, опустился на пол, а затем повернулся ко мне. И по тому, как он чуть вздохнул, я поняла: сейчас будет врать.

— Все в порядке, просто не хотел тебя будить, детка, — проговорил он с хриплым смешком. Я видела только его силуэт, освещаемый убывающей луной, да чуть поблескивающие глаза.

— Ты от меня прячешься уже третий день подряд, — напомнила я иронично. И зевнула, прикрыв рот ладонью. — Мы с тобой один раз встретились за обедом, и ты тут же убежал. Я засыпаю — тебя еще нет, я просыпаюсь — тебя уже нет. А я, признаться, уже привыкла обниматься с тобой по утрам и к тому, что у меня есть тот, кто потрет мне спину в душе. Что случилось, помимо очевидного — того, что ты занят восстановлением Инляндии? Ты обнаружил десяток внебрачных детей и теперь решаешь их судьбы? Ты снова сломал ногу и боишься меня расстроить? Тебя тайно короновали, и ты привыкаешь ходить по дворцу Инландеров в мантии и со скипетром?

Люк аж передернул плечами, засмеялся. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, обошел кровать, присел рядом со мной. От него пахло табаком, почти выветрившейся туалетной водой, немного — ветром и прохладой, и, едва заметно, — потом.

— Непростой день? — сонно спросила я, подныривая под его руку как кошка.

— Пришлось побывать в куче мест и принять кучу решений, — ответил он. — Тяжело отдыхать, пока у нас в Инляндии есть те, кому еще нечего есть. Устал невозможно.

— А любимая жена подозревает в нехорошем, да? — засмеялась я.

— Меня это, наоборот, взбодрило, — признался Люк расслабленно. Он гладил меня по голове медленно, лениво, от пальцев его пахло табаком, и я щурилась, вдыхая этот запах. — В твой день рождения отдохну. Благодаря тебе у меня есть легальное оправдание безделию.

— Отдохнешь, как же, — проворчала я. — Небось воспользуешься случаем, чтобы обговорить со всеми торговлю.

— А как же, — отозвался он. — Есть свои плюсы в том, что моя жена — сестра королев Туры.

— И одной Владычицы, — так же ворчливо поправила я.

— И одной Владычицы, — согласился он. — Посидим по-семейному, порешаем проблемы планеты…

Я фыркнула.

— Тебе это не нравится? — спросил он осторожно. — Можно обойтись и без политики с экономикой на твоем празднике.

— Да нет, — пробормотала я, прикрыв глаза. — Я же с детства в этом: когда мамин день рождения — это повод для политической встречи, десятка торговых сделок, союзов и деклараций, а день рождения кого-то из семьи — повод открыть госпиталь или приют. Просто… потом мы всегда праздновали семьей, очень узким кругом. И в остальное время мама всегда старалась уделять нам время, даже иногда в ущерб государственным делам. Она старалась завтракать с нами, расспрашивала, что мы планируем делать. Почти все ужины мы тоже проводили вместе, когда не было государственных визитов, конечно. Раз в две недели на выходные мы обязательно уходили куда-нибудь либо в особняк в Милокардерах, либо на море в имение Лазаревое, либо в горы покататься на лыжах. У Васи сейчас примерно так же заведено. Мама всегда говорила — главное, расставить нужных людей так, чтобы никто и не заметил, когда ты пропадешь, чтобы система могла и без тебя функционировать годами. Но, видишь, чего-то она не учла, раз эти же люди поддержали Смитсена и ограничение ее власти. Так что все в порядке. Меня политика на моем дне рождения даже скорее веселит. Но хотелось бы и вдвоем отметить. Где-нибудь. Понимаю, что не в этом году…

— Не в этом, — подтвердил Люк чуть виновато.

— И это правильно, — серьезно сказала я. — Праздник посреди разрухи, когда людям требуется наша помощь, — это не очень хорошо.

— Поэтому мы и собираемся по-семейному, — в тон мне ответил он. — Если бы не война, я бы тебе устроил трехдневную феерию.

— Ты можешь, — я с нежностью потерлась о его руку. И тут же, пока он не опомнился, перевела тему. — А что ты мне подаришь?

— А это, — ответил он с хрипловатым смешком, — сюрприз. Осталось подождать день и ночь, Маришка. Обещаю, тебе понравится.

— Так это ты из-за этого пропадаешь? — осенило меня. — Правда, Люк? Ну хоть намекни!

— Я не скажу больше ни слова, — непреклонно ответил он и пощекотал меня под грудью, погладил живот. — Имей терпение, детка. Так же неинтересно.

Я показала ему язык в темноте, и он усмехнулся.

— Засыпай, — попросил он. — Я в душ и к тебе. Завтра тоже рано улетать.

— Вот полечу за тобой и прослежу! — пообещала я.

— Нет, — усмехнулся Люк. — Тебе будет лень.

— И правда, — я зевнула. — Иди, мой

Я успела снова задремать, когда Люк снова опустился на кровать. Он обнял меня со спины, я скользнула рукой назад — погладить его по бедру, коснулась пижамной кофты… и чем-то заклеенного живота.

— Поцарапался об орудие в ставке у Майлза, не успел дойти до виталиста, — прошептал он раньше, чем я успела спросить. — Спи, Маришка. Завтра мне снова в Пески.

И я заснула. В конце концов, какие бы секреты у Люка сейчас ни были, он точно бы уже не сделал ничего, что могло задеть меня. Так что пусть. Все равно признается.

Утро 7 июня, Марина

Рано утром я слышала, как собирается Люк — он тихо склонился над кроватью, поцеловал меня в висок: я почувствовала свежий запах зубной пасты и терпкий — туалетной воды, — сказал «я опять буду поздно» и ушел в гостиную, откуда уже пахло кофе и тостами. Он вставал так рано, что весь замок еще спал, и предпочитал не спускаться в столовые.

Мелькнула мысль накинуть халат и выйти к нему, проводить, но так сонно было мне, так нежно ласкал лицо ветерок из окна, свежий, напоенный озоном — гроза во второй половине ночи все же дошла и к нам, — что я лишь перевернулась на другой бок, потянулась сладко, подгребла к себе Люкову подушку, обняла ее и снова задремала.

Второй раз я проснулась уже когда сквозь открытое окно лился солнечный свет, а с улицы раздавался лай Бобби и смех детей. Я снова закрыла глаза, улыбаясь. В спальне было тихо — а снаружи больше не было страха, там был мир. Наверное, я никогда не перестану упиваться этим.

Дети лениво шевелились в животе, как будто тоже ощущали ту же негу, в которой плыла я. Но вот кто-то требовательно стукнул пяткой изнутри, второй… Я засмеялась и положила руку на живот.

— Отца на вас нет, — строго сказала я. Поначалу, когда я только поймала себя на разговорах с мальчишками, я казалась сама себе какой-то сюсюкающей безумицей. А сейчас ничего, привыкла, как так и надо было. — Сейчас встану, подождите, мама ленится, маме еще хочется полежать… а вы, видимо, уже проголодались?

В ладонь снова ударили, но полегче — кажется, им нравилась близость брачного браслета. Я кинула взгляд на тяжелые часы, что стояли на комоде рядом со входной дверью. Они показывали почти одиннадцать утра. И я снова раскинулась на кровати, жмурясь и нежась. Конечно, надо вставать — уже наверняка ждут меня дела герцогства, а затем — осмотры. С Лортаха то и дело возвращались группы заложников, и очень много было инляндцев и блакорийцев. Их принимали в Песках, предоставляли первичную медицинскую помощь, опрашивали, тщательно записывали все их показания, — а затем отправляли в те страны, откуда их угнали. И в Инляндию они возвращались через портал замка Вейн.

Проблема была в том, что половина Инляндии еще не была освобождена, да и Блакория пока еще не была отфильтрована целиком. Значительной части людей некуда было возвращаться, да и на освобожденных территориях часть домов была разрушена. Я создала комитет помощи бывшим заложникам и теперь ежедневно курировала его. Временно мы поселяли прибывших в лагере беженцев на берегу моря в Реджтауне. За период войны он разросся так, что городок увеличился втрое. Но все хотели вернуться домой.

Работа шла быстро — у людей узнавали адрес, подчиненные Леймина слали запрос в военную комендатуру того города, в котором находился дом бывших заложников, его проверяли на целостность, и если все было в порядке — людям выдавали паек на первое время, талоны в комендатуру и семена на засев, и попутными военными машинами, курсирующими туда-сюда, развозили по домам.

Я все-таки встала и подошла к окну. Меж деревьев носился Бобби, за ним и от него, повизгивая, бегала детвора под присмотром нянь. Леди Лотта общалась о чем-то с Катей, сидя на недавно появившихся качелях — свекровь велела замковому плотнику соорудить для нашего стихийно появившегося детского сада целый детский комплекс с десятком качелей, лестницами, горками и так далее.

— И для внуков пригодится, — проговорила она, и я кивнула, улыбаясь. Пока я плавала в беременном послевоенном расслаблении, а Люк занимался делами герцогства и освобождаемой Инляндии, свекровь постепенно меняла замок под будущих Люковичей, словно что-то подозревала заранее. Хрупкие вазы, стоявшие на столиках в коридорах, поднимались повыше, сами столы менялись на другие, потяжелее. В розетках начали появляться заглушки. Пару раз я встречала ее на лестнице, что-то объясняющую Тиверсу и Россу Ольверту. Маги слушали ее с большим почтением и кивали.

— И желательно, чтобы эти артефакты были готовы к зиме, — закончила она. Обернулась, увидела меня и улыбнулась. — Я прошу подготовить и укрепить артефакты, которые растянут за перилами воздушные сети, Марина.

Я посмотрела вниз. Широкая лестница в замке шла по стенам, оставляя посередине пустоту шириной метра в три, в которую были видны ступени центральной лестницы, поднимающейся из холла на первом этаже. Но перила были высокие — вряд ли дети в первые годы смогут подтянуться и перевалиться… А деток из приюта наверх не пускали — во избежание побегов маленьких постояльцев в коридоре у «детского сада» всегда дежурил охранник.

— Вы не слишком перестраховываетесь? — аккуратно спросила я ее, когда маги удалились.

— О, поверь, — леди Лотта взяла меня под руку, и мы направились вниз, — ты еще скажешь, что этого недостаточно. Я слишком хорошо помню детство Люка, Марина. Берни и Рита вдвоем не принесли мне столько головной боли, сколько он один. Знала бы ты, сколько раз он пытался самоубиться, стоило на мгновение отвести взгляд!

Встреченные горничные, натиравшие статуи в

Я подавила смешок.

— Смотрю, с тех пор ничего не изменилось.

— Увы, увы, — свекровь тоже улыбнулась и одновременно покачала головой. — Ты собралась прогуляться?

— Да, Осокин ждет внизу.

— Я составлю тебе компанию, если ты не против. Нужно обсудить, как делать детскую.

— Драгоценная моя свекровь, — проговорила я торжественно, — умоляю, решите с детской все сами. Я не готова подбирать цвет обивки кроваток.

— Я сейчас решу, а тебе потом не понравится и придется переделывать, — не поддалась она на мой жалобный вид. — На складах Вейна многое есть. Но нужно понимать, что будет удобно именно тебе.

— Откуда я знаю, — проворчала я, — я первый раз рожаю. Могу вспомнить, как было все устроено у младших сестер и у племянников.

— Вот и славно, — безмятежно улыбнулась свекровь. — Сейчас вспомнишь, обсудим, а затем к тебе придет Ирвинс, и ты выдашь ему все рекомендации. Пожалей бедолагу — Люк приказал ему начинать готовить под детскую соседние с вами покои, а он не знает, к чему как приступиться.

— Ну разве что ради Ирвинса, — капитулировала я.

Сейчас, стоя у окна, я прислушалась. Стены в Вейне были толстые и звуков почти не пропускали, но в соседних покоях действительно что-то едва слышно скрежетало и жужжало.

Впрочем, было у меня подозрение, что жить дети первый год-полтора будут с нами. Моя мама меня держала рядом с собой дольше всех — до двух лет, потому что я устраивала такие истерики при попытке перевести меня в детскую, что дворец дрожал. И только то, что мама забеременела Полей, заставило ее-таки выселить меня туда.

Тогда мне подарили первого Бобби, и только из-за него я согласилась в детскую переехать. Мне разрешили с ним спать. Боб-первый умер от старости, когда мне было четырнадцать, и я так рыдала, что собак мы больше не заводили.

Я посмотрела в окно на Боба Второго, который бегал между дочерями Кати, бросающими друг другу и ему мячик, и покачала головой. И улыбнулась, вспоминая, как он у меня появился.

Катя действительно приехала гостить к нам с детьми, и я была этому очень рада. Я сама встречала ее у телепорта чуть меньше недели назад, и когда провожала ее к их покоям на третий этаж, она с удовольствием оглядывалась вокруг, держа девочек за руки.

— Какой мощный и добрый замок, Марина, — сказала она тогда. — Как будто сам по себе артефакт. Он дает чувство безопасности, да?

— Да, — засмеялась я и погладила стену замка ладонью. — Хотя иногда я думаю, что дело не в замке, а в его хозяине.

— Или в хозяйке, — заметила Катя, и я только улыбнулась. Не стала спорить. Она была права — я тоже сделала многое для того, чтобы Вейн остался несокрушимым.

С каждым днем война отступала все дальше. Я слышала о том, что еще продолжаются столкновения на Юге Рудлога у Милокардер и на севере Блакории, в узкой области у Северных гор, что столица уже почти очищена, и наши войска идут дальше, отлавливая и уничтожая небольшие группы тех иномирян, кто решил не сдаваться. А сдавалось большинство. К нам иногда поступали группы наших раненых, но их было куда меньше по сравнению с военными временами. И на первый план выходили проблемы мирного времени, его горести и радости.

И праздники.

Подумать только, мне завтра двадцать четыре! И как же за год поменялась моя жизнь… да у всех нас поменялась.

— А как она поменялась за восемь лет, — пробормотала я, глядя в окно, а видя внутренним взором мои конюшни во дворце Рудлог, и маму, и юных сестер, и слыша звуки выстрелов, и вспоминая Смитсена, кровь, страх, смерть.

«Угу. И вот ты здесь и уже беременна двойней».

— Ты скоро совсем пропадешь, да? — прошептала я, переводя взгляд на море — так хороша была погода, что даже остовы судов, торчащие вдоль берега, не портили его мирный вид. На горизонте вновь разворачивалась гроза.

«Скорее всего. Ты сильно позврослела. Мы с тобой становимся одним целым».

— Или я опять схожу с ума, — засмеялась я.

Что же Люк за сюрприз такой мне приготовил?

Слева и справа за замковым лесопарком зеленели поля. Сейчас в замке гостили только Катя с детьми да изредка заглядывали Март с Викторией. Но уже сегодня должны были вновь прибыть из Песков драконы — и расселиться на год по Инляндии. А младший брат Нории останется здесь, в Вейне, чтобы увеличить плодородие окружающих земель. Я знала, как ждет Энтери Таисия, так и работающая в госпитале на должности санитарки и ухитрявшаяся еще и леди Шарлотте помогать с детьми-сиротами. Впрочем, детей опекал чуть ли не весь замок. Я сама почти каждый день заходила к ним и понимала, что их будущее ложится не только на плечи свекрови, но и на наши с Люком.

А сколько еще сирот окажется на территории Инляндии, когда она, наконец, будет зачищена окончательно?

Мы с Таисией не стали подругами, но общались как коллеги — она в госпитале была незаменима, и я знала, что с Энтери они почти месяц видятся урывками — как улетел он к Драконьему

И я была рада, что Энтери будет жить у нас в Вейне и дальше.

Люк использовал все возможности получить урожай. Чуть больше недели назад я наблюдала на тех полях у Вейна, которые сейчас уже подернулись зеленой дымкой, огромных и чудовищных тха-охонгов, что двигались, таща за собой большие бороны. С четвертого этажа замка, издалека они казались не больше жуков.

Тогда я попросила у дежурящего у моих покоев гвардейца бинокль и вышла на балкон. Я их до этого не видела кроме как на фото и видео Леймина.

Твари были одновременно совершенны и омерзительны, на их спинах сидели всадники — я знала, что иномиряне управляют инсектоидами не только каким-то рычагом на загривке, но и ментально, и у меня холодок побежал по спине, когда я представила, что какой-то из них сорвется и понесется к замку. Или к городку. Люк говорил, что вынужден рисковать во избежание массового голода, и что на каждой посевной, где используются пленные и инсектоиды, обязательно стоят конвоиры с автоматами и парой гранатометов. Но было все равно страшненько.

Однако, надо признать, все окрестные поля они вспахали за два дня и ушли куда-то в сторону графства Мелисент. Один, правда, так и остался на поле неподвижной грудой.

— Они постепенно все подохнут, — объяснил мне Люк, когда я спросила у него. — Они не живут долго, так что используем, пока возможно.

Это действительно обнадеживало.

Но что же за подарок он скрывает?

Я улыбалась, чувствуя себя ровно так, как ощущала перед своим шестнадцатилетием. Что мне подарят? Как пройдет мой первый выход в свет, как пройдет бал в честь моего праздника? Я долго просила у мамы белого тидусского скакуна, и надеялась, что найду его с утра в конюшнях.

Он действительно оказался там. Я назвала его Облако, но мы даже не успели привыкнуть друг к другу — он погиб с другими лошадьми в пожаре на конюшнях при перевороте.

Я мотнула головой, отгоняя призрак горя. Все хорошо. Мы живы, мы пережили войну, и мама бы однозначно нами всеми гордилась.

Дети зашевелились, отвлекая меня от эмоций, требуя еды, и я, вынырнув из глубин памяти, уже собралась идти в ванную, когда увидела, как со сторон фортов движется к нам грузовой эмиратский листолет. Значит, снова привезли людей, которым нужна помощь. А, значит, и я пригожусь.

Глава 2

7 июня, Тафия, Люк Дармоншир

Мрачных мужиков, вооруженных до зубов как огнестрельным оружием, так и холодным, у входа в портал на Лортах собралось несколько сотен, и они все прибывали и прибывали. Большая часть по воздуху, на своих крыльях, меньшая, потерявшая свою половинку в боях на Лортахе, — через телепорт-арку, которую предоставил Владыка Четерии.

Люк три дня назад получил от Ренх-сата письмо о том, что лазутчики на Лортахе подтвердили: в прокнесиях собирают пленных туринцев, дабы гнать их обратно к порталу. Оставалось только надеяться, что хитрость не раскроют: вылетающих из портала иномирян, которых отправляли на проверку приказов, отданных замороченными жрецами, сразу же перехватывали драконы. Пленных тут же допрашивали о причине прилета, а итоги допроса Владыка Четерии передавал Нории и Люку — так становилось известно, до каких точно провинций жрецы, опоенные и ментально перепрошитые Ренх-сатом, уже добрались, и где оказались самые недоверчивые служители и правители. Заодно вызнавали у задержанных про быт и политическую обстановку, слухи, вооружение и армии прокнесий, и влиятельные рода — короче, все, что могло бы дать преимущество, если возникнет необходимость отправлять туринскую армию на Лортах.

Жрецов и лазутчиков поили отваром из травы хешосиз и отдавали Ренх-сату, который уж и внушал им, что бой на Туре до сих пор идет и богам действительно нужны в жертву угнанные туринцы.

Не все получалось гладко — пару раз попались очень подозрительные лазутчики, которые, едва высунув нос в портал, тут же бросились обратно.

«Здесь их удалось перехватить, — писал Ренх-сат, — потому что я выставить тайные патрули, которые готовые перехватить и на земле, и в небе. Од нако нужно придумать что-то, чтобы они не успевали прыгать обратно в портал».

Люк поделился проблемой с Нории, а тот подумал-подумал, и вновь попросил о помощи волшебный терновник, щедро напоив его своей кровью. Щит с портала был снят, чтобы жрец на раньяре, стукнувшись об него, не сбежал быстренько обратно. А вот терновник оплел пространство вокруг бывшей обители куполом с большими, словно прорванными дырами, сквозь которые не разглядеть сразу было мирное течение жизни вокруг. И едва из портала появлялся кто-то пеший или верхом на инсектоиде, распознаваемый духом как лорташец, терновник выжидал, пока они удалятся хотя бы на пару метров от портала, и хватал их побегами. А уж тех, кого упускал он, принимали драконы.

И вот, после того как стало известно, что план по возвращению угнанных туринцев заработал, информация была передана в Тидусс Корвину Черному, и в Тафию стали прибывать дар-тени.

Владыка Четерии велел отдать пару десятков ближайших к холму уцелевших домов под координационный штаб международных

— Все равно все теперь будут шляться туда-сюда, — сказал Владыка Тафии, — так пусть это хотя бы будет организованно.

Местные жители, покумекав, организовали стихийный небольшой базар на склоне холма, не занятом палаточным госпиталем для прибывающих заложников (а они прибывали, пусть маленькими группками, по пять-семь человек, видимо, отыскиваемых людьми Ренх-сата в ближайших деревеньках). И теперь дар-тени гуляли меж лотков с лепешками, выпекаемыми тут же, между выкладываемым оружием (а некоторое даже покупали), а Люк смотрел на это все и понимал, что жизнь — она всегда побеждает и смерть, и предубеждение.

— Четери передал, что уже и наемники Ренх-сата, которые выводят к нам с Лортаха туринцев, подходили сюда и пытались что-то купить или выменять. Попросил меня определить соотношение курсов, хотя золото и серебро всегда золото и серебро, — проговорил Нории. — Но я отдал приказ оценить чистоту лорташских монет. А Ренх-сат пишет мне и предлагает, когда закончится возвращение заложников, организовать рынок по обе стороны портала. Я сказал, что пока обойдемся рынком по нашу сторону, — и, увидев вопросительный взгляд Люка, он добавил, — я не могу гарантировать торговцам безопасность с той стороны. И защитить их не смогу.

— Найдутся отчаянные, которые пойдут под свою ответственность, — заметил Дармоншир.

— Тогда и решим. Сейчас рано об этом думать. Хотя Ренх-сат прав, что думает об этом наперед. Его обман все равно вскроется, как бы он ни хитрил, и рано или поздно о том, что их боги мертвы, а наш мир выстоял и с нами возможно не только воевать, но и торговать, станет известно по всему Лортаху. Выстоит Ренх-сат под напором других кнесов — и его землям грозит стать крупнейшим рынком в мире. А это налоги и подати, это плата натуральным товаром. Он хитер, и пусть очевидно не дипломат, а воин, последствия просчитывать умеет.

— Что нам и на пользу, и во вред, — согласился Люк.

Он знал, что Ренх-сат обещал за несколько дней перенести дар-тени к горам, где оставались люди, жившие под покровительством Вечного Ворона. А обратно им уже предстояло идти самостоятельно через вражеские земли.

Планировалось, что в портал будет ежедневно уходить отряд за отрядом — по сто дар-тени. Ренх-сат, имея двести раньяров, выделил двадцать из них на переброску, и за раз они могли перенести по восемь человек, из которых один был всадником — то есть всего по сто сорок бойцов за полет. Обратно раньярам предстояло тоже возвращаться не порожними — предполагалось усаживать на них слабых, женщин и детей, тех, кто может не осилить долгого похода. И, чтобы всадник не вздумал чего учудить, за спиной у него будет сидеть боец дар-тени. Места оставалось всего на шесть человек, а увести из убежищ в горах предстояло около сорока тысяч.

Если все пройдет нормально, то первые лорташцы, жители убежищ, появятся в Тафии уже через несколько дней — все же какое-то время понадобится, чтобы собраться тем, кто согласится уйти сюда, на Туру. И подданным Четерии предстояло их принять, успокоить, а затем переправить в Тидусс, в дома, которые для них возводили у столицы.

Люк и посмотреть-то на все это приехал только потому, что появилось в нем назойливое желание контролировать каждый этап.

— Я понимаю, что ты и Пески справитесь с этим без меня, — объяснил он Нории, — но боюсь, что если не проконтролирую и упущу что-то важное, это приведет к необходимости вводить союзническую армию на Лортах. Наверное, я выдохну только когда последний туринец будет возвращен оттуда.

— Понимаю, — согласился Нории, — я сам поэтому же прихожу сюда. Хотя Четери вполне мог бы решить это все сам. Впрочем, он и решает, — и Владыка Владык кивнул и на базар, и на палаточный городок, — мы лишь наблюдаем.

Люк дождался, пока последний дар-тени войдет в портал. Над Тафией солнце уже клонилось к закату, и вооруженные, одетые в походные одежды бойцы с рюкзаками за спинами отбрасывали на вершину холма длинные тени.

Через полчаса из портала вышел один из ушедших, чтобы, как и было оговорено, доложить представителю сводного военного штаба, что все прошло штатно, всех дар-тени на той стороне посадили на стрекоз и они улетели. Теперь оставалось только ждать — выполнит ли Ренх-сат и часть договора о помощи в возвращении людей Вечного Ворона. Если да, что же, бывший враг действительно окажется полезным.

Нории периодически поглядывал на небо. Затем вопросительно повернулся к Люку.

— Я вижу, — мрачно отозвался Люк. — А когда не вижу, чувствую. И слышу. Они зовут меня к себе. Я им задолжал жизнь, Нории.

— Великий дух небес мудр, велик и не кровожаден, — проговорил Нории, не став спрашивать, как и почему образовался этот долг. — Я к нему не часто обращался, но он часть силы нашего отца-Инлия, а отец наш воплощение жизни и ее энергии. Поэтому и белые духи могут убивать, только защищая кого-то или что-то. Но все Великие духи любят почтение. Поэтому лучше бы тебе не откладывать, иначе он может потерять терпение. Они, конечно, сотрудничают с нами, если мы кормим их своей кровью, и подчиняются нам как наследникам богов. Но ты не король, Люк. Ты им не хозяин. И если зовут — надо лететь.

Люк покачал головой. Он не стал говорить, что уже десять дней как слышит и ощущает этот зов. И откладывает. Обдумывает, что делать. Что ему нужно еще немного времени, чтобы уложить все в голове. Он не хочет быть неблагодарным должником, который умолял помочь, когда нужно было, а когда надо отдавать долги — прячется, но и идти неподготовленным тоже сложно. И не объяснившимся с Мариной.

— Завтра Вейн принимает гостей, сам знаешь. А послезавтра полечу.

— Как знаешь, — Нории склонил голову набок. — Но помни, что если не решаешь ты, могут решить за тебя.

Люк все же поднял голову и посмотрел в голубое, яркое небо, которое на его глазах провалилось в серебро и перламутр, открыв струящиеся с запада на восток и с юга на север потоки ветров. Вечная циркуляция атмосферы, вечный тысячеглавый змей — он тоже видел его, Люка, и стало на мгновение неудобно и стыдно, будто он, словно мальчишка, прятался под кроватью.

— Я прилечу, — пообещал он небу в который раз. — Еще немного времени. Я не прячусь. Я заканчиваю дела, мой великий брат по отцу.

Нории хлопнул его по плечу, но во взгляде его было и понимание, и сомнение одновременно.

Они успели быстро обсудить ближайшие планы с Владыкой Четерии — времени на трапезу с ним уже не было — и направились к арке-телепорту. С той стороны портала в Истаиле уже ждали тридцать драконов во главе с Энтери, которые должны были отправиться сначала в Вейн, а потом расселиться по Инляндии. Не на все графства и герцогства хватит, но достаточно усилить плодородность основных житниц, и следующий год страна переживет.

И они действительно ждали — с сумками-узлами, в которые собрали вещи, внимательные и спокойные. Был там и Энтери — он улыбнулся Люку, пожал ему руку.

— Мои братья, — проговорил Нории рокочуще, — с нынешнего дня вы поступаете под руку герцога Дармоншира, сына нашего отца Инлия. Я благодарен вам, что вы вызвались помочь, и знайте, что я этого не забуду. Жду вас через год в Истаиле.

— Спасибо, что согласились помочь народу Инляндии, — продолжил Люк и уважительно склонил голову. — Я знаю, как тяжело вам быть вдалеке от родной земли, тем более, когда вы так недавно обрели свободу. У моего замка, что называется Вейн, уже ждут листолеты и помощники, которые сопроводят вас до мест, где вы будете жить. Вас поселят в домах рядом с главами администрации, и дадут вам тех, кто будет обеспечивать ваш быт. В любое время я буду рад видеть вас в Вейне, и если понадобится навестить кого-то в Песках, вы тоже можете прилетать в замок. По любому вопросу тоже обращайтесь ко мне. Вы даете жизнь Инляндии, а я сделаю все, чтобы Инляндия стала для вас гостеприимной хозяйкой.

Лица драконов, слегка настороженные, смягчались — а от Нории шло ярко ощутимое одобрение.

— Ну что же, братья по ветру, — проговорил Люк и повернулся к телепорту, который снова настраивал придворный маг Нории, — добро пожаловать в Вейн!

Энтери шагнул в телепорт одним из первых — и сразу увидел Тасю. И как всегда, разлилось у него в груди тепло от ее присутствия. Нежность и умиление — вот что чувствовал он рядом с ней.

И Тася, увидев его, улыбнулась, бросилась к нему, и он обнял ее сильно, потому что действительно очень соскучился. Невысокая, крепкая, любящая, идущая за мужем, смешливая — так хорошо ему было с ней, так уютно, что ему казалось, что они уже тысячу лет вместе. И любое дело она делала весело и живо, и одновременно с той хлопотливой серьезностью, которая отличает хозяек, у которых работа в руках горит.

Вокруг проходили в телепорт-зал его соплеменники. Встречала всех хозяйка замка Марина, необычайно женственная в легком синем летнем платье, — Энтери, улыбаясь, кивнул ей, и она с признательностью помахала ладошкой, тоже подошла, обняла его.

— Как там Ангелина? — шепнула она.

— Как всегда. Работает с утра до ночи, — ответил дракон, и Марина усмехнулась.

— Действительно, как будто я ждала услышать другой ответ.

Она отошла. Люк представлял ей гостей, она с грацией истинной леди приветствовала их — а драконы с почтением кланялись — и как хозяйке, и как беременной женщине, воплощению Матушки.

— От тебя пахнет лекарствами, — проговорил Энтери, целуя Тасю в макушку и поглаживая косы, которые она связала на затылке в тугой узел.

— В госпитале опять много людей, — отозвалась она, улыбаясь. — А, значит, много работы.

— Тебе это нравится? — спросил Энтери.

— Сильно. Настолько, что я хочу выучиться на медсестру, — серьезно кивнула жена. — На акушерку. Леди Марина обещала помочь поступить туда, где училась она сама. Это в Рудлоге, под Иоаннесбургом, Энтери. Учиться в Инляндии я вряд ли смогу — плохо говорю по-инляндски. Ты согласишься на это?

— Ох, Тася, — засмеялся он, — я только думал о том, что мир изменился. И пусть я ощущаю болезни руками и знаю, как что лечить, но понял здесь, в Вейне, что и мне полезно бы изучить медицину. Рано или поздно в Истаиле появятся свои больницы, и мне нужно будет понимать, что делают врачи. Так что, если захочешь, переедем в Рудлог на время учебы. Или, — он подмигнул, — Нории тут сказал мне, что, возможно, через год у Четери будет новый ученик, а у моего брата — новый придворный маг, который имеет достаточно силы, чтобы открыть портал в любое место Туры. Как тебе жить в Истаиле, а учиться в Рудлоге, Тасюш?

— Звучит очень хорошо, — прошептала она.

Он представил Таисию остальным драконам — с гордостью и теплом, и ее тоже приветствовали с мягкостью, свойственной потомкам богини. А затем Энтери и Таисия прошли через замок, пахнущий чистотой, сверкающий, в котором суетились слуги, и вышли следом за Дармонширом и Мариной проводить соплеменников. И, обнявшись, наблюдали, как пятерка за пятеркой оборачиваются драконы и взлетают следом за небольшими гражданскими

Когда последний листолет покинул поляну, Марина, которая стояла рядом с Люком неподалеку, повернулась к Энтери.

— А теперь прошу на обед, — улыбнулась она. — Леди Лотта нас ждет.

Энтери не стал говорить, что только что поел — негоже было обижать добрых хозяев.

— С удовольствием, — ответил он.

Тася немного напряглась и он сжал ей руку. Когда Энтери жил в замке, они часто обедали и ужинали вместе с хозяевами, если не выпадало дежурства или операции. Но он знал, что без него жена предпочитала обедать с коллегами по госпиталю несмотря на то, что и Марина, и леди Лотта, и Маргарета неоднократно ее приглашали разделить трапезы.

«Я стесняюсь, — говорила она, — понимаешь, Энтери, я себя все равно чувствую чужой за столом. И будто стесняю их, будто в тесном семейном кругу они себя могут вести свободнее, чем со мной. Я даже не могу поговорить ни с кем, хотя мы с леди Лоттой очень сблизились, она добра и внимательна. Лучше уж я буду есть с такими же простыми людьми, как я».

«Отчего ты стесняешься? — удивился тогда Энтери. — Ты же член семьи, ты жена брата мужа сестры хозяйки замка».

Тася рассмеялась и он, тоже улыбнувшись, закончил: «Но делай, как тебе удобнее, Тасюш».

Супруги Дармоншир направились ко входу в замок, тихо переговариваясь. И Энтери, взяв Тасю за руку, последовал за ними.

— Как чувствуешь себя? — долетел до них вопрос герцога.

— Превосходно, — тихо ответила Марина. — Словно я не беременная старушка почти двадцати четырех лет, а юная девица.

Тася посмотрела на Энтери смеющимися глазами. Он тоже едва сдерживал смех. И они отстали еще на несколько шагов — чтобы не слушать чужие разговоры. Но слышно все равно было.

— Такое ощущение, что все готовят какие-то сумасшедшие подарки, — продолжала герцогиня. — Заглядывал Мартин, с безумным взглядом копошился у лестницы, увидев меня, крикнул: «Ты меня не видела!» и ушел в портал. Ты что-то про это знаешь?

— Знаю, но не скажу, — отозвался со смешком Дармоншир.

— По-хорошему, вы все должны заниматься делами страны и армии, а не тратить время на праздник, — серьезно проговорила Марина.

Его светлость обнял супругу за плечи и на ходу притянул к себе.

— Мы просто тебя любим, детка, — услышал Энтери его приглушенный голос. — А еще ты была очень хорошей девочкой и заслуживаешь праздника.

Он погладил ее по шее. Марина усмехнулась и, потянувшись, поцеловала мужа в щеку.

Слишком интимным был его тон и Тася, чуть покраснев, потянула Энтери, чтобы они отстали еще на пару шагов. Голоса стали доноситься едва слышно.

— … ты не думала о том, что твой праздник — это способ для всех нас окончательно переключиться на нормальную мирную жизнь, вспомнить о том, какая она? Его ждут и слуги, и все мы. Позволь и себе, и людям порадоваться.

— Ты прав, — расслышали они. — Ты еще куда-то улетаешь сегодня?

— Увы. Нужно в Виндерс, — ответил его светлость.

— Прежде чем ты снова сбежишь, ты, надеюсь, пообедаешь с нами? — иронично проговорила Марина. — Твоя мама уже осторожно интересуется, не поругались ли мы снова. И если бы она не была занята подготовкой к моему дню рождения, то ты бы уже тоже подвергся допросу.

— Конечно, пообедаю, — в голосе герцога слышалось смирение.

— И вернешься до полуночи? В полночь я хочу получить свой подарок!

Что ответил Люк, расслышать дракон с Тасей не успели — лакей открыл дверь, и они прошли в замок. Там по-прежнему шуршали слуги, приводящие Вейн в порядок перед завтрашним приемом, а с кухни доносились ароматы завтрашнего пиршества.

Замок сиял, замок сверкал уцелевшими витражами, замок пах свежестью, и хозяйка его, с трудом уже поднимающаяся по лестнице, была органичной частью этого большого дома, словно очаг, согревающий всех своим жаром и заряжающей энергией.

И обед, на котором присутствовала еще одна гостья четы Дармоншир, темная по имени Катерина, проходил очень уютно. Тася с леди Шарлоттой обсуждали «своих» детей, а Люк с Мариной переглядывались, как… ну, собственно, как молодожены, которыми они и являлись, Марина перешучивалась с Катериной. Все вокруг для Энтери ощущалось так по-семейному, так хорошо и правильно, что он подумал — не люби он так Пески, он вполне мог бы остаться здесь, в Вейне, при его госпитале, очень надолго.

А пока впереди был год — за который можно будет и обдумать эту мысль, и обсудить с Тасей. В конце концов, что мешает жить на два дома, и работать так же? Ничего, правда?

Марина

Доктор Кастер запретил мне помогать в обработке пациентов, которые к нам поступали: теперь, когда мы в основном занимались истощенными людьми с освобожденных территорий и партизанами, большая часть работы заключалась в антипаразитарной обработке, в отмывании и выкармливании. Зато у нас образовалось довольно обширное детское отделение — госпиталь расширили дальше по этажу, а я помогала педиатру, ставила уколы и капельницы, и слушала истории детей. И это было очень тяжело. У кого-то на глазах погибали родные, кто-то из взрослых умирал, отдавая малышам последние

Похоже, прежде медицинского университета придется Люку строить на территории Дармоншира большой приют. Потому что многим детям было некуда идти — их дома были разрушены, родные убиты, и они бродяжничали, скрываясь от иномирян и питаясь тем, что удавалось найти в разграбленных домах. И их тоска по родным, их боль была мне так знакома, что мне пару раз после бесед с маленькими пациентами приходилось выходить в парк поплакать и отдышаться.

Сформировалось у нас и небольшое женское отделение — вот где пригодилась вся аппаратура, подготовленная Люком для меня. Поступали к нам беременные женщины, в том числе на поздних сроках, к нам везли рожающих, и потому доктор Кастер, которого Люк нанял как гинеколога и которому на время войны пришлось переквалифицироваться в хирурга, а теперь и в главного врача госпиталя, смог наконец-то вернуться к основной специализации. Помогали ему моя акушерка Кэтрин Лоу, медсестры и санитарки, среди которых внезапно оказалась Софи, которую я уже совсем не воспринимала как бывшую любовницу мужа: она была трудолюбивым членом нашей команды, таким же, как все.

Я иногда видела, как она вечерами гуляет со своими девочками, как возится с ними в свой выходной, — она была красива, безусловно, и привлекала внимание как военных, в том числе моих гвардейцев, так и пациентов. Но я ни разу не слышала, чтобы она с кем-то флиртовала.

Зато несколько дней назад к нам прилетал на листолете Майки — встретиться с отцом, пообщаться с Люком, сходить через телепорт в Вейне в почти освобожденный Лаунвайт, — и привез и Софи, и детям подарки, и о чем-то очень серьезно и упрямо говорил с ней в парке, отчего она после его отлета ходила задумчивая.

Майки меня тоже впечатлил — будучи секретарем Люка, он казался мне немного подростком, этаким неуклюжим застенчивым занудой. А сейчас он за несколько месяцев превратился в мужчину с жестким взглядом единственного глаза. Собственно, на месте Софи я бы не думала.

Но впечатлил он меня не только этим. С собой он привез трех человек. Для Люка — личного секретаря на замену себе, Рока Вилваса, пожилого долговязого рыжего инляндца, который, несмотря на возраст, двигался так быстро, что иногда меня пугал, и пресс-секретаря, тоже рыжую инляндку с мужской стрижкой и взглядом бульдога. А мне — стройного юношу пронзительной красоты, с роскошными рыжими кудрями, которые он собирал в хвост, и взглядом, похожим на взгляд самого Майки в самом начале его работы, который я характеризовала как отчаянное упорство.

— Не по статусу вам, леди Дармоншир, самой разбирать письма и планировать свое время, — наставительно сказал Майки Доулсон мне, когда я выразила недоумение нежданным подарком. — Поверьте, Освальд станет вашим спасением и освободит время для действительно серьезных дел. Он ненавязчив, учтет и ваши пожелания, и ваше состояние, он никогда не будет делать ничего, что навредит вашей репутации, и при этом очень квалифицирован и самостоятелен. Поверьте, вы еще скажете спасибо.

— Ему хоть восемнадцать есть? — с сомнением спросила я, издали глядя на выпрямившуюся у листолета троицу, ожидавшую представления. Майки из листолета вышел первым, и, видимо, приказав сопровождающим ждать, попросил Ирвинса сообщить мне об аудиенции. — Ее мама не придет ко мне скандалить, что я заставляю ее сыночку перерабатывать?

— Освальд сирота, — с достоинством объявил Майки, и я почти устыдилась. — Он сам пришел ко мне и предложил стать моим секретарем. И отработал идеально. У него прекрасная способность к систематизации, память и грамотность. А остальному я его научил.

— Так почему не оставил его себе? — удивилась я.

— Я себе еще обучить могу, а вы — нет, — так же удивленно отозвался Майки. Его верность нашему дому, конечно, поражала.

В тот момент я впервые осознала, что подумала «наш дом» не про Рудлогов. А про Дарморширов.

И действительно, с появлением Освальда мой день оказался очень тактично спланирован, корреспонденция разобрана, у меня вдруг появился свой кабинет, а перед ним — кабинет секретаря, и ему можно было задать любой вопрос — он быстро находил ответ или того, кто этот ответ знал. Правда, Люк еще с ним не встречался, и я ждала этого с ироничным предвкушением — будет ревновать или нет? Я бы, конечно, с сомнением отнеслась к появлению у него в секретарях рыжеволосой красавицы. С другой стороны, я четко знала, что Люк никогда и ни за что не захочет даже рискнуть меня потерять.

Перешла в «женское отделение» и Маргарета, которая вновь начала напоминать мне меня: то ли разлука с Таммингтоном так ее подкосила, то ли играл постравматический синдром, но она дневала и ночевала на родах, и доктору Лео приходилось ее силком выгонять отдыхать.

Впрочем, в этом ему помогала хирург Амадея Верфонсис, которая умела что-то такое сказать Рите, мудрое и серьезное одновременно, что та вздыхала и отступала.

— Я думаю, они поженятся, — сказала мне пару дней назад Рита, когда присоединилась к нам с Катей за чаем. Доктор Лео настойчиво повелел мне больше проводить времени на свежем воздухе, и я решила совмещать приятное с полезным: нам поставили стол под старым дубом недалеко от детской площадки, и теперь мы пили чай в лесопарке.

— Я тоже так думаю, — согласилась я с улыбкой, и мы все как девчонки покосились туда, где по дорожке в парке чинно, под ручку, гуляли статный доктор Лео и очень женственная, черноволосая, строгая и взрослая доктор Амадея, опять о чем-то дискутируя. — Я даже надеюсь на это. Будущему отдельному госпиталю Вейна нужны хорошие доктора.

— Этак они и детей за спором о том, какие швы лучше, сделают, — высказалась Рита, и мы засмеялись. Смеялась и Катя — за прошедшие

Во взрослом отделении я работала на процедурах по часу-два, отпуская отдохнуть сменщиц. С освобождением новых территорий недостатка в персонале мы не испытывали: случалось и так, что пациент или пациентка долечивались и оставались у нас санитаром или медсестрой. И у меня хватало задач, помимо лечебных, однако медицина и знакомый мир госпиталя, его деловитая суета, его запахи и чистота будто заземляли меня, помогали перезагружаться. Госпиталь был моим детищем, от и до, и я не могла отказаться от этой работы, пусть даже выполняла ее номинально. И пусть мое основное участие было в том, что я помогала обеспечить его материалами и лекарствами, не работать с больными я не могла.

— Буду считать, что это ваши витамины от стресса, Марина Михайловна, — ворча, сдался доктор Кастер. — Но инфекционную опасность мы все же для вас ограничим. Сейчас уже нет нужды рисковать.

Я не возражала.

Вот и сейчас, когда Люк улетел после провод драконов и семейного обеда, я час провела на процедурах в детском отделении, час — во взрослом. Там я встретилась с Катей. Мы виделись с ней за обедом, и после вместе спустились в госпиталь.

Я, двигая тележку с материалом под капельницы в палату, увидела Катю над койкой лорда Розенфорда — он с его людьми и прибыли утренним листолетом, уже подверглись санитарной обработке, и теперь ждали капельниц. Всем им выдали синие больничные пижамы, но лорд был без кофты, а подруга в белом халате, под присмотром дородной санитарки задумчиво водила руками над его ожогами, и страшные рубцы словно расправлялись, растягивались. Она повернула ко мне туманные, сияющие зеленью глаза, едва заметно улыбнулась и снова вернула внимание пациенту. От нее шел холодок, и наблюдали за ней остальные пациенты с некоторой опаской.

Как долго еще в мире будут к темным относиться с недоверием?

Но вот она покачнулась, и санитарка подхватила ее, поддержала.

— Я помогу, леди Катерина, пойдемте, пойдемте…

И я успокоилась. Во всяком случае в моем госпитале людей ценили не за кровь, а за те усилия, что они прикладывали.

— Встретимся в пять за чаем, — шепнула я и, поймав Катю за руку, пожала ее. Подруга улыбнулась, показав, что услышала.

Лорд Розенфорд, когда я подошла ближе, дернулся, попытался встать, чтобы поприветствовать.

— Леди Дармоншир, нас не представили, но я вас узнал…

— Лежите уж, — проворчала я, с иронией слыша в своем голосе нотки доктора Эльсена, — здесь у нас не лорд и леди, а пациент и медработник. Потом, выпишитесь, вернемся к этикету.

Я нашла вену, ввела иглу. Розенфорд осматривал меня цепко, неуловимо похожий на Тандаджи в этот момент, и сгибал-разгибал руку с культей, на которой Катя лечила рубцы. Взгляд его был давящим: видимо, главным разведчикам такой выдавали в комплекте, но крокодилами меня больше было не напугать. Лорд разведчик остановил взгляд на моем животе, хотя вряд ли кто-то еще не знал о моей беременности. Перевел на лицо.

— У вас есть кто-то, кому нужно сообщить о том, что вы здесь? — спросила я, стараясь не смотреть на культю. Сколько я уже такого видела и у взрослых, и у детей, и у отца, а все равно не привыкнуть к накатывающей жалости.

— Да, — отозвался он, — но я заполнял анкету при поступлении, там есть этот вопрос.

— Точно, — пробормотала я. Видимо, беременность вступила в период «нет памяти». — И все же?

— Жена, дети, внуки, родители, — проговорил он. — Я успел отправить всех в Рудлог, леди Марина. Они должны быть под Иоаннесбургом у родни жены.

— Повезло, — ответила я. И замолчала, думая о том, у скольких людей возможности этого сделать не было.

— Теперь я понимаю, благодаря кому у герцога Дармоншира отросла ответственность, — проговорил он чуть слышно. И чуть пошевелил рукой с иглой. — Не припомню, чтобы кто-то из высших аристократок Инляндии марал руки о больных.

— Не двигайтесь, — попросила я, — иначе вкачу вам снотворного, чтобы вы как паинька, проспали под капельницей до завтра.

Лорд разведчик послушно откинулся на подушки, расслабил руку. Прикрыл глаза и улыбнулся.

— Что же, — пробормотал он. — Это будет интересно.

Я повесила емкость на стойку и подкрутила регулятор. И покатила дальше. Не стану же я говорить едва знакомому человеку, что мне и самой интересно, чем все это закончится.

Около пяти вечера мы с Катей опять сидели под дубом недалеко от детских горок и, с удовольствием подставляя лица теплому ветерку с привкусом зелени и моря, ели сахарные, коричные, истекающие маслом рогалики. И чай был крепким и вкусным, и варенье — клубнично-ароматным, да так, что вокруг нас закружились пчелы, и пришлось мне ставить щит. Я и сама не сообразила, как получилось.

Детей этими же плюшками уже накормили, и они под присмотром нянь носились и визжали на детской площадке. Рита была на родах, леди Лотта не появлялась — она таинственно готовилась к моему празднику.

С Катей мы

— В такие минуты мне кажется, что я только сплю и ем, — проворчала я. — А мой бедный супруг пашет за нас двоих. Почти не ночует дома, бедняжка.

— И это говорит женщина, которая каждый день проводит по два часа в госпитале, утром принимает просителей или выезжает с врачами в окрестные городки, — покачала головой Катя. — Я тут всего неделю, и за это время ты успела съездить за форты, в лагерь беженцев, встретиться с мэрами местных городов… что я еще забыла? А могла бы лежать на подушках и есть рогалики.

И она с удовольствием обмакнула оный рогалик в варенье и откусила его.

— Мне кажется, я не умею отдыхать долго, — вздохнула я. — Кажется, если остановлюсь, то упаду.

— Дети тебя переключат, — пообещала она. — Поверь, приоритеты очень меняются. Почти все, что было важным раньше, либо становится неважным, либо на это не хватает времени.

Я рассеянно положила руку на живот. Дети как всегда от сладкого резвились и пинались.

— И у тебя так было?

Она задумчиво покачала головой.

— И да и нет. У меня до беременности была только одна мечта — поступить в МагУниверситет. А после я была очень напугана. Мне было семнадцать, и я была во власти незнакомого взрослого и жестокого мужика. Он каждый раз, как я беременела, становился ласков — все ждал, что будет мальчик. А потом, когда случался выкидыш, или когда узнавали пол, терял интерес и в лучшем случае уезжал. Вот когда он уезжал, у меня наступала вольная жизнь, и я хотела только одного — чтобы его подольше не было. А потом, когда родились дети, моим приоритетом стало защитить уже не себя, а их. Но тебе будет проще, Мари. Тебе свойственно защищать всех вокруг, не жалея себя.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Ты знаешь, — продолжила она, — я вижу, как относится к тебе твой муж. И я подумала, что хотела бы родить еще ребенка. Если бы могла. Не сейчас. Потом, лет через пять или десять. Но хотела бы.

— От Саши? — спросила я очевидное.

— Да. Просто затем, чтобы узнать, каково это, когда твой мужчина бережет тебя и твое материнство, Мариш.

К Кате должен был прийти Александр, и я видела, как ждет она его, как тихо улыбается, говоря о нем. Мне очень хотелось посмотреть на них вместе, оценить то, как он относится к ней — я иногда ощущала себя кем-то вроде въедливой мамочки, потому что слишком много Катя перенесла. Мы болтали, а я поглядывала на небо, хотя знала, что Люк сейчас точно не прилетит.

И все-таки он от меня прятался, и все-таки скрывал что-то. Я это понимала, осознавала так, будто у него на лбу это было написано. Я лениво перебирала события прошлой ночи, и вдруг меня осенило.

— Как это не было виталиста, — пробормотала я и рассмеялась. Слезы уже высохли, как и не было их. — Он же сам виталист!

— Что? — переспросила Катя, которая жмурилась, потому что солнце сквозь дубовые ветви светило ей прямо в глаза, а шляп мы не надели.

— Да ничего, — с иронией сказала я. — Я просто только что, похоже, догадалась, что мне подарит муж. И с одной стороны, жалею, что он плохо прятался. А с другой, уже не терпится увидеть.

Катя не стала спрашивать, что это, хотя я видела, что ей любопытно. Она протянула руку и погладила меня по ладони.

Но я бы и не рассказала. Потому что это было только для меня.

На часах была полночь, когда скрипнула дверь спальни. Я, сидя на подушках, опираясь на спинку кровати, отложила книгу под ночник. Скрестила руки на груди и улыбнулась замершему на пороге Люку.

Он был в костюме, лишь пиджак снял, оставшись в жилете, и в руках держал гигантскую корзину роз. Я с предвкушением улыбалась ему, он усмехался мне. Шагнул вперед и дверь захлопнулась.

— И почему такая красивая детка не спит? — спросил он хрипловато, медленно обходя нашу огромную кровать. Поставил корзину с розами на комод у окна — и оказалось, что в руках его еще несколько коробочек.

— Порчу тебе сюрприз, конечно же, — отозвалась я, жадно рассматривая его. Мне не терпелось увидеть. — Или желаю получить свои подарки.

Он кивнул на свертки.

— Это не все. Остальные ждут тебя завтра. Будешь смотреть?

Я мотнула головой. Лицо никак не желало принять серьезный вид, мне хотелось смеяться и поскорее до него добраться.

— Завтра посмотрю. Сейчас я хочу распаковать свой главный подарок.

Все же Люк был идеальным актером — он усмехнулся и спросил:

— Это какой же?

Вместо ответа я поманила его пальцем. И когда он подошел, перекатилась на кровати, неуклюже вставая на колени — он смотрел на это сверху вниз с какой-то невозможно сентиментальной смешинкой.

— Сначала снимем обертку, — проговорила я шепотом, расстегивая его жилет. Люк мне не помогал, но небрежно расслабил галстук, снял его и бросил в сторону. — Теперь развяжем бантик, — и я расстегнула ремень. — Еще упаковка… — И я потянула из брюк рубашку и начала расстегивать

Люк беззвучно смеялся, глядя, как жадно я борюсь с пуговицами. Как расстегиваю ему брюки. Но стоило мелькнуть на смуглой коже алому изгибу, как я закрыла ладонями глаза.

— Боги, ты действительно это сделал. Я хочу увидеть ее целиком, — требовательно сказала я. — Раздевайся. Быстрее, Люк! Быстрее!

— Как скажешь, моя леди, — ответил он с той же хрипловатой смешинкой. Зашуршала ткань, он переступил раз, другой. И наступила тишина.

Я медленно отняла ладони от лица. Мой муж стоял передо мной обнаженным, и глаза его были уже не голубыми, смешливыми, а темными, порочными. Внизу живота его, чуть выше левой тазовой косточки, было набито мое имя. Как я и думала.

Но одно дело думать. Другое — видеть.

Я коснулась своего живота, там, где было набит его змей — справа, и снова посмотрела на Люка, впитывая, задыхаясь от восторга. Ало-золотая буква М раскрывала крылья красным соколом, и от нее шел поток огня, выплетая остальные буквы, которые обвивали черные стебли шиповника с красными цветами. Пламя было сделано так изумительно натурально, что я сразу узнала руку мастера. Так же горел огненный цветок на моей спине.

— Я сейчас завизжу от счастья, — предупредила я сипло. И облизнулась. Провела пальцами по буквам, коснулась их губами и выдохнула ему в кожу. — Вот это признание в любви, Люк. Как ты нашел мастера? Как же это красиво, Люк…

— Я хотел, — сказал он хрипло, — чтобы ты поняла, что почувствовал я, когда увидел…

Я прижала ему ко рту палец, заставила наклониться и впилась в рот глубоким, жадным поцелуем. Что еще тут было говорить? Я не нашла слов и решила — пусть говорят те, у кого это получается лучше всего. Пусть говорят наши тела. Пусть вжимаются друг в друга наши имена, зеркально заклеймившие нас обоих.

Каждый раз теперь во время нашей любви я поражалась, как бережно Люк касается меня. Беременность сделала меня сверхчувствительной — и он учитывал это, я быстро уставала — и это он учитывал. И как же жаден и нежен он стал до моей груди — иногда меня пронзало удовольствием только от вида его рта на ней. Он словно подстраивался под меня, ощущал, что мне нужно в данный момент, а когда двигался, встав на колени или усадив меня сверху, и смотрел на мой живот, в его глазах появлялось что-то древне-сакральное, как будто он не сексом занимался, а свершал ритуал плодородия.

Впрочем, меня это заводило еще больше. Я чувствовала, знала, что будет у нас еще время для лихорадочного, жесткого безумия — слишком мы любим его, — но и моменты медленной, бережной любви приводили меня в экстаз. И Люка тоже, судя по тому, как сыто и расслабленно улыбался он в потолок, когда я лежала головой на его животе и водила пальцами по татуировке.

— А заклеивал зачем, если мог сразу залечить? — спросила я лениво и повернулась, чтобы посмотреть на него. — У меня-то денег на виталиста не было, заживало все натурально.

— Твой мастер сказал, что нужно походить несколько дней, чтобы краска встала, не залечивая, — ответил он. — Я и прятался.

— Ты слишком подозрительно прятался, — засмеялась я и поцеловала его в живот. От кожи его пахло терпко и солено нашей любовью. — А что в коробках?

— Что там может быть, — отозвался он самоиронично и потянулся. — То, что я хочу надеть на тебя, конечно.

И он пошевелился — пришлось сонно приподняться, — встал, протянул мне руку. Пришлось подчиниться. Люк усадил меня перед зеркалом, повернув его к нам — и заставил распаковывать подарки. Рубиновое колье из черненого золота с цветочными мотивами, очень напоминающими шиповник — словно изысканное кружево. Браслеты и серьги из того же гарнитура. Кольцо с рубином, на котором выгравирован сокол.

Мой муж доставал и доставал драгоценности — и сам надевал на меня, как на куклу, и глаза его горели почти фанатичным огнем, а зрачки то и дело вытягивались в змеиные.

Из последней коробочки он достал рубиновую диадему с тем же цветочным орнаментом и сам опустил ее мне на голову. В сочетании с моими ультракороткими светлыми волосами и круглым животом, налитой грудью и татуировками это обилие украшений на голое тело смотрелось диковато — и очень красиво. Я смотрела на себя в зеркало — и Люк смотрел на меня в зеркало. И гладил сзади меня по шее, завороженно, медитативно. Мне казалось, что у него мелькают клыки, что поет что-то древнее и обрядовое ветер в темноте за окнами, что сейчас Люк обернется и обовьется вокруг меня, как в давнем сне, или унесет куда-нибудь в сокровищницу, чтобы любить там.

— А это ты сделал подарок себе, да, большой мальчик? — спросила я таинственным голосом, и он очнулся. Зрачок собрался в точку и расширился, затопив голубую радужку, а Люк усмехнулся.

— Именно. Ты очень красива, Марина.

— На корону похоже, — я коснулась диадемы: цветочный орнамент образовывал зубцы.

Его глаза снова подернулись мечтательной дымкой, которую я хорошо знала.

— А тебе бы пошла корона, — задумчиво сказал он.

— Надеюсь, ты не вздумаешь короноваться только ради этого, — фыркнула я.

Он засмеялся и покачал головой.

— Точно нет. Я просто закажу тебе ее на двадцать пять лет. Мы имеем право на малую герцогскую корону, вот им и воспользуюсь.

— Какие

Люк, улыбаясь, склонился и поцеловал меня в висок.

— Я построю второй, — пообещал он. — С днем рождения, детка. Я тебя обожаю, знай это. Я угодил тебе, моя леди?

Я откинула голову назад, на его живот, так, чтобы в зеркало была видна татуировка.

— Еще бы, — ответила я нежно. И вновь погладила ее тыльной стороной кисти, прикрыв глаза. — Обожаю видеть, что ты принадлежишь мне, Люк.

Он улыбнулся, возвращая мне говорящий взгляд. Он тоже любил видеть, что я принадлежу ему.

— Но ведь это еще не все, да? — спросила я, когда мы и сходили в душ, и улеглись в постель обнявшись, и уже засыпали под раскаты очередной грозы.

— Точно не все, — отозвался он едва слышно. — Подарки только начинаются, Марина.

Глава 3

8 июня, Дармоншир, замок Вейн, Марина

Проснулась я, когда солнце уже бросало косые лучи сквозь щели в занавесках. Пахло свежестью, морем и розами, а мне было жарко и уютно — уже неделю я не просыпалась на плече у мужа, забросив на него ногу, и даже не думала, что так соскучилась по этому.

Он тоже пошевелился, открыл глаза. Сонно, криво улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

— Первый подарок сегодня — выспаться, — я сладко, долго, неаристократично зевнула. Посмотрела на часы — около девяти утра. — Но надо вставать.

— Почему? — так же расслабленно отозвался Люк.

— Потому что кто-то требует завтрак, — вздохнула я и положила его руку себе на живот, по которому изнутри явно колотили пятками.

Люк хмыкнул, пощекотал мне кожу, и малышня принялась плясать еще активнее.

— Я с ними не справлюсь, — со смешком сказала я.

— Со мной справилась, и с ними справишься, — заверил меня супруг. — Наймем отряд нянек, я заключу с десяток договоров с воздушными духами…

При мысли о духах я слегка расслабилась. Вздохнула, кутаясь в мужа как в одеяло, вжимаясь в него, стараясь беречь живот.

— Надо вставать. Освальд уже наверняка ждет у покоев.

— Освальд это кто? — лениво поинтересовался Люк.

— Наконец-то наступил момент истины, ваша светлость, — укоризненно проговорила я. — Вот так я обзаведусь свитой из красавчиков, а ты узнаешь об этом только через год.

— Хоть полезный красавчик? — уточнил Люк, жмурясь. От уголков глаз разбежались морщины, и я подумала о том, что он наверняка ужасно устал за эти дни. И так мне жалко его стало, что я обняла его крепче и поцеловала в эти самые морщинки.

— Полезный. Подарок и воспитанник Майки, он вместе с твоим секретарем его привез. Ты хоть успел со своим Вилкасом познакомиться?

— Сильно мельком, — признал Люк. — Надеюсь, он еще не сбежал. И что он хотя бы вполовину такой же полезный, как Майки. Без Доулсона-младшего мне действительно трудно.

— Вот и Освальд молодец, превращает мой хаотичный день в организованный. Он вчера шушукался с леди Лоттой и предоставил мне план на сегодняшний день. И до вечернего приема у меня ни секунды свободного времени.

— И что, — Люк покосился на меня, — он действительно так хорош?

— Как секретарь — да, — сказала я. И потерлась об его щеку носом. — А если я дождалась долгожданных ноток ревности в твоем голосе, — он засмеялся, — то ему, кажется, и восемнадцати нет, и мне хочется его усыновить.

— Подождет твой Освальд, — проговорил он. — У меня для тебя есть утренний подарок. Но, — он прислушался, — дождь, что ли, собирается? Громыхнуло.

Я, уже вставая, накинула пеньюар, подошла к окну.

— Да нет, — я распахнула окно, — небо чист… Люк!!!

— Да, детка, — отозвался он со смешинкой.

Передо мной, над лесом, на глазах проявляясь из воздуха, парили сотни воздушных духов-змеек. Внизу радостно визжали дети, показывая на них пальцами, а духи вдруг прыснули вверх, в стороны, выстраиваясь в гигантское имя на инляндском. А оно — снова распалось и сложилось в другие слова.

Марина.

С днем рождения.

Моя любовь.

— С днем рождения, моя любовь, — проговорил мне в ухо Люк и прикусил его.

— Спасибо, — я смотрела на трепещущих в воздухе, радостных — я точно знала, что радостных, — змеек, и сама чувствовала, как расцветает в груди шальная и светлая радость. Я вспоминала фейерверки над Иоаннесбургом и меня затапливало счастьем. — Как ты с ними договорился?

Он засмеялся.

— Ничего сложного. Три сотни жемчужин из сокровищницы, нажитых моими предками. — Люк вытянул руку вверх

И змейки рассыпались ветерками, полетев во все стороны — только по кронам деревьев пошло волнение да затрепетали занавески.

Завтрак был накрыт в гостиной, а посередине стола располагался крошечный розовый клубничный тортик. Дети тут же захотели клубники, так что день мы начали со сладкого. Я надела светлое цветастое платье с кружевами на коротких плечиках и нижней юбке и бантом над животом, которое мне подготовила Мария, и теперь сама чувствовала себя подарком. Люк пил кофе и смотрел на меня, я смотрела на него и улыбалась, и обсуждали мы какие-то совсем дурацкие вещи: буду ли я танцевать на вечернем приеме и не усну ли до него от обилия поздравлений. Иллюзия блаженной бездельной жизни аристократов, в которую так приятно погрузиться. Ненадолго, конечно.

Освальд действительно оказался за дверями. Подождал, пока мы выйдем, поклонился.

— Моя госпожа, — он перевел взгляд на Люка, еще раз поклонился, — ваша светлость…

И покраснел так, как это бывает у рыжих, так, что даже шею залило.

— Так вы и есть Освальд Лоу, — проговорил мой муж. — Вас не успели мне представить. Рад, что у моей супруги есть такой усердный помощник.

Иногда Люк при общении становился настолько герцогом, насколько возможно. Эталонным герцогом.

Он протянул юноше руку и тот, покраснев еще больше, горячо потряс ее.

— Лорд Дармоншир, — голос его прерывался, — это огромная честь для меня. Я… мы следили за вами… за вашими подвигами… я восхищаюсь вами!

Люк хмыкнул.

— Надеюсь, это не помешает вам в работе, — благодушно сказал он. Я старательно делала серьезное и строгое лицо.

— Никак нет, мой лорд! — пообещал секретарь. — Моя леди, — он обратился ко мне, — слуги ждут вас.

— Ну, раз ждут, пойдем, — вздохнула я. И мы с Люком чинно направились принимать хвалы и подарки в мою честь.

— Теперь я поняла, что впору ревновать мне, — шепнула я Люку на ухо. — Он, оказывается, твой поклонник, а не мой.

Его светлость беззвучно рассмеялся. Собственно, хорошим настроением мы были обеспечены еще с вечера.

Слуги в высоких аристократических домах традиционно никогда не дарили дорогостоящих подарков, потому что считалось, что подарки должны быть символичные, с большим значением, учитывающие личность именинника, лучше — сделанные своими руками. Тем более, сейчас, когда война еще не отгремела окончательно.

У нас во дворце мама всегда проводила со слугами завтрак на второй день после дня рождения, который в стране праздновался три дня подряд, а дворецкий вручал ей подарок от всего персонала — набор добротных ручек с гербом или вышитых носовых платков, вазу в наших цветах или вид из окон кабинета на клумбу, оформленную в виде сокола.

«Подарок не должен бить по карману слуг, — говорила мама, — и не должен даже мысли допускать о подобострастии или подкупе хозяина. Дарить богатые подарки — неуместно. Уместно — практичные».

И сейчас Ирвинс собрал слуг в зале первого этажа на чай с пирогами. Когда мы вошли, все встали из-за десятков накрытых белоснежными скатертями столов: мужчины — поклонились, женщины — сделали книксены. Для нас тоже был подготовлен стол на небольшом подиуме, чтобы присутствующие имели возможность наблюдать наши светлейшие лица. Ирвинс под ревнивым взглядом дворецкого лаунвайтского Дармоншир-холла, Доулсона, который собирался возвращаться в столицу и приводить дом в порядок, произнес стандартную речь о том, как счастливы все работать у таких добрых хозяев и как повезло всем слугам. А затем преподнес несколько подарков. Небольшое, в четыре ладони, круглое резное деревянное панно, на котором по краю завернулся кольцом грозный змей, глядя на парящего в центре сокола. То есть на меня. Люка сделали очень натурально, мой клюв показался мне слишком сильно распахнутым, будто я на супруга орала. Хотя, ладно, это тоже было натурально. Подарили прелестную льняную скатерть ручной вышивки, которую я немедленно захотела на стол под дубом у замка. И деревянные украшения для гривы и хвоста Пастуха Августа. Это окончательно растопило мое сердце.

После того, как я всех поблагодарила, попробовала и похвалила пирог, слуги хором под басок Ирвинса, отбивая ритм хлопками и притопыванием, спели веселенькую инляндскую песенку про Мэри, которая прыгает по лужам и гадает, что ждет ее на день рождения. Пела даже моя Мария, чему я несказанно удивилась. Новенькие секретари скромно стояли у стены, но тоже хлопали. Собственно, песни я от чопорных инляндцев никак не ожидала.

— Это традиция, — сказал мне на ухо Люк, пока я старательно улыбалась, великосветски подхлопывала и пыталась не рассмеяться. — Знак особого расположения слуг.

— То есть могут и не петь? — так же тихо изумилась я.

— Моему отцу не пели, — подтвердил Люк. — Но он бы и сам посчитал это фамильярностью.

Противного Джона Кембритча мне было почти не жалко. Хотя, леди Лотта рассказала мне как-то за чаем, что он ранен и они планируют его навещать, и я даже передала ему записку с пожеланиями выздоровления. Я покосилась на Люка, но не стала его спрашивать, не решил ли он тоже навестить отца. Иногда лучше молчать, улыбаться и хлопать.

«Вам может казаться это скучным или тягостным, — говорила нам мама, — но помните, что слуги — это те, кто имеет доступ к вашей постели, вашему белью, вашим комнатам, вашей еде и вашим секретам. Будьте благодарны им за верность и старайтесь сердечно принимать проявления их любви. Никогда ими не пренебрегайте».

Я, конечно, вполне обошлась бы без этих церемоний. Но я понимала, что традиция — то, что делает Вейн крепче, а людей, которые в нем живут и работают — ближе. А еще меня действительно трогало то, что я видела в глазах своих людей и почтение, и благодарность. Это многого стоило.

Я еще не отошла от песни, когда мы поднялись на третий этаж, в Дубовую столовую, к семье. Там нас уже ждали на чай (а Люка — на кофе) леди Шарлотта, Рита и Берни — тоже нарядные и улыбчивые.

— А мы ждали вас к завтраку, — с намеком сказала Рита, когда мы все расцеловались, расселись за столом, и я выслушала, какая я прекрасная невестка и новообретенная сестра.

— Вот выйдешь замуж за Таммингтона, — ответил ей мой муж наставительно, — а мы будем приезжать к вам в герцогство гостить. И только попробуй не спуститься на завтрак.

— Это если выйду, — проворчала Рита, мгновенно мрачнея.

— Лорд Роберт, кстати, обещал быть сегодня, — заметила я. — И если он привезет подарок только мне, считай, что я как старшая, официально запрещаю тебе в него влюбляться дальше.

Маргарета фыркнула и независимо взялась за чашку с кофе. И Люк тоже пил кофе, и Бернард. Одна свекровь меня поддержала и налила себе чай.

— Это чтобы тебе так обидно не было, — улыбнулась она. Я вздохнула и отсалютовала ей чашкой. Кофе мне доктор Кастер запретил во избежание скачков давления, и пусть брачный браслет позволял переносить беременность легче, чем могло бы быть, следовало поберечься.

Свекровь, святая женщина, подарила мне ортопедическую подушку и специальную длинную подушку под живот, и я с чувством обняла леди Лотту еще раз.

— Вы — чудо, — проговорила я. — Раз мой муж иногда манкирует обязанностями доставлять мне комфорт во время сна, буду пользоваться ей.

— Как не стыдно, Люк, — покачала головой леди Лотта, по тону и жестам ужасно похожая на сына сейчас. — Не мог бы ты восстанавливать страну и спасать людей до десяти вечера?

— Постараюсь, матушка, — в тон ей ответил Люк, делая глоток кофе.

Рита протянула мне коробочку. Я открыла — там была брошь с изображением символа целителей и врачей, серебряного крылатого Инлия-змея, обвивающего крупную барочную жемчужину в форме человеческого сердца. А Берни, улыбаясь, вручил мне чемоданчик с игрушками для Бобби из дерева — там были и деревянные косточки, и бумеранги, и мячики. Собственно, Бернард моего пса обожал и подарок меня не удивил.

После семейного чаепития мы все спустились вниз, на крыльцо замка. И там, под восторженными взглядами детей, которые теперь с улицы не вылезали, прячась в замок только на время гроз и дневного сна, прошел марш и построение моих гвардейцев под командованием Осокина, и людей Леймина, которые ради такого случая оделись в цвета Дармонширов.

Я с удивлением осознала, что ведомство Леймина сильно разрослось, как и мой госпиталь — теперь в нем было человек тридцать, не меньше, и молодых, и сильно пожилых. От силовиков был общий подарок — амулет-переноска, похожий на тот, что выдавал нам Тандаджи. Амулет этот должен был при активации накинуть на меня щит и перенести в безопасное место.

— А где это безопасное место? — уточнила я, надевая переноску на тонкой серебряной цепочке на шее.

— Мы настроили на ваши покои во дворце Рудлог, — ответил Осокин. — Это согласовано с ее величеством.

Я повернулась к Люку — он кивнул, а, значит, был в курсе.

— Еще не время обеда, а я уже устала от чествований, — пробормотала я ему, когда гвардия, чеканя шаг, завернула за угол, а семья разошлась по своим делам. — Не зря все же служба протокола у мамы разносила это на несколько дней.

— С другой стороны, всего один день, и снова спокойная жизнь, — заметил Люк. — Сильно устала?

— Да нет, — я прислушалась к себе. — Скорее, хочется подвигаться.

— Тогда откладываем все протоколы и идем прогуляемся, — и муж протянул мне руку. Я подозрительно уставилась на нее, на него. Он смотрел совершенно серьезно, и лишь в глазах плясала смешинка.

— Там тер-сели будут устраивать хоровод? — уточнила я.

Он усмехнулся.

— Просто прогуляемся. Обещаю. Никаких сюрпризов.

— Ну хорошо, — вздохнула я. — Заодно выгуляю свою собаку, чтобы Бобби вспомнил, что у него есть хозяйка. — И повернулась: за моей спиной тут же вырос Ирвинс.

— Чего изволите, леди Марина?

— Пусть приведут Бобби. И принесут мне шляпку, — попросила я. И посмотрела на чуть посеревшее небо, с которого лило лучи жаркое полуденное солнце. Было душновато — не иначе дело снова идет к грозе. Но шляпка однозначно нужна, иначе к вечеру я буду краснолицей.

Ирвинс исчез так же незаметно, как появился. А когда вернулся с собакой и белой шляпкой, то отдал Люку в руки таинственный бумажный пакет.

— Что там? — насторожилась я.

Муж потряс пакетом.

— Пара сэндвичей и яблоки на случай, если ты проголодаешься.

Мы шли с Люком за руку вокруг замка, а Боб носился туда-сюда, припадал на передние лапы, просясь играть — и муж мой кидал ему палку, а

И когда я уже решила, что эта прогулка — просто прогулка, и расслабилась, до меня донеслось конное всхрапывание. Мы вышли за замок, к конюшням и выгону, где находился Пастух Августа. Бобби тоже обрадовался и понесся приветствовать друга лаем. Пастух ответил ему высокомерным ржанием.

Я заулыбалась, ускорила шаг, и опешила, завернув за конюшни — на выгоне пасся не только Пастух, но и две тонконогие изящные кобылки, одна постарше, вторая помладше, почти жеребенок. Палевые, светлогривые и светлохвостые вестха́лтинские лошади. Мой могучий жеребец уже очевидно взял их под покровительство — они ступали за ним, как привязанные, а он касался их загривков мордой. На Боба, который носился вокруг, он смотрел снисходительно, а пес радовался и так крутил хвостом, что я боялась, что лужу от счастья сделает.

— Никаких сюрпризов, да? — растроганно спросила я Люка.

Он обнял меня, и я поцеловала его в подбородок, в щеку. И вздохнула.

— Они очень красивые.

Пастух, увидев меня, подошел ближе, величественно склоняя голову, и я, оторвавшись от Люка, подошла к ограждению, протянула руку, погладила моего умницу по лбу, по щекам. Он горделиво прошелся туда-обратно, заржал требовательно — и кобылки робко и пугливо тоже пошли ко мне.

— Красавицы, — шептала я, гладя то одну, то другую. Они действительно были тощеваты, но видно было, что руку человеческую любят и что о них заботились, как могли. — Откуда ты их взял?

— Выкупил у хозяев конюшни недалеко отсюда, — ответил Люк, глядя на меня с тем же умилением, что я видела у него в глазах вчера вечером. — Они ухитрились в течение всей войны сохранить их. Не съели, прятали от иномирян в лесу. Но хозяин там очень слаб, и уже не мог о них заботиться, обратился в комендатуру городка. Оттуда доложили Майки, а он уже догадался сообщить мне.

Теплые лошадки смотрели умными черными глазами, похрапывали. Люк сунул руку в пакет, который ему выдал Ирвинс, достал яблоко, второе, отдал мне. И я, смутно ощущая, что все это уже было, что я где-то уже такое видела, протянула руку — и лошадь деликатно взяла с ладони яблоко, захрустела. Тут же в руку ткнулась вторая и тоже получила свою награду. Сунулся и Пастух, ревниво фыркнув на Люка.

— Ну куда же ты без награды, моя умница, — проговорила я, и он тоже получил угощение. — Как тебе твои девочки?

Пастух хрустел яблоком, но «девочками» явно был доволен. И я была довольна, разнежено снова обнявшись с Люком и глядя на его изящные подарочки. Усталость как рукой сняло — лошади всегда придавали мне сил.

— Как хоть их зовут?

— Ветерок и Весточка, — ответил он.

Я улыбалась. И улыбалась весь обратный путь, пока он мне рассказывал, что будут у меня полные конюшни, и ска́чки обязательно будут, и кубок моего имени он обязательно сделает.

Этого было так много, что я вдруг испугалась, что это плата за что-то трудное в будущем. И я даже понимала, за что. Люк этого не понимал.

Впрочем, если уж суждено нашей будущей жизни быть такой, какой я думаю, нужно набрать больше свободы и радости сейчас, не так ли?

— Есть у тебя время еще до обеда с коллегами? — спросил Люк, когда мы подошли ко входу в замок. Бобби сразу перехватили дети, и няни стали успокаивать их — им как раз пора было на обед и дальше на дневной сон.

Я взяла его руку и посмотрела на его часы. Двенадцать тридцать.

— Полтора часа.

— Тогда времени хватит, — сказал он. — Ты не против прокатиться?

Как я могла быть против — когда хотела увидеть все, что он мог мне показать?

Мы проехали по улочкам Реджтауна и остановились у узкого, почти смытого пляжа. С моря быстро приближалась гроза, и я чувствовала, как накатывает родственная грозная стихия.

Люк, обходя машину спереди, с наслаждением подставил лицо ветру. Подал мне руку, и я пошла рядом с ним к домику, у которого на колесной платформе, удерживаемая множеством опор, стояла красавица-яхта. И имя ей было «Марина».

Можно ли растрогаться еще больше? Люк столько в этот день показывал, как я важна для него, что у меня почти не осталось сил.

— Ты даришь мне яхту? — с нервным смешком спросила я.

— Ни за что, — усмехнулся он, — у тебя свои игрушки, у меня свои. Я просто хотел тебе ее показать. Думал покатать тебя на ней, понырять, поплавать, но пока не расчистим это, — он кивнул на торчащие в прибрежной зоне останки кораблей, — это невозможно. А я не успел.

Старик-сторож, безбожно смолящий трубкой, выглянул из домика, изобразил поклон. Посмотрел на надвигающуюся тучу, бросил Люку: «Мы ее хорошо заякорили, ваша светлость, не сорвет, не беспокойтесь», и исчез, только его и видели.

— Это на ней ты хочешь в кругосветное путешествие? — спросила я, оглядывая судно. В детстве мы катались на нашей яхте на море в Лазаревом, и

— Угу, — отозвался он. — Поднимешься наверх?

Я оглядела опоры в поисках лестницы, но он просто обнял меня и взлетел в воздух. И опустился уже перед входом в кабину капитана. Открыл дверь, поманил меня внутрь. Там было тихо, а за окнами расцветало грозовое небо, накатывая с неумолимостью судьбы, и море с высоты казалось совсем близким, будто оно было вокруг. Торчащие остовы кораблей подернулись дождевым маревом и скрывались из вида один за другим.

Люк обнял меня со спины, положил голову на плечо. Я не спрашивала, о чем он думает и зачем он привез меня сюда. Мне кажется, я понимала.

В окна ударили первые капли дождя, сверкнуло, загрохотало и полило. За стеклами разверзлась серая мгла — и мы с ним плыли в этом океане, одни, вдвоем, свободные и от забот, и от прошлого, и от будущего. Свободные.

— В кругосветном путешествии нам быстро бы стало скучно, да? — со вздохом спросила я.

Он скользнул губами по моей щеке, развернул — и почти отчаянно поцеловал. Я ответила — и дальше мы жадно целовались под грохот грозы, вспышки, порывы ветра, заставлявшие яхту подрагивать, и оглушительный стук дождя.

Возможно, он привез меня сюда за утешением. А может, за мечтой, которая сейчас растворялась под струями дождя. Слова здесь были лишними.

Обратно мы выскочили под щитом и Люк, подхватив меня на руки, бегом донес до машины. Мы успели слегка промокнуть, пока забирались в машину, но ливень словно смыл уныние и отчаяние, накрывшее нас на яхте, и на обратном пути мы смеялись как безумные, стряхивая друг с друга капли воды.

Обед с коллегами прошел тоже очень приятно и расслабленно, уже без Люка. Я была слегка сонная, но ни за что бы не отменила этот обед. Здесь я ощущала себя, как в третьей большой семье, и здесь я была Мариной-медсестрой, а не леди Мариной, герцогиней Дармоншир, принцессой дома Рудлог. Здесь была моя свобода и мой выбор, и такой могла быть моя жизнь, если бы в крови моей не текла огненная кровь.

Но она текла, и я давно сшила две эти свои самоидентичности. А вот получится ли сшивать их потом, я не знала. И потому благодарила за поздравления, посмеивалась над байками, которые рассказывали доктор Лео и виталист Росс Ольверт, поднимала со всеми бокалы с мятным чаем и отдыхала душой. И подарок от коллег был полезный и забавный: набор медицинских шапочек с вышивкой «доктор Дармоншир».

Я улыбалась, но сердце кольнуло: потому что моя судьба непреклонно шла туда, где моя мечта должна была остаться в стороне. Просто потому, что на нее не хватит времени.

Но и обед закончился, и я по пути наверх заглянула к Люку в кабинет: муж, очень собранный, что-то диктовал своему новоприобретенному секретарю. Было накурено, поэтому я просто помахала ему от порога, но заходить не стала.

— Не вставай, — поспешно сказала я, но Люк все равно встал. Вилкас тут же притворился стеной, и я поняла, что Майки был прав — он хороший секретарь. — Я сейчас засну, — прошептала я мужу, когда он подошел ко мне, — так что поднимусь отдохнуть и готовиться к приему. Поэтому поработай за нас двоих, хорошо?

— Я провожу тебя, — проговорил он.

— Не надо, — фыркнула я, — иначе ты будешь слишком идеальным, Люк.

Но он все равно проводил, выключил в спальне свет и задернул шторы. И поцеловал меня в щеку перед выходом.

Это было настолько экстремально идеально, что я улыбалась, отгоняя от себя тревожную мысль, что не может все быть так хорошо.

Мария подготовила мне к приему нежное белое, чуть кремовое платье, с короткими рукавами и серебряно-золотыми манжетами, сверху — очень простое, рубашечного типа, свободно облегающее мой живот, а снизу, под талией до середины голени — с волнистой юбкой, расшитой золотыми и серебряными цветами. К нему я решила надеть серьги и кольцо, подаренные Люком, — и все. И хватит.

Я улыбалась, предвкушая встречу с родными. Помимо семьи Люка и Энтери с Таисией, должны были присутствовать сестры, их супруги (Алина, понятно, была одна) и отец. Каро, увы, оставалась в Йеллоувине, и я обещала ей навестить ее завтра. Должны были прийти Мартин с Викторией, а в пару Катерине, чтобы не скучала и не тушевалась среди моих венценосных родственников, я пригласила Александра Даниловича. Он не был мне близок, но жених лучшей подруги — это уже статус. Ну и Таммингтон, конечно. Он мне нравился, но приглашала я его с тайным умыслом порадовать Риту.

Я сидела у зеркала, подкрашивая губы, когда дверь открылась и вошел Люк — уже переодевшийся в серый костюм с серебристым жилетом, прикрепивший к лацкану драгоценную брошь в виде цветка шиповника. В ухе у него тоже поблескивал крошечный рубиновый цветок, и я, выцепив его взглядом, удовлетворенно прикрыла глаза.

— Гости собрались, Марина, — проговорил он. Провел руками мне по плечам, наклонился и поцеловал в макушку. И я наконец поняла, что мне все это сегодня напоминает. Он сегодня был папочкой, а я — его девочкой, которую он изо всех сил баловал.

Не скажу, что мне это не нравилось: в малых количествах это было и трогательно, и забавно. Раз в год можно и попробовать.

Когда я под руку с Люком вошла в зал для приема и под музыку крошечного оркестра, который каким-то чудом нашла леди Лотта, прошла к родным и друзьям, когда мы обнимались и

Почти все свои люди рядом, все здоровы и живы — что может быть лучше?

Леди Лотта подготовила к приему три анфиладных зала на третьем этаже, в которые я всего раз заглянула перед праздником: тот, в котором мы находились сейчас, и в котором был подготовлен аперитив-фуршет, был простым, украшенным синим бархатом и панелями, а вот предназначенный для праздничного ужина после вручения подарков, располагался под угловой башней и имел два балкона. Квадратный, он был украшен в бело-золотых тонах, а потолок — радиально выложен светлыми деревянными панелями с круглым золотым «солнцем» посередине.

И стол там был примечательным, круглым, так что мы все будем сидеть за одним столом и слышать друг друга. Для детей Кати и моих племянников было подготовлено угощение в соседнем зале, где они играли под присмотром нянь. Но пока я опять принимала подарки — и как много они говорили не только обо мне, но и о тех, кто дарил их!

— Спасибо, — улыбалась я Ангелине и Нории, которые преподнесли мне маленький мозаичный алтарь с изображением нашего первопредка, который мог бы стать центром часовни. И правда, Вейну требовалось место, где я могла бы поклониться своему праотцу. И огнедухам, привязанным к башням, было бы куда заглянуть.

— Спасибо, — говорила я Василине и Мариану, а к горлу подступал ком: потому что Василина сделала копии семейных, личных альбомов нашей мамы. Там, где были домашние фотографии, где она сначала была с первым мужем и Ангелиной на руках, потом — с Васютой в люльке и маленькой Ани рядом, затем — со мной в слинге, и так далее. Расслабленная, смеющаяся, жующая, задумчивая — я быстро пролистала альбомы и прижала их к сердцу. Мне нужна была эта память.

— А это, — сказала Василина, взглянув на моего мужа, — ключи от дома в полях у Милокардер, Марина. Недалеко от выхода из нашего дворца. Там уже подготовлено окно под визиотелепорт, поэтому вам останется только сделать его в Вейне.

Я взглянула на Люка — и да, и это он знал.

— Как я погляжу, — рассмеялась я, — вы с моим мужем слишком много секретничаете.

Сестра улыбнулась с видом «а как иначе?».

Что подарит Поля, можно было и не гадать. Демьян тут, видимо, права голоса не имел — но мне было достаточно того, как он смотрит на нее. Умиротворенно и с любованием, потому что она своими движениями, энергией, смехом, заряжала всех вокруг.

И действительно, это была пара превосходных охотничьих ружей с серебряными вставками. Охоту я не любила, но мы в юности иногда развлекались с мамой стрельбой по тарелочкам.

— Ничего себе у тебя уже живот, — округлив глаза, сказала Полина, наклонившись, чтобы меня обнять и поцеловать. — Мы же всего неделю не виделись!

— Ты каждый раз это говоришь, — фыркнула я, и мы захихикали, так и продолжая обниматься. Демьян терпеливо ждал, чтобы поцеловать мне руку и пожелать здоровья, сил, счастья и далее все то, что было положено.

Алина тоже ожидаемо подарила мне книги. Учебники по неонатологии и педиатрии, госпитальной, инфекционной и неотложной, книг двадцать, не меньше.

— Я посмотрела программу медицинского университета и выписала все учебники, по которым они учатся по педиатрическому направлению, — серьезно сказала она. — Мне кажется, тебе захочется их прочитать.

— И ты абсолютно права, сестренка, — сказала я с чувством, обнимая ее. — Когда придет время, и я не смогу двигаться, а только кататься или лежать в кровати, мне будет чем заняться, чтобы не сойти с ума.

Она улыбнулась, и я с тревогой вгляделась в нее. Она уже чуть поправилась, ожила, но в глазах ее жила тяжелая, густая, черная тоска — я видела ее в каждый приход Алины в Вейн и хорошо помнила эту тоску в отражении своих глаз в зеркале.

— Как ты, ребенок? — шепнула я глупейший из вопросов.

— Живу, — ответила она, и я поцеловала ее в щеку, не желая отпускать, и все же отпустила.

Отец подал мне пышно цветущий экзотический куст в горшке, при виде которого оживилась леди Шарлотта, и свиток с рисунком от Каро.

Я развернула его, криво улыбнулась и тут же свернула.

— Что там? — тут же поинтересовался Люк.

— Девичий секрет, — строго сказала я. — Мальчикам такое видеть нельзя.

Свиток жег мне руку, я не знала, куда его деть. Чтобы никто не увидел и не пошли ненужные разговоры. Чтобы не увидел Люк — я не хотела, чтобы что угодно оказывало на него давление в этом вопросе. В результате я спрятала его в футляр от ружей.

Но перед внутренним зрением все еще стояла я, восседающая на белом, словно слоновой кости, троне, в вышитом серебром платье, покрытая горностаевой мантией и с малой короной Инляндии на голове. Той, которой короновали королев-консортов.

С одной стороны, я будто уже приняла, что это неизбежно, с другой — Каро сама говорила, что ей показывают лишь самое вероятное развитие событий. Что любое действие может его изменить. Что сам факт предсказания может стать таким действием, если человек примет во внимание то, что предсказано.

Энтери с Тасей преподнесли набор душистых трав к чаю в драгоценных серебряных горшочках, а Катя — прелестный серебряный компас с одной-единственной стрелкой.

— Мне его собрал

А Мартин, конечно же, отличился: когда подошла их с Викторией очередь, поманил меня к двери, затем по коридору — к лестнице. А за нами пошли все — даже сильным мира сего свойственно любопытство.

— Я уже нервничаю, — со смехом призналась я, когда он остановился у ограды лестницы. А затем что-то нажал на ограде, и открылась дверка прямо в пустоту — и он шагнул туда под мой возмущенный вопль. И застыл — потому что под ногами его оказалась прямоугольная металлическая платформа, на которой могли свободно разместиться человек шесть.

— Пойдешь? — спросил он, протягивая руку. Лицо его было довольным-довольным. — Это наш с Вики тебе подарок, Марина.

— Ну конечно же, — проговорила я и тоже ступила на платформу. Посмотрела на Викторию, она со смехом качнула головой.

— Оставляю право презентовать мужу, не буду лишать его триумфа. Он и себе, и мне голову заморочил, пока придумал и сделал. По ночам колдовали, пока ты спишь, чтобы ты не догадалась.

— Второй, — проговорил Мартин, и платформа неощутимо поплыла вниз и остановилась на уровне второго этажа. — Первый, — и она вновь начала спускаться и остановилась на площадке центральной лестницы, под которой был уже холл первого этажа. — Ну как?

— Она на голову никому не опустится? — вопросила я, глядя наверх, откуда выглядывали мои близкие.

— Нет, мы с Викторией тут поставили щитовые артефакты специально, чтобы никого не раздавили, — и Март показал на очерченную по краю платформы рамку. — Так что теперь у тебя и у Вейна есть лифт, Марина.

Я могла бы, конечно, пошутить, что я и птицей могла бы на поздних сроках оборачиваться, чтобы с животом спускаться вниз. Но не стала — потому что это было проявление заботы. Я просто обняла его и шепнула:

— Спасибо, Март. Я тебя очень люблю.

— И я тебя, Марина, — ответил он серьезно. И тут же подмигнул. — Пойдем наверх? Я мельком увидел твой торт и теперь ужасно хочу его попробовать.

Не подвел и Таммингтон — он подарил мне набор драгоценных подвесок-бантов к платьям и очень трогательно и обтекаемо дал понять, что вовек не забудет того, что я для него сделала. Но больше меня порадовало то, что после он подошел к Рите и что-то преподнес и ей. Они болтали, как друзья, несмотря на то что оба чуть краснели, и я чувствовала себя старой сводней, глядя на них, занявших угол и не обращающих ни на кого внимания. Впрочем, Люк, похоже, испытывал то же самое. А уж как довольно щурилась свекровь, не передать.

Вечер, наполненный смехом, любовью и взаимной приязнью, шутками, тостами и поздравлениями, плавно перешел за круглый стол, за который мы расселись на ужин. Прекрасный был вечер, настолько идеальный, насколько он мог быть. Из-за обилия впечатлений я будто чуть отстранилась от происходящего и слушала разговоры, рассматривала друзей и родных, улыбалась им и спокойному, умиротворенному течению моих мыслей.

Среди всех моих прекрасных, оживленных, красивых родственников беспокоила меня одна Алина. Она сидела рядом с отцом, и я видела, что он тоже бросает на нее тревожные взгляды, и отвлекает ее, и разговаривает, но она словно была устремлена в себя. Мы все это замечали, и она, похоже, тоже видела, что мы видим, но не имела сил изображать, что все хорошо.

Люк выходил покурить на балконы, к нему присоединились мужчины — кто-то курил, кто-то просто общался. Судя по всему, пошли уже разговоры о политике и торговле. Опять вдалеке громыхала гроза. Скоро должны были подавать сладкое, когда Люк встал и протянул руку мне.

— Неужели еще один подарок? — спросила я, вкладывая руку в его руку.

— Ну конечно же, — ответил он невозмутимо. — Я же говорил, что это не все.

Люк вывел меня на балкон и указал вниз. И мне действительно захотелось обернуться птицей и слететь на газон, потому что у входа в Вейн на дороге, освещаемая прожектором с уцелевшей башни, стояла красная «Колибри» — копия той, что исчезла в море, когда я повернула руль, убегая от Люка.

Воспоминания о том дне и о том, что было потом, полоснули меня — и отпустили. Все это было в прошлом. А это — мое настоящее.

— Откуда? — спросила я, прижимаясь к мужу. Сил на бурную радость уже не было, но я была абсолютно счастлива. — Ты же говорил, что их выпустили всего несколько штук.

— Майки нашел тех, кто заказывал их вместе со мной. Один из хозяев согласился свою машину продать. Он на ней почти не ездил, коллекционер.

— А что ты будешь мне дарить на следующий год? — полюбопытствовала я с нежностью. — Если ты все, что мог, подарил мне в этом?

— Ну, во-первых, всегда есть малая герцогская корона, — ответил он, усмехаясь. — А во-вторых, поверь, далеко не все.

Так много всего было в этот день, что я застыла, глядя на машину. За моей спиной оживленно и радостно переговаривались близкие, Люк отступил, чтобы дать кому-то обзор, я повернулась к нему — и увидела, как проявляется рядом с балконом гигантская воздушная птица, чья голова была размером с замок — точь-в точь как те, которые я видела над гробницей Инлия, — как захлестывает Люка хвостом

Я опешила. Глотнула ртом воздух раз, два…

— Ну нет! — заорала я вслед. — Только не сейчас! Только не в мой идеальный праздник!

Сверху ударил поток ветра такой, что я отшатнулась. Меня поддержал Мариан — а с ветром пришло и шипение, в котором я с трудом различила слова:

— Не волнуйссся, красссная, мыссс толькоссс поговоримссс и вернемссс егоссс тебесссс…

— А вчера вы поговорить не могли? — крикнула я в ярости. Сорвала с ноги туфлю, бросила в ветер — и он отозвался мягким смехом. — Или завтра!!!

Ветер обнял меня, погладил, мягко толкнул, разворачивая к родным. Те казались такими же обалдевшими, как и я.

— Впрочем, — раздался спокойный голос леди Лотты, — чему мы удивляемся, Марина?

И почти все повернули к ней головы и с пониманием кивнули.

— Ладно, — выдохнула я, потому что меня начал душить нервный смех. — Кто-то что-то про это знает? Нории, — мой голос уже почти не был истеричным, — ты же знаешь воздушных духов. Что они хотят от моего мужа?

Красноволосый дракон склонил голову под строгим взглядом Ангелины и настойчивым — моим.

— Я знаю, сестра жены моей, — сказал он, — но, полагаю, мой брат по отцу все должен тебе рассказать сам. Но я не чувствую опасности. И ты, думаю, тоже.

Я фыркнула и снова посмотрела на небо. Вот уж действительно, подарок так подарок. В небесах разворачивалась буря — ветер гнал грозовые облака с такой силой, что ревело даже здесь, хотя тут, внизу, даже дерево не пошевелилось.

— Ну что, — очень светски сказала я гостям, — у нас что свадьба, что день рождения не без происшествий. Будем считать, что это традиция. Предлагаю вернуться ко столу, дорогие гости. Тем более, что мне обещан какой-то невероятный торт. Моему мужу… пришлось отлучиться по делам, как вы видите. Но он вернется, — и я едва сдержала рвущееся в голос тяжелое предвкушение, — обязательно вернется.

«И все мне объяснит», — добавила я мысленно. И оскалисто улыбнулась гостям, подавляя желание обернуться тут же и полететь вверх за ним.

Судя по лицам моих старших сестер, чего-то такого они от меня и ждали.

Торт, кстати, оказался великолепным. Особенно вкусно было его есть, когда окна дрожали от воющего снаружи ветра и непрерывных раскатов грома.

Люк завис в темных звездных небесах посреди струящегося серебристого великолепия. Он словно находился внутри огромного клубка, и по стенкам этого клубка неслись сотни гигантских змееветров, глядя на него с раздражением.

Он вздохнул и обернулся — потому что в небеса его подняли в человеческой форме, и он как-то сразу понял, что брыкаться не надо. А еще — что надо каяться.

'Проссстите меня, — прошипел он мысленно и очень почтительно, — я не хотел оскорбить вассс…

«Тыс-с-с-с пряталс-с-ся от наш-ш-шего зовас-с-с, наглыйс-с-с змееныш-шш! — обрушилось на него шипение со всех сторон. — Тыс-с-с с-с-считаеш-ш-шшь, чтос-с-с мыс-с-с будемс-с-с этос-с-с терпетьс-с-с?»

«Как я мог? Я не пряталсся, братья по отцу. Я просссил еще несссколько дней», — осторожно проговорил Люк, прикидывая, куда драпать, если разъяренные старшие братья, которые решили устроить в небесах бурю, а ему — похоже, задать трепку, — все же решат им перекусить.

«Прос-силс-с-с онс-с-с, — раздраженно прошипели со всех сторон. — Ты не наш-ш-ш-шел временис-с-с поднятьс-с-ся и попрос-с-с-сить как с-с-с-следуетс-с-с?»

«Виноват. Не подумал. Не сердитесь, великие и прекрасссные, я и не думал васс избегать», — добавил он льстиво.

Духи так хором недоверчиво зашипели, что небеса содрогнулись, а Люка начало швырять туда-сюда как теннисный мячик.

«Я виноват, — проорал он сотням уставившихся на него зубастых клювов и как-то уцепился лапами за случайный поток, притормозил. — Я больше никогда не допущу такого непочтения, мои ссстаршие братья по отцу. Проссстите меня».

И он раскланялся во все стороны, в которые мог, гадая, не клюнет ли его кто за чрезмерное усердие.

«Но зачем вы хотели меня видеть, великие и могучие?» — спросил он, осторожно надеясь, что речь не пойдет о долге.

«Тыс-с-с намс-с-с долженс-с-с жизньс-с, змееныш-ш-ш, — не оправдали его ожиданий ветра. — Помниш-шь? С-с-коро нас-с-ступит времяс-с-с отдавать долгс-с-с».

«Вы ведь не хотитесс меня убить?» — на всякий случай уточнил он. Холодок по перьям побежал, не скроешь.

Змееветры переглянулись с таким скептическим выражением, что Люк уже до того, как они начали говорить, почувствовал себя дураком.

«А зачемс-с-с намс-с-с тебяс-с-с было спас-с-сать тогдас-с-с?» — прошелестело справа ехидно.

«А он намс-с-с точно нуженс-с-с? — спросил кто-то из оппозиции, видимо. — Дас-с-с, он храбрс-с-с и ловокс-с-с, хитерс-с-с, как ис-с-стинный ветерс-с, но глупыйс-с-с какой-тосссс, зачемс-с-с намс-с-с глупыйс-с-с?»

Люк был готов побыть глупым, если это его спасет, и чуть не закивал. Но сдержался.

«Нуженс-с-с, — одернул скептика другой великий змееветер с мерцающими глазами. — Он с-с-самый с-с-сильный. А намс-с-с нужнас-с-с королевс-с-с-ская кровьс-с-с на алтарес-с-с», — и они все снова уставились на Люка почти с гастрономическим интересом.

Люк нервно пошевелил хвостом.

«Что вы хотитессс в уплату долга?» — уныло уточнил он, хотя тут и дурак бы, каким они считали его, догадался.

«Чтобы тыс-с-с вс-с-стал под коронус-с-с нашегос-с-с отцас-с-с, — заволновалось воздушное море со всех сторон. — Чтобыс-с-с вс-с-стал на Аренус-с-с, когда будетс-с-с коронацияс-с-с-с… Положис-с-с с-свою жизньс-с-с, которуюс-с-с долженс-с нам, на с-с-служениес-с-с земле отцас-с-с наш-шего Инлияс-с-с…»

Шипение затихало, и со всех сторон смотрели выжидательно. Скажи не то — и точно сожрут.

И потому следующие слова он произносил очень осторожно.

«Великие мои братья, прекрасные и могучие…»

Змееветры не расслаблялись. Чувствовали подвох.

«…в детстве мне читали сказки. И там всегда давали возможность отыграть долг…»

Его оглушило шипением.

«Ты отказываешшшшься от сссвоего ссссловасссс?»

«Нет, нет! — прокричал он мысленно, распушил крылья и воротник, расставил лапы — мол смотрите, какой я искренний. — Просто… так же интереснее, да? Вы же любите играть? Дайте мне отыграть долг!»

Духи замерли. Наступила оглушающая тишина.

«Хитрецс-с-с-с…» — прошелестел кто-то едва слышно.

«Сын Инлияс-с-с-с» — даже с какой-то гордостью и симпатией отозвались ему…

«Он не хочетссс быть королемс-с-с…»

«Не готовссс брать на сссебя ответственнос-с-с-сть…»

«Можетс-с-с, он не такс-с-с с-с-силенс-с-с, как мы думаемс-с-с?»

Сотни сияющих глаз рассматривали его — кто с насмешкой, кто с сомнением. И не сказать, что сам Люк не испытывал в этот момент сомнений.

«А чтос-с-с мы получимс-с-с, ес-с-ссли соглас-симся, — спросил один из змееветров. — Ес-с-сли твоя жизнь и такс-с-с у нас-с-с?»

Люк сглотнул.

«Удовольствие?» — спросил он с надеждой.

Духи переглядывались так, будто что-то хотели сказать. И Люк ощущал странное выжидательное разочарование.

«Нельзяс-с-с бытьс-с-с хозяиномс-с-с землис-с-с, которую не хочеш-ш-шь и не любиш-шь…» — прошелестело с одной стороны.

«Был бы онс-с-с хозяиномс-с-с, он быс-с-с еес-с-с не смог отдатьс-с-с», — зашумело с другой.

«Неужелис-с-с мы ош-шиблис-с-сь в немс-с-с, неужели ош-шиблись», — лилось со всех сторон, и если бы у Люка были лапы подлиннее, он бы точно заткнул ими уши. Если бы нашел их на змеиной голове.

Это разочарование раздражало. Но свобода… и свободная Марина рядом были ценнее.

«Что жес-с-сс, неразумныйс-с-сс змееныш-ш-ш, — снисходительно сказала одна из голов Великого Ветра. — Приходи к намс-с не позжес-с, чем за трис-с-с дняс-с-с до коронации. Будем игратьс-с-с. Проиграешшшь — полетиш-ш-шь на Арену».

Люк перевел дыхание. Все же небольшая лазейка осталась.

«А во что будем играть?» — спросил он, судорожно соображая, что бы предложить, как извернуться. Про игры он никак не думал — думал предложить отработать, храм поставить или, как Нории договорился со своим Терновником, договориться с Великими духами — что по всему Дармонширу будут их почитать и дары приносить.

«А прилетайс-с-с к намс-с-с, как реш-ш-шишьс-с-сся, — ответили ему, с предвкушением переглядываясь. — Тамс-с и с—сскажем-с-с-сс. Но помнис-с-с — не позжес-с-сс, чемс-с-с за трис-с-с дняс-с-с до коронациис-с-с. Не прилетиш-ш-ш-шь — значитс-с-с с-с-ссам явиш-ш-шься на Аренус-с-сс…»

Люк подзавис, пытаясь судорожно найти хоть какую-то зацепку, чтобы улучшить свое положение, поторговаться, получить хоть намек на то, во что с ним собрались играть.

«С-с-сссогласен?» — рявкнули на него.

И он торопливо, пока не передумали, кивнул.

«Согласен».

И клубок духов распался — и они потекли вновь по небу великими ветрами.

Люк перевел дыхание, облизнулся. И его вдруг вновь захлестнуло хвостом — и швырнуло к замку, под дождь.

Он едва успел обернуться в воздухе, как рухнул рядом с подарочной машиной, в свете прожектора, омываемый ливнем и подсвечиваемый грозой.

Похоже, у всех детей ветра похожее чувство юмора. Он поднял голову выше, в небо — там не было ни просвета, — посмотрел на угловую башню, где светились окна. И, выставив щит, мрачно закурил, чувствуя, как стекают по лицу потоки воды.

Открылась дверь, там возник силуэт Ирвинса с зонтом. И чтобы старик не шел к нему по грязи и под беснующимся ливнем, Люк, с наслаждением выпуская дым, сам пошел к нему.

— Отлучались, милорд? — невозмутимо спросил Ирвинс, когда они вошли в холл.

— Пришлось, — ответил Люк мрачно.

— Позволю себе предложить вам бокал глинтвейна, — проговорил дворецкий и как фокусник взял с подноса, который стоял на столике у дверей, широкий бокал с дымящимся напитком.

Люк начал прикидывать, сколько он уже выпил, сколько осталось, плюнул и взял бокал. Глотнул раз, два, блаженно закрыл глаза.

— Как вы догадались, что понадобится, Ирвинс?

— Леди Марина приказала, — ответил старый дворецкий. — Сказала, что вы вышли по делам и можете промокнуть. И что перед разговором с ней вам точно нужно будет выпить глитвейна.

— У меня мудрая жена, Ирвинс, — пробормотал Люк, приваливаясь к двери и прикрывая глаза. От происшедшего начало слегка колотить.

— О да, ваша светлость. Гости еще здесь. Полагаю, вы хотели бы переодеться?

— Безусловно, Ирвинс. Безусловно.

Вечером, после объяснений с гостями (к сожалению, наши старшие братья не понимают этикета и просто хотели обсудить будущее Инляндии, дорогие гости), после провод и раскланиваний, Люк поднялся с Мариной на новообретенном магическом лифте в семейные покои. И там рухнул в кресло, откинув голову на спинку.

Марина села ему на колени, заглянула в глаза.

— Рассказывай, — попросила она.

— А как же этап, когда ты меня бьешь? — с ощущением поражения откликнулся он.

— Будем считать, что меня умилостивил торт, — ответила она. — Что от тебя хотели?

— Я задолжал им жизнь, — проговорил он, — и они действительно серьезно мне помогли, спасти Берни, выиграть войну. Я им благодарен и не могу не отплатить. Но они требуют, чтобы я короновался. Я смог выторговать только возможность отыграть долг. У меня есть время до трех дней до коронации. И оттягивать я ее могу, но не буду — потому что все равно придется это решать.

Марина серьезно и тихо гладила его по голове, о чем-то раздумывая и будто слегка улыбаясь.

— Ты не спросишь, почему я не сказал тебе?

— Я знаю, почему ты не сказал, — вздохнула она. Посмотрела на него. — Ты не хочешь быть королем? — спросила она почти строго.

— Нет, — ответил он быстро.

— Тогда ты справишься, — ответила она и поцеловала его в губы. — А я, если понадобится, тебе помогу.

Глава 4

Лортах, восьмое июня по времени Туры

Барон Дуглас Макроут сидел верхом на стрекозе сразу за всадником-иномирянином. Над местностью, где они пролетали, занимался рассвет, и барон, проживавший в крылатом теле здесь, на Лортахе, под именем Хитша, и подумать не мог, что придет время, и кто-то из иномирян может стать их союзниками.

Впрочем, он о многом подумать не мог.

Если бы кто-то еще полгода назад сказал барону Дугласу Макроуту, что все, о чем мечтали его родители и его соратники — возвращение Черного Жреца и восстановление темной династии и силы темной крови — свершится, он бы не поверил. Он вырос в мире, где темный бог, дающий силу своим потомкам, давно исчез и был скорее легендой, чем правдой. Легендой, в которую оставалось только верить. Вырос там, где к черным относились с предубеждением, где их боялись (и было за что), и был воспитан в вере в то, что ему и его крови предстоит сыграть роль в возвращении божественного господина. Родители воспитали в нем прежде всего чувство долга и чести, а потом уже все остальное.

И сейчас, когда все удалось, когда кровавые действия заговорщиков действительно поспособствовали возвращению господина, когда Тура победила, а иномирянские боги, наводившие ужас и на дар-тени, живших на Лортахе, оказались уничтожены, барон Макроут решил для себя, что будет искупать свое, пусть непрямое, участие в убийствах правителей, службой Жрецу и спасением других людей. Потому он первым из тысячи бойцов дар-тени, крылатых и потерявших крылья, вышел из портала на Лортах.

Десять вооруженных до зубов отрядов по сто сорок человек должны были выйти сюда — именно столько за раз могли перенести двадцать раньяров, выделенных Ренх-сатом. Туда лететь два дня, пересекая прокнесию Волаши, соседа Ренх-сата, ночью, чтобы не привлекать внимания. И обратно два дня. Через четыре дня следующему отряду будет понятно, есть ли кого там спасать и нужно ли лететь.

Когда Макроут вышел под знакомое стальное небо с тускловатым солнцем и двумя несущимися лунами, втянул запахи сырой земли, зелени и муравьиной кислоты, сердце его дрогнуло. Все же целая жизнь здесь, которая вспоминалась очень ясно — и этот мир был им всем домом, они не знали другого и любили его таким, какой он есть. Страшным, жестоким, немилосердным.

Вышел он сюда, не забыв наказ своего господина, Вечного Ворона, и потому, склонив голову, тут же пробормотал:

— Мы на твою землю пришли, великая Хида, по велению нашего первопредка, что гостил у тебя. Он передает тебе свое почтение и просит присмотреть за нами и помочь нам в нашей задумке, если хватит у тебя сил.

Показалось ему, или земля под ногами будто вздохнула? Нет, не показалось — вот как настороженно осматриваются иномиряне, да и над лесом поднялись стаи птиц, закружились, закричали.

Отряд Макроута уже встречали — так угрюмо, как встречают бывших врагов, ставших союзниками. Но с иномирянами стояли несколько туринцев — бойцов отряда наблюдателей, отправленных в твердыню к Ренх-сату, чтобы координировать его действия по возвращению туринских пленников и следить, чтобы не вздумал он направить оружие на Туру.

Самого Ренх-сата Макроут тоже увидел. Их отряд перед отправкой перенесли на раньярах в твердыню — которая обросла уже и большим рвом, и дополнительными стенами-валами из земли, закрытыми обломками, бывшими стенами Обители Триединого. В твердыне, несмотря на тепло снаружи, было прохладно, и выглядела она не как постройка для жизни, а как постройка для войны — вокруг располагались загоны инсектоидов и временный лагерь, то ли крестьяне, то ли рабы вспахивали землю, что-то сажая, возвращались наемники с охоты, неся на раньярах добычу, дымили котлы с едой, работали местные кузнецы — харомкеры, выплавляя хитин и затачивая хитиновые клинки. Наемников было столько, что это вызывало опаску — а если кто бросится на дар-тени?

Но на них почти не обратили внимания. Здесь готовились к войне не с ними.

Видел барон с высоты и группы людей, которых гнали к порталу со всех сторон всадники на охонгах в сопровождении жрецов. Каких сил и какой хитрости Ренх-сату стоило разнести потоки, организовать так, чтобы возвращающие туринцев ничего не заподозрили, не улетели обратно с известием о его предательстве, даже представить было сложно.

Барон как учившийся в военной академии, прекрасно знал, что вчерашние союзники могут стать врагами, а

Ренх-сат встретил их в каменном зале, на тяжелом столе которого была расстелена карта. Одет он был очень просто, в полотняную рубаху, штаны и высокие сапоги. Широкоплечий, подавляющий, с татуировкой паутины на голове, тут же вызвавшей у Макроута память о жизни на Лортахе, о том, как нападали на них такие же последователи Нервы. Выглядел он устрашающе. Не только из-за разноцветных глаз, светлого и темного. Выглядел он, как человек, который очень мало спит и, оскалившись, пытается выжить.

— Вас понести вдоль граница прокнесия Волаши и соседняя прокнесия Изарива, — сказал он, указывая путь. — Прокнесия вы быть пересекать ночью, чтобы вас не заметить. Как только все люди, что вы собрать, быть готовы выступать в путь, дать мне знать, послать мне гонцы. Я прислать вам жрецы для сопровождать, чтобы не вызывать подозрений и все думать, что это раб идти на жертвы. И я отвлечь Волаши. Ваша задача — идти больше через лес, чтобы вас меньше заметить. Понять?

— Да, — по-военному коротко ответил Макроут, и Ренх-сат кивнул.

— Тогда уходить. Мои люди быть выполнять твой приказ. Ты мочь убить их, если они не выполнить. Ты мочь послать ко мне гонец, если быть нужно.

Макроут тоже кивнул, думая о том, что люди разные, а жесты в двух мирах оказались удивительно похожи, а, значит, правы те, кто говорят, что расселение произошло из одного источника. И его вывели из твердыни.

Заскучавший отряд посадили на стрекоз и под взглядами наблюдателей они поднялись в воздух.

Долгим был тот полет и тяжелым. Всадники несколько раз опускали раньяров отдохнуть, да и людям надо было облегчиться и размять ноги. Ночь над прокнесией Волаши прошла без сна — и дар-тени, и лорташцы ждали нападения.

Рассвет растекался по далеким горам розовыми вуалями. Быстро пролетел отряд над большим пятном уже размываемой дождями каменной пыли на месте разрушенной твердыни Алиппа, увидел белые скалы Овилла и первое покинутое поселение. Дальше они к убежищам летели уже по указаниям Макроута.

Он не знал, как встретят их люди из поселений — крыльев у дар-тени теперь здесь не было, одеты они были в земную одежду. Не собьют ли стрелами, не забаррикадируются ли в пещерах? Убежищ было больше двух десятков, и всех их нужно было облететь, чтобы собрать тех людей, кто захочет уйти, в одном месте, откуда и будет выступать колонна. Сорок тысяч людей… сорок тысяч. Возможно ли вообще провести такое количество без потерь, не привлекая внимание?

Вся надежда была на то, что туринские переговорщики выполнят свою часть сделки, а Ренх-сат — свою и отвлечет кнеса Волаши от колонны, которой потребуется несколько декад, чтобы пересечь его земли. До которых нужно еще добраться.

Последнее землетрясение, перекроившее лик Лортаха, привело море к убежищам. И Макроут с тяжелым сердцем думал о том, что после того, как дар-тени вслед за Жрецом перенеслись на Туру и слились со своими половинками, прошло уже больше месяца. Немного было местных мужчин, живущих в поселениях дар-тени, все больше женщины да их дети. Хватило ли им припасов? Не умерли ли они с голода? Питьевая вода в убежищах была — но нельзя жить на одной воде.

Когда стрекозы, повинуясь его указаниям, полетели по долинам и над перевалами, он напряженно всматривался вниз. Но сердце отпускало. Здесь кое-где еще плескались большие соленые озера, оставшиеся от пришедшего моря, виден был ил и останки погибших животных, но просохшие участки тоже были и папоротники зеленели там, где отступило море, как ни в чем не бывало, так что доступ к растительной пище у людей есть.

Пещера-убежище, в которое ушли люди из поселения, где жил сам Макроут и где жил Тротт-Охтор, располагалась на склоне горы. На склоне и ниже паслись козы, виднелись россыпи пушистых пятен — то копошились в пыли куры, внизу, на сухих островках папоротников, работали женщины, что-то собирая с деревьев. Море, которое, придя, поднялось чуть ли не на треть горы, отсюда отступило тоже, оставив затопленные низины и сухие перешейки между горами, по которым вполне можно было пройти.

Стрекоз увидели, закричали, бросились к убежищу, и барон досадливо поморщился. Сейчас еще стрелять начнут.

И действительно — засвистели в воздухе стрелы.

— Спустись подальше, — приказал он лорташцу, и тот послушно опустил раньяра вдалеке от достигаемости стрел. Макроут сошел с раньяра — предусмотрительно держась подальше от челюстей и лап чудища и отслеживая поведение иномирян. Но тем, похоже, приказ был отдан не нарываться и конфликтных ситуаций не создавать — и пусть вынужденные союзники на бойцов с Туры смотрели мрачно, а на убежище — со вполне себе разведывающим интересом, но лишних движений не делали, раньяров на земле фиксировали крепко, на остановках держались своим кружком и резких движений не совершали.

Тем временем крики из убежища затихли, туда забежали последние женщины, стрельба настороженно прекратилась.

— Владимир, подойдите, — попросил Макроут, и пожилой рудложец, которого здесь звали Нерхой и который долго был главой поселения, понятливо подошел и встал рядом с ним. Встали рядом и те, кто жил в этом поселении ранее.

— Люди, это я, Нерха, — закричал рудложец неожиданно зычно. — И Хитша тут, и Ониша! Не смотрите, что мы без крыльев — нас забрал к себе в другой мир наш бог, которому мы служили тут, и крылья наши остались в другом мире! Он послал нас забрать вас с собой! А на нейров и раньяров не смотрите — их заставили нам помогать!

Из пещеры не доносилось ни звука. И понятно — что должны были испытывать люди, на

Затем оттуда кого-то будто вытолкнули. Заливаясь слезами от страха, вниз к прилетевшим пошла женщина Нерхи, которая жила с ним в поселении. Она то останавливалась, прижимая руки к груди, то делала несколько шагов, то оборачивалась назад, то вглядывалась вперед.

— Эреин, да иди уже быстрее! — крикнул Нерха, и она вгляделась в него недоверчиво, вытерла рукавом слезы и припустила почти бегом. Добежала запыхавшись, обняла, упала на колени.

— И правда ты, Нерха, Нерха, вернулся за мной! — и, обернувшись к пещере, прокричала сквозь слезы: — Он это! И другие здесь!

Из пещеры начали выглядывать женщины, вышло несколько мужчин.

— Ты встань, — с неудобством проговорил тот, кого называли Нерхой и подал ей руку. Женщина встала, заглянула ему в глаза, недоверчиво и жалко улыбаясь.

— Чудной ты какой-то. Вроде и ты и не ты.

— Мы сейчас все объясним, — вмешался Макроут. — Пойдем в пещеру, женщина.

Тяжелым был разговор — почти полторы тысячи людей было в этой и соседней пещере, и среди них дай боги пятая часть — мужчины. Женщины рыдали, женщины не понимали, как это — их мужчины и живут в другом мире, и имеют другие семьи, а своих бывших женщин собираются выводить куда-то в неизвестность, да еще и сквозь земли, где их могут убить. Кто-то умолял остаться здесь, кто-то слушал так недоверчиво, будто не понимал, про какой такой другой мир им толкуют. И только те, за кем единичные мужчины вернулись с намерением забрать к себе и жить как муж и жена уже на Туре, были счастливы.

— Вам там будет житься свободно, — объяснял Макроут уже который раз. — Будет своя земля, жилье вам помогут построить. Никто не сможет вас обидеть. И мужа себе сможете выбрать. А еще там добрые боги, которым не приносят человеческие жертвы. И никого там не бьют плетьми и не убивают за проступки. И прилететь к вам и забрать в рабство не смогут, нет там рабства.

Последние три довода, видимо, и были тем, что позволило преодолеть страх.

Полетели обратно к порталу первые переселенцы — матери со слишком малыми для длинного похода детьми, старики и увечные. Скоро эти же стрекозы вернутся с еще почти полутора сотнями потомков Жреца, а потом еще раз и еще. Дар-тени принесут с собой оружие и припасы и будут сопровождать колонну.

Пока будет собираться отряд, Дуглас с еще несколькими соратниками начнет облетать остальные убежища — чтобы все собирали вещи и еду на первое время и приходили сюда. Дай боги, займет это все не больше месяца — и через месяц колонна сможет отправиться в путь.

— Поторопиться бы надо, — проговорил тяжело тот, кто был здесь Нерхой и к кому люди привычно пошли за помощью, советов, судом. Здесь они снова начали называть друг друга лорташскими именами. — Посмотрел я на то, что творится на равнине, Хитша, и боюсь, не выдержит этот Ренх-сат. Сомнут его. Все это с возвращением туринских пленных придумано хитро, но стоит хотя бы одному из сопровождающих что-то заподозрить и успеть сбежать, как вся затея провалится. А тогда и нас не пропустят. Возможно, разумно наших людей вывести людей в несколько этапов. Из этого убежища — первыми, следующий отряд поведет из следующего. И так далее.

— Возможно, — согласился Макроут, оглядывая людей, которые обжили эту огромную пещеру, понастроили из папортниковых тонких стволов что-то типа ширм, заменивших им домики, и занимались своими делами, но то и дело бросали на прибывших взгляды, полные то страха, то надежды. Пахло тут, несмотря на широкий вход и просветы в своде, нехорошо — и то дело, что по нужде ходят в лесок за скалу, не здесь же, иначе было бы совсем невыносимо. Но если бы на них напали — здесь быстро бы погибли и от голода, и от болезней.

Нерха прав, нужно быстрее собирать колонну. Чем быстрее выступят люди, тем больше вероятность, что они попадут под общелорташскую суету — когда со всех прокнесий выдвигаются к порталу под присмотром жрецов пленники с Туры, угнанные на Лортах в качестве рабов. Потому что вряд ли из лесов пропали патрули местных норов, и вряд ли такая колонна останется незамеченной.

Подошли к ним и две женщины, Далин и Венин, которые были женщинами Охтора. Венин вела за руку слепую Далин.

— По-о-оды-ошли-и, — сообщила она, когда они приблизились. — Го-ово-ори-ы!

— Почему не пришел за нами Охтор? — спросила слепая. — Он умер или забыл о нас?

Макроут задумался — как объяснить.

— Охтор слился с Источником, богом, что защищал наши поселения здесь, и сам стал богом и правителем земли, в которую вас ведут, — сказал он осторожно, но женщины будто и не удивились, просветлели лицами. — Он взял в жены дар-тени Алину, что приходила сюда с ним.

Женщины завздыхали, прижимаясь друг к другу.

— Она обещала, что не даст ему нас прогнать, — грустно проговорила Далин.

— Мы е-ему-у бо-о-ольше не-е н-у-ужны? — спросила Венин.

— Он не помнит себя. И вас, — объяснил Макроут, который накануне вечером перед выходом пообщался и с Владыкой Четерии, и с Алиной, которая пока была бледна, слаба, и только глаза были глазами человека, который ведет свой бой. — Но Алина помнит. Она попросила о помощи своего друга, великого

— Мы лучше пойдем к Охтору, если он нас возьмет, — тихо сказала Далин, и Венин закивала.

— Женщины, — проворчал Нерха.

— Это уже решите, когда выйдем в другой мир, — пообещал Макроут. — А пока собирайтесь. Будет воля Охтора вас забрать себе — так он и сделает.

И началась подготовка к долгому и сложному походу. Вся надежда была на туринское оружие, с которым каждый, кто воевал на Туре, стоил сотни нейров — но не выстоял бы и против одного инсектоида. На память дар-тени, способных провести людей по местным лесам. И на помощь богини Хиды, если она способна ее оказать.

15 июня, Дармоншир, Вейн, Лукас Дармоншир

Через неделю после дня рождения Марины от Майлза пришла информация, что Лаунвайт и Великое Лаунвайтское графство полностью свободны от иномирян и инсектоидов. Армия заняла и зачистила все городки вокруг столицы и продолжала быстро двигаться на север, к границе с Блакорией. А это означало, что коронации больше ничего не препятствует: посреди церемонии на гостей и город никто не нападет.

А еще это значило, что Люку нужно срочно встречаться с Его Священством, который и назначит дату.

Всю эту неделю Люк работал, как проклятый. Прежде всего он осознал, что действительно не тянет тот объем работы, который взвалил на себя, и направился к выздоравливающему Розенфорду. Бывшего главу безопасности подержали три дня в палате, а затем предоставили гостевые покои в замке Вейн с условием, что он будет приходить на виталистические процедуры и капельницы самостоятельно.

— Как себя чувствуете, лорд Дэвид? — спросил Люк, обменявшись с гостем рукопожатием. Тот сидел в кресле в гостиной своих покоев и невидяще смотрел в окно. Страшные шрамы на его лице стали почти незаметными.

— Превосходно, — отозвался Розенфорд задумчиво. — Эта леди Симонова стоит дороже золота. Инляндии повезет, если удастся обучить таких темных целительниц.

Люк поставил галочку себе в память, тут же напомнил себе, что этим будет заниматься будущий король, и приказал себе вернуться к теме, иначе в голове просто не останется места.

— Скучаете? — он уселся в соседнее кресло. Потянулся за сигаретами, но не смог вспомнить, курит ли бывший глава разведки. Как хозяин замка, он мог позволить себе курить в любом помещении, но это было бы неуважением к гостям.

— Привыкаю к тишине, лорд Лукас, — отозвался тот бесстрастно. Рядом с ним лежала открытая книга «История форштадской войны», по всей видимости, взятая в замковой библиотеке. — Курите, не стесняйтесь, — он встал и распахнул балконные двери. — Я привык к тому, что его величество Луциус всегда курил.

— Увлекаетесь историей? — кивнул его светлость на книгу. И щелкнул зажигалкой.

— Скорее, следую завету «нужно изучать прошлое, чтобы понимать настоящее», — туманно отозвался лорд разведчик. — Лорд Лукас, я понимаю, что с вашей занятостью вы вряд ли зашли просто осведомиться о моем здоровье. Хотите что-то предложить?

— Мне нужна ваша помощь, — честно признался Люк, и Розенфорд приподнял брови, приглашая говорить дальше. — Я, к сожалению, очень долго не интересовался инляндской политикой, и если часть министров я помню по газетам, то полностью кабинет не назову. Тем более не назову глав и сотрудников ведомств, департаментов, агентств и так далее. Мне, раз уж случилось так, что я пока за это отвечаю, нужно сгрузить задачи на тех, кто знает и умеет ими заниматься. А вы должны все это помнить. И знать, где кого вероятнее найти, если они выжили. Служба Леймина этим занимается, но ваши знания тут крайне пригодятся. Пусть выходят на рабочие места, пусть пока работают, пока избранный король входит в курс дела. Захочет, присмотрится — поменяет.

Розенфорд смотрел на него нечитаемым взглядом.

— Вы и меня хотите вернуть на место главы безопасности? У вас есть превосходная команда Леймина. И сам он высочайший профессионал. Я пытался его переманить, но он был верен Дармонширам. И после смерти старого герцога тоже.

— Он хочет остаться главой службы безопасности нашей семьи, — ответил Люк. — Я спрашивал. Он сказал, что тут работает с удовольствием. А без удовольствия пусть работаете вы.

Лорд Дэвид едва заметно усмехнулся.

— Благодарю за честь, ваша светлость, — проговорил он. — Я, признаться, не ожидал. Наше общение в прошлом не предполагало вашей ко мне симпатии.

Пришел черед усмехаться Люку.

— У меня никогда не было сомнений в вашем профессионализме, лорд Дэвид. А вот вы считали меня безмозглым мальчишкой.

— Вовсе нет, — удивленно отозвался Розенфорд. — Я знал, что вы работали на Рудлог и считал, что вы можете играть против Инляндии и его величества. Но вы своими делами убедили меня в обратном.

— Тогда сработаемся, лорд Розенфорд?

— Безусловно, лорд Дармоншир, — в тон ему ответил глава инляндской безопасности. От его снулости и угрюмости не осталось и следа — в глазах появилась сосредоточенность. — Я сейчас же займусь вашим вопросом. И, если вы дадите мне воспользоваться мощностями вашей службы безопасности, сам приму участие в поиске этих людей.

— Конечно, — отозвался Дармоншир. — Что-то еще?

— Если вы не против, — его почти бесцветные голубые глаза впились в лицо Люка, — я поищу личного секретаря его величества, лорда Палмера. Ва… будущему королю он будет исключительно полезен.

Люк привычно сделал вид, что не заметил запинки.

— Буду очень обязан, лорд Дэвид. Я предупрежу Леймина.

После посещения отдела Леймина Люк направился к телепорту. В замке стояла тишина — гости разъехались, Берни снова был на службе, мама — с детьми, а Марина ушла в Рудлог навестить родных. А ему предстояло решить вопросы в Лаунвайте.

Как бы ему ни хотелось оттянуть время, лучше было разобраться с коронацией как можно скорее. Призрак будущего голода все еще маячил перед Инляндией. Да, из Маль-серены летали листолеты и шли корабли с продовольствием, а из Песков уже потянулись первые караваны с сухофруктами. Нории со свойственной ему практичностью направил часть пленных в леса вокруг Тафии на сбор и заготовку припасов для помощи, а присланные им драконы уже поселились в пахотных областях и провели ритуалы благодарности своим первопредкам. И по отчетам комендантов и мэров, благодаря им действительно кое-где уже зазеленели всходы на недавно засеянных полях. Сотни пленных в южной части Инляндии продолжали вспахивать и засевать поля, а тысячи — восстанавливать города и поселения. Но запасы были разграблены, посевная — сильно запоздала и проходила сейчас только в южной половине страны, поэтому зима для страны могла быть очень тяжелой.

— Ты должен помнить, что наш отец не только бог воздуха и целительства, — сказал Люку Нории при последней встрече. — Но и тот, кто умеет управлять витой, искрой Триединого, его дыханием, основой жизни. Мы, драконы, усилены нашей матерью, но и Белые короли несут процветание и плодородие своей земле. Пройдет коронация — и все будет расти и плодоносить сильнее.

Собственно, не имел права Люк церемонию откладывать. Еще и потому, что рядом была Блакория, в которой коронация пройдет не раньше, чем через месяц-полтора: пусть шла планомерная сдача иномирян в плен, но дойти до столицы, зачистить ее и область вокруг от инсектоидов, проверить все дома и дворы на отсутствие ловушек потребует длительного времени. Посевная для северной Блакории уже не состоится. И посильно, вместе с другими государствами, придется помогать выживать и людям Блакории.

Люк прошел телепортом в Дармоншир-холл в Лаунвайте, который сейчас отмывался под командованием Доулсона, наконец-то вернувшегося в свою вотчину. Спустился в гараж, взял наименее пострадавшую машину (благо, все его машины могли работать и без бензина, на магических накопителях) и поехал к Храму Всех Богов, который находился через мост от Коронационной Арены в излучине реки Тейсы. Мог бы и полететь, но ему очень хотелось посмотреть на город глазами человека. Изнутри.

На улицах было удивительно многолюдно. Последствия боев и многомесячного пребывания иномирян, следы трещин, рассекших город и заставивших Люка местами сбрасывать скорость и аккуратно съезжать с асфальта на черный лавовый базальт, а затем подключать кристаллы, позволяющие машине заехать на дорогу дальше, здесь были еще очень заметны. Люк видел женщин и мужчин, с ожесточением отмывающих закопчённые кострами стены домов и мостовые, видел телеги, вывозящие мусор. Видел медицинские пункты, водовозы и пункты раздачи пайков, за которыми стояли очереди.

Майлз и его способность организовать все и всех окружающих под любую задачу так потрясали Люка, что он испытывал почти благоговение.

Храм Всех Богов во всех странах был выстроен по единому образцу — молитвенная площадь, закрытая погодным куполом, где посреди песчаного круга стояли статуи Великих Стихий, а за ней — административная и жилая зоны, кельи монахов, храмовый лазарет и столовая. Но то, что Люк увидел внутри, его поразило — все от стен до изножия статуй богов было закрыто матрасами, лежанками, стульями, палатками. Монахи и жители потихоньку убирали это все, но добрая треть еще была занята людьми.

Люк представил, каково им было все это время прятаться здесь, и, самое главное, каково было тем лаунвайтцам, которым просто не хватило места ни тут, ни в других храмах, и нервно повел плечами.

Было бы неправильным прийти сюда без жертвы — и его светлость направился к Великим Стихиям мимо людей. Краем глаза увидел стайку детей, которые в стороне, звонко смеясь, играли вырезанными из бумаги белыми змеями и черными стрекозами. При приближении герцога люди замолкали, смотрели неверяще, шептались: «это же он, это Дармоншир!», — но не мешали ему идти. И он, подойдя к статуям, пошел, возливая масла, от Жреца к началу сезонов. К первопредку Инлию.

Люк обходил запыленные матрацы, вежливо извинялся, что вынужден тревожить людей, и его пропускали без слов, с любопытством глядя в спину. Очень многолюдно было, но его светлость, всегда далекий от религиозного рвения, не мог избавиться от ощущения, что он один здесь наедине с богами: с любопытством смотрел на него Жрец и ворон на его плече ехидно косил глазом, окутала нежностью Мать-вода, очень похожая на маму Лотту, подавил, словно хлопнул по плечу, Хозяин лесов, недовольно пыхнул жаром Красный воин, и Люк вспомнил, что божественный тесть не любит трусов. Благосклонно принял дар Великий Ши, и раскосые глаза его словно обещали раскрытие всех тайн. А Инлий смотрел спокойно и ровно, и только змейки, видимые Люку и вьющиеся вокруг него, на миг прильнули к Люку и прыснули прочь.

— Я знаю, как надо, и знаю, как хочу, — глухо сказал Люк, прикоснувшись лбом к холодному мрамору постамента. — И очень боюсь ошибиться, отец. Мне бы какой-нибудь знак… но ведь он тоже обяжет, да? И я все равно должен решить сам.

Он обошел статую и направился к административным постройкам. Люди так же молчали и перешептывались. Но не прошел он и десяти шагов, как навстречу ему вышла женщина с девочкой лет четырех на руках.

— Благословите ребенка, ваша светлость, — попросила она. Девочка застенчиво обхватила мать, искоса разглядывая застывшего Люка. Но он с собой справился, подошел, погладил ребенка по голове.

— Будь здоровой и счастливой, ладно?

Его слова словно

— И моего ребенка, ваша светлость! — умоляюще крикнула еще одна женщина.

— И меня, пожалуйста!

— И вот еще детки!

— Благодарим вас! Благодарим!

— Слава герцогу Дармонширу!

Его окружали, что-то кричали ему, плакали, благодарили, касались одежды, тянули к нему детей. И он, получивший надлежащее воспитание, стойко кивал, благодарил в ответ, улыбался детям, благословлял, интересовался здоровьем и не нужно ли какой помощи, запоминал ответы и продвигался вперед. В этот момент он словно раздвоился. Словно был один Люк — любитель свободы, Марины, камней, сигарет и скорости. И был второй — спаситель отечества, герой, почти святой для всех этих людей. Тот, кем он себя вообще не ощущал.

Сколько он шел — он даже сказать не мог, но, когда вырвался, выдохнул с облегчением. И все же обернулся, помахал всем и взглянул на спину змееногого Инлия.

«Знаешь, отец, — подумал он не без иронии, — если это и был знак, то, похоже, ты согласен со мной, что я буду никудышным королем. Потому что сейчас я в ужасе».

Отец не ответил. Зато плеча Люка коснулся ниоткуда взявшийся монах и спросил, может ли он чем-то помочь.

Его Священство Инляндии Люк смутно помнил по телевидению и газетам, а также по юным годам, когда дед обязывал его посещать основные религиозные церемонии. И если Его Священство Рудлога был похож на маленького доброго старичка с длинной бородой, то местный властитель Храма был типичным инляндцем — высоким, сухопарым, чисто бреющим лицо, с сединой в рыжих волосах. Королю Луциусу он приходился кем-то вроде четырехюродного дяди, кажется.

«А ведь одна из обязанностей королевской семьи — присутствовать на всех обрядовых молебнах, — тоскливо вспомнил Люк. — Тут не отвертишься. Его Священство и религия — сила, которая может стать поддержкой трону. А может оскорбиться пренебрежением и не стать. И еще: пропустишь раз, два, и либо подданые возмутятся из-за пренебрежения короля традицией, либо сам первопредок по темечку для вразумления стукнет».

Он представил себя и Марину на этом песке в дни чествования Великих стихий, Поворот года, дни памяти и государственные праздники и чуть не застонал. Немудрено превратиться в такого же унылого педанта, как Луциус. Нет. Пусть Тамми этим занимается. Он сюда со своим складом характера впишется идеальнейше.

Молчаливый монах в капюшоне провел его в заполненный лазарет: большое помещение, уставленное койками с больными, — попросил подождать у входа, сам направился вглубь. Там очень постаревший Его Священство держал за руку пожилую измученную женщину, к которой прижалась девушка, почти подросток.

— Немного бульона, немного солнца, прогулки, и вы будете здоровы, — говорил старик тихо, но слова его четко пробивались сквозь гул голосов. — Ни о чем не печальтесь, все теперь будет хорошо.

Женщина слабо, но улыбалась. Священник поднялся, пытливо взглянул на монаха, и тот сказал ему что-то, указывая на Люка. Глава Храма кивнул и направился к двери. И вслед нему понесся тот же шепот, что сопровождал Люка на храмовой песчаной площади: «Дармоншир! Это же герцог Дармоншир!»

Люк поклонился.

— Ваше Священство. Лорд Дармоншир.

— Я узнал вас, — ответил служитель и улыбнулся тонкими губами. Он действительно сильно постарел — мелкие морщины покрывали лицо, собирались на лбу и переносице, шли вниз от уголков губ. Нет, совсем он был не похож на коллегу из Иоаннесбурга. Разве что глазами — в них было очень много смирения и понимания. — Наверное, я должен пригласить вас в свой кабинет, но мы так застоялись за эти месяцы, что я использую любую возможность пройтись. Вы не против, ваша светлость?

— Как я могу? — светски ответил Люк, и они, выйдя из лазарета, медленно пошли по галерее, опоясывающей песчаный круг. — Тем более что вопрос быстрый. И вы, полагаю, уже знаете и его, и ответ.

Священник усмехнулся. Оглядел песчаный круг храма, благосклонно кивнул стайке детей с белыми змеями и стрекозами, которые махали ему.

— Вас любят в народе, вы знаете? — спросил он вдруг. — И вас, и вашу леди.

— Сегодня ощутил, — сдержанно отозвался Люк. — Герцога Таммингтона ведь тоже?

— И его, — качнул головой служитель. — И командующего Майлза. И глав местных партизан, что ухитрялись выводить людей и доставлять продовольствие. Как много героев проявила эта война… но вернемся к теме. Да, я ждал вас. И если бы вы не прилетели сегодня, вы бы вечером обнаружили меня в Дармоншире, ваша светлость. Потому что времени нет. Двадцать второго июня мы чествуем Красного воина. Великий Кузнец ревнив и не терпит три дня до и три дня после летнего солнцестояния никаких других церемоний. Поэтому выбор у нас невелик.

— И мы проведем коронацию после двадцать пятого июня? Чтобы успеть собрать всех, на кого может опуститься корона? — с нажимом спросил Люк.

Его Священство остановился и повернулся к Люку. И его светлость чуть не отступил назад — таким внимательно-понимающим был взгляд старика, который словно видел его насквозь. Его слабость, его неуверенность, его неготовность играть в большие игры — и одновременно безумную тягу к этим играм.

— Я уверен, что все, на кого может опуститься корона, и так будут здесь. А если не будут, то не их это судьба, — устало сказал служитель. — Во всех храмах Инляндии будет оглашена дата коронации. А вы, лорд Дармоншир, уверены, сможете сделать так, чтобы на ней присутствовала все, кто в этом заинтересован. Конечно, — он продолжал в упор смотреть на Люка, и в глазах его было и сочувствие, и понимание, но и

— Я в этом не сомневаюсь, — откликнулся Люк, который ощущал себя лягушкой под микроскопом. — Но вы так и не сказали, на какое число назначаете церемонию, Ваше Священство.

Он подсчитывал дни — и выходило, что исполнить долг перед великими духами он сможет только если старик назовет последнюю из возможных дат. Иначе Люк уже проиграл и трех дней у него нет.

— Она пройдет восемнадцатого июня в одиннадцать утра, — ответил служитель, и Люк едва не выругался от облегчения. — Через три дня. Рассчитываю вас там увидеть, ваша светлость.

— Я сделаю все, чтобы у Инляндии появился достойный король, — ответил Люк уклончиво.

— А я, безусловно, уверен, что он будет достойным, — отозвался служитель. Сделал благословляющий знак — Люка окатило теплом и бодростью — и направился дальше, к выходу. — История показывает, что Инландеры были очень разными. Но по-настоящему помнятся народу те, кто ставил судьбу страну выше своей, ваша светлость. Потому что делали все для своей земли и для людей под своим крылом. Да, у нас меняется династия, — он словно продолжал какие-то внутренние размышления. — Но в любом случае тот, кого выберет корона, будет потомком Инлия Белого, а, значит, наследует ему. И будет кровью от этой земли, а, значит, станет заботиться о ней.

— Пусть так и случится, — искренне согласился Люк.

— Пусть, — едва заметно улыбнулся старик. — А я в свою очередь благодарю вас за все, что вы сделали для народа Инляндии, ваша светлость.

— Если честно, мне во многом повезло, — отозвался Люк, который думал уже о совсем другом. О том, что нужно будет заехать к Майлзу и попросить обеспечить охрану и мобильный телепорт около Арены, чтобы приглашенные выходили прямо там. Что срочно нужно печатать и раздавать населению газеты — чтобы знали о церемонии и были готовы, что появится король, и ждали его, и ликовали. И что сегодня ему нужно будет подниматься к духам. И начинать играть. Завтра будет уже поздно.

— Все потомки Инлия — удачливые, — проговорил Его Священство, отрывая Люка от размышлений. — Но не все — победители, ваша светлость. Идите, и пусть вас ведут боги.

После Храма Всех Богов герцог направился к Майлзу — сообщить ему о решении Его Священства и попросить содействия в оповещении населения. Командующий обещал немедленно передать все комендантам городов.

Майлз был в очень благодушном настроении. И Люк понимал почему — у входа в штаб он снова встретил супругу полковника, которая сделала книксен и убежала куда-то внутрь со стайкой деловитых инляндок. Судя по обрывкам фраз, донесшихся до герцога, она уже успела организовать клуб жен офицеров.

— Еще вопрос, полковник, — спросил Люк, когда они все обсудили и он сообщил, что будет восстанавливать правительство. — Согласитесь вы на должность министра обороны?

Майлз откинулся на кресле в занятом кабинете и задумчиво посмотрел на Люка.

— Спасибо, но я не политик, ваша светлость, — сказал он прямо. — Мне нужна полевая работа, учения, мне нужно смотреть в глаза солдатам. Я не гожусь для бюрократии.

Его светлость хотел было надавить… но слишком остра была его личная ситуация.

— Но есть еще Генеральный штаб, — только и сказал он. — Вот и полевая работа, и учения.

Майлз вздохнул.

— Я подумаю, ваша светлость. Благодарю за предложение.

После посещения штаба откладывать встречу с ветрами было уже незачем. Можно было подняться в небеса и в Лаунвайте, но Люк аккуратно завел машину в гараж, перешел телепортом в Вейн и вновь заглянул в отдел к Леймину с новостями о коронации и просьбой по своим линиям оповестить всех доступных инляндских аристократов. Покурил в своем кабинете, рассеянно слушая Вилкаса, продиктовал в дипломатических выражениях приглашения правителям Туры с семьями и подмахнул нужные бумаги.

Дел не осталось.

Марина еще не вернулась, и он для успокоения заглянул в сокровищницу и минут двадцать стоял там в темноте, погрузив руки в жемчуг и опустив голову.

Люк странно одиноким чувствовал себя сегодня. Несмотря на то, что все время вокруг были люди.

А затем он вышел, подошел к окну кабинета и выпрыгнул в него, оборачиваясь ветром.

Небо было чистым-чистым, и потоки неслись мимо, не останавливаясь.

«Великие и прекрасссные, — позвал Люк неуверенно. — Где вы?»

И тут, наверху, в сияющей лазури, с проносящимися внизу облаками, он был один — но не мог же он висеть и ждать так бесконечно.

«Братья мои сстаршие! — позвал он уже громче. — Я пришел за условиями игры!»

И вновь его словно никто не слышал. И Люк почти рассердился.

«Великие ветра! — заорал он мысленно. — Поговорите со мной!»

И тут же сгустилось вокруг небо, и Люка подбросило вверх — его держала за хвост клювом одна змеептица и подняла она его на уровень глаз еще одной из голов Великого духа. Вокруг смотрели на него в упор другие змееветры — но не так много их было, как в прошлый раз.

«И зачемсссс таксссс оратьссс?» — едко прошелестело со всех сторон.

Люк аккуратно высвободил хвост из клюва и поклонился.

«Дата коронации назначена, браться мои по отцуссс, — в конце мысль сорвалась, и он позорно зашипел, но снова собрался. — Будет она на четвертый день от сегодняшнего. Я пришшел за усссловиями игры».

И он почтительно сложил лапы на брюхе. И замер.

«Играссс, — зашипели духи, начиная кружиться вокруг него. — Значитссс, всссе жессс играсссс…. Глупый змеенышшш…. Пуссссть будет играссс, — последнее они рявкнули с такой ощутимой досадой, что Люку стало кисло. — Вотсссс усссловияссс, змеенышшш…. С сегодняшшшшней полуночи и до восссхода сссолнца тыссс долженссс каждуюсссс полносьссс прятаться такссс, чтобы мысссс тебяссс не нашлиссс. Есссли найдемссс триждыссссс, тоссс тыссс пойдешшшшь короноватьссся. Есссли хотя бы один разссс не найдемсссс, тыссс сссвободенссс от долгасссс».

Люк холодел, уже прикидывая, что он может сделать. По всему выходило — немногое.

«Вы же вссе можете увидетьссс, — нервно проговорил он. — То, куда я сспрячусь, не будет для васс ссекретом».

«Мы не будемссс ссмотретьссс на Турусссс с полуночи до восссхода, — ответили ему, мерцая серебристыми прекрасными глазами. — Сссслово ссстарших братьев. Ты можешшшь прятатьссся на всссей Туре, без ограниченийссс. И ссслушшать в остальное время, кромессс временисссс поиссска тебя не будемссс».

«Что вам помешает спросить у малых духов?»

«Ониссс будут помогатьссс намсс иссскать, — невозмутимо откликнулся многоголовый ветер. — Но сссслушшшать и подссматривать, когда ты прячешшшься — нет. Мыссс прикажемссс уйтиссс от твоегоссс жилищассс, подняться ввысссь, не сссмотреть эти три дняссс на Туруссс».

Его змейшество опять искал лазейки, мечась туда-сюда под взглядами старших хитрых братьев.

«Вы будете исскать меня по ауре?»

«И по ауресссс, и по запахуссс…. Летиссс, змеенышшш, — посоветовали ему, и в многоголосом шипении послышалась почти сочувственная насмешка. Он посмотрел на солнце: время было послеобеденное, до заката еще было часов восемь. — Летисссс бысссстреее, а тосссс твоемусссс изворотливомусссс умусссс не хватитсссс времениссс нассс хитросссти. Духи воздухассс уже поднимаютсссся ввыссссь, чтобыссс всссе былоссс чессстно. И ещессс… никомуссс не говориссс про игруссс».

«Даже жене?» — чувствуя себя ужасно глупым, спросил Люк.

Духи захохотали, заволновались, закручиваясь вихрями и мини-циклонами.

«Красссной женессс можноссс, — благосклонно ответили они. — Но большессс никомуссс! Выигратьссс ты долженссс сссам».

Люк опустился на поляну перед замком и задумчиво пошел ко входу. Было послеобеденное время, вокруг разливалась тишина… и герцог только на крыльце понял, что что-то не так. Огляделся, вслушиваясь, всматриваясь.

Над Вейном стоял мертвый штиль. Ни травинки не шелохнется, ни деревца. Не было вокруг ни одного ветерка — зато небо сияло перламутром. Великие духи свое слово сдержали.

Он поднимался по лестнице, забыв про лифт — а мозг уже набирал обороты. И по возвращении в кабинет Люк развил просто лихорадочную умственную деятельность. Он отказался от обеда — не хотелось, но Ирвинс принес ему чайник кофе и широкое блюдо с блинами Марьи Алексеевны.

Для допинга прямо сейчас, если честно, очень не хватало конъяка. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Если бы верные слуги посмели заглянуть в кабинет после того, как хозяин приказал ни в коем случае его не тревожить и пропускать только ее светлость, то они увидели бы, как он то сидит, откинувшись в кресле и бормочет, глядя в потолок, то начинает нервно ходить по кабинету, то застывает с вилкой с наколотым на нее блином, то лихорадочно пишет письма и отправляет их телепорт-почтой

«Нории. Очень срочно, брат. Не могу ничего сказать, только спрошу. Какого размера моя аура?»

«Около двух сотен шагов во все стороны, мой брат по отцу. И если я верно все понимаю, удачи тебе».

Люк, чертыхнувшись, решил закладывать радиус две сотни метров, чтобы наверняка.

— Ну что, — бормотал он себе, — где я могу скрыться от одной стихии? Только в другой стихии, так, чтобы она скрыла меня с аурой? Огонь сразу отменяю. Равновесие… не в стихийного же духа Йеллоувиня прятаться, хотя это вариант, будет рабочий вариант, да… но Ши могут не согласиться, увы. Поискать глубокую шахту… в Форштадт полететь? Там прятаться? Но, — он бросил взгляд на часы, — есть ли там двести метров глубины? Долететь успею, но есть ли…

Он писал Майки с просьбой срочно узнать то, что ему нужно. Он вызывал библиотекаря и просил найти список глубочайших шахт Инляндии. Но когда Люк уже ликовал, найдя в описании золотодобывающую шахту глубиной шестьсот двадцать метров, в голову ему пришла отрезвляющая мысль.

— А с чего ты взял, — сказал он себе, вдруг успокоившись, — что эти шахты еще целы? После раскола Туры и землетрясений? А если целы — что не завалят тебя при попытке проникнуть внутрь?

Идея с шахтами ушла в корзину. Он пил кофе, думал, записывал мысли, обдумывал снова и вычеркивал. Пока жизнеспособной оставалась одна. Библиотекарь носился туда-сюда, благо, лифт, подаренный бароном, работал как часы, а то старик мог и не выдержать проснувшейся у хозяина тяги к знаниям. И Майки ответил, и, к облегчению Люка, в Виндерсе нашли то, о чем он спрашивал. Значит, был шанс выиграть.

Тихо скрипнула дверь. Он знал, кто пришел — и криво улыбнулся Марине, опуская в пепельницу сигарету.

Жена осмотрелась и тут же из мягкой, чуть рассеянной и улыбчивой превратилась в собранную и внимательную. Увидела несколько пустых кофейников, две заполненные пепельницы, ворох бумаг на столе и в корзине для бумаг.

— Что случилось, Люк? — она подошла ближе, села на подлокотник кресла. Но, вопреки требовательному тону, мягко

— Пойдем, детка. Не надо тебе дышать накуренным. Поужинаешь со мной в покоях? Я все тебе расскажу.

Глава 5

15 июля, Дармоншир, Люк

— Батискаф? — недоверчиво спросила Марина.

Люк, только что ощутивший, как проголодался, лишь кивнул, запивая превосходную запечённую в сливках форель из его ручьев мятной водой. Все же не зря он переманил сюда Марью Алексеевну.

— Майки сказал, в порту сохранились несколько на накопителях. Здесь же была и научная станция, и спасательная. Он приказал спустить один на воду. А в двух километрах от берега уже есть глубины больше двухсот метров.

— Но ты не умеешь управлять батискафом, — напомнила Марина.

— Для этого есть команда, — пожал плечами Люк. — Людей нашли. Я буду пассажиром. До рассвета успеем и погрузиться, и отплыть. Рассвет около пяти тридцати, так что мне там сидеть не менее семи часов. Но запаса воздуха на шестнадцать, так что всего хватит.

Марина задумчиво ковыряла форель. Подняла на него взгляд.

— Они не смогут почувствовать твою ауру, если с тобой рядом будет кто-то многократно сильнее, — сказала она. — Если завтра тебя найдут, я поговорю с Василиной. Попрошу её дать тебе разрешение спрятаться в усыпальнице нашего отца.

— Хорошая идея, — осторожно сказал Люк. — Но, боюсь, Красный воин рассердится, если я буду использовать священное место для игры…

Вдалеке как специально громыхнула очередная гроза, и Люк уныло подумал, что вот кто-то наверху предается любви, а кто-то внизу вынужден отвоевывать право на свободу.

— Можно остановиться в проходе и не заходить в усыпальницу, — пожала плечами Марина. — Сила нашего отца так велика, что и там скроет тебя. И будешь ты и под землей, хотя, наверное, там нет двухсот метров… — она задумалась и мотнула головой, — нет, точно нет. И под покровом его ауры.

— Спасибо, — с какой-то непонятной для себя неловкостью проговорил Люк. Перед его внутренним взором стоял Красный воин — таким, каким видел он его в Храме сегодня, который смотрел презрительно-укоризненно: мол сам прячешься, так еще и за женскую юбку почти?

— А если эти два способа не сработают? — спросила Марина.

— Буду придумывать третий, — ответил Люк.

— И последняя попытка выпадает прямо на день церемонии, да? — прикинула она и снова нечитаемо взглянула на Люка.

— Все так, Марина. Ты хочешь посмотреть на коронацию?

— Почему нет? — отозвалась она отчего-то иронично. — Я очень симпатизирую лорду Роберту и буду рада наблюдать за его триумфом. Да и Рита захочет посмотреть, я уверена. И твой первопредок обидится, если от Дармонширов никого не будет. Когда ты уходишь в Виндерс? — она резко перевела тему.

— Сразу после полуночи, Марина.

Он прикрыл глаза, потому что голова все еще болела. Вспомнил с досадой, что он вообще-то может сам себя вылечить, поднял руки — но Марина встала, зашла ему за спину и принялась гладить-разминать-жать-целовать в макушку, приговаривая что-то нежно-женское, мол, пусть не болит, пусть все хорошо будет, пусть все у тебя получится. Он совсем размяк и так и сидел, закрыв глаза и улыбаясь.

Всего три дня. Три дня. И вся нервотрепка будет забыта. Он выиграет для нее спокойную жизнь.

Сквозь ее нежность пробивался жар, который выжигал боль. Придавал сил. Заставлял его кровь гореть и кипеть. И впервые ему пришла мысль — не были ли Вейн и Дармоншир слишком малы для нее, третьей дочери огня?

— Возможно, я и не достоин короны, — сказал он тихо. — Но ты — точно достойна, Марина. Ты спрашивала меня. Но я не спросил тебя. Ты не хочешь на трон?

Она замерла и ласково погладила его по плечам. Скользнула губами к уху.

— Я хочу того, чего хочешь ты, Люк, — прошептала она жестко. — Все будет только так, как решишь ты.

И она прикусила ему ухо, словно наказывая за секунду слабости. И отодвинулась.

— Будь осторожен, — попросила она. — Не лезь в самую глубину. Хотя… кому я говорю?

Он запрокинул голову и рассмеялся. Как-то она умела наполнять его легкостью и силой. И он ее не подведет.

Весть о предстоящей коронации в Лаунвайте разлеталась по миру. Там, где восстановили телевидение и радио, выходили срочные выпуски новостей, газеты лихорадочно переверстывали завтрашние номера. Инляндские аристократические семьи — те, кто успели убежать от полчищ иномирян, — собирались обратно в страну.

Получили письма от герцога Дармоншира и королевские дома Туры. Королева Василина, прочитав вслух приглашение, подняла глаза на супруга и задумчиво проговорила:

— Не верю, что скоро мы будем лицезреть короля Лукаса Бенедикта Дармоншира, Мариан. Он, конечно, доказал, что достоин. Но ты представляешь его и Марину в коронах?

Байдек покачал головой.

— Я и себя не представлял, — напомнил он, и Василина понимающе улыбнулась. — В любом случае корона и Белый Целитель выберут того, кто больше всего подходит трону.

И в Песках Ангелина прочитала письмо, которое ей протянул Нории.

— Если корона изберет его, он справится, — сказала она. — Но я беспокоюсь за Марину. Она будет несчастлива.

— Значит, мой брат по отцу сделает все для того, чтобы она и с короной была счастлива, — безмятежно отозвался Владыка Владык. И Ангелина кивнула, думая о том, что судьба уже дала или прочит короны всем ее сестрам — и это удивительно.

Демьян Бермонт тоже показал письмо жене. Сам он симпатизировал Дармонширу, но работать бы стал с любым избранным королем. Поля же, прочитав, посерьезнела.

— Марина, наверное, ужасно переживает, — проговорила она. — Проведаю ее завтра. Заодно, — она задумалась, — могу навестить в Лаунвайте наши отряды в знак поддержки. Выдать награды…

По последним донесениям, передовые части инляндской армии двигались вперед, занимая города и поселения и не встречая сопротивления, и Лаунвайт был полностью безопасен. Чувствовалось, что берманы заскучали, и визит королевы мог бы их взбодрить.

— Возьмешь с собой гвардию, — не стал отказывать Демьян. — Хорошая идея, Полина.

Алина к известию о коронации отнеслась с легким проблеском интереса — это должна быть уже третья за последние два месяца, и было любопытно сравнить, записать впечатления. Она всеми силами цеплялась за то, что могло вызвать у нее интерес, словно раздувая внутренний огонь, не давая ему затухнуть окончательно. И делала это исключительно на внутреннем упрямстве, потому что тело крепло, а надежда слабела, несмотря на всех, кого она привлекла к возвращению Макса.

Скоро должна была состояться ее встреча с императором Йеллоувиня, и она жила ожиданием этого дня. А до этого можно и на коронацию сходить.

А вот Каролина Рудлог на письмо о коронации, которое пришло от Василины, внимания почти не обратила.

— Не расстраивайся, — попросил ее отец.

— Да ну, — нарочито жизнерадостно ответила она. — Во-первых, расстраивайся или нет, а с девятого мая, когда Вей дал мне амулет с духом, еще два месяца не прошло и выйти я не могу. Не просить же снова императора об этом, не тот повод. А во-вторых, я уже видела ее во сне.

— И кто станет королем? — поинтересовался Святослав с легкой тревогой — он переживал из-за того, что дочь жила на два мира, и иногда казалось, что она с удовольствием бы с головой ушла в мир видений и снов.

— Не знаю, — огорошила его Каролина. — Я видела два варианта. Они равнозначны. И как всегда, — она не по-детски мудрым взглядом посмотрела на него, — все зависит от человека, пап.

Ранней ночью в окно Маргареты Кембритч, которая в какие-то веки пришла спать в свои покои, кто-то постучал. И так как она, решив, что почудилось, перевернулась на другой бок, постучал еще раз.

— Да! — раздраженно пробурчала она, но тут же вскочила, щурясь в темноту. И тут же удивилась сама себе. — В смысле, да? Кто там? — и она схватила ночник как оружие и спустила ноги на пол.

— Это я, Таммингтон, — раздался из-за занавесок светский шепот. — Прошу прощения за поздний визит, леди Маргарета. Я не знаю, что на меня нашло, но я должен был вас увидеть и кое-что сказать. Подскажите, когда вы оденетесь и я смогу зайти.

— Признаться мне в любви? — с любопытством спросила она, лихорадочно расчесывая пальцами кудри и протирая глаза, чтобы не были такие сонные. Пижама у нее была вполне приличная, светло-розовая с цветочками, и очень ее освежала.

— Не совсем, — растерянно отозвался из-за занавески нежданный гость.

— Тогда улетайте, — рассмеялась она и включила ночник. — Шучу. Заходите. Я сделаю чаю.

Лорд Роберт, выглядевший слегка смущенным, но очень решительным, одет был в военную коричневую футболку и «пятнистые» брюки, но ухитрялся так носить форму, что она выглядела чуть ли не смокингом. Рита пригласила его в гостиную, разлила чай с молоком из оставленного горничной набора, предложила печенья. Но Таммингтон лишь раз откусил его и все-таки встал. Прошелся туда-сюда по гостиной и подошел к окну.

— Мне пришло письмо от Лукаса, — сказал он, глядя в темноту. Рита, повернув голову, следила за ним — и ей было и забавно, и очень-очень лестно, что все-таки он прилетел к ней. — Он сообщил, что коронация восемнадцатого.

— Да, я знаю, — отозвалась Маргарета. Ей хотелось выглядеть соблазнительной, и она не придумала ничего лучше, как положить длинные ноги в пижамных цветочках на соседнее кресло. Впрочем, это возымело действие — на ноги Тамми покосился и будто забыл, о чем хотел сказать. Откашлялся и продолжил.

— И я понял, что если вашего брата и моего друга коронуют, Рита, если вы станете сестрой короля, то, активизируй я ухаживания за вами, вы неизбежно подумаете о том, что я это сделал из соображений выгоды. Для того, чтобы породниться с Лукасом.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. Потому что да. Она бы именно это решила.

— Поэтому… — он вновь завис на ногах, и Рита вдруг почувствовала себя ужасно глупо и вновь поставила их под стол. — Да… спасибо. Понимаете, ничего не изменилось с нашего прошлого разговора. Мы по-прежнему очень мало знаем друг друга. Мое герцогство по-прежнему разрушено, и я занят тем, что организовываю там ополчение, ловлю инсектоидов, выслеживаю оставшиеся отряды иномирян, помогаю людям. И это помимо того, что я постоянно требуюсь командующему Майлзу для

— Вы прилетели, чтобы сказать, что у вас по-прежнему нет для меня времени и места в вашем сердце? — обескураженно уточнила Рита.

— Но я думаю о вас, — словно не слыша ее, признался лорд Роберт. — Рита, мне говорят, что я педант, и я действительно очень организованный человек, я скучен. Но я постоянно думаю о вас. И вспоминаю вас. И хочу вас увидеть. И я хотел бы, чтобы вы знали об этом до коронации. Что бы ни случилось на ней. Я буду там, и, если корона выберет меня — я стану занят еще больше. Но теперь я понимаю, что буду стремиться ухаживать за вами. А если корона выберет вашего брата — мое отношение к вам не изменится из-за этого. Просто… — он будто смутился и отвел глаза, — знайте об этом.

Он говорил — а она улыбалась все шире.

— Мне кажется, — заметила Рита, — Роберт, вы уже договорились до того, что нам просто необходимо перейти на «ты».

— Возможно, — растерянно проговорил он, снимая очки и снова надевая их.

И она встала, чувствуя себя настоящей героиней романа.

— Мы, конечно, очень молоды, — сказала она, подходя к нему и становясь рядом у окна. — Никто сейчас не женится в такую рань. И мне нужно доучиться.

— Верно, — настороженно согласился лорд Роберт.

— И ты наверняка думаешь, что я взбалмошна. И что мои чувства к тебе — каприз, да?

Он не стал отрицать.

— Ты мне очень нравишься, — сказала Рита со вздохом. — Да, девушкам не принято так признаваться, но правда, Роб. Ты мне очень нравишься. Мне никто никогда не нравился, а ты — да. Возможно, поначалу это и было баловство. Но сейчас — нет. Ты… хороший.

— И ты мне нравишься, — ответил он тихо. — И у меня тоже нет опыта, Маргарета. Я учился, потом пришлось брать управление Таммингтоном на себя. Времени на девушек не было. И я всегда думал, что выберу себе жену с холодной головой. Но не выходит.

— Это хорошо. Все же я заслуживаю безумств в свой адрес, — укоризненно проговорила она.

— Да, — согласился лорд Роберт. — Определенно заслуживаешь.

И, решительно сняв очки, он привлек ее к себе неожиданно крепкой рукой и поцеловал. И это было хорошо, несмотря на то что опыт приходит с практикой. На третьем поцелуе все стало уже очень даже хорошо. Так хорошо, что Рита уж подумывала затянуть его в спальню изучить анатомию и физиологию. И боги с ним, с воспитанием и силой крови.

Но Роберт, вот уж оплот благоразумия, сделал шаг назад, продолжая держать ее за руку. Он смотрел на нее и улыбался — и Рита засмеялась. И он засмеялся тоже, будто чуть изумленно даже.

— И я захотел принести тебе подарок, — проговорил он. — Он тебя ни к чему не обязывает, правда. Просто… мне очень захотелось, чтобы он был на тебе.

И он достал из кармана браслет.

Рита затаила дыхание. Рита распахнула глаза и заставила себя молчать — потому что Марина иногда с иронией делилась тем, как Люк, потворствуя своей змеиной ипостаси, безудержно дарит ей драгоценности.

Браслет был из белого золота с круглой голубой шпинелью, звездами усеивающей жесткий изящный обруч. И под молчание изумленной Маргареты браслет защелкнулся у нее на руке, а Таммингтон прикрыл глаза от удовольствия.

В этот момент, когда она осознала, что все серьезно, она безумно испугалась. Но и сердце сжалось, когда он медленно поднес ее руку к губам и почти невесомо поцеловал в запястье над браслетом. Это было чувственней, чем в самых сладких романах, честнее и острее всего, что она когда-либо испытывала.

— Спасибо, — только и смогла прошептать младшая Кембритч. — Он очень красивый.

— А теперь мне надо лететь, — тихо ответил он. — Иначе твой брат затребует сатисфакции.

Она засмеялась — и это чудесным образом убрало страх.

— Во-первых, его нет в Вейне, — ответила она сквозь смех. — А во-вторых, поверь мне, Люку будет очень полезно побыть тем, кто требует, а не у кого.

Таммингтон улетел, а Рита побрела к постели. Но долго не могла заснуть, глядя в темноту, вспоминая все, что случилось, посмеиваясь и пугаясь, и думая о том, что оказалась не готова к по-настоящему взрослым чувствам. Но теперь, на секунду осознав, какими они могут быть — и отказаться от них она не была готова.

Марина

Ночь с пятнадцатое на шестнадцатое июня, Дармоншир

Люк ушел через телепорт в мэрию Виндерса, и я как добрая жена, проводила его до телепорт-зала и наградила на прощание долгим поцелуем. С умыслом наградила — Люку полезно быть немного заведенным, он тогда горы сворачивает.

Он был задумчив и даже слегка рассеян, но в глазах его плясал тот азарт, который я обожала. Все же он был создан для того, чтобы конкурировать и побеждать. Неважно, на треке трасфлая ли, в расследованиях, в войне или в любви.

Из телепорт-зала я возвращалась, касаясь руками теплых камней Вейна. Он не был живым, как замок Бермонт у Поли, но я уже давно одушевила его, и этот большой дом, который принял меня хозяйкой и пророс в мое

— Я люблю тебя, — прошептала я ему, поднимаясь по лестнице и гладя стены. Про лифт я регулярно забывала, увы. — Я тебя не оставлю, обещаю. Как бы все ни обернулось. Мы восстановим твою башню, и здесь всегда будет много детей. И мои дети тоже будут тебя обожать, совершенно точно. А ты всегда для них будешь безопасен, правда?

Дети в животе дремали, как дремал и замок, и его обитатели. Я поднялась в коридор четвертого этажа, посмотрела в окно на редкие огни Реджтауна и темную полосу моря с голубоватой полосой от луны. Справа видны были огни на фортах и за ними — пятнышки поселений, и слева мерцали огоньки оживших городков. Каждый из них я посетила за прошлый месяц, как и множество других: я ездила и к границам с Рудлогом, и вглубь Инляндии, и в связи с каждым я помнила истории людей, переживших войну, которым нужна была помощь — и которым я смогла эту помощь оказать.

Прошлый месяц показал, какая огромная власть и возможности сосредоточены в моих руках, какое доверие и любовь испытывают ко мне люди, как они гордятся моим мужем и надеются и на него, и на меня, и власть эта становилась моей ответственностью…

…и я осознала за эти дни, что для того, чтобы спасать людей, не обязательно держать в руках скальпель. Моим скальпелем стало мое имя и моя сила. И я могла больше. Смогла бы.

Но я не желала отказываться от мечты стать хирургом. Хотя иногда голос разума шептал мне, что этого не случится никогда, что жизнь вносит свои коррективы, что, бывает, мечта теряет актуальность, потому что принадлежит старой тебе, а старой тебя уже нет…

Но я еще была здесь.

Сейчас, когда с наших плеч упала война, мне казалось, что во мне столько мощи, что я могу перевернуть мир. Ощущал ли это Люк? Осознавал ли он, что для Дармоншира в нем слишком много энергии?

Я направилась в наши покои. По пути зачем-то заглянула в будущую детскую: там поклеили светлые обои с лошадками, от которых я умилялась, поставили пеленальный столик, пару шкафчиков и резную колыбель, в которой леди Лотта качала еще Люка. Но была она такой широкой, что в ней и трое бы поместились как вдоль, так и поперек. Я каждый раз, когда смотрела на нее, представляла, как лежал в ней маленький Люк, посасывая палец или игрушку, и умилялась.

Леди Шарлотта показывала мне его младенческие фотографии, и мне каждый раз хотелось и умиляться, и рыдать от смеха, потому что я не понимала, как из этого пухлощекого кудрявого черноволосого малыша с вечной игрушкой во рту вырос мой невозможный муж.

Я выпила молока, что приготовила мне Мария. Я снова вышла на балкон, чтобы подышать южной теплой ночью, запахом моря, зелени и озона, посмотреть на далекую грозу, что к утру придет к нам: темные тучи подсвечивались и зарницами, и луной. Я стояла и смотрела, и словно плыла в темноте, пока не поняла, что думаю о том, как пожалеет Люк, если все же откажется от короны. Нет, если он все же решится, он тоже будет жалеть. Но куда меньше, чем если не получит ее. В какой-то момент он переделает все в Дармоншире и ему станет тесно. И он начнет сходить с ума от благочинного течения жизни.

Я понимала это так отчетливо, будто уже видела своими глазами. Просто потому, что я была такой же. Мы с ним были очень похожи, потому, видимо, и притянуло нас. Но если у меня впереди были дети и длительный период забот и неустойчивости («с детьми ты хочешь заскучать, но не можешь», — как-то поделилась со мной Василина), то у него — крошечный Дармоншир, с которым он очень быстро наиграется во все, что ему герцогство позволит.

Могла ли я вмешаться — ради него самого? Я знала совершенно, абсолютно точно — скажи я: «Люк, ты должен принять корону», — и он пойдет на коронацию.

— Но я не хочу нести за это ответственность, — прошептала я вслух.

Он сам должен принять это решение. Как мужчина, как потомок Инлия, как будущий король. Сейчас, решая свою судьбу, он решал и мою, и это и тревожило, и наполняло смирением.

Я все же легла спать. И мне приснилась наша летняя резиденция в Лазоревом.

Мы с мамой, молодой, красивой, улыбчивой, одетой в любимое ею цветастое платье и шляпу, гуляли по дорожкам имения. Ярко светило солнце, где-то на берегу метрах в сотне метров от нас играли сестры — такие, какие они были детьми. Ангелине было лет двенадцать, Васе — девять. Они плавали — брызгались в море, а мелкую, годовалую Полю держал на руках отец.

В отражении темных очков матери я видела себя — коротко стриженую, взрослую, — и живот мой был при мне, и брачный браслет. И я помнила, что она умерла. Но не стала ей про это говорить. Память не так часто подбрасывала мне возможность снова увидеть ее.

Шумело море. И я остановилась, потянула маму за руку и крепко-крепко обняла ее. Оказывается, я помнила даже запах — свежий, теплый, будто чуть хлебно-цветочный.

— Знай, что я счастлива, мама, — прошептала я. — У нас у всех… почти у всех все хорошо. Только Алине тяжело, поэтому ты… приходи к ней тоже, пожалуйста. Удивительно, что после всего, что с нами произошло, я могу быть так счастлива. И мне так жаль, что ты не можешь увидеть нас всех. А я не могу поговорить с тобой.

Я заплакала, и мама погладила меня по спине.

— Дерево, которое сломано, но полно жизни, вновь идет в рост, — сказала она

Я уже была не на обрыве — в детской дворца Рудлогов, и обнимала присевшую передо мной маму детскими руками.

— Пламя, ввысь! — прошептала я и улыбнулась. И она нежно коснулась моего лба пальцем, как делала всегда, когда я отвечала правильно.

— Всегда ввысь, Марина. Помни об этом. Всем нам суждено лететь ввысь и быть достойными этой высоты.

Она поцеловала меня в нос — и я обняла ее крепко-крепко. И когда проснулась в своей постели с мокрыми щеками, в ушах еще звучал ее голос.

— Всегда ввысь, Марина. Будь достойна высоты.

Я полежала еще, посмотрела на часы — было всего два часа ночи. Накинула домашнее платье, туфли и вышла из покоев.

За дверями дежурили гвардейцы. И они безмолвно пошли за мной.

Я прошла к телепорту, где сегодня дежурил Тиверс — и он исполнил мою просьбу без вопросов. И через несколько мгновений я вышла в телепорт-зале дворца Рудлог.

Маг, который одобрял впускающий сигнал, и лакеи, которые дежурили у телепорта и клевали носом, при моем появлении встрепенулись и поклонились. Но смотрели на меня так, будто сомневались в моем рассудке. В Рудлоге было уже четыре часа утра.

— Доложить о вас ее величеству, ваша светлость? — почтительно спросил один из лакеев.

— Нет, не нужно ее будить, — покачала головой я. — Я вернусь через пару часов.

Я вышла прямо из телепорт-зала в парк и направилась к семейному кладбищу. И там я очень долго сидела на скамейке перед маминой могилой, вспоминая все, что было до переворота, и думая о Люке и как он там, и о том, что будет, когда родятся дети, и о сестрах, и о войне и том, что она изменила в нас. Так долго, что задремала снова — и увидела во сне наяву, как над маминой могилой вырастает обезглавленная сосна. А от нее в рост идут шесть мощных стволов, которые упираются в небо и будто удерживают его. А от них идут свои стволы — четыре, два, три… я сбилась со счета.

Я подняла глаза выше — и вершины далеких старых курганов первых Рудлогов засияли нутряным пламенем. Подняла еще выше — и там воздушные потоки кланялись змею в короне, а мы с Люком предавались любви на хрустальном столе в усыпальнице Инлия. Летела к поверхности Туры Алина с вывороченными крыльями, Василина передавала огненный меч взрослому, очень красивому и серьезному Василю, Ангелина, непривычно расслабленная, гладила большой живот, а Нории принимал на руки их ребенка. Поля в мундире и эполетах, в берманском мужском гъелхте шла чеканным шагом вдоль строя, и берманы кланялись ей с величайшим почтением, а Каро, взрослая, белокурая, изумительная Каро вырывала из уха наследника йеллоувиньского престола серьгу.

Я стала заваливаться набок, и меня мягко поддержал один из гвардейцев, которые все это время стояли позади в нескольких шагах от меня.

— Спасибо, Максим, — сипло сказала я. Перед моими глазами все еще стояли картины прошлого и грядущего, и если раньше приступы провидения падали на меня — на каждую из нас только в периоды сильнейшего перенапряжения, то сейчас я осознавала, что моя беременность словно сделала для меня грань между нынешним и грядущим тоньше.

Я закрыла глаза.

«Нормально ли желать своему мужу проиграть?»

Я очень хотела снова услышать свой внутренний голос. И услышала.

«Ты прекрасно знаешь, что ты желаешь ему выиграть, Марина».

Я усмехнулась и поднялась.

Ну конечно же, Люк выиграет. Даже если проиграет, да.

Люк Дармоншир

Батискаф, найденный Майки, оказался вытянутой, каплеобразной исследовательской субмариной местного отделения института моря, и Люк, разглядывая ранее стоявший в глубине порта и потому не тронутый волнами аппарат, мысленно возблагодарил деда, который спонсировал науку и в Дармоншире, и за его пределами.

Корабли в порту сохранились только крошечные, типа патрульных катеров, из тех, что сохли или ремонтировались во время катаклизма, серенитские под транспортировку батискафов были не предназначены, поэтому доставить на глубину аппарат было не на чем. Его аккуратно перевезли к краю самого уцелевшего и почти уже отремонтированного пирса, опустили краном на воду, и он как большой оранжевый поплавок, недвижимо стоял на воде.

Штиль убрал волны, а луна напоила море голубоватым сиянием.

Удалось Майки найти и пилота, и штурмана, которые управляли субмариной с учеными на борту. Действие двигателей они уже проверили, и сейчас предстояло осторожно пройти два километра по расчищенному проходу, проверить эхолотом глубину и постепенно опускаться — резкое погружение могло привести к холодовому шоку металла и его повреждению. Люк курил, глядя на последние приготовления и проверки — вот загудел хвостовой двигатель, вот — два на коротких «крыльях» батискафа, зашипел сбрасываемый и снова набираемый воздух в баллонах, сверкнули прожекторы, освещая черную воду вглубь, высвечивая иллюминаторы, уходящие конусами внутрь для снижения давления. Его светлость очень мало знал о морских аппаратах, хотя

Но спокойно текла родственная стихия и никто не смотрел на него. И он отбросил сигарету, подождал еще десять минут, пока пилот не скомандовал готовность, и прошел по трапу к люку субмарины. Спустился в него, оказавшись в кабине размером с большую трубу, в которой можно было только сидеть, скрестив ноги — и крышка с шипением захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. Внутри горели тусклые плоские лампы, горели мониторы, на которые передавались данные с фронтальных и боковых камер.

— Отправляемся, ваша светлость, — проговорил пилот.

Батискаф чуть заметно завибрировал, замер — и только по проплывающим мимо основам пирса Люк понял, что они двинулись вперед.

Около часа они плыли до точки погружения, около получаса погружались. За иллюминаторами видна была подводная жизнь, подсвеченная прожекторами, и Люк разглядывал рыб, а затем — и кладбище кораблей, в которое превратилось дно. Пилот опускался аккуратно, стараясь держаться подальше от затонувших судов, потому что задень струей от винтов один из кораблей — и кто знает, не перевернется ли он, похоронив их под собой? Дно здесь уходило глубже не обрывом, как бывает на стыке материковых и океанических платформ, а пологим шельфом, и нужно было выбрать относительно безопасное место — чтобы ни один из вышележащих кораблей, столкни его вдруг течение, не покатилось, не съехало бы по дну на субмарину.

И вот наконец место было найдено. Батискаф завис над дном, покрытым ракушками, бурыми и зелеными водорослями, меж которых стайками плавали рыбки.

— Готово, лорд Дармоншир, — доложил пилот. — Глубина двести тридцать метров. Сейчас четыре часа двадцать девять минут.

— Благодарю, — отозвался Люк со вздохом и посмотрел на часы, сверяя время. Долго же здесь предстоит сидеть.

Он взял с собой из кабинета заметки деда, которые давно хотел просмотреть, и газеты, а Майки снабдил команду чаем в термосах и бутербродами. Но увлекаться не стоило — пусть в аппарате был компактный гальюн, а смутить Люка после военного училища мало что могло, с некоторыми физиологическими процессами он бы подождал.

Предстояло поскучать. Пилот уже тоже развернул газету, штурман в наушниках слушал музыку — и Люк, понаблюдав за рыбками, потерявшими всякий страх и тыкающихся в иллюминаторы, и заскучав, взялся за дневниковые записи деда по управлению Дармонширом. В них были полные характеристики каждой земли и городка, предприятий, которые нужно поддерживать, фермерских семей, которые приносили прибыль, расходы и доходы герцогства, проекты, которые дед курировал, проекты, которые планировал запустить, планы будущих дорог и курортов, список всех сфер, которые можно еще развить и которые могут принести герцогству доход… было там и про проекты в большой Инляндии, и про взаимодействие с королем Луциусом Первым, отцом Луциуса Второго… много было чего, и Люк зачитался, жалея только о том, что нельзя закурить. Потому что то и дело в записях деда попадалось «Обрати внимание на то…» или «Имей в виду, что это требует контроля…» — и создавалось полное ощущение, что писал дед специально для него, Люка.

Скорее всего, это так и было.

Его светлость в очередной раз вспомнил, каким же идиотом он был каких-то семь лет назад, поморщился, и продолжил чтение.

Как только восточных границ Инляндии коснулся первый солнечный луч, воздух ожил. Потекли во все стороны ветра, всматриваясь, вслушиваясь, внюхиваясь в Туру. Облетели замок Вейн, где спала беременная красная герцогиня, пронеслись по комнатам, коридорам, башням и подвалам, используя малейшие щели, проникая под дверями и меж створок окон.

Не было в Вейне потомка Инлия, бегающего от своего предназначения, и тогда позвали большие ветра малых, игривых, радостных, нашептали-насвистели им задачу, и те, как многотысячная, милионная свора гончих псов, бросились во все стороны света, вынюхивать, высматривать, выцеливать беглеца.

Над пирсом Виндерса ветерки закружились вихрем. Здесь след был сильнее всего, здесь он обрывался. И они стайкой поднялись вверх, к большим братьям. А рыбаки, сидящие на пирсе, с изумлением и страхом услышали сверху нарастающий гул.

Затрепетали ставни, задребезжали крыши. Рыбаки, побросав удочки, бежали от моря как можно дальше. Люди, живущие в домах на побережье, просыпались от гула, со страхом смотрели в окна и видели, как на рассвете ударяет чудовищный ветер в море — и волны, всегда идущие к берегу, поднимаются валами и уходят от него. И все это при совершенно чистом, солнечном небе. Как валятся и уходят под воду потерпевшие крушение корабли, сносимые внезапным ураганом, как с пирса отрывает недавно прибитые доски и уносит в пену, как гнутся деревья, чуть ли не ложась на променад… и море, рассветно-серое море уходит от берега как при отливе, обнажая захламленное дно бухты, уходит дальше и дальше и дальше, отступает на сто метров, на двести, на триста… на полкилометра, и страшный гул сопровождается скрежетом уползающих вместе с водой кораблей, а ветер не прекращается, только усиливается.

Море отступало, понижался его уровень у бухты Виндерса на десять метров, на двадцать, на тридцать… до тех пор, пока сквозь толщу воды в двух километрах от берега не проступило серебристо-перламутровое сияние.

И ветра, возликовав, задули слабее, чтобы вода в бухту возвращалась постепенно. Потому что игра игрой, а за гибель города от вернувшегося моря праотец-Инлий, возвратившись, и развоплотить может.

— Что-то происходит, — тревожно проговорил пилот, включая двигатели. — Нас будто сносит течением на глубину, ваша светлость.

Люк и сам видел на экранах и иллюминаторах, что аппарат стал двигаться.

— Что за… — выругался штурман.

Мимо батискафа со скрипом, слышимым даже сквозь титановые стенки и поплавок, по дну проволокло огромное судно, и Люк на автомате выставил щит вокруг субмарины. Но он не был уверен, что если такое проедет по ней, щит выдержит.

— Нужно всплывать, ваша светлость, — с ужасом проговорил пилот. — Посмотрите!

Люк глянул в передний иллюминатор — в мутной воде, в свете прожекторов все же было видно, что прямо на них по склону медленно двигается остов-громада корабля.

— Поднимайтесь, — велел он, и пилот нажал на сброс балласта. Быстро всплывать было нельзя, но пилот запустил двигатели, ускорившие подъем. И все равно, судно, двигающееся на них, нависшее порванным бортом над аппаратом, коснулось щита Люка, толкнуло щит вместе с аппаратом вперед, перед собой — пока пилот запускал горизонтальные двигатели, пытаясь уплыть, не допустить столкновения.

Батискаф, медленно всплывая, двинулся и вперед. Но затонувший корабль скользил по наклонному дну, ускоряясь, вновь коснулся рубкой щита — Люк сжал зубы, удерживая защиту, потому что больше он ничего не мог сделать — а на мониторах стало видно, что надвигающееся судно заваливается, почти поднимаясь на дыбы. А, значит, сейчас погребет аппарат под собой.

Пилот, являя чудеса хладнокровия, поднимал аппарат, одновременно уходя вперед. У Люка зашумело в ушах — и в этот момент вода вокруг взорвалась миллионами пузырьков, батискаф дернуло и вытащило в воздух.

— Ч-что это? — прохрипел пилот.

Они со штурманом крутили головой. И Люк тоже крутил — потому что субмарина висела в воздухе, а фронтальные камеры показывали внизу беснующееся, пузырящееся море.

Он вздохнул и сунул дедов толстый блокнот в карман.

— Дайте мне выйти, — попросил он.

Видимо, пилот был в шоке, потому что даже не спросил ничего, только открыл люк. И Люк вылез из люка, как бы ни забавно это звучало у него в голове в моменте. Прямо на висящую в полукилометре над водой субмарину.

Внизу бурлило море, внизу заворачивались в водовороты, вставали на дыбы, разламывались недоломанные затонувшие суда. От зрелища и понимания, что ломаться они сейчас могли прямо над батискафом, Люку очень захотелось курить.

— Вы выиграли, великие, прекрасные и могучие, — крикнул он невидимым ухмыляющимся ветрам. — Верните меня на сушу. И, — он поморщился, потому что его обдало брызгами с обшивки субмарины, — раз уж вы тут повеселились, доделайте, пожалуйста, работу, и уберите побольше судов на глубину из акватории.

— Нуссс наглецсссс, — прошелестело рядом. — Тыссс проигралсссс!

И в этом многоголосье слышалась совершенно детская радость.

Люк наконец закурил, потому что терять было уже нечего.

— У меня еще две попытки, — напомнил он, потому что проигрывать было досадно до зубовного скрежета.

Вокруг рассмеялись. И смеялись над ним все время, пока несли батискаф к пирсу испуганного городка.

Люк поблагодарил штурмана и пилота — мужики за свои труды и за невольный ужас получат достойную оплату. Люк поклонился на берегу ветрам, глядевшим на него с высоты.

— Я и не думал, что будет легко, — сказал он.

С небес донесся затихающий смешок — и его старшие братья потекли в небесах по своим маршрутам. А Люк обернулся и полетел в Вейн. Ему было досадно, азартно и весело одновременно, но он ни минуты не жалел, что ввязался в игру. А еще стояло раннее утро — шести еще не было, значит, можно еще доспать у Марины под боком.

— Проиграл? — сквозь сон пробормотала она, когда он нырнул к ней под одеяло.

— Угу, — отозвался он, прижимаясь к ней и укладывая ладонь на круглый живот. Дети изумленно толкнулись пятками — мол, отче, отчего не спишь? — и он мысленно попросил их не будить мать. И они затихли.

А Марина больше не сказала ничего — видимо, его проигрыш не был тем, ради чего стоило окончательно просыпаться.

Проснулся он оттого, что на улице лаял Бобби, а Марина ныряла под одеяло — в полусне он слышал ее шаги в сторону уборной, и сейчас жена теснилась к нему, то ли греясь, то ли выбирая удобную позу. От нее пахло мятной зубной пастой. Было тепло и легко.

Они снова задремали, обнимаясь. Где-то далеко ворчала гроза. Люк открыл глаза — Марина зевала, прикрывая рот рукой и сонно глядя на него. И он посмотрел на часы — одиннадцать утра — снова на нее.

— Ты мне все расскажешь, да? — прошептала она. — А я сейчас напишу Василине письмо. Попрошу ее помочь.

— Хорошо, — отозвался он хрипловато. — Я пока прикину, куда я могу деться, если вдруг она откажет.

— Она не откажет, ты же член семьи, — Марина потерла ладонью лоб, снова сладко зевнула. — Разве что возьмет магическую клятву о неразглашении.

— Если обойдусь клятвой, будет хорошо, — пробормотал Люк хмуро. Поцеловал жену в висок, поднялся. А когда вернулся из душа, она так и валялась на кровати.

— Письмо отправила, — сообщила она лениво, кивнув на дверь в гостиной: там находилась телепорт-почта. — Ждем ответ.

Люк сходил в гардеробную. Вернулся, застегивая рубашку — действовал он на автомате, потому что мозг уже начал перебирать варианты, сортировать, отметать, выбирать из вчерашних наиболее приемлемые,

— Что? — одновременно мрачно и иронично поинтересовался его светлость.

— Ты такой злой, когда проигрываешь, — усмехнулась Марина, садясь на кровати. — Обожаю, когда ты такой сосредоточенный и нервный. Кажется, мой лорд, тебе нужно немного расслабиться.

И она взялась за полы пижамной кофты и через голову сняла ее, открывая вид на круглый живот и замечательную потяжелевшую грудь с темными сосками. А затем потянула с прикроватного столика тяжелую серьгу с изумрудами и, запрокинув голову, вставила ее в мочку уха. Серьга качнулась, коснувшись плеча, блеснула россыпь изумрудов на длинных круглых подвесках.

Люк, затаивший дыхание, осмотрел все это — и камни на коже, и лукавые глаза, и соски, и улыбку, показывающую белые зубки, и усмехнулся.

— Забавляешься, да, детка? Разве ты не должна быть примерной сочувствующей женой?

— Просто я, — прошептала она, когда кровать прогнулась под его весом, — просто я, — он коснулся губами серьги, а затем и шеи за ней, — знаю, что ты никогда не проигрываешь, Люк.

Она оказалась права — ему действительно остро, необходимо было расслабиться и отвлечься.

Василина Рудлог ответила сестре через полчаса, когда им уже накрывали поздний завтрак, совмещенный с ранним обедом. Марина так и не сняла серьгу, и Люк с наслаждением смотрел на камни, помня контраст между их гладкостью и теплой мягкой кожей.

'Марина, не могу сказать, что меня не удивила твоя просьба. Ты пишешь, что не можешь объяснить, зачем твоему мужу нужно провести время в коридоре, ведущем в усыпальницу, и я не буду настаивать. Верю, что ты не стала бы просить об этом, если бы дело не было действительно важным.

Но герцог Дармоншир не только член нашей семьи, но и претендент на инляндский престол. Все королевские дома держат в тайне места погребения своих первопредков, потому что страны сегодня дружат и имеют родственные связи, а через пять поколений воюют. Сколько мы этого наблюдали в истории, несмотря на Стены. Да и наш праотец может разгневаться из-за чужака в усыпальнице. Поэтому я выполню твою просьбу, но с тремя условиями: герцог принесет магическую клятву о неразглашении, герцог позволит завязать себе глаза до тех пор, пока Мариан не отведет его на место, герцог не будет заходить в усыпальницу ни в коем случае. Если он согласен, дай мне знать.

Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь, милая, и куда бы твой муж не ввязался в этот раз, это тебя не расстроит'.

— И почему у меня ощущение, что меня отчитали? — пробормотал Люк, пока Марина зачитывала письмо. Она подняла на него смеющиеся глаза — что же ее забавляло так? — и он не стал говорить, что ее сестра матереет не по дням, а по часам. В конце концов, кого не изменила эта война?

— В Василине очень много материнского, — беззлобно отозвалась Марина. — Возможно, будь у меня трое детей, я бы вела себя точно так же. Так ты согласен?

— Конечно, — ответил он. — Я сам напишу твоей сестре ответ, Марина. Спасибо тебе.

Жаркий день тянулся, как мед с ложки, и Люк успел сделать столько дел, столько обговорить задач, что к вечеру у него даже чуть кружилась голова, а Вилкас, которому досталось из-за рвения его светлости к работе, выглядел чуть живее нежити. Люк бы еще поработал, но тут явилась мама Лотта и твердой рукой спасла секретаря от нервного рвения его светлости и никотинового отравления.

— Ужин, мой дорогой, — проговорила она строго, помахала рукой, разгоняя дым, и подошла к окнам и распахнула те, что были закрыты. — Изволь встать и поужинать с семьей. А вы, — она мягко посмотрела на Вилкаса, — не позволяйте ему столько курить.

И она погрозила Люку пальцем.

— Сделаю все, что от меня зависит, миледи, — крайне дипломатично ответил секретарь.

Люк вздохнул, затушил сигарету, посмотрел на часы, на Вилкаса — и кивнул.

— Вы свободны.

— И жену свою приструни, — сменила мама тон на ласковый, как только за секретарем захлопнулась дверь, — а то она сегодня помогала на родах.

И она, подойдя, очень по-матерински взъерошила Люку волосы.

— Видимо, она хочет понимать процесс с другой стороны, — усмехнулся он.

— Она так же сказала, — улыбнулась леди Лотта. — Люк. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Он повернул голову, взял ее за руку, поцеловал, прижал к щеке, как маленький.

— А ты мне, мама? — тихо спросил он. Ее рука дрогнула. Лица он не видел.

— Твой отец поправился и собирается быть на коронации, — сказала она. — А ты, Люк?

— Нет, мама.

— Очень зря, — и она снова потрепала его по голове, за ухо, как часто делала, когда шутливо хотела его пожурить за что-то. — Это место твое по праву.

Люк посмотрел ей в глаза — но она смотрела безмятежно и прямо. И он отвел взгляд.

— Я буду плохим королем, мама, — вздохнул он.

— Ты будешь отличным королем, — с непоколебимой уверенностью сказала она. — Ты — мой сын, и я знаю это совершенно точно. Но, — она склонилась и поцеловала его в макушку, — я всегда на твоей стороне, Люк. И если ты считаешь, что тебе это не нужно, я буду считать так же.

И она обняла его, положив подбородок на голову, и покачала туда-сюда, как маленького.

— Мам, — пробормотал он, и вновь поцеловал ее руку. — Ты самая прекрасная женщина на свете.

Она рассмеялась.

— Марине этого не скажи.

— Она тоже самая прекрасная женщина на свете, — заявил он, отчего-то развеселившись. — Мне повезло. У меня вас сразу две.

Мать потрепала его по плечу и отступила. И он всмотрелся в нее — бледное лицо с морщинками вокруг печальных карих глаз, фиолетовый камень на тонкой цепочке — знак скорби, понятный ей и непонятный окружающим, волнистые волосы с проблесками седины, собранные в элегантный узел, легкая блуза и светлые брюки. Люк задержал взгляд на камне.

— Как ты, мам? — вырвалось у него.

Она поняла. Накрыла камень рукой.

— Ко всему привыкаешь, — ответила она и через силу улыбнулась. — Иди уж, — голос ее стал нарочито бодрым. — И скажи своей прекрасной жене, чтобы она отдыхала. И пользовалась лифтом. Иначе доктор Кастер уже обещал привязать ее к койке.

— Скажу, — пообещал он. — Вот коронация пройдет и скажу. Она тоже нервничает, мам.

— И когда это ты успел стать таким мудрым, — проговорила леди Лотта, вглядываясь в него. На миг прикрыла глаза, словно видела кого-то другого, и вновь открыла. — Кажется, ты вырос, сынок.

— Разве что немного, — совсем растрогавшись, ответил Люк, поднялся и предложил матери руку. И так вдвоем под руку они и пошли на ужин.

Глава 6

Ночь с 16 на 17 июня, Дармоншир, Люк

Люк проснулся в четыре часа ночи, поцеловал Марину, быстро оделся, еще быстрее перекусил и прошел к телепорт-залу. В четыре тридцать по Инляндии и в шесть тридцать по Иоаннесбургу он уже был во дворце Рудлог, где его встречал собранный и совсем не сонный Мариан, крепко пожавший ему руку и испытывающе всмотревшийся в него, и придворный маг — который за пять минут скрепил договор о неразглашении кровью.

Затем герцогу выдали маску, закрывающую глаза, Мариан взял его под руку… они прошли через несколько порталов, явно путая следы, и дальше Люк, чье любопытство плескало через край, слушал звуки и пытался вычислить, где он сейчас. Во дворце или нет?

Они шли куда-то по тихим коридорам, спускались по лестницам в гулкие и холодные помещения. Скрипели какие-то механизмы, он вдыхал воздух, пахнущий мхом и сыростью — и снова они куда-то шли под уклоном вниз, сворачивали, снова спускались.

Судя по тому, как тонули звуки в одних местах и отдавались гулким эхом в других, они уже были в подземелье и спускались под сильным наклоном. А то, что они приближаются к месту, стало понятно, когда Люку стало тепло — и все вокруг стало наливаться жаром. И не только им — он ощущал, как волосы на затылке становятся дыбом, как пульсирует его аура, чувствуя давление ярости и боевого азарта, грозового гнева и чего-то безудержного, что он всегда ощущал в Марине.

Они остановились.

— Я приду за тобой в полдень по Инляндии, — сказал Байдек.

— Благодарю, — Люк стащил с глаз маску, огляделся. Темный наклонный коридор, чьи стены, — он похолодел, — были покрыты застывшими потеками лавы. Мариан поймал его взгляд, усмехнулся.

— Будь благоразумен, — только и сказал он. Вновь протянул руку для рукопожатия, неожиданно дружески хлопнул по плечу и ушел.

Люк достал из кармана бутылку с водой, отпил. Осторожно, не сходя с места глянул в сторону расположенной шагах в тридцати внизу арки, открывающей вид на залитый застывшей лавой пол усыпальницы. Больше видно не было ничего, и он не рискнул даже шага вперед сделать. Только поклонился. И вылил на наклонный пол три флакона масла — шиповник, роза, гранат.

— Прости, отец жены моей, что даже так беспокою твой покой, — прошептал он, вглядываясь в освещаемый отблесками огня провал. — Не посчитай меня трусом. Я делаю это, потому что не хочу для твоей дочери тяжелой судьбы. Она заслуживает свободы.

Масло тонкими ручейками, все ускоряясь, текло ко входу в усыпальницу. И как только оно пересекло арку, раздалось едва слышное «Ха!» — и Люк на одно мгновение увидел всю усыпальницу, словно растворились стены. Увидел он огромный, невероятно огромный зал, и величественные фрески с воинами, встающие по кругу до самого потолка, и лавовый круг, и обелиск над ним, на котором спал-почивал беловолосый воин.

Показалось все это и пропало. А Люк, ошарашенный, с пересохшими губами, облизнул их и поклонился вновь.

— Спасибо за доверие, — осторожно сказал он, стараясь ничем не рассердить бога огня. — Я буду достойным его.

Ему показалось — или сквозь толщу камня раздалось насмешливое громыхание грозы?

— Ну что же, —

Мерцание огненных отблесков на стенах, тепло и тишина, нарушаемая только далеким потрескиванием пламени, усыпили его, и он задремал прямо на полу. И не видел, как из зала то и дело заглядывают в коридор бабочки-искрянки и огненные саламандры, оставляющие за собой на стенах раскаленные следы крошечных лапок.

Вновь загорался рассвет над Инляндией. И вновь огромные духи, вечные ветра, начинали охоту за изворотливым змеенышем.

Они облетели всю страну — но нигде не было его ауры, а в замке Вейн самый сильный запах был у телепорта. Они за пару часов с небывалым азартом пронеслись над всей Турой, заглянув и на северные и южные льды, и в горы, и в пустыни. Запустили младших братьев-ветерков, что полетели по всем странам, заглядывая во все дома, в пещеры и овраги, дворцы и подвалы, просачиваясь везде, где могли они просочиться. Но нигде не было дерзкого юного ветра.

С таким рвением искали они, что кое-где появлялись неожиданные торнадо, где-то выпадал град, принесенный тучей с холодных гор, а где-то разбегались облака, словно их разделил кто-то огромный.

И тогда стали они звать других Великих духов и спрашивать у них. Только дух земли, к их досаде, сладко еще спал в небесных чертогах Хозяина Лесов и на вопрос просто перевернулся на спину, выставляя каменный животик.

А когда до полудня оставалось каких-то полчаса, в часовне Красного воина, что стояла около огромной смятой наковальни, увитой шиповником, на глазах молодого священника вспыхнули все свечи. А из них соткалось несколько бабочек-искрянок, которые полетели к двери.

Священник был догадлив, с чудесами от Красного сталкивался не впервые, поэтому быстренько поклонился статуе, которая, казалось, ухмылялась, и открыл двери. И искрянки вылетели из храма, заплясали, понеслись ввысь, и там заиграли, резвясь и рассыпая искры, с маленькими ветерками. И исчезли все, кроме одного, нырнув в наковальню — отчего на ней расцвело еще с сотню цветов шиповника.

А оставшаяся искрянка игриво полетела на кладбище, сопровождаемая склоняемыми до земли деревьями, прожгла крошечное отверстие в двери склепа Седрика-Иоанна Рудлога, ткнулась в невидимый рычаг, который тут же нажало давлением ветра — и полетела по открывшемуся проходу вниз.

Люк проснулся оттого, что услышал далекие шаги Байдека. Посмотрел на часы — без пяти двенадцать.

Но только он осторожно приготовился ликовать, как перед его лицом застыла, насмешливо мерцая крылышками, огненная бабочка. И она метнулась куда-то в сторону, потом к нему, образуя красивую красную стрелу. Не успел он испугаться, как его дернуло за ногу — и поволокло по подземелью вверх.

Краем глаза он увидел опешившего Мариана Байдека. Тот, что-то сообразил, обернулся медведем и понесся за Люком. Его светлость потащили еще быстрее.

— Я все объясню, — крикнул он принцу-консорту, одновременно пытаясь сотворить щит, чтобы ему не отбили все нужное и ненужное. — Спасать меня не надо! Все в порядке!

Рычание было ему ответом.

Но Мариана он уже не видел — его унесло дальше по коридору. Щит все не сотворялся, и когда его светлость пару раз стукнулся головой об пол и выругался, воздушное щупальце перехватило его целиком и потащило почти под потолком, так молниеносно быстро, что Люк только жмурился, опасаясь, что его сейчас впечатают в стену на повороте, и вместо коронации он попадет на собственные похороны.

Его выдернули в какой-то склеп с саркофагом, но не успел он передохнуть и ничего рассмотреть (и слава богам, ему еще с Василиной объясняться), как двери склепа распахнулись, и его вынесло вверх, к самым облакам.

И вновь он висел перед довольными, очень довольными змеиными мордами. Если бы змеи умели улыбаться во все пасти, то это выглядело бы именно так.

Люк взглянул на часы. Без трех полдень. Чуть-чуть не дотянул. Взглянул, спелёнатый чьим-то хвостом, вниз — там лежал Иоаннесбург, а королевский дворец был совсем игрушечным, маленьким.

Он вздохнул и с намеком отодрал от себя кончик хвоста. Его с удовольствием отпустили, и он полетел под радостное шипение вниз — и обернулся змеем, раздраженно хлестнув себя хвостом по бокам.

«Разве чессстно, — спросил он, злой и раздосадованный, — использовать помощь духов других стихий?»

Духи, словно ждали этого, засмеялись-зашипели, скользя вокруг него, и он терпеливо ждал, пока они над ним напотешаются.

«Разрешшшшено всссе, чтоссс нессс запрещеноссс, змеенышшшш», — отвечали ему со всех сторон. И радости в их словах было столько, что ему стало и смешно, и кисло.

«У меня еще одна попыткассс», — напомнил он.

«Есссть, ессссть», — засмеялся многоголовый старший брат. Какая-то из голов дразняще щелкнула клювом прямо перед мордой Люка, и он раздраженно зашипел, встопорщил перья, и вторая утащила нахалку, что-то шипя ей, что-то, очень похожее на «не бессси его, пусссссть играетсссс».

«Тогда я полечу готовитьссся?» — спросил он с должной долей почтительности, но прямо ощущая, как тело сжимается и разжимается, желая броситься в драку с многократно превосходящим его размером противником.

«Летиссс», — ответили ему.

«И готовьсссся лучшшшше», — добавили издевательски в спину, когда он уже развернулся в сторону Инляндии.

Люк рванул стрелой, и только минут через пятнадцать сообразил, что нужно вернуться, поблагодарить Василину, объясниться с Байдеком, и уйти через телепорт в Вейн.

Байдек в медвежьем облике выбирался из склепа, когда Люк спустился к нему и обернулся человеком.

— Только не бей мне морду, — попросил он, наблюдая, как

Принц-консорт мрачно осмотрел семейное кладбище, веселенькое, зеленое и торжественное под полуденным солнцем, выразительно глянул на склеп.

— Объяснишься? — коротко спросил он.

— Не могу, — развел Люк руками. — Дал слово.

— Это не опасно для Марины? — был второй вопрос.

— Да это и для меня не опасно, если честно, — буркнул Люк, — скорее, унизительно. Василине расскажешь?

Байдек снова осмотрел кладбище.

— Я стараюсь не скрывать от нее ничего, — ответил он после паузы. — Она… расстраивается потом. Поэтому я опишу, что видел.

Люк кивнул. Нащупал в кармане сигареты.

— Красный воин показал мне свою усыпальницу, — сказал он. И добавил под настороженным взглядом принца-консорта. — Клянусь, я ни шага ни сделал от того места, где ты меня оставил.

Мариан покачал головой.

— И это я скажу Василине. Она сейчас на совещании, не сможет с тобой пообщаться лично, но это должно ее смягчить. Или, может, останешься на обед?

Люк мотнул головой.

— Марина будет волноваться.

Байдек кивнул, принимая аргумент как железобетонный.

— Одного не пойму, — он прикрыл двери склепа, запер засов, и мотнул головой, приглашая Люка следовать за ним. — Почему с тобой всегда происходит какая-то ерунда, Дармоншир?

— Мой бывший начальник спрашивал у меня то же самое, Мариан, — усмехнулся Люк, уже отходя от нервной дрожи. Все же закурил, с наслаждением выпустил дым. — Наверное, потому, что я все это люблю.

Байдек покосился на него, сдержанно улыбнулся, и пошел рядом дальше, ни о чем больше не спрашивая. Прекрасное качество. Прекрасное.

В свои покои Люк зашел осторожно, но Марины там не было, и он постоял на балконе, глядя в режущие глаза лазурью небеса, посмотрел на спокойные деревья, ощутил, что пахнет от него окалиной, да и одежда в пыли, и направился в душ.

Под шум воды он расслабился, когда услышал Маринины тяжеловатые шаги. Повернулся — она заглядывала в душевую зону.

— Проиграл, детка, — сказал он поспешно, только чтобы опередить вопрос.

Она выдохнула.

— А я уж испугалась, что выиграл.

— Испугалась? — переспросил он, глядя ей в глаза.

Марина усмехнулась.

— Тогда бы ты всю жизнь жалел, что не смог поиграть третий раз. Тебя же все это в восторг вводит, Люк.

Он улыбнулся и подставил лицо воде, провел по нему руками.

— Ты права, — сказал он хрипло. — Я проиграл, но я в абсолютном восторге, Марина.

— Куда в третий раз? — тихо спросила она его, когда они спускались на лифте в столовую на третьем этаже на семейный обед. Он все рассказал ей — и она не могла удержаться от смеха. Да и сам он не смог.

— Туда, где не будет чуждых духов, и где меня опять будет скрывать сильная аура, — ответил он.

И этот день Люк забил делами под завязку. Семья готовилась к завтрашней коронации, после которой все оставшиеся инляндские рода будут приносить во дворце Инландеров клятву новому королю.

Люк из докладов Майлза знал, что телепорт у Арены уже установлен, что множество семей уже вернулись в свои дома, несмотря на разруху и отсутствие электричества, продуктов и удобств. Мартин и Виктория фон Съедентент проверили защиту дворца Инландеров, настроив ее на корону: пропустит щит лишь коронованного короля, чтобы избежать возможности захвата власти, если корона останется неподвижной. А во дворце уже работают слуги — немного, но есть, — и выделено два десятка человек на гвардию, что нашлись повара, хотя праздничного обеда не получится, разве что кормить приглашенных армейской кашей.

«Почему бы и нет?», — написал Люк Майлзу.

В конце концов, военное время еще не закончено, не до изысков. В Вейне они тоже питались сытно, но просто.

А братьев и сестер правителей будущий король пригласит на торжественный обед потом, когда в Инляндии станет сыто и спокойно.

Дамам готовили наряды, и Люк мельком видел Маринин — серебро с лазурью, длинная юбка в пол. Его цвета, его жена — он обожал это чувство принадлежности. Рита очень волновалась и была рассеянна. Леймин мимоходом говорил ему, что камеры засняли Таммингтона, пробирающегося ночью ей в спальне, но Люк даже не мог возмутиться — настолько его мысли были заняты другим. Он просто пообещал себе потом пообщаться с Маргаретой, и попросил Леймина, чтобы информация ни в коем случае не попала к маме. А то леди Лотта поженит этих двоих, не успеют они глазом моргнуть.

Сам он, подумав, тоже велел себе приготовить костюм в цветах Дармоншира — пойдет прятаться в нем, а после полудня успеет еще долететь и поклониться Тамми, соблюсти все приличия и поддержать собрата по крыльям.

В полночь он попрощался с Мариной.

— Удачи, — шепнула она ему и сладко, горячо и очень нежно поцеловала в губы. Так, что у него даже чуть закружилась голова. — Жду завтра с победой, Люк.

— Я сделаю это для

— Сделай это для себя, — попросила она жестко. — Ну же. Лети, Люк!

Он вышел на балкон, еще раз похлопал себя по карманам — сигареты взял, дневниковые записи деда на случай, если удастся почитать и дочитать, — тоже, и, поднявшись в воздух в человеческом обличье, направился к морю. Там он обернулся ветром, нырнул в воду, смывая с себя свой запах и напитываясь запахом моря и соли, и в полной тишине понесся понизу к усыпальнице Инлия Инландера.

Он страшился того, что условие змей не распространяется на усыпальницу — но нет, рядом с ней тоже было тихо, и не суетились внутри и снаружи змейки-ветерки, и никто не тащил в клюве жемчужину или самоцвет. Только аура Инлия Инландера разливалась вокруг на полкилометра, не меньше.

Люк нырнул в усыпальницу, своды которой тут же раздвинулись над ним, являя огромное пространство, заваленное драгоценными камнями. Но он, не отвлекаясь на них, спеша, невидимым пронесся до залы, где сидел, вечно любуясь на Маль-Серену, первый из Инландеров. Сила его пригибала к полу, и Люку вдруг показалось смешными, недостойными и нелепыми и его игры в прятки, и то, где он собрался прятаться.

«Ты прости меня, отец, — попросил он, борясь с желанием подползти на брюхе и ткнуться клювом в ноги, — но я вот так, да…»

Инлий не отвечал, хотя на миг Люку представилось, что он сейчас оживет, обернется и настучит потомку по пернатой башке. Но нет, по-прежнему мягким светом сияла хрустальная глыба размером с двухэтажный дом, а зависший над ней серебряный трон, на котором недвижимо сидел Великий Змей, обвивая ножки мощным хвостом, был скрыт рыжими длинными волосами.

Туда, меж этих волос, меж витков хвоста и ножек трона и нырнул Люк. И затаился. Ждать оставалось очень долго.

Марина. Утро восемнадцатого июня.

Я проснулась на рассвете оттого, что шторы раздуло ветром, а по полу и стенам пробежали ветерки.

— А его нет, — забавляясь, проговорила я. — Ищите в другом месте.

Мне не поверили — серебристые змейки пролетели под кроватью, меня погладили-потрепали по волосам, провели хвостиками и крылышками нежно по животу — и умчались искать моего мужа в далекие дали.

Я легла после полуночи, но сейчас спать не хотела совершенно. И, открыв шторы, наслаждалась розоватым, сонным, таинственным небом.

Облачка неслись быстро-быстро, взбалмошно, трепетали деревья, в лицо освежающе тянуло морем. Я ощутила взгляд в спину и обернулась.

Зеркало, повернутое к стене, медленно переворачивалось ко мне. И я уже знала, кого там увижу — поэтому шагнула к нему.

— Ну шшшшто этот мальчишшшшка ещщщее выдумалссс? — раздраженно прошипела одна из тетушек-змеиц, выползая на пол.

Я улыбнулась, развернулась, словно в танце, наклонилась и поцеловала ее меж глаз. Затем — другую. Я уже различала их — Инри была чуть посветлее, с небольшими пятнышками на щеках, Осси — потолще и посерьезнее.

— Подлизываешшшься, — ворчливо прошипела Осси. Инри тем временем положила голову мне на живот и блаженно шипела «змеяткиссс, малышшши, ай, какиессс ссссильныессс, мои хорошшшие». — Подлизываешшшься, а надо было мужжжа сссвоего на исссстиннныйссс путьссс насссставитьссс! Уссстроилассс быссс исстерикуссс, топнула ногойсссс, — и змеица показала, как надо топать, хлопнув по полу хвостом. — Выссс, красссные, это умеетессс!

— Нессс браниссс еессс, — строго оборвала ее Инри. — Онассс не виноватассс, что мальчишшшка играетсссс в такойссс моментссс… — и она снова заворковала, обвиваясь вокруг меня.

— И чтоссс? — брюзгливо спросила Оссси и поднялась на уровень моих глаз. — Не рассскажешшшь, где онссс?

Я покачала головой, не переставая улыбаться. Я их обожала, обожала их перебранки, их ехидство. Да, если честно, сегодня я почему-то обожала весь мир.

— Тоже безответссственнаясс, — проворчала Осси.

— Да ладноссс тебессс, — успокоила ее Инри, — младшшший змейссс тоже неплохссс, тоже неплохссс…

— Но не ссстаршая кровьссс! — рявкнула Осси, Инри на нее зашипела, зашикала, да еще и хвостом морду зажала.

— А вы зачем зашли? — спросила я, как всегда закрывая глаза на шушуканье этих заговорщиц.

— Затемссс и зашшшли уговоритьссс тебяссс расссказатьссс, где онссс прячетссся, — прошипела Осси. — Ты чтоссс, не хочешшшь в королевыссс?

Я села на кровать, поглаживая их по головам, которые они положили мне на колени. Задумалась. Хотя я уже знала ответ. Но не произнесенное вслух не считается, не так ли?

Мне вспомнилась коронация в Рудлоге, красная корона, летящая ко мне, и те несколько мгновений, на которые я поверила, что она выберет меня.

Нет.

Я надеялась, что она выберет меня. Я захотела, чтобы она выбрала меня. Я видела себя королевой. Я жаждала в тот момент ей быть.

— Хочу, — прошептала я, и змеи одобрительно зашипели. — Но нужно, чтобы и он хотел, девочки. Понимаете? Чтобы он страстно, всем сердцем, возжелал корону. Так, — я усмехнулась, — как он хочет меня. А может, и больше. Понимаете?

— Ай затейницассс, — прошелестела со смешком Инри.

— И ты играешшшь, — недовольно отозвалась Осси. — Детиссс…

— Какие есть, — я наклонилась и снова поцеловала ее в лоб, и она чуть оттаяла, нежно шипя. — В любом случае, не забывайте меня, хорошо?

Змеи зафырчали и еще некоторое время ругались на глупую молодежьсссс, но затем уползли — дворец требовал и их внимания тоже. А я посмотрела на себя розовенькую, веселую, задумчивую в зеркало и пошла в ванную. Заснуть сегодня я все равно не смогу.

Через полчаса я спускалась во внутренний двор замка, держа в руках три флакона. Мягко прошла по теплым камням, — мимо меня опять скользнули ветерки, вопросительно поиграли моей юбкой, и я пожала плечами, отвечая на тот же вопрос.

Двери семейной часовни Дармонширов скрипнули. Похолодел браслет, и я погладила его.

Инлий Белый стоял на пьедестале, опираясь на хвост, и смотрел на меня, улыбаясь знакомой улыбкой и держа в руке мое сердце. И черты его словно менялись — Люк был не похож на него и ужасно похож одновременно.

— Спасибо, что дал мне его, — прошептала я и вылила в чашу у его ног флакон с маслом ветивера. — Спасибо, что дал ему победу, — и я вылила флакон с маслом жасмина. — Дай ему то, чего он достоин, отец мужа моего, — я поклонилась и перевернула над чашей масло хлопка.

Белый Целитель молчал и смотрел на меня — но от чаши поднимались ввысь серебристые потоки. Или мне очень хотелось их видеть.

Я поклонилась еще раз и пошла обратно.

Мы завтракали с Ритой и леди Лоттой, тоже вставшими рано, и они не спрашивали меня ни о чем. Они говорили о том, что с Берни предстоит встретиться прямо в Лаунвайте, а я прислушивалась к шуму ветру и погромыхиванию грозы снаружи и ждала, что вот взметнется тюль и встанет в окне мой муж. И скажет, что проиграл, не понимая, что выиграл.

Или нет? И я увижу через три часа, как корона опускается на голову Таммингтона? Мне нравился лорд Роберт, я видела, как оживляется Рита при упоминании о нем. Он действительно достоин, он прекрасный, честный, трудолюбивый и справедливый человек.

Но мой Люк лучше просто потому, что я люблю его.

Во мне росла нервозность, и, видимо, так заметно, что леди Шарлотта пригласила нас прогуляться после завтрака. Гуляли мы молча, и я все смотрела в небо. Но Люка не было.

И когда я надевала платье в его цветах, я вставила в уши рубиновые серьги в серебре, и приколола к платью бордовый цветок шиповника, и надела рубиновое колье, и парные браслеты. Потому что сегодня мне нужно было обозначить свое пламя, которое рвалось наружу. Я глянула в зеркало — только темный цвет камней и скромный, даже строгий вид украшений, спасали мой облик от избыточности.

Мы собрались в телепорт-зале. Меня потряхивало, и леди Лотта взяла меня за руку. Люк не появлялся. Мы подождали своей очереди и вышли из арки у подножия холма, на котором находилась коронационная Арена. У телепорта стояли военные, почтительно, но строго распределяя вышедших — и нас быстренько попросили пройти дальше, к ограждению, где нас и встретил Бернард, одетый в дармонширский мундир.

Флаги Инляндии трепетали от ветра по кругу Арены. Люди семьями проходили внутрь — их останавливали, проверяли принадлежность к инляндской аристократии, и я с удивлением увидела на входе лорда Розенфорда, который лично и проводил фильтрацию.

Люка не было — и я шагнула ко входу. Розенфорд коротко поклонился нам, что-то изумленно спросил — но я даже не слышала его, я спешила внутрь.

На Арене в тридцати шагах от статуи Инлия стоял, выпрямившись, в зеленом и серебре герцог Таммингтон. И смотрел он только на своего первопредка. Вокруг статуи торжественно и спокойно заканчивали приготовления священники. А перед ней на пьедестале лежала корона Инландеров.

Люка не было — и нас провели на трибуны, уже заполненные чуть менее чем наполовину людьми. Они замолкали, увидев нас, и нам в спины несся один и тот же безмолвный вопрос.

«Где герцог Дармоншир?»

У меня дрожали руки.

Мы успели сесть. Я успела несколько раз обвести Арену взглядом, увидев и своих сестер с мужьями, и пышные представительства домов Йеллоувиня и Маль-Серены, и ложу эмиров, и тидусских представителей, среди которых выделялся смуглый молодой человек — махараджа Санду Тиваладжа. Я помнила его с коронации Цэй Ши и из газет.

Лица моего вновь коснулся ветерок, и я втянула носом воздух, сжала зубы, ощущая себя как тур, несущийся на врага.

— Шшш, спокойнее, помни о детях, — шепнула мне леди Лотта.

Подавив всплеск ярости, я поспешно отвернулась, чтобы моя добрая свекровь не ощутила ее на себе. Я искала взглядом Алину — и нашла ее в ложе Рудлога, но она не видела меня — она смотрела на ложу Тидусса. На Жреца в теле ее мужа, сидящего прямо, будто скрытого в тени, хотя солнечный свет лился почти вертикально.

Там был бог, но ее мужа не было.

И моего мужа на Арене не было тоже.

Ярость и смирение колотили мне в оба виска, и я болезненно улыбалась, сжимая мраморную лепную перилу, отделяющую первый ряд Арены от коронационного поля.

Раздалось три удара гонга.

Два.

Один.

В небесах разочарованно взвыли ветра.

Церемония началась — и я закрыла глаза, не желая видеть, как лорд Роберт стоит там в одиночестве.

— Марина, — вновь шепнула леди Лотта.

Я открыла глаза — чтобы увидеть, как выросшие на моей руке когти крошат белоснежный мрамор. Убрала руки на колени и выдохнула.

В

Я улыбнулась, почти смиряясь, и вслушалась в слова молитвы.

Жрецы играли на крошечных дудочках и звонких трубочках, напоминающих музыку ветра. Никаких жестких, боевых гонгов, как у нас. Переливы, серебряный смех ветров, поземка и бриз, муссон и вступившая трембита — рев урагана. Жрецы играли, а Его Священство пел размеренно, мягко, и голос его серебристой спиралью поднимался к небесам:

Инлий, отец всех ветров,

Податель здоровья,

Управитель виты, данной Триединым,

Рассекающий пространство,

Любвеобильный,

Хитроумный и справедливый,

Легкий, как ветер,

Укажи на того, кто достоин тебя,

Твоего венца, трона твоего…

Статуя Инлия начала наливаться белым светом, и я вновь закрыла глаза.

«Где же ты? — спросила я яростно у себя самой. — Где ты, Люк? Почему ты не здесь? Я бы сказала тебе, что ты достоин не потому, что я люблю тебя, и не потому, что считаю тебя лучшим, а потому, что ты освободил эту страну, ты бился за нее, ты исцелял ее, и ты уже ведешь себя как король, хоть и нет на тебе короны. Где ты, Люк?!!»

Люк сначала увидел, как встает над усыпальницей рассвет — все вокруг окрасилось розовым и перламутром, — а затем ощутил, как понеслись во все стороны потоки воздуха. Загомонили змейки-овиентис, пролетая в нескольких шагах от него, затрепетали, застелились на ветру рыжие волосы первопредка, и его светлость невидимым ветром забился еще выше под трон, чтобы никто, никто его не увидел.

Это было тяжело и ужасно скучно — приходилось контролировать себя, чтобы не обернуться обратно, а через несколько часов захотелось и есть, и пить, и спать. Он подглядывал за змейками, то залетающими сюда с драгоценностями, то вылетающими прочь, но он был в безопасности — все они почтительно огибали трон и почившего первопредка белых королей и драконов.

Солнце двигалось, менялись радужные, жемчужные тени на полах. Люк рискнул проявиться, посмотреть на часы — всего семь утра, — и едва удержался, чтобы не выругаться. Это оказалось тяжелее, чем он думал.

И он все-таки задремал.

Во сне в сияющей бесконечности глядел на него огромный змей. Глядел задумчиво и безмолвно. Но так, что его светлости очень хотелось оправдаться. И так ему во сне было стыдно, что от стыда этого он проснулся.

Проявился, посмотрел на часы — девять утра. Чертыхнулся. Посмотрел наружу. Было очень-очень тихо, жизнь текла своим чередом — змейки купались в драгоценностях, тащили сюда камни. Никому не было до него дела, и Люк, уже не в состоянии оставаться невидимым, так и остался в человеческом облике, зависнув под сидением трона.

Он много делал, чтобы отвлечься и развлечься. Он мысленно накидывал для будущего короля то, что нужно будет ему перехватить у Люка, чем заняться, какие проекты продолжить. Потом он обнаружил, что большинство дел ему хочется оставить себе.

«Я просто поддержу и разгружу Тамми», — успокоил он себя.

Затем он начал мечтать о том, что нужно будет сделать в Дармоншире, и куда и как они с Мариной будут выбираться, когда все будет сделано, а дети подрастут. Мечталось как-то непросто, и в какой-то момент он словно уперся в предел желаемого и возможного. Не построишь пять треков для трасфлая, скучно в десятый раз обходить вокруг света, да и сексом на всех поверхностях в мире не займешься, как бы ни хотелось. Люк с досадой потянулся к карману с сигаретами, но вовремя одернул себя.

Чем дальше текло время, тем страннее казалось ему то, что происходит. Снаружи было на удивление спокойно. Змееветров за все часы он видел всего несколько раз — и они лениво скользили мимо как стражи, а не как охотники. Драгоценности в потоках их тел медленно подлетали, крутились в вихрях, осыпались сверкающим дождем. У его светлости, признаться, мысленно слюни текли, но он держался, лишь каждый раз, когда мимо скользил огромный змееветер, чуть ли не задевая его хвостом, он поджимался к вершине трона.

Скучно было.

Он осторожно достал записи деда и погрузился в них. Чем дальше, тем больше было пометок для него, Люка, и рекомендации, описания политики и правителей, надои, сыры, винодельни и оружейные заводы, институты и школы так захватили его светлость, что он спохватился, что уж слишком громко шуршит страницами. И замер. Выглянул.

Солнце медленно двигалось к полудню, вокруг все сияло и блестело в тишине. Люк посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Через полчаса все решится, через час можно вылезать.

«Я совершил в

Дневник закончился. Люк посмотрел на дату — это было написано за месяц до смерти деда. Тогда, когда внук не желал его знать и катился на дно в Рудлоге.

На бумагу упала капля, другая, и Люк поднял вверх голову, останавливая слезы. Закрыл дневник, бережно положил его во внутренний карман традиционного удлиненного серого сюртука с серебряной вышивкой на манжетах, воротнике и лацканах, надетого поверх лазурного жилета.

— Я тоже люблю тебя, старый ты упрямец, — прошептал он. Потянулся к сигаретам и спохватился.

На часах было без двух одиннадцать. Немного осталось, совсем немного.

Он выглянул еще раз меж завитков хвоста. Тихо, сонно и спокойно было в усыпальнице.

Люк поднял голову, разглядывая серебряное сидение трона и изящные ножки изнутри. И вдруг подумалось ему, что он сейчас выбирает свою жизнь — и ее ему предстоит так и провести, под троном.

Где-то над ним разочарованно и печально взвыли ветра.

Еще сильнее захотелось курить. Тишина вокруг стояла мертвая. Было так тихо, что…

Его вдруг осенило. И он достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Потянулся из-под трона сладковатый табачный дымок.

Никто не обратил на него внимания. Змейки те и вовсе прыснули прочь.

Люк, уже начиная соображать, опустился на глыбу под трон. Затянулся. И побежал к выходу.

Над резным мостом его ждали сотни огромных духов. Они безмолвно, кто строго, кто ухмыляясь, смотрели на него.

— Вы меня и не искали, — сказал он, переводя дыхание. — Вы, вашу мать, меня и не искали! Вы могли просто сказать!

Под раскаты змеиного смеха, рассерженное шипение и разворачивающуюся в небеса бурю он пронесся потоком ветра к огромной зеркальной скале, что стояла напротив моста, и нырнул в нее с размаху, не задумываясь. Чтобы вынырнуть человеком в кабинете Луциуса Инландера.

Тетушки-змеи, обвившие кресло Луциуса, при его виде раздраженно зашипели. Часы показывали одиннадцать ноль пять.

— Быссстрееее, — подгоняло его шипение, пока он несся к окну, — быссстреее!

Кажется, кто-то из них дотянулась и влепила ему хвостом подзатыльник.

Он вырвался из окна, обернулся змеем и полетел к Арене. Сердце стучало бешено, и он видел уже как наливается белым статуя Инлия — а сверху переливается перламутром погодный купол.

Люк обернулся потоком ветра, выбил двери Арены так, что они пролетели почти до статуи, чуть не снеся пару священников, и встал человеком рядом с бледным Таммингтоном.

На Арену опустилась тишина. И в этой тишине он нашел Марину — она поднялась, крепко держась руками за поручень, и ее взгляд был готов убивать.

«Я все объясню, детка», — сказал он ей одними губами.

Она прикрыла глаза.

«Надеюсь», — ответили ее губы.

— Как я рад, что ты здесь, Лукас, — прошептал Таммингтон. — Я, признаться, очень надеялся, что ты появишься.

Люк перевел дыхание. Вновь робко заиграли дудочки — и в это время статуя Инлия раскинула руки.

— ВЫБИРАЮ СИЛЬНЕЙШЕГО СЫНА СВОЕГО! — прошелестела она, и белый венец Инландеров поднялся в воздух. Люк затаил дыхание и заставил себя не закрывать глаза.

Корона зависла в воздухе перед ними. Тамми выдохнул. Арена молчала, и звенящее напряжение словно заставляло воздух вибрировать.

— НО ПРЕЖДЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — вдруг раздалось над Ареной, и над ней выросла гигантская полупрозрачная фигура Инлия, чтобы видел и слышал весь город, — ЧТО ЛУКАС БЕНЕДИКТ ДАРМОНШИР — СТАРШИЙ СЫН ЛУЦИУСА ВТОРОГО ИНЛАНДЕРА И ЕГО ЗАКОННЫЙ НАСЛЕДНИК.

Арена ахнула. Люк мысленно выругался и застыл, боясь пошевелиться, глядя в глаза ожившей статуи. Он ощущал, как изумленно повернул к нему голову Таммингтон, как вся Арена смотрит на него, как замерли, вслушиваясь, люди в городе.

— СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, — гремело над городом, — ЧТО КОЗНЯМИ НЫНЕ ПОБЕЖДЕННЫХ ВРАЖЕСКИХ БОГОВ БЫЛА СТЕРТА ПАМЯТЬ У МАТЕРИ И ОТЦА И ВСЕХ, КТО ЗНАЛ, ЧТОБЫ ОСЛАБИТЬ ПРЕСТОЛ И ЗАВОЕВАТЬ ТУРУ. СВИДЕТЕЛЬСТВУЮ, ЧТО МАТЬ ЛУКАСА БЕНЕДИКТА ЯВЛЯЕТСЯ ЗАКОННОЙ ВДОВСТВУЮЩЕЙ КОРОЛЕВОЙ ИНЛЯНДИИ…

Люку очень хотелось посмотреть на мать. Но он не мог оторваться от глаз статуи. Его трясло.

— И ВОТ МОЯ ВОЛЯ, — в голосе бога слышна была зарождающаяся буря. — КРОВЬ ОТ КРОВИ МОЕЙ, СЫН МОЙ, ПРЯМОЙ НАСЛЕДНИК МОЕГО ТРОНА ВОЗЬМЕТ ПОД СВОЕ КРЫЛО И ИНЛЯНДИЮ, И БЛАКОРИЮ…

Арена вновь вздохнула как один человек — над короной Инландеров появилась знакомая многим корона Блакори, и два венца спаялись в один, высокий.

— А ПОСЛЕ СМЕРТИ НАЗВАННОГО КОРОЛЯ, ВЕНЦЫ ВНОВЬ РАЗДЕЛЯТСЯ. ПРЕДНАЗНАЧЕНЫ ОНИ ДЛЯ ТЕХ ДЕТЕЙ, ЧТО РАСТУТ СЕЙЧАС В ЧРЕВЕ КРАСНОЙ

Корона взмыла, сияя, и опустилась на голову Люка. Арена замерла. А его величество отмер и с укоризной, ощущая, как его обыграли вчистую, посмотрел на усмехающегося первопредка.

— Твою же мать, — разнесся над Ареной хрипловатый голос нового короля. И следом раздался звонкий, нервный, даже слегка истеричный смех ее величества Марины-Иоанны, урожденной Рудлог, потому что над ее головой проявился и опустился на нее сдвоенный белый малый венец, венец королевы. А в небесах победно, радостно, величественно запели ветра, напитываясь взрывным шаром родственной силы, расходящейся от новокоронованного. И люди замерли, ощущая, как напитывает их вита, как прибавляются силы, чище становится сознание и крепче — тело.

«Его величество очень эмоционально отреагировал на коронацию, — потом напишут в газетах. — А ее величество была очень счастлива. Так счастлива, что выбежала на песок, чтобы выразить свою верность и любовь коронованному супругу».

— Я тебя убью, — прошептала Марина, вцепляясь ему в воротник. Корона на ее коротких волосах держалась, похоже, исключительно магией, глаза супруги горели бешенством, и он только приготовился оправдываться, как она почти прорычала: — Ты почему так долго?

Люк поцеловал ее долго и нежно. Прижал к себе, переживая головокружение.

— Я люблю тебя, детка, — прошептал он в ответ, поднимая руки в ответ ревущей, аплодирующей, вставшей Арене. — Нам предстоят нелегкие дни, да?

— А когда было иначе? — ответила она ему в сюртук. А затем развернулась к людям, расправила плечи и тоже подняла руку, приветствуя подданных.

— Ваше Священство, — тихо обратился молодой священник, который держал в руках огромную духовую трубу, к задумчиво застывшему начальству.

— Что, брат Джон? — отозвался Его Священство, глядя на то, как его помощники торжественно выносят мантии и королевские регалии.

— А вас не смутило, — еще тише проговорил обратившийся, — что у Инлия Белого кончики хвоста и волос отливали темным?

Его Священство отмер и бросил быстрый взгляд на ложу, где сидел Черный Жрец. Точнее, его проекция. Затем посмотрел на очень внимательного служителя. Далеко пойдет. Но есть вещи, которые лучше не знать тем, кто не обрел понимания, что не все прямолинейно и правильно в истории.

— Мало ли в каком настроении Великий Целитель был, — ответил он. — Сила-то его была, ты ощутил?

— Ощутил, — растерянно подтвердил брат Джон.

Его Священство похлопал его по плечу, не став напоминать, что Жизнь и Смерть так близки, что часто перетекают друг в друга.

— Боги многое делают того, что не понять нам, простым смертным, — наставительно сказал он, не став добавлять, что боги иногда и врать умеют, когда нужно.

Глава 7

Восемнадцатое июня, Лаунвайт, Люк

Последний раз Люк, точнее уже его величество Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, был в таком оглушении лет десять назад, после подпольного боя в одном из бойцовских клубов Лаунвайта, когда его отправили в нокаут.

Собственно, сейчас состояние почти ничем не отличалось, разве что на боях его вырубило сразу, а сейчас накрывало усиливающимися волнами. И не пели и не смеялись тогда в небесах вечные ветра, а от Люка не шли потоки силы, подпитывающие и их, и все живое вокруг, и каждое малое зерно в земле, которое раскрывалось и шло в рост. И не кланялись ему сотни людей, вставшие на трибунах, ощущающие, как накрывает их белым потоком.

Если после смерти Белых королей охватил Инляндию и Блакорию ураган разрушительный, то после коронации разворачивался ураган невидимый, жизнетворный.

Люк знал и ощущал, что те, кто были рядом и попали под первичный выплеск его силы, обеспечены долголетием и плодовитостью. Видел внутренним взором, что напитанные им ветра побегут сейчас вокруг планеты, чтобы смешаться с дождями и передать силу и остывающей Туне, и жаркой Манезии, и всему материку до самых дальних берегов, и островам, и морям. И от масштаба того, кем он теперь является, у него мутилось в глазах.

Он видел людей и потоки вокруг — и одновременно ощущал свою землю от границы с Рудлогом на юге до Северных гор на севере. Словно толчками открывалась перед ним карта его территории, и Люк понимал, что смотрит глазами ветров, больших и малых. Оттого, что почувствовал он врагов на своей земле, на миг проступили во рту клыки, и невероятных сил стоило ему сейчас удержаться на Арене, не взмыть в воздух, чтобы уничтожить всех тех, кто еще не сложил оружие и смел угрожать его людям.

Он держал Марину за руку — точнее, держался за нее, чтобы не рухнуть, потому что невидимая буря, причиной которой был он сам, все усиливалась. Вспышками проявлялись вокруг ауры аристократов, магов, священников и правителей — и он понял, насколько тускло видел их ранее. Сердца детей в животе Марины пульсировали, ауры их тянулись к нему, и он почти различал сыновей — маленьких, серебристых, тоже ощущающих, что вокруг творится что-то грандиозное, и радующихся этому. Маринин огонь обтекал его, с такой страстью сплетаясь с его потоками, усиливая их, что Люк облизнул губы.

Не время.

Буря достигла границ его земли, и Люк ощутил непорядок. Не было защиты — и даже руки зачесались от потребности прямо сейчас нестись к алтарю и кормить

Он посмотрел под ноги, на Марину, которая стала как-то ниже, но не отпускала его руку, удерживая, — и поспешно опустился на мраморные плиты, потому что действительно воспарил, как воздушный шар.

Люди на трибунах садились. Зазвучали благодарственные гимны, и Марина отпустила его руку. Пришло время символических церемоний.

Люк закрыл глаза. Он пытался найти в себе желание усмехнуться над этим церемониалом и не смог. Ему было торжественно и светло.

«Ты сделал выбор, — напомнил он себе. — И ты никогда не будешь об этом жалеть. И примешь все, что сопутствует твоему выбору с достоинством. И спокойствием».

Марина едва заметно погладила его пальцы, и он повернул к ней голову. Она улыбалась — и понимающе, и взволнованно, и едва заметно иронично.

«Ведь можно не высмеивать все это, — словно говорил ее взгляд. Или, может, он озвучивал ее голосом свои мысли? — Но кто нам запретит продолжать относиться с иронией к себе?»

И правда. Игры не закончились. Они просто перешли на другой уровень.

Священники, не переставая петь, накинули ему и Марине на плечи тяжелые горностаевые мантии с серебряным бархатом. Его Священство вручил его величеству регалии — белый скипетр с гигантским бриллиантом в навершии, который прострелил руку электричеством, и знакомую уже державу. Клубок змей, опустившийся в руку, приветственно зашипел, как старому знакомому, и засветился видимой витой.

— Это мудрость и милосердие, — торжественно возвестил Его Священство. — С мудростью и милосердием правьте нашей стра… нашими странами, государь.

Подали ему пояс с белым клинком, и Его Священство надел его на Люка, подали и перстень с большой плоской жемчужиной, на которой была вырезана печать Инландеров.

— Это сила и закон, государь, — возвестил священник. — Правьте нашими странами силой и законом, но помните, что закон превыше и силы, и короля.

Перед новокоронованным развернули свиток с клятвой, поднесли артефакт, усиливающий голос. И Люк зачитал, вставляя свое имя и меняя «страну» на «страны»:

— Я, Лукас Бенедикт Дармоншир… Инландер, избранный Инлием Целителем, божественным первопредком нашим, основателем стран наших, быть королем и правителем Инляндии и Блакории, клянусь хранить народ, данный мне под руку.

— Клянусь вести страны к процветанию, миру и благоденствию, быть со своими людьми и в легкий год, и в тяжелый, хранить спокойствие, препятствовать несправедливости, надзирать за правосудностью и свершать акты милосердия.

— Клянусь быть добрым отцом всем людям, над которыми поставлен я волею бога, и служить им и день и ночь. Клянусь быть достойным сыном своего отца Инлия Белого.

— Клянусь. Клянусь. Клянусь.

Прозвучало эхо «клянусь» над трибунами и вновь полыхнула от него волна силы. А когда она осела, перед Люком появился Таммингтон. Традиция — все, кого не выбрала корона, если претендентов было несколько, должны были поклониться новому королю и прямо на Арене принести присягу. И Тамми, сосредоточенный, спокойный, опустился на одно колено и проговорил:

— Я, Роберт Хэмиш, герцог Таммингтон, приветствую вас, государь мой, и приношу вам клятву верности. Мой род, мой дом, моя жизнь принадлежит вам и Инляндии.

— Принимаю, — хрипловато проговорил Люк. — Встаньте, герцог.

И, когда Тамми поднялся, Люк протянул ему руку.

— Знаете, ваше величество, — тихо в сердцах сказал Таммингтон, крепко пожимая ее, — у меня вся жизнь пронеслась перед глазами, когда я понял, что церемония уже началась, а вас все нет.

— Ты был бы хорошим королем, Роберт, — отозвался Люк, с трудом переходя от чувства всевластия к светскому разговору, — и ты оказался смелее меня. И мы не перестали быть друзьями из-за того, что у меня на голове корона. В личном общении называй меня по имени и на ты, будь добр.

— Хорошо, — невозмутимо кивнул лорд Роберт. — Конечно, я бы исполнил свой долг, Лукас. Но мне пришлось бы разрываться между Таммингтоном и Инляндией, а Таммингтон заслуживает того, чтобы его герцог ни на что не отвлекался. Поэтому я очень рад, что обе короны — твои.

— Но не надейся уклониться от поста премьера, — напомнил Люк.

— Только после того, как восстановлю герцогство, — серьезно ответил лорд Роберт. Оглянулся: готовилась церемония приветствия от царственных коллег. — Я должен успокоить родню, — проговорил он с легкой иронией, — они, вернувшись из Рудлога, очень рассчитывали стать родней короля. И выражу свое почтение твоим родным, Лукас. Крепись.

Лорд Роберт удалился. Люк проводил его взглядом и поднял недоумевающий взгляд на небеса. Сердце было не на месте из-за Тамми. Более того, ему даже было за него обидно. Вот вам прекрасный, великодушный, честный, ответственный белый аристократ. Вы не могли дать ему хотя бы Блакорию?

Боги не отвечали. Зато чувство собственности ударило в виски, зашипело в ушах «моя территория, никому не отдам», и Люк чуть не затряс головой, пытаясь отдышаться.

Вновь подошел Его Священство, который на все четыре стороны объявил, что коронация состоялась, поклонился новому королю и помазал ему лоб тремя маслами Белого. Сильно запахло ландышем и ветивером. Такого же помазания удостоилась и Марина. Его Священство, улыбнувшись, спросил: «Позволите, ваше величество?», — и когда она кивнула — мазнул маслом и ее живот, поверх платья.

— Долгих лет их величествам! — возгласил он, и вновь поднявшиеся трибуны прокричали:

— Долгих

Его Священство удалился к другим священникам. Наступала светская часть церемонии.

— Что это за история с тем, что ты сын Луциуса? — не переставая улыбаться, прошептала Марина, глядя на то, как от лож царственных собратьев и сосестер Люка расстилают к ним в центр Арены дорожки в цветах правящих домов.

— Я не знал, — отозвался приглушенно Люк, оглядывая трибуны. Даже по ним было понятно, как проредили аристократию взрыв на похоронах королевы Магдалены и война. — Я подозревал, но деталей не знаю, Марина. Все молчат. — Он бросил взгляд на трибуну, где сидели мать, отец и Рита с Берни. Поднял руку, и родные, даже герцог Кембритч, помахали ему в ответ. Сидящие вокруг жадно ловили эти жесты, и он, улыбнувшись, отвернулся. — Как узнаю, тебе расскажу первой.

— Смотри, ты обещал, — проворчала она и погладила его по руке.

Поздравления и традиционные короткие напутствия от правящих братьев и сестер позволили ему немного перевести дух и заодно лихорадочно обдумывать, как в свете новостей, которые Отец-Инлий явил миру, теперь себя вести. И где, богов ради, теперь узнать, как это все получилось? От мамы и отца, который оказался не отцом, вряд ли получится что-то добиться, раз раньше не говорили. Остаются только великие ветра и змеи-хранительницы. Люк ставил на них, а еще на какие-то тайные записи, которые, возможно, найдет в кабинете. У Луциуса же мог быть дневник?

«У помешанного на безопасности змея? Не мог», — ответил он себе, глядя как подходят к ним царственные коллеги.

Маринины сестры и их мужья поздравляли его, как члена семьи, остальные — как велит этикет и инляндская традиция. Он видел, с каким изумлением, тревогой и радостью обнимают сестры Марину, а сам в это время почтительно и уважительно подал руку проявившемуся перед ним Корвину Черному. Остальные правители расступились, пропуская бога.

Тот ответил на рукопожатие холодной рукой. Склонился к Люку и шепнул, да так, что голос его раздался прямо в голове:

— На все твои вопросы ты найдешь ответы, сын брата моего. Брат мой не может сейчас помочь тебе, но я могу. Обращайся ко мне, когда упрешься в стену и будешь точно знать, что не справишься сам.

— Благодарю, — все еще ошарашенно ответил Люк и поклонился, потому что в голове было пусто-пусто, теснилось множество вопросов, и он хотел бы задать их все. Но Жрец обратился в ворона и взлетел в небо в тишине, и там растворился.

И Арена снова ожила. Шептались и взволнованно переговаривались люди. Люк уже жал руку царевне Агриппии Таласиос Эфимония, которая звонко пожелала достойному брату долгих лет правления и мудрости. Цэй Ши, коснувшись плеча, прочитал короткую речь о том, что достоинство мужчины — благополучие его семьи, а достоинство правителя — благополучие его народа. Нории просто обнял и похлопал по спине.

— Ты справишься, брат, — сказал он. — А я помогу тебе. Случается, что не мы выбираем, а нас выбирают обстоятельства и мир. Зачем-то мы нужны именно на этом месте, и нужно сделать все от нас зависящее, чтобы быть его достойным.

Было крепкое рукопожатие от Демьяна Бермонта, который тоже обещал помощь и надеялся на долгое торговое сотрудничество, витиеватые речи эмиров, строгий взгляд Ангелины Валлерудиан и улыбка, тронувшая ее губы, когда она потянулась к нему, чтобы обнять, и сказала:

— Когда человек находит свое место, он больше ничего не ищет, Лукас. Надеюсь, что ты наконец-то нашел свое. Как я нашла свое.

С любопытством обнимала его Полина Бермонт, и он не мог не улыбнуться смешинкам, которые играли в ее глазах, витая в своих мыслях — Алина Рудлог. А вот Василина вздохнула и произнесла:

— Тебе будет сложно. По своему опыту скажу, Лукас, что первые четыре месяца кажется, что ты никогда не разберешься, а вокруг творится бардак и дел с каждым днем все больше. Но потом все становится яснее и яснее и вот я уже не представляю, как жить иначе. Совет — не пытайся объять необъятное, это приводит в отчаяние. Делай посильно то, что нужно и срочно.

Он обнял ее с благодарностью, потому что даже при мысли о том, что делать дальше, у него холодели руки.

Ну а Мариан Байдек остался верен себе.

— Помни, что Марине нужно внимание и забота, и всегда, каждый день выделяй семье время, — коротко посоветовал он, пожимая руку так крепко, что это выглядело как «а иначе я тебе руки переломаю и не посмотрю, что ты теперь величество».

Люк взглянул на Марину — и затем на всех, кто окружал его, и его вдруг накрыло осознанием, что большинство из них — это его большая семья, и он действительно часть этой семьи. И приняли его давно, несмотря на очень сложные отношения, и сейчас за него рады как за своего.

— Дорогие братья и сестры, — сказал он, легко перестраиваясь на новый тон, — я благодарен вам за ваши слова и поддержку. За то, что вы сделали и делаете для Инляндии и Блакории. К сожалению, положение в странах не позволяет мне пригласить вас на пир в честь коронации. Но он обязательно состоится, когда я буду убежден, что каждый человек в двух странах имеет кров и пищу. Благодарю вас и до встречи на ближайшем Королевском совете в Тафии. Сейчас же я должен отдать дань уважения своим родителям, а затем позвольте проводить вас к телепортам.

Коллеги склонили головы — а Люк с Мариной направились к его родным. Те при его приближении встали, вышли на Арену. Окружающие затаили дыхание.

— Матушка, — он склонил голову и поцеловал ей руки, — хочу разделить эту

И бледная леди Лотта, как и положено, ответила:

— Для меня главное, чтобы ты был счастлив, сынок. Я делала все для этого.

Они все говорили, что положено, словно играли роль. Только играли ради того, чтобы защитить семью и прошлое семьи.

И Люк повернулся к Кембритчу-старшему, который смотрел, выпрямив спину, но в глазах его была растерянность и… такая непривычная печаль, что Люк не сразу сообразил, что и ощущать окружающих он стал куда сильнее.

— Отец, — сказал Люк торжественно, — несмотря на то, что наш Отец-Инлий сообщил нам, ты всегда останешься тем, кто воспитал и вырастил меня. И мое уважение и почтение всегда будет с тобой.

— Ты достойный сын, и я горжусь тобой, — почти не дрогнув голосом, ответил лорд Джон. — Ты будешь великим правителем, я в этом уверен.

И они пожали друг другу руки, как идеальные политики, и обнялись — под прицелом сотен глаз. Завтра Люк придумает, как все это дать в газетах, до завтра он постарается разузнать все по максимуму, а сегодня нужно сохранять лицо.

Затем были поздравления от младших, а потом он как радушный хозяин с одной стороны и Марина как хозяйка с другой стороны, действительно провели делегации до портала по оцепленному коридору, за которым радовались и кричали приветствия люди — а Люк улыбался и кивал им, и всем, как положено, на прощание сказал нужные слова. На Арене сейчас выстраивались пэры королевства и их семьи для шествия за автомобилем. Медленно-медленно будет ехать машина в сопровождении гвардии. Обычно — верховой, но где сейчас найдешь двенадцать крепких коней? А за ними будут идти аристократы.

Виктория и Мартин фон Съедентенты, все это время почти маниакально сопровождавшие королевскую чету, лично открыли с двух сторон двери длинной машины, королевского «Полоза». Люк, сопроводив Марину к ее двери, заметил, как подмигнул ей барон, и она будто чуть расслабилась.

По-прежнему нужно было держать спину. Народу на улицах было немного, но приветствовали их величеств от души. Шагали вокруг машины маршевым шагом гвардейцы, играл позади традиционные песни Инляндии и Блакории неизвестно откуда взявшийся военный оркестр, летели на воздушных досках маги, настороженно оглядывая все вокруг, серебристой колонной шли позади аристократы.

— Как ты? — тихо спросила его Марина. Он едва расслышал сквозь крики и музыку.

Он покачал головой. И одними губами, чтобы не услышал водитель, произнес:

— Хочу курить. И выпить.

— Как ни странно, — пробормотала Марина, сдержанно улыбаясь, потому что толпа начала кричать «Да здравствует королева!», — я тоже. Но ты на своем месте, Люк.

— Да, — просто ответил он. — Определенно, детка. Я там, где должен быть. И ты, — он склонился к ней и легко поцеловал ее в губы, — тоже.

«В колонне мы видели новое лицо инляндской аристократии, — писали потом газеты. — Почти восемьсот аристократических фамилий было в Инляндии до начала войны, и в каждом белом доме — не менее десятка человек. Взрыв на похоронах королевы Магдалены обезглавил больше двухсот старших белых родов. Множество аристократов погибло в боях за свои земли, часть семей была уничтожена подчистую. Спаслись женщины и те, кто был слишком юн, чтобы воевать, наследники, которые были вовремя вывезены главами семейств в Рудлог, да те, кто смог избежать уничтожения, скрываясь в лесах. Часть семей на Арене и в колонне были представлены дальними родственниками, к которым перешли титулы. Из герцогов остался один лорд Таммингтон. Герцог Ливенсоуз, второй из герцогов, не присутствовавший на похоронах королевы, отважно, несмотря на годы, оборонявший герцогство, пал вместе со своими землями в первые недели войны, и от всей его семьи остался племянник семнадцати лет, который и принял титул. Мы все понимаем, что инляндской, как и блакорийской аристократии предстоят нелегкие времена, а его величеству предстоит назначать управляющих для обезглавленных земель до тех пор, пока не будет найден или назначен наследник…»

День для Люка шел кадрами, зарисовками, а чувство, что все так, как должно быть, только усиливалось. Он, подъезжая к дворцу Инландеров, смотрел на него и видел по-новому, в потоках родовых защит, в тонких росчерках змеек-помощниц, в ровном сиянии сокровищ, лежавших где-то в основании дворца. Все это он ощущал своим. Люк смотрел, стоя на тронном подиуме рядом с Мариной, на пэров, которые кланялись им и приносили оммаж в большом коронном зале, и чувствовал, как склоняются они перед его силой, признавая его. И это тоже было правильно. Так, будто последние недостающие фрагменты его личности вставали на место.

Одной из первых для присяги подошла к тронному помосту княгиня Диана Форштадская в сопровождении барона Альфреда. Точнее, уже не барона. И они оба опустились на колено.

— Ваше величество, позвольте представить вам моего мужа, князя Форштадского, — проговорила она, поднявшись после клятвы. Лицо ее было уставшим, но глаза — сияли. Где осталась та мечтательная музыкантка, которую обижал бывший муж? Сейчас в Диане словно прибавилось стати, и ощущалась в ней и уверенность, и сила.

— Я наслышан о вашей доблести, князь, — любезно проговорил Люк. — Надеюсь, вы с супругой останетесь сегодня при дворце? Я хотел бы узнать, как дела в Форштадте.

Князь, чьи шрамы на лице меньше не стали, ответил на его едва уловимую ироничную улыбку своей. «Кто бы мог подумать, — вертелось в голове у Люка, — тогда, когда ты ломал мне колени, что все сложится так? И я даже буду относиться к тебе с приязнью».

Кажется,

— Обязательно останемся, — пообещала ее сиятельство. Люк, заметивший серебристое сияние в области ее живота, решил было уже их поздравить, но вовремя себя остановил. И княжеская чета удалилась ждать, пока оммаж принесут остальные и начнется обед.

«Почти шесть сотен человек присутствовали на коронационном обеде, — писали газеты, — аристократы, министры, офицеры, но стол был скромен и по-военному строг. Пэры преломили овсяный хлеб, отведали овсяной каши с тушеным мясом, и подняли чашу вина из погребов дворца за короля, вторую — за всех погибших, третью — за солдат, офицеров, союзников и командующего Венсана Майлза, который наверняка займет после окончания войны высокий пост. Его величество пил скупо, по одному глотку. Он четко обозначил свою позицию: никаких пиров и излишеств, пока остаются в двух странах голодные люди. Разломив с братьями и сестрами по отцу хлеб и сказав речь, через час его величество вышел к народу на балкон Глоринтийского дворца с супругой и близкими, высшими пэрами и министрами, а также высшими офицерами, обеспечившими нам победу…»

Люди собрались на площадь перед дворцом. В дни коронации открывались ворота дворцового парка, и все желающие могли пройти внутрь, чтобы увидеть короля — под присмотром гвардии, а по нынешним временам — армии, конечно. Дымили полевые кухни, играли оркестры.

Когда Люк увидел это море людей внизу, на парковой поляне перед дворцом, и на площади за воротами до самой реки — видимо, не так уж мало их выживало в Лаунвайте, или уже так много вернулось, — когда замерли за его плечами те, кто вышел с ним на балкон, — он услышал всех этих людей. В мыслях их, воспринимаемых как гигантские волны, заглушая шум толпы, накатывали на него счастье и надежда, восхищение и уважение, гордость и любовь.

— Я усилила ваш голос, ваше величество, — тихо сказала из-за спины леди Виктория. Они с бароном тоже приносили оммаж, а их щиты и сейчас сверкали со всех сторон.

Люк поднял руку и на площадь опустилась тишина. Люди ждали, что он скажет — а он столько раз говорил перед солдатами, что и сейчас слова сами легли на язык.

— Люди Инляндии, — хрипловатый свой голос Люк слышал словно со стороны, — люди Блакории. Я, Лукас Бенедикт Дармоншир Инландер, волею Инлия Белого возведенный на престол, обещаю вам быть добрым и справедливым королем и служить странам и народу как своим родителям, а заботиться, как о своих детях. Нам предстоят нелегкие времена, но самое тяжелое мы уже пережили и теперь будет только лучше. Уже начали возвращаться те, кого угнали на Лортах, и мы не успокоимся, пока последний инляндец и блакориец не вернется в свой дом. Уже засеяны наши поля, и мы ждем урожай, который позволит пережить зиму. Поступает помощь от наших союзников, которым мы безмерно благодарны. Уже идет восстановление разрушенного, а наши армии преследуют и уничтожают последние отряды врагов.

Эта война навсегда останется в нашей памяти. Но тем ценнее мир, который уже почти наступил. Тем ценнее то, что и мы, и наши божественные господа сберегли Туру. А нам остается только жить дальше. Я же сделаю все, чтобы эта жизнь как можно быстрее вернулась в привычное русло.

Спасибо, что в этот день вы со мной. Долгие лета Инляндии. Долгие лета Блакории!

И площадь, дождавшись звона гонга, означившего окончания речи, дружно выдохнула:

— Долгие лета королю!

После общения с народом Люк поблагодарил всех присутствующих, попрощался с семьей, которая направились к телепорту. Их величеств проводили, как было положено, в семейные покои. Люк бы обошелся без этого и отправил бы Марину в Вейн пораньше, чтобы она отдохнула, — но традиция.

Первый этаж дворца был отдан под хозяйственные и парадные помещения, второй — под государственные службы и кабинеты. А вот на третьем располагались покои короля и королевы. И далековато они находились друг от друга, прямо скажем: на противоположных сторонах квадрата. Сразу видно было, что не сильно жаждали их бывшие величества друг друга видеть.

Осмотрели покои Марины: королевский мажордом так сиял, будто показывает новый дом родной дочери.

— Очень мило, — сказала ее величество, — но я предпочитаю жить с мужем.

Мажордом не дрогнул и повел их к комнатам короля, расписывая по пути, что там двое смежных покоев, и если захочется уединения, можно использовать оба, и что он готов выслушать пожелания к обстановке. Люк слушал это с серьезным лицом. И Марина тоже. С очень серьезным.

А у дверей королевских покоев Люка ждал, выпрямившись, секретарь Луциуса, лорд Палмер, которого его величество уже видел на оммаже. Рядом стоял Вилкас.

— Рад видеть вас, — проговорил Люк. — И вы, Вилкас, уже здесь. Это похвально.

— Я взял на себя смелость быть там, где мой господин, — ответил секретарь, поглядывая на Палмера. — Если в нынешних обстоятельствах я еще вам нужен.

— Дел будет много, — дипломатично сказал Люк, — и, полагаю, мне потребуется не один секретарь. У вас есть предложения, как поделить ваши обязанности, лорд Палмер?

— Позвольте еще раз сказать, что я рад продолжить служить дому Инландер, — ответил лорд с поклоном. — Есть должность королевского секретаря, который является главой королевской канцелярии и занимается официальной перепиской. И есть персональный секретарь, который разбирает личную корреспонденцию, занимается согласованием графика. Предлагаю господину Вилкасу занять вторую должность.

— Согласен, — отозвался Люк, чувствуя себя так, будто совершил первую дипломатическую победу. — Введите господина Вилкаса в детали, лорд Палмер. Вы что-то принесли мне?

— Да, ваше величество, — секретарь протянул ему папку.

— Благодарю, — проговорил Люк, и они с Мариной эвакуировались в королевские покои. Выслушали мажордома, отослали его… наконец-то можно было выдохнуть.

Марина рухнула на софу и сняла корону. Оглядела накрытый стол, интерьер, вздохнула. В спальню они тоже заглядывали — и монументальная кровать на подиуме, с которой легко свалиться, впечатлила так, что как-то стало понятно: спать они тут пока не будут. Несмотря на все уважение к новообретенным предкам, Люк представил себе, сколько их отбыло в мир иной на этой кровати и решил, что будет и так тяжело, так что придется ставить что-то поизящнее и повеселее.

Гостиная в бархатных панелях, старинная темного дерева мебель, такая тяжелая, что ее наверняка не двигали с момента создания, монументальный стол и кресла с резными спинками, тоже обитыми бархатом. На всем — клеймо в виде герба Инляндии. Единственная радость — высокие, в пол, арочные окна, и много света.

— Знаешь, — со смешком проговорила Марина, — я вдруг поняла, что не готова сейчас заниматься переделкой дворца и переездом. Как-то других дел навалом. Давай хотя бы на ближайшие годы оставим дворец Инландеров для работы, а Вейн — как резиденцию для жизни, а?

Он рухнул рядом с ней. Тоже снял корону. Обнял жену с нежностью, и они прижались друг к другу, выдыхая ту растерянность, которая, похоже, будет крепко сопровождать их ближайшие месяцы.

— Нам предстоят нелегкие дни, детка. — Говорить было легко, потому что он очень, очень ее понимал. — Поэтому усложнять мы себе их не будем. Мне тоже понадобится место, где я смогу подышать и отдохнуть. И да, без Вейна мне тоже будет тяжело. А Глоринтийскому дворцу, — он вновь оглядел дышащий стариной интерьер, — нужно не только уважение к прошлому, но и свежий ветер. Он тоже заслуживает того, чтобы в нем хотелось жить. Но этим мы займемся потом.

После короткого отдыха и рассказа о том, что с ним было в усыпальнице (Марина смеялась до слез, да и сам он усмехался, вспоминая, как старательно ветра его не искали), Люк проводил супругу до телепорта. Он знал, что Марина все равно не сможет оставаться в стороне — шаг за шагом и она вольется в роль королевы. И за социальные сферы она точно возьмется раньше, чем за ремонт и подбор цвета подушечек в гостиные. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы она имела возможность еще немного побыть женой и будущей матерью. Пока он вгрызется в работу, пока разберется, расчистит ей поле для деятельности, пусть отдыхает, насколько это возможно для его беспокойной жены.

— Я постараюсь прийти на ужин, но не обещаю, — шепнул он ей у телепорта, у которого уже ждал фон Съедентент, и она улыбнулась, погладила Люка по щеке.

— Ты только помни, — сказала она очень строгим голосом, — что тебе предстоит марафон, а не спринт. Береги силы и дыхание, иначе свалишься и будешь прятаться от всех.

— Прятаться я точно больше не буду, — усмехнулся он, и она засмеялась, поцеловала его в губы.

Погас телепорт за ней и Мартином, а Люк огляделся: зал, в классической инляндской манере обитый деревянными панелями с резьбой, располагался в середине дворца на первом этаже, и проход из него выводил прямо к парадной лестнице, где обычно встречали делегации. И арок-переходов тут было три. Практичность — девиз инляндцев.

«И блакорийцев», — напомнил себе Люк. Потянулся к сигаретам, тут же пообещал себе не курить во дворце нигде, кроме кабинета, покрутил плечами, словно проверяя, вытянет ли он тот объем, что лег на них сейчас, и, отчего-то развеселясь, под взглядами охранников, выделенных Леймином, пошел на второй этаж к кабинету Луциуса. Точнее, уже к своему. Зеленые ковровые дорожки, укрепленные латунными скобами, ложились под ноги, поскрипывал паркет, менялись залы, узкие коридоры, приседали в книксенах и кланялись те немногие слуги, которых успели найти, сверкали многочисленные зеркала… и на диво уютным показался Люку этот дворец. Не Вейн, конечно. Но и пренебрежения он не заслуживает.

И его величество Лукас Первый, похлопав по деревянной панели с неизменными охотничьими сценками, пошел по своим владениям дальше. И когда он распахнул двери королевского кабинета, он не показался ему больше тесным и темным. Он был ровно таким, каким должен быть для удобной и долгой работы.

Через полчаса Люк сидел в кресле Луциуса Инландера, курил, ощущая, как играют в кабинете ветерки из распахнутого окна, и рассматривал тяжелый серый конверт, который только что отдала ему леди Виктория. Как отдала: сняла с шеи медальон в виде маленького серебряного конверта, сделала рукой неуловимый жест — и подвеска развернулась до большого письма.

Звучали еще далекие возгласы толпы: кабинет выходил в парк сбоку, где народа не было, но доносилась музыка, слышны были запахи полевых кухонь, раздавался смех, люди пели гимны и традиционные песни.

Волшебница застыла у стола, и Люк едва заметно поморщился.

— Леди Виктория, сядьте, пожалуйста. Луциус велел передать его именно мне?

— Нет, ваше величество, — отозвалась леди, опускаясь в гостевое кресло. — Письмо предназначалось будущему королю.

«Кем бы он ни был», — мысленно дополнил ее Люк.

— Моя роль заключалась в хранении и защите. Я зачаровала его так, что в случае моей гибели оно бы переместилось в сокровищницу Инландеров, под присмотр змей-хранительниц.

По полу потянуло холодком, и Люк улыбнулся. Змеедамы были тут как тут. Виктория тоже почувствовала их, склонила голову.

— Почему тогда он не отдал его

— Я думаю, — тяжело проговорила Виктория, — он просто не успел. Письмо запечатала уже я, ваше величество. Я же наложила защиту. А еще, да простят меня почтенные хранительницы, но духов можно обмануть или нейтрализовать…

Раздалось едва слышное возмущенное шипение, впрочем, не сильно агрессивное.

— А вас нет? — усмехнулся Люк.

— И меня можно, — серьезно ответила волшебница. — Но сложно. Ваше величество, прежде чем я уйду, скажу: я понимаю, что я нужна здесь вам, но позволите ли вы выполнять задачи для командующего Майлза? Мартин нужен на севере Блакории, он не сможет меня подменять, но я обещаю как можно скорее подобрать себе помощников.

— Конечно, — ответил Люк. — А вы, леди Виктория, решили остаться на должности придворного мага?

— Если вы не против, ваше величество. Я не смогла защитить его величество Луциуса и у вас могут быть сомнения в моей компетентности, но…

— У меня нет сомнений, леди Виктория, — ответил Люк. — Только не в вас.

На том и распрощались. И теперь Люк, приказав лорду Палмеру никого не пускать, делал затяжку за затяжкой, рассматривая письмо, поглаживая его, ощущая через конверт покалывания родной стихии. А затем, решившись, открыл.

Там, упакованная в бархатный мешок, лежала объемная книга, обтянутая белой змеиной кожей. Его величество с недоумением достал ее, попытался открыть — не удалось, страницы были словно склеены. Присмотрелся — на белой обложке посередине было углубление, словно вдавленное пальцем. А на его дне — крошечная серебряная игла.

Люк понятливо вдавил указательный палец в острие, поморщился. Книга щелкнула и раскрылась. И он взглянул на первую страницу. Буквы, старинные, витиеватые, непривычные, сначала даже не считывались, и он водил пальцем, пытаясь разобрать старо-староинляндский. Но потом мозг выхватил слово, второе, и вдруг сложилось все. И он прочитал:

«Я, Инлий Инландер, оставляю свод знаний сей о силе крови нашей потомкам своим и наказываю каждому Инландеру добавлять сюда то, что познал он о сути нашей и что должно знать детям нашей крови. Листы в книжице этой никогда не кончатся, и никто не откроет ее, кроме избранного короной…»

Люк листал листы, исписанные самыми разными почерками — убористыми и размашистыми, с печатными буквами и письменными, — с холодком благоговения. Книга, не очень толстая — пальца два толщиной, листов внутри имела куда больше, чем позволял этот объем. Кто-то из Инландеров исписывал страниц двадцать, кому-то хватало двух: но читать Люку было и читать. Его величество выхватывал чертежи тайников и подземелий во дворце и под Лаунвайтом, описания самых разных сокровищ, которые удалось заполучить его предкам, описания ловушек и проходов в самой сокровищнице…

(Ему стоило огромных усилий не сорваться туда прямо сейчас, и остановился он, только пообещав себе в первый раз прийти туда с Мариной. Это немного подняло тонус организма и Люк продолжил чтение с должным благоговением).

…способы призывов разных форм духов, способы лечения болезней, стратегии ведения войн, истории правления, сделанные в дневниковых формах, силы и слабости других королевских домов. От обилия информации, оттого, что и сколько ему предстояло узнать и про себя, и про свой род, и про мир, у него закружилась голова. Все это прочитать невозможно было не то, что за месяц — за год. Сколько там поколений Инландеров прошло с момента правления Инлия? Четыреста?

Он открыл последнюю страницу, отлистал обратно до заголовка «Луциус Гарольд Инландер» и принялся читать. Но и здесь не было ничего про тайну рождения Люка — но очень много про устройство и управление страной, решения, принятые Луциусом, их обоснования, его размышления о том, возможно ли увеличить поголовье змеев, усилив род красной кровью, и нужно ли это сделать. Много полезной информации — но ничего, ничего про него, Люка.

Его новоявленное величество досадливо прикурил еще одну сигарету, дочитывая последнюю страницу — и увидел в конце короткую загадку. Такой чужеродной показалась она тут, выписанная торопливой рукой, что Люк перечитал ее несколько раз.

«Встретиться с мертвым можешь ты, сказав, что любил он больше всего на свете».

Его величество потер переносицу и откинулся на спинку кресла. Затянулся.

— Мою мать, — громко сказал он. — Леди Шарлотту Кембритч, в девичестве Мелисент.

Глава 8

Раздалось шипение и поднялись напротив у стола две серебристые хранительницы. Ну конечно. Если бы Люк хотел что-то передать, он бы тоже воспользовался помощью духов.

— Показывайте, — велел Люк. — Пора… давно пора все узнать.

Змеи поднялись к нему, обвив кресло, змеи коснулись его висков холодными головами — и он, не закрывая глаз, словно раздвоился. Посреди кабинета будто поставили зеркало. Люк сидел за столом — и отражением видел, как сидит за тем же столом напротив Луциус Инландер. Как пишет он что-то, склонившись — Люк присмотрелся: писал бывший король в книгу, которая сейчас лежала перед нынешним, — как кладет Луциус ручку и откидывается на спинку

Луциус посмотрел на него и заговорил.

— Если ты видишь и слышишь меня, Лукас, значит, отец наш дал мне меньше времени, чем я надеялся, и обмануть рок у меня не вышло. Значит, судьба привела тебя на трон. Твой по праву трон.

Он встал, подошел к окну. К отражению окна. Люк курил и смотрел на Луциуса, и покойный король… никак не мог Люк еще назвать его иначе… тоже смотрел на него и выпускал дым, и полное было ощущение, что он здесь, что рядом.

Тишина казалась звенящей. Луциус затушил сигарету в пепельницу на окне. И понятно было, что скажет сейчас призрачный собеседник, но Люк все равно зажмурился на мгновение, как пацан.

— Ты родился не четырнадцатого марта. Ты родился четырнадцатого января, за два месяца до твоей официальной даты рождения. Через восемь месяцев после свадьбы Лотты и Джона Кембритча. Дату сместили так, чтобы ни у кого и сомнений не появилось, — зазвучал суховатый и будто отстраненный голос Луциуса. — Люк, — слово прозвучало с таким хрипом, будто покойному королю горло сейчас сжимали. Люк открыл глаза и увидел, что глаза у Луциуса Инландера светятся белым, а лицо покрыто испариной, и он выталкивает из себя слова. — Люк. Я. Твой. Отец.

Из носа его фонтаном брызнула кровь, он закашлялся — засмеялся, задирая голову, а на лице его, на руках, вздувались жилы, глаза наливались красным. Люк, обалдев, забыв, что все это — нереально, что все это происходило давно, вскочил, и картинка поплыла. И тут же выправилась, когда он рухнул обратно в кресло и змеи вновь приникли к нему.

Напротив уже мертвый король залечивал нос, а одна из хранительниц зализывала кровь на нем и вокруг.

— Ну здравствуй, папа, — сипло отозвался Люк. Одна из змей утешительно лизнула его в щеку, в подбородок. Бешено колотилась кровь в висках, и одна за другой накатывали на Люка волны ярости и обиды, горечи и непонимания, боли за мать и за себя, теснились вопросы к деду, к маме, к отцу, к Чернышу, к Луциусу… Ведь одно дело — подозревать, другое — убедиться, что ты прав. Ощутить, как часть тебя, у тебя отобранная, с болью встает на место.

Он смотрел, как бледный король льет себе в бокал из графина коньяка. Люк покосился в сторону шкафа — и тут же одна из хранительниц рванула к нему.

— Вина, пожалуйста, — попросил он, глядя, как шатает его покойное величество. У Луциуса кровь потекла снова, но уже тонкой струйкой — и он, зашипев, слизнул ее и вновь поднес окутанную сиянием руку к лицу.

Инри споро, обхватив тяжелую бутылку хвостом, налила полбокала вина, и Люк, заставляя себя не спешить, сделал полглотка и выдохнул. Смотреть на то, как шатает собеседника, на белое лицо в потеках крови было жутковато.

— Надеюсь, ты там не испугался, — тяжело усмехнулся Луциус. Он вытер лицо, прислонился к стене у окна, но голос его уже был ровным, как обычно. — Это плата за прошлое, которую я едва-едва смог преодолеть. Запрет почти сломан. Дальше будет легче. Инри и Осси покажут тебе то, что я буду рассказывать. Они и те, кто служит мне, многое видели, а что не видели, возьмут из моей головы. И я не прошу не судить меня… хотя я достоин суда. Более того, я надеюсь, что корона Инландеров тебя минует, но я должен оставить эту информацию на случай, если нет. Очень рассчитываю на то, что если ты сядешь на трон, ты будешь справедлив с моими детьми и семьей и позаботишься о них и их добром имени. Я люблю их, хоть и… хотя нет, это к делу не относится и знать тебе не нужно.

Луциус и в покаянном послании оставался Луциусом.

— Да, Люк, я твой отец… И я очень удивлюсь, если ты не понял этого раньше. Я не прошу простить меня… хотя нет, прошу. Но, прежде чем ты меня осудишь или оправдаешь, я расскажу тебе, что случилось. Почему я оставил и женщину, которую любил всю жизнь, и тебя.

Люк чувствовал на языке ягодный вкус вина и терпкий — табака, но пуще прочего ощущался горький вкус раскрываемой тайны. У него холодок бежал по позвоночнику, так он хотел узнать, что же там было. Как там было. Ради чего… ради чего это сделали с ним и с мамой?

Он так сжал зубы, что едва не откусил стекло от бокала, который как раз снова поднес к губам.

— Я планирую через год, когда закончится траур, сделать твою мать моей женой и королевой. Но, возможно, все же организую церемонию раньше. Ты, — Луциус усмехнулся, — теперь должен точно знать, вышло ли у меня…

Люк задумался, вспомнив материнские траурные одежды и ее поездку на Холм Королей с Берни, вспомнил провозглашенное Инлием Белым и удовлетворенно кивнул. Значит, Луциус успел. А мама… сколько же тайн она хранит?

— Хоть так исправлю, хоть что-то… — Луциус осторожно потрогал переносицу и вновь сделал глоток коньяка. — Она делает меня счастливым, Люк. Я хочу сделать счастливой ее. Надеюсь, я успею… ты знаешь, наш первопредок, Инлий Инландер, предчувствовал свою смерть. И сам с помощью великих духов создал свою усыпальницу. И велел каждый год потомкам из правящего дома приходить туда на тризну в день его смерти, которая пришлась на Вершину года, первое февраля, первый день его сезона. Правда, — Луциус сделал еще глоток, — тридцать пять лет усыпальница для нас закрыта… но про это я расскажу позже. А нам Инлий оставил знание о приближающейся смерти, чтобы мы могли также приготовиться и завершить дела. Это и благо, и проклятье, Люк, но запомни — в один из дней ты проснешься

— Тебе удалось, — тяжело пробормотал Люк. Его вдруг накрыло осознанием, что если бы мама стала королевой тогда, когда забеременела им, тридцать шесть лет назад, то, скорее всего, их никого бы сейчас не было в живых. Потому что темные заговорщики, те, кто убивали королей ради возвращения Черного Жреца, убили бы семью Луциуса в любом случае, какой бы она ни была.

Какая причудливая и жестокая ирония судьбы. Знать, что то, что тебя отвергли, спасло тебе жизнь.

Луциус тем временем допил коньяк, посмотрел на залитые кровью ладони, которые старательно, но недостаточно очистили змеи. Направился в другой угол кабинета, туда, где стоял латунный рукомойник, и аккуратно вымыл себе руки и лицо. А затем, вернувшись к окну, ветром поманил к себе сигареты и зажигалку со стола, прикурил, прошелся туда-сюда от окна к столу, и Люк в очередной раз увидел, как же похожа даже их манера движения, разве что у бывшего короля — более сдержанная, как похож поворот головы, как так же с наслаждением затягивается Луциус, запрокидывая голову.

В груди вновь сдавило, и Люк помотал головой. Изображение снова поплыло, он послушно замер.

— Но вернусь к тому, зачем я записываю тебе это послание. К ответу на вопрос «Почему?». Почему? Почему!!! — Луциус сдавил сигарету так, что она сломалась, и он достал новую. — Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Сколько раз думал, можно ли было сделать все иначе… ты бы упирался до последнего, я знаю, но я… я был воспитан в понимании, что прежде всего — страна. Потом уже личное. Ты тоже научишься, поверь. Правители, которые выбирают личное — плохие правители.

Он прикурил, сделал несколько затяжек.

— Началось все с форштадтской войны…

Для Люка это было так неожиданно, что он тряхнул головой, не понимая, при чем тут война. А Луциус продолжал:

— Хотя нет. Началось все с падения династии Гёттенхольд почти два века назад, последующих за этим пятидесяти лет гражданской войны, что не оставила претендентов, способных принять черный венец, и с воцарения младшего Инландера на троне Блакории.

Понятнее его новокоронованному величеству не стало тем более.

— Блакория, — говорил Инландер, — в отсутствие короля начала задыхаться от эпидемий и наводнений, стремительно заболачиваться. И тогда один из немногих раз на человеческой памяти, Люк, произошло вмешательство богов в жизни и судьбы людей. Позволю себе небольшое отступление, потому что, скорее всего, ты еще не успел прочитать Белую книгу. Нам, своим потомкам, отец является нередко и отвечает на наши вопросы и просьбы. Часто туманно, чтобы не понести наказание… да, ты не знаешь, но узнаешь, что боги имеют лимит вмешательств в дела людей, и чем сильнее вмешательство, тем быстрее богу придется уйти отрабатывать его, родившись на Туре в слабом, больном теле, не способном на размножение… Так заповедал Триединый, чтобы боги не забывали про милосердие, и это знание передал нам отец. Он сказал, что бог второй душой проживает жизнь в теле такого ребенка, и чувствует себя им, и видит его глазами, и будто сливается с его душой. Единственное, что детей, принявших в себя душу одного из богов, отличает — это особый дар, целительство или эмпатия, умиротворение или умение управлять огненными духами. Не знаю, что известно про перерождения в других королевских домах, полагаю, правители, как и мы, хранят эту тайну: никто не должен знать, что первопредок ушел на перерождение, кроме короля, его наследника и старшего священства. Никто, потому что иначе начнется среди простого народа истерия — сколько обладающих даром нездоровых детей объявили бы перерождениями богов на земле? Сколько бы спекуляций и преступлений происходило из-за этого? Но, конечно, у наших с тобой предков иногда, очень редко, получалось косвенно отслеживать появление в мире детей, которые могли быть перерождением нашего отца-Инлия. Ты найдешь упоминания о них в Белой книге.

Луциус рассказывал, мешая историю и важнейшие сведения, и Люк внимал, затаив дух. Потому что как наяву прозвучали у него в голове слова духа воздуха, сказанные в ответ на вопрос: «Что с нашим отцом?»

«Онссс ушшшел, но обязательно вернетсссся через несссколько летссс… или десссятков летссс».

Вот оно что, оказывается. Вот оно что. Как же много знал Луциус, как много он мог еще дать, если сейчас он и к сути-то не перешел, а уже сказал столько, что голова кругом. Но тогда… Люк недоуменно моргнул. Кто же тогда короновал его, Люка? Или жизнь, прожитая праотцом в этот раз, была очень коротка?

Он усилием воли отложил этот вопрос на потом, потому что у него теперь было у кого спросить. Да и духи теперь ему ответят, и Его Священство тоже. Не так-то и важно это по сравнению с тем, что открывалось сейчас.

— Вернусь все же к истории. Сто пятьдесят лет назад, — продолжал говорить Луциус, — наш божественный отец Инлий явился двум братьям, Лоуренсу и Ллойду Инландерам во время их молитвы в часовне, и приказал Ллойду…

Под слова короля, которые становились все глуше, перед глазами Люка встали два коленопреклоненных рыжеволосых, рыжебородых Инландера, одетых в старинные длинные камзолы с вышивкой по бортам и на воротниках, короткие штаны — кюлоты и чулки. Но взгляд его прикипел не к двум братьям, а к молодому богу, что спускался с пьедестала: был он небольшой

— Боги не могут оставаться равнодушными к бедам людей Блакории, — слышал Люк его шелестящий голос и видел, как раскрывает он руки в благословляющем жесте, — а потому через три дня встанешь ты, мой сын, Ллойд Инландер, на Арену в Лаунвайте, и примешь венец, новый венец короля Блакории. Станешь ты основателем дома Блакори, сын мой, силой не меньше, чем твой брат Инландер.

— Благодарю, отец, — потрясенно ответил Инландер-младший.

Инлий благосклонно кивнул и положил руку сыну на голову — и потекло от бога белое сияние, напитывающее тело будущего Блакори.

— Венец этот, — говорил Белый, — даст тебе и твоим потомкам право владеть и править Блакорией до тех пор, пока мой божественный брат, Черный Жрец, не вернется к своей стране и не найдется его потомок, способный принять корону Гёттенхольдов. Будешь ты, Ллойд Блакори, и все потомки твои кормить алтарного стихийного духа так же, как кормит твой старший брат, через три года после него, и оттого Стена станет вдвое сильней и охватывать будет и Инляндию и Блакорию. А между вами не будет Стены, потому что вы братья и научите потомков своих никогда не воевать друг с другом, иначе будет им мое наказание. Запомните и передайте мои слова в точности, дети мои, чтобы каждый Инландер и каждый Блакори помнил их как мой закон.

Картинка пропала, где-то на фоне Луциус Инландер пересказывал слова первопредка. Змеи-хранительницы, по-прежнему прижимающиеся к Люку, поблескивали серебристой призрачной чешуей, и у Люка вдруг ударило пониманием, почему именно они — Хранительницы. Они действительно очень давно хранят дом Инландеров. И не только его, но и память о том, что происходило в нем…

— А я к вам без почитания, — пробормотал он виновато.

Инри насмешливо фыркнула и ткнула-поцеловала его холодной мордой в щеку. Осси только посмотрела снисходительно, мол, не отвлекайся!

Перед ним снова появился Луциус — будто бывшего короля ставили на паузу. Он молчал, курил, глядя в окно, и струйка дыма вырывалась туда. В зиму. Там, за стеклом, Люк отчетливо видел зиму и падающий мягкими хлопьями снег.

Луциус повернул голову и посмотрел на Люка в упор, и его новокоронованное величество накрыло тоскливым, невыполнимым, совершенно детским желанием перескочить через время и спасти погибшего, крикнуть ему, чтобы он не ходил на похороны. Потому что с Луциусом ему было интересно и… тепло, хоть и трепал тот его, как щенка. Потому что, кажется, Люк на какие-то пару недель ощутил, что такое иметь пусть строгого, властного, но умеющего и сильного отца, который видит в тебе себя.

Хотя если бы Луциус и Гюнтер не погибли, тогда не открылись бы порталы и Жрец бы не вернулся на Туру, а Тура бы погибла… Бесконечные «если бы», которые говорят, что все должно было случиться так, как случилось, как бы тяжело это ни было. Что судьбы сложились единственно возможным способом для спасения мира. Люк затянулся и приготовился к дальнейшему погружению в прошлое.

— Это сейчас мы благодаря видениям и сведениям, предоставленным Василиной, предполагаем, что Жреца нет на Туре, что он в другом мире, — говорил Луциус, — а тогда на Туре еще ощущалась его сила. Ослабевшая, конечно, но считалось, что это из-за падения Гёттенхольдов. А сам Жрец занимается своими изысканиями, делами мирскими не интересуется и на люди появляться не спешит.

«А что же боги?» — подумал Люк, и Луциус снова будто услышал его.

— Боги молчали, и священство молчало по поводу того, где Великий Ворон сейчас, — он неодобрительно покачал головой и выпустил дым. — Однако священники волю богов касательно второго Белого дома в Блакории, который будет править до возвращения жреца и его наследника, истинного Гёттенхольда, объявили по всему миру на все четыре стороны, как водится. Ллойда Блакори короновали. Он из уважения к прошлой династии не стал занимать дворец Гёттенхольд и велел сохранить и его, и Арену. А сам построил себе и своему дому новые. И, надо сказать, что Блакория начала прибавляться благосостоянием. Старший брат помогал, да и люди, утомленные гражданской войной, что длилась несколько десятков лет, приняли волю богов с радостью.

Он плеснул себе еще коньяка, и с таким очевидным наслаждением сделал глоток, дернув кадыком, что Люк понял еще одну очевидную вещь, которую ранее не понимал. Прав был Нории, говоря о том, что Луциус — человек сильных страстей. Только то, как он наслаждался вишневым табаком и вкусом коньяка, показывало, насколько же он любит чувствовать.

— Зачем я тебе все это рассказываю, Лукас? — вдруг спросил бывший король, опередив его мысленный вопрос, словно почуяв его недоумение от этой исторической справки. — Я не услышу тебя, но скажи мне, мой сын, мой преемник, что важнее всего для короля?

И так знакомы были эти учительские интонации, что Люк не выдержал, снова коснулся губами бокала с вином.

— Знать, с чего все… — прошептал он.

— … началось, — проговорил одновременно с ним Луциус. — В чем корень проблемы. Когда знаешь историю — видишь, что семя проблемы посеяно давным-давно беспечными предками, и это семя потом укореняется и вырастает в дерево раздора, которое почти невозможно выкорчевать. В случае с Блакорией все было просто. Между нами не было Стены. Боги когда-то, после того как они уже воплотились на Туре и основали королевства, и вернулись в свои небесные чертоги, создали алтари. И напитали их своей силой и кровью своих детей, что правили на тот момент, и создали Великих духов, что являются помощниками правителей, и источниками Стен, что защищают границы государств. Алтарь у Белых королей был один и дух был один. Не

Он помолчал.

— И наши страны и дома действительно жили дружно, Люк. Да, все правители Туры между собой за столько тысяч лет породнились так, что если бы не доминанта божественной крови у главы дома, то все бы мы были похожи друг на друга. Но с Блакори всегда была особая история. Нам нечего было делить… почти.

Луциус поморщился и вздохнул.

— Я читал в твоем деле, что по истории у тебя был не лучший балл, Люк, — проговорил он, и снова кольнуло сердце. Да, Люк на истории скучал. — Но, надеюсь, ты помнишь, что не всегда границы наших стран имели те же очертания, что и сейчас. Полторы сотни лет назад и Инляндия, и Блакория были поменьше, по границам с Рудлогом и Бермонтом было около десятка княжеств и великих герцогств. Что и говорить, — он усмехнулся, — давно ли Дармоншир воевал за свою независимость? Обе страны постепенно заглатывали княжества, где дипломатией, где экономическим давлением, где и военными походами, где брачными предложениями. Если бы этого не делали Белые дома, это бы сделал Рудлог или Бермонт, и мы торопились. Так торопились, что около сотни лет назад незахваченным остался один Форштадт.

Люк это помнил, но слушал с интересом.

— Форштадт был слишком велик, чтобы его взять одним походом, слишком богат, чтобы не обращать на него внимания, и его оставляли на потом. Хотя чего стоило кому-то одному взять его, пока второй был отвлечен на северном или южном направлении, я не знаю, — проворчал Луциус, и это было весьма непочтительно к предкам. — Рудлог не трогал Форштадт только потому, что с их стороны, на границе с Севером, оставались значительные выработки и железа, и известняка, и опалов, им хватало с лихвой. Но оба Белых дома понимали, что стоит промедлить, и если Форштадт не попадет под Стену Белых королей, то скоро его будет огораживать Стена Красных. Значит, он должен был попасть под чье-то покровительство, войти в чей-то состав.

Луциус вновь с наслаждением затянулся и выпустил дым, похожий сейчас на суховатого экстравагантного лектора, выступающего для единственного ученика.

— Понятно, что и Блакори, и Инландеры помнили наказ нашего отца, Люк. Оба дома постоянно бывали друг у друга в гостях, породнились десятки раз, и кто чей племянник, а кто чей сколько раз кузен не разобрать уже было. Хорошо, что близкородственное скрещивание не бьет по потомкам богов, — он усмехнулся. — Можно сказать, это стало традицией… да и твоя мать ведь моя кузина… но вернусь к делу. Несмотря на это, люди всегда остаются людьми со всеми их страстями. Мы все несовершенны. Блакори всегда ощущали себя младшим братом. И им это не нравилось. Инландеры всегда вели себя как великодушный старший брат, который и прижать может, если вдруг младший сделал что не так. И нам не нравилось, когда у младшего вдруг оказывалось свое мнение. Да и невозможно быть правителем страны и не конкурировать с другими правителями и другими странами. Всегда будет напряженность, когда кто-то получит контракт с международной компанией, а кто-то нет, кто-то раньше откроет технологию, которая разрабатывалась у тебя, кто-то украдет твои разработки… А если вы еще и производите почти одно и то же…

Люк тяжело подумал, что это ждет и его детей, и что отец-Инлий, да простит он его за дерзость, если все же он короновал Люка сам, ничему не учится. Чего стоило просто тогда создать единое государство и уничтожить саму возможность конкуренции?

— Нас спасало то, — продолжал говорить Луциус, — что Блакория из-за географических особенностей — преимущественно индустриальная страна, страна-добытчик ресурсов, а Инляндия — аграрная. Но были и отрасли, где мы конкурировали — например, экспорт корнеплодов, рыбы и морепродуктов, древесины… Пока речь шла о традиционных ресурсах, конкуренция воспринималась нормально, кто-то выигрывал, кто-то уступал, и соблюдался баланс. Хотя напряженность из-за дисбаланса младший-старший все равно росла. Но вот в один момент обе наши страны обратили взор на Форштадт. И уступить никто не захотел. Мы — потому что старшие. Они — потому что им надоело быть младшими.

Он вновь помолчал, глотая дым. За окном снег падал мягко, ласково.

— Первые переговоры о статусе Форштадта прошли около сотни лет назад, — проговорил Луциус. — Блакория настаивала, что он должен отойти к ней, так как она индустриальная страна, а Форштадт — это скалы и шахты. Инляндия настаивала, что он должен отойти к ней, потому что у Блакории и так достаточно ресурсов. Поделить пополам не получалось никак, потому что железо и опалы там расположены вкраплениями, разведанными только частично, и каждый боялся, что отдаст землю, где опалов будет в десятки раз больше, чем останется у них. Максимум, на который они договорились — совместные разработки.

«Не помню, участвовал ли в переговорах Форштадт», — подумалось Люку.

— Форштадт, как ты понимаешь, — Луциус усмехнулся, словно из прошлого услышав его мысли, хотя они были навеяны самой логикой рассказа, — никто не спрашивал. Хотя пропаганда, конечно, велась обеими странами, и довела до того, что половина форштадцев хотела в Инляндию, половина — в Блакорию. То, что никто не даст им остаться независимыми, все понимали. Но зря их не принимали во внимание. Потому что тогдашний князь Форштадтский, прадед нашей Дианы, понимая, что его съедят, затеял свою игру. И начал играть на две стороны. Я его понимаю: он интригами своими максимально выторговал время независимости своему княжеству. Я им даже где-то восхищаюсь, — Луциус вытянул из пачки новую сигарету, — умнейший был человек. К сожалению. Он встречался то с одним королем, то с другим, каждому говорил, что хотел бы войти в состав его страны, но повторить публично это не рискнет, потому что

Постепенно земля Форштадта становилась похожа на лоскутное одеяло, где смешивалось инляндское и блакорийское присутствие, и при этом больше половины добычи оставалось княжеству, и долю за пользование шахтами оно получало значительную. Обе страны отправили туда свои войска, как ты понимаешь, для охраны шахт. И так это тянулось, пока сорок пять лет назад старый князь, доживший до ста десяти лет в весьма бодром состоянии ума, не умер.

Новым князем стал его сын. Поглупее, пожиже. Мой дед решил, что это хорошее время решить территориальный вопрос, который попил уже очень много крови дипломатам и заявил право на Форштадт на том основании, что он король, женат на младшей княжне Форштадтской, и логично, если княжество войдет в Инляндию в королевские земли. Так-то он был прав, — задумчиво проговорил Луциус, — а если бы женился на старшей дочери бывшего князя, то тут и оспаривать было бы нечего, несмотря на имеющегося наследника Форштадта. Но отошедший в мир иной старый князь нарочно путал карты, и Блакори заявили, что пусть на старшей дочери женат не наследник, а их второй принц, но зато на старшей, а значит права на земли у них больше. А Инляндия в ответ вспомнила, что трон Блакори — временный, до возвращения наследника Гёттенхольд. И потому зачем отдавать Форштадт стране, которая потом будет принадлежать Жрецу, а не Белому. Нет-нет, Блакория должна уступить.

Люк слушал, слегка обалдевая, потому что в голове его все еще никак не стыковалась Форштадская война и то, каким образом он оказался сыном Луциуса. Но понимал, что тот не зря все это рассказывает. Уж чем-чем, а лишней словоохотливостью или слабоумием его величество Луциус не страдал.

— Дому Блакори так много раз ненароком напоминали — что он дом-наместник, ненастоящий дом, временный, обязанный работать на благо истинного белого королевства, что Блакория — ненастоящая страна, что этот факт стал восприниматься оскорблением. Тем более на тот момент уже более ста лет прошло со дня основания дома Блакори. Власть получить легко, отдать трудно, Люк. Во втором белом доме стали считать, что отец-Инлий мог и ошибиться. А, может, предки-свидетели, которые передали наказ бога, что-то напутали? Или Жрец никогда не захочет вернуться к делам туринским? Много раз в истории бывало, что правители не выполняли волю своих первопредков, и не всегда это приводило к плохим последствиям, иногда и сами боги признавали, что правы были их дети, а не они. И, повторю, вмешиваются боги в дела людей редко, Люк. К сожалению или счастью, наш отец отличается особой свободой в отношении своих детей. История показывает, что он не предотвращает ошибки, позволяет их совершать. Жаль, что я не могу спросить у него, оправдался ли его метод…

Он снова помолчал.

— Когда началась война, мне было десять лет, — задумчиво продолжил он. Сигарета затухла, и он стряхнул ее в пепельницу и направился к столу, прихватив бокал. — Я считал Гюнтера братом, а семилетнюю Магдалену — сестрой. Мы с Анной ходили к ним в гости, а они — к нам. И к твоему деду тоже, к слову сказать, а Лотту я знаю с четырех лет. Ее родители тогда были у нас в гостях, и тогда же там была королева Гертруда с Тери и Леной. И Тери напугал твою мать пауком, она рыдала до икоты. И мне пришлось отдать ей леденец. А потом мы навещали твоих родителей в Вейне…

Перед Люком мелькнула картинка — щекастый рыжий мальчишка лет шести, в котором почти нельзя узнать будущего короля Луциуса, и четырехлетняя девочка возятся на пледе, расстеленном на зеленой траве, с парой веселых лохматых собак.

— Ваше высочество! Ваше высочество Луциус! Осторожнее! — беспокоится гувернер, но принц недовольно и в уже узнаваемой манере отвечает:

— Мне уже скоро семь, господин Илдис. Я уже не ребенок!

— А почему ты сказал, что тебя зовут Лици, если ты — Луциус? — удивленно спрашивает маленькая Лотта.

— Потому что это домашнее имя, для близких, — снисходительно объясняет принц, которого в этот момент слюнявит веселый собачий язык. — А ты моя кузина. Фу, Рони, фу! Папа — Луциус, и чтобы не путаться, меня зовут Лици. А тебя как дома называют?

— Мама — Вишенкой, а папа — Шарлоттой, — застенчиво отвечает девочка. — И графиней Мелисент, если сердится.

— Не Дармоншир? — хмурится мальчик. Ему очень хочется выглядеть знающим.

— Нет, — старательно мотает головой девочка. — Папин титул передается только мальчикам. Поэтому я ношу его второй титул. И у меня есть свое графство!

— Пфф, у меня будет целое королевство, — парирует принц, но девочка смеется, потому что ей в живот тыкается собачий нос, и она щекочет золотистого пса за ушами. — Фифи, ты попрошайка! Я уже давала тебе крендель! — Она обхватывает его за голову, закрыв глаза, и собака послушно ложится, высунув язык. Принц невозмутимо смотрит на все это.

— Я буду звать тебя Лотти, — решает он. — Ты слишком маленькая для Шарлотты.

— Но я же вырасту! — соображает будущая графиня Мелисент.

— Когда ты вырастешь, — точно копируя кого-то интонацией, строго говорит принц, — я буду звать тебя леди Шарлоттой. А ты меня — ваше величество Луциус. А пока мы Лици и Лотти. Поняла?

И он совсем невеличественно нажимает ей пальцем на нос и дергает за кудрявый локон. Лотта надувается, собираясь что-то сказать,

Лето, светит солнце, шелестит яркая зелень, за спинами детей виднеются взрослые. Дальше — стены Вейна.

Люк с жадностью подался вперед, всматриваясь в молодые лица бабушки Ингрид и деда Кристофера, но они растаяли, и вновь появился его величество Луциус, который улыбался с затаенной, горькой нежностью.

— Мы с Гюнтером и Леной виделись иногда чаще, чем с нашими занятыми отцами. Моя мать, сестра твоего деда Матильда, и мать Гюнтера Гертруда были близкими подругами. А вот Рудольф Блакори, отец Гюнтера, был на двадцать лет старше моего отца, Луциуса Первого. Он был тяжеловесным, суровым и неулыбчивым. Это несвойственно детям ветра, но нужно помнить, что во всех стихиях есть своя темная сторона. И она вовсю проявилась в Рудольфе Блакори. Да, ветер тоже бывает разрушительным и яростным.

Луциус снова помолчал.

— Наследного князя Форштадта уже никто не брал в расчет. А зря, — второй раз Луциус повторял это «зря» и делал это невесело. — Запомни, Люк, никогда не упускай из расчетов даже самые малые факторы. Сейчас уже известно, что он, испугавшись потери власти и жизни, переодел своих людей в форму Инляндии и напал на блакорийских военных, охранявших шахты. Он надеялся, что страны двинут друг на друга войска через границы и Форштадт еще на несколько лет оставят в покое, а договариваться князь будет уже с победителем, выторговав себе преференции. Но, как я уже сказал, ума в нем было поменьше, чем в почившем отце, и он не рассчитал, что война развернется исключительно на территории Форштадта. Блакория не поверила нашим заверениям о том, что это не инляндские военные. Полагаю, у князя были заготовлены доказательства. Блакория ввела свои войска и напала на инляндских военных. Инляндия была вынуждена ответить. Были отозваны послы, и мы погрузились в войну.

Он покачал головой.

— Война началась, когда у нас в Глоринтийском дворце гостили королева Гертруда с Гюнтером и Магдаленой. Я помню, — Луциус снова смотрел куда-то вдаль, в прошлое, — как спешно ушли они от нас. Мы с Гюнтером были детьми, мы ничего не понимали, прощались как братья, думая, что увидимся через пару недель. А его мать спешила — и потом я понял, что она боялась, что их оставят как заложников. Потом я узнал, что мой отец, твой дед, действительно думал так поступить и принудить Блакорию к миру. Поколебался, не стал. А надо было, — жестко и неприятно проговорил Луциус. — Да, отношения были бы разрушены, но они и так были разрушены, а войны бы не случилось.

Люк вспомнил, что королем он не хотел быть еще и из-за необходимости принимать тяжелые и грязные решения. И ему хотелось спросить — а когда это научился делать ты, отец? Стал ли я и мама Лотта для тебя таким тяжелым и грязным решением?

— Конечно, — Луциус прошел к столу и опустился в свое кресло, и теперь полностью отзеркаливал Люка, — потом я понял, что не случилось бы войны из-за одной инсценировки. Она просто стала последней каплей противоречий, накопившихся между странами. Их катализатором. Хотелось бы мне сказать, что все они появились из-за интриг умершего князя, но нет. Сами, все сами, мы — своим высокомерием и неумением отпускать, Блакория — потребительским отношением и в то же время демонстративной независимостью. Обычные братья, — Луциус покрутил плечами, — подерутся, и помирятся. И никто не пострадает, кроме них.

Одна из змей-хранительниц стекла по плечу Люка ниже, к его запястью.

— Можжносс? — спросила она. — Нужнассс силассс показывать тебессс дальшшшше.

Люк понятливо закатал рукава и едва заметно поморщился, когда Осси впилась в его запястье. По телу побежала легкая эйфория, и он постарался не потерять концентрацию, слушая Луциуса.

— У наших же стран, — говорил тот, — едва хватило разума не переносить военные действия на всю границу. Войска стягивались в Форштадт, часть жителей уехали кто в Блакорию, кто в Инляндию, часть спряталась, часть разделилась — кто-то встал на сторону наших войск, кто-то блакорийских. Границу закрыли, но ведь в каждой семье Инляндии есть родственник в Блакории и наоборот. Целые семьи перемещались кто туда, кто сюда, деревни, по которым прошла граница, разделялись по живому — вот стоял дом отца, а на той стороне оказался дом сына, тут брата — там сестры, и так далее. Белая аристократия с воцарением Блакори ведь частично перебралась в Блакорию, потому что черной там почти не осталось, получила там земли, и теперь война эта столкнула двоюродных братьев, дядьев и племянников…

Луциус рассказывал это отстраненно, но то, как он морщился периодически, обнажая зубы, как качал головой и тянулся к сигаретам, было понятно, что войну эту он переживал как личное горе.

— То, что, как все ожидали, будет коротким столкновением, превратилось в затяжную войну. Пошли гробы с погибшими в обе стороны, и родня начала ненавидеть друг друга. В каждой аристократической семье по обе стороны границы оказался кто-то, кто погиб в этой войне. Каждый следующий день преумножал потери и ненависть, а они уже разжигали войну сильнее. Она набирала обороты, она выхлестывалась за границы Форштадта, а само княжество было на семьдесят процентов разрушено. Мы ждали, что Блакория дрогнет, они ждали, что посыпемся мы. А на самом деле мы стали слишком похожи, одной крови, одной отваги, и никто не хотел уступать.

Он сухо улыбнулся.

— Удивительно знаешь что? Что мы, потомки бога жизни, знающие ей цену и то, как сложно вылечить хрупкое человеческое тело, так упоенно убивали друг друга. А миротворцем в конце концов выступил Константин Рудлог, потомок бога войны. Это очень иронично, не так ли? Конечно, Рудлог понимал, зачем ему мир — беженцы шли и к ним, а это лишняя нагрузка на бюджет, а

К тому времени баланс сил сместился в нашу пользу. Все же Блакория поменьше, и, несмотря на то что у нее превосходная школа боевых магов, на них одних не выедешь. Ты ведь знаешь, да, что твой дед Кристофер был одним из командиров в этой войне и был сильно ранен, да так, что выжил только благодаря белой крови? Ты знаешь, сколько могил вашей родни с той войны находится на кладбище Дармонширов? Он потом был моим наставником в военной академии…

Люк знал — недаром у деда было превосходное военное образование, он долго служил в инляндской армии и дослужился до полковника, и ушел оттуда только потому, что скончался его отец, прадед Люка, и нужно было принимать дела герцогства. И могилы он видел — полтора десятка, не меньше.

— Спустя три года войны, — продолжал Луциус, — погиб князь Форштадский, и место князя занял его сын, отец Дианы. Он, желая остановить войну, которая разрушала княжество, стал налаживать отношения и с нами, и с Блакори, а также обратился к Константину Рудлогу, попросил его о встрече, и изложил свои предложения. Константину они понравились. И он передал их нам с Блакори. И предложил созвать первый Королевский совет, чтобы остальные правители засвидетельствовали наши договоренности друг с другом.

Блакория проигрывала, но могла сопротивляться еще очень-очень долго. И тем самым наносила большой урон не только нам, но и себе. Все устали от войны, от смертей, от ненависти и пропаганды. Стоил ли Форштадт этого? Видимо, нет.

Блакории предложили условия, которые позволяли ей сохранить лицо и уйти от звания проигравшей, а нам — те, при которых мы могли назвать себя победителями. Блакории предлагалось признать переход Форштадта под вечный протекторат Инляндии, но без входа княжества в наш состав. За это она получала вечную долю в тридцать процентов добычи опалов Форштадта. Тридцать переходило Инляндии и сорок оставалось Форштадту. Инляндия отдавала Блакории еще два острова на морской границе — а, значит, новые рыболовецкие зоны.

Рудольф Блакори долго согласовывал детали. И выдвинул помимо прочих еще одно условие.

Осси, пьющая кровь, скользнула вновь к виску Люка. И тут же ко второй руке спустилась Инри, и Люк сдавленно застонал, когда ледяные клыки впились ему в вены.

— Справедливое условие, — заметил Луциус и поморщился. — Разумное. Он сказал, что раз между нами много крови, то кровью это должно и решиться. И связаться. И предложил скрепить мир браком. Будущий король Инландер, и его будущая королева из Блакори, и их дети, которые будут племянниками королю Гюнтеру. И что только после этой свадьбы Форштадт отойдет окончательно Инляндии. И будет подписан окончательный мирный договор с четким переходом протектората. Только на этих условиях.

Луциус перечислял это все глухо, а потом поднял голову и посмотрел, казалось, прямо в глаза Люку. Люку, который в этот момент все понял — зачем, для чего была эта долгая историческая справка.

— Мир закрепили мной и Леной, Люк. Мне было тринадцать, когда мой отец и король Блакории первый раз встретились за одним столом с Константином Рудлогом. Через полгода переговоров в Иоаннесбурге состоялся первый Королевский совет, на котором договоренности были утверждены. А еще через полгода, когда мне было четырнадцать, состоялась моя помолвка с Магдаленой Блакори.

Помолвка с ней была знаком уважения старшего брата к младшему, она шлифовала унижение от неизбежного проигрыша Блакории и от того, что все же Форштадт, пусть не полностью, но ушел Инляндии. Эта помолвка была символом того, что два брата помирились и признают свои родственные связи. Что они смогли переступить через десятки тысяч погибших солдат и простых граждан, через сотни погибших аристократов, через беснование прессы обеих стран и последствия военной пропаганды. Я знаю, что Рудольф Блакори подписывал мирный договор, но в душе его не было мира. И мой отец об этом знал. И эта помолвка была той цепью, которая принудила бы обе наши страны вернуть прежние отношения, несмотря ни на что.

Луциус протянул руку и вновь наполнил бокал коньяком на полпальца. Глотнул. Сжал губы, словно хотел стереть с них что-то.

— Лене тогда было тогда одиннадцать лет, и нужно было ждать, пока она достигнет восемнадцати, чтобы мы могли пожениться. Нет, Рудольф Блакори настаивал на том, чтобы свадьба состоялась в ее шестнадцать, сразу после официального представления свету, но мой отец до войны подписал закон, поднимающий брачный возраст до восемнадцати, и он не хотел делать исключений. Сейчас же я понимаю, что он пытался дать мне подольше побыть свободным. Я же только год как прошел малую коронацию и обрел крылья, мне не было дела ни до чего кроме как носиться ветром. Хотя… несколько раз отец показывал мне Форштадт, и я навсегда это запомнил. Тогда же… я еще не вышел из школьного возраста, с детства понимал, что у меня будет династический брак, и был к этому готов так, как может быть готов подросток. Запахи с Маль-Серены интересовали меня больше, чем будущая семья. Я бы не мог отказаться, да и не хотел.

Я почти всю войну скучал по Гюнтеру, пока мы с ним не пересеклись в небесах. Он, оказывается, обернулся на три месяца позже меня. Ветра не знают границ, Люк… пока наши родные воевали, мы с ним встречались и играли на границе, на островах. Конечно, в первый раз мы подрались. И во второй. Но продолжали летать друг к другу. И мне казалось это таким важным, что брат,

Ведь после окончания войны и после помолвки, когда все устаканилось, мы все начали демонстративно опять ездить друг к другу в гости. Мы вставали на годовщину памяти погибшим в Блакории рядом с Блакори, а на следующий день они вставали рядом с нами на службу в память погибшим инляндцам. Война была объявлена трагедией, произошедшей из-за козней убитого князя Форштадского. Всегда надо искать кого-то третьего, кто стал причиной, — Луциус невесело улыбнулся, — нельзя признать, что мы оказались неспособны решить все дипломатическими способами.

Постепенно все налаживалось. Я часто видел твою маму — она все-таки была племянницей моей матери и моей двоюродной сестрой. Лотта пока не выезжала в свет и была тонкой, неуклюжей, длинноногой, похожей на жеребенка. Она много читала, много училась, много занималась спортом: конным, атлетикой. Но уже тогда в ней была эта невозможная мягкость, и достоинство, и то, как она шутила и смеялась, и остроумие. Она выглядела, как девочка, но мыслила так, что я иногда чувствовал себя с ней младшим. Я думать не думал, что она возьмет мое сердце — я воспринимал ее как сестру и друга, да и, признаться, мне было с кем проводить время, чем я и пользовался до свадьбы. Знаешь, — Луциус снова улыбнулся, — уже тогда она умела так слушать, что с ней я успокаивался и начинал ясно мыслить.

А потом Лотте исполнилось шестнадцать и был ее дебют на балу дебютанток в Глоринтийском дворце. День рождения Лены был через полгода, на балу ее не было, и я открывал бал с Лоттой как с самой знатной дебютанткой, да еще и моей кузиной.

Осси у виска Люка пошевелилась, и он увидел маму в светло-желтом платье, в котором она была похожа на юное солнце, и молодого, очень живого Луциуса, который вел ее по залу под звуки фальсо. Улыбались они друг другу как старые приятели, и обсуждали что-то очевидно забавное, мимолетное, личное, как друзья-заговорщики.

— Следом, — говорил Луциус, — состоялась Королевская охота, — взгляд его затуманился. — И я увидел Лотту, несущейся на лошади по полю, со слетевшей шляпкой, с рассыпавшимися волосами, на рассвете… она первой подстрелила зайца и мой отец помазал ей лоб кровью и преподнес подарок, и таков был контраст между мягкой Лоттой, которую я знал, и этой, перемазанной кровью, со сверкающими дикими глазами, что я… влюбился без памяти.

Глава 9

Луциус поболтал коньяк в бокале, едва заметно улыбнулся и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Инри, отцепившись от запястья Люка, зализала ему ранки и вновь поднялась наверх, коснувшись змеиным холодным виском виска.

— Мне было девятнадцать, Люк, — прикрыв глаза, продолжил Луциус. И это «Люк», позволительное только для близких, многократно повторенное, вдруг резануло: за то немногое время, что они провели вместе, Луциус считанные разы его так называл. — Мой самый счастливый и самый чудовищный год. Самая красивая осень в моей жизни. Самая сладкая и горькая весна. Я еще был свободен. Я учился на третьем курсе Королевской военной академии, где и преподавал твой дед, участвовал в вечеринках и пирушках, ходил на яхте, и летал, летал, летал. Да, я принимал участие во всех церемониях, где обязан был быть. Но я бунтовал… да, сейчас я понимаю, что бунтовал, и выторговал себе право до свадьбы делать то, что хочу. С понятными ограничениями, конечно. Но это все равно была свобода.

У меня было много женщин, и моя семья смотрела на это сквозь пальцы. Знаешь, — бывший король едва заметно усмехнулся, — какая поговорка ходит у нас внутри семьи? «Инландерам надо выблудиться».

— Я не удивлен, — пробормотал Люк с иронией. И отсалютовал едва наполненным бокалом с вином.

— Слишком много виты, — продолжал Луциус, — слишком много потребности к размножению получено с кровью Белого. Правда, — он хмыкнул, — частенько у наших предков за всю жизнь остановиться не получалось. Конечно, за предохранением следили крайне строго, и бастардов за всю историю были единицы. Их матерей выгодно и благополучно выдавали замуж за тех, кто был готов за привилегии о них заботиться и относиться с уважением, а за детьми присматривали, чтобы их жизнь сложилась без трудностей… И ты должен знать, что верность мужчины дома Инландер хранили только если женились по любви. Но, как ты сам понимаешь, политическая необходимость стоит выше верности. Невест в политических браках предупреждали, что нужно быть мудрыми и благоразумными, что так играет кровь, что будущий супруг и король будет относиться к ней со всем положенным уважением, но женщины в его жизни будут, это неизбежно. Все смирялись, а иногда и в таких браках вырастала любовь. А иногда король с королевой жили как партнеры, исправно выполняя дело по обеспечению страны наследниками, а развлекаясь с фаворитками и фаворитами.

Но с Лоттой, — как же менялся голос Луциуса, когда он произносил имя матери, каким теплым, особенным он становился, — изначально было все иначе… прежде всего она была моим другом детства и знала меня как облупленного. А еще она умела и разговорить, в ней всегда было что-то, что заставляло ей довериться. И молчать. Никогда, ни разу она не воспользовалась тем, что знала обо мне, и моим доверием…

…Конечно, у меня были другие друзья. Самый близкий — Гюнтер, но я многое не мог рассказать ему из-за политических ограничений. Как и он мне. Были и те, кто рос и учился вместе со мной, те, кому потом предстояло стать моими руками и моей силой. Тот же Палмер… Но они все всё равно были

Он посмотрел прямо на Люка.

— Я попросил нарисовать ее, как запомнил с той охоты, и стер художнику память. Я потом уничтожил эту картину. Да и в принципе я все уничтожил.

Он опять замолчал.

— Мне было девятнадцать, да, — Луциус потер себе переносицу, — и я твердо знал, что через два года я возьму в жены Магдалену Блакори. К этому времени я успел свыкнуться с этой мыслью, с Гюнтером мы дружили, с Леной очень приятно общались, она доучивалась в школе, была благоразумной, сдержанной, обладала сильной кровью, ментальными и целительскими способностями, разбиралась в политике, знала, с какой сердечностью, теплом, покровительственностью и уважением я к ней отношусь, и обещала стать прекрасной женой и королевой. Она была частью семьи, и я считал, что лучше будущей королевы не найти. Она понимала, да, — он сухо засмеялся, — точнее, тогда я думал, что понимала особенности крови Инландеров… во всяком случае, ни разу она не высказала даже намека на неудовольствие моими связями, а их было немало, поверь. Сейчас,… сейчас я понимаю, что она была еще ребенком. Да что там, бы оба были детьми, глупыми детьми, чье будущее было расписано взрослыми. И когда я влюбился в твою мать, Люк, это будущее затрещало по швам. Инри, — он протянул руку куда-то в сторону, — иди ко мне.

Змеица-отражение напротив заскользила вверх по телу Луциуса, прислонилась своей головой к него, и он откинул голову назад. И Люк начал видеть его глазами — и было неловко ему смотреть на мать глазами мужчины, который ее хочет, но и отвернуться, и не смотреть он не мог. Под голос Луциуса, который все отдалялся, он видел эпизод за эпизодом. И не просто видел — доносились до него эхом те чувства, которые испытывал отец, отголоски его мыслей, и было это страшно и завораживающе одновременно.

— Лици? Что ты здесь делаешь?

Лотта скидывает с плеча сумку с учебниками. Тоненькая, в шоколадного цвета блузке с большим бантом на шее, зеленых брюках и берете на распущенных кудрявых волосах. Глаза ее распахнуты в негодовании, но на губах-улыбка. Она делает книксен.

— Мы же не на приеме, кузина, — ворчит Луциус, поднимаясь ей навстречу и раскрывая руки для объятий. — В личной обстановке никаких выражений почтения, будь добра.

— Меня мама так натренировала перед сезоном, что я теперь при виде тебя автоматически приседаю, — смеется она, обнимая его и принимая поцелуй в щеку. — Итак, что ты здесь делаешь? — Лотта отступает, окидывая его веселым взглядом.

Она обескуражена, но веселится, обнаружив его в своих покоях в Дармоншир-холле. Который, как оказалось, Луциусу Инландеру очень знаком.

— Тебя жду, — пожимает плечами наследник престола и вновь падает в кресло. — Заскучал, захотел развлечься. Меня впечатлило то, как ты вчера на охоте стреляла. Ты мне не говорила, что училась стрелять. Отец научил?

— Ну а кто же еще, — улыбается она, наклоняясь и стягивая с ног один ботиночек с бантом, затем другой, и Луциус прикипает взглядом к стопе и аккуратным пальцам, скрытых тонким нейлоном. — А вот если он застанет тебя здесь, вопросов не оберешься. Хорошо, что твои родители ждут моих к ужину. Но… если бы сюда зашел кто-то из слуг?

— Ты забыла, кто я? — высокомерно спрашивает Луциус. — Все, кто сюда шел, забывали, зачем шли, и разворачивались.

Она с бесконечным терпением поднимает глаза к небу, как взрослая.

— Действительно, как я могла забыть о твоей непрошибаемой самоуверенности, ваше высочество. Где твоя охрана?

Смешок.

— Думает, что я еще в академии, делаю лабораторную.

Лотта грозит пальцем.

— Ай-ай-ай, мой принц, какое неподобающее отношение к собственной безопасности. Ну и что ты придумал, Лици? Зачем ты здесь?

— Поедем за город, Лотти, — Луциус вновь встает. — В Корнхолл. Там у моей семьи коллекция оружия. Постреляем, поужинаем. Мой автомобиль в двух кварталах отсюда. Долетим быстро. Телепортом не хочу, хочу за рулем.

Она смотрит на него серьезно и подозрительно.

— Почему именно со мной? Не с Гюнтером, не с твоими друзьями? Или ты снова хочешь похвастаться тем, как ты велик и прекрасен, поныть по поводу обязанностей наследника и пожаловаться на твоего отца? Но для чего тогда ехать туда? Я тебя и здесь выслушаю, мой бедняжка-кузен.

Он снова смеется и делает пару шагов вперед. Отражается в ее глазах.

— Почти. Мне так захотелось. Ну, не трусь, Лотти. Или ты боишься, что тебя лишат сладкого?

Луциус касается ее локона у щеки и дергает его так, что он подпрыгивает вверх. Лотта фыркает и бьет его по руке.

— С детства не люблю, когда ты так делаешь. И… нас хватятся, Лици. Родители к вечеру точно вернутся.

— Ну придумай что-нибудь, — принц понижает голос, и в нем слышатся убеждающие, заговорщические нотки, — скажи, что будешь у подруги ночевать.

— Но ты-то не подруга, — довольно трезво и

— Я лучше, — заверяет он. — И такой же безопасный. Решайся. Когда тебе еще предоставится случай сделать в стрельбе будущего короля?

Лотта чуть сощуривает глаза.

— Ночевать я не останусь, — предупреждает она. — Это тебе все нипочем, а отца с мамой удар хватит, если я переночую наедине с мужчиной. Даже если это не совсем мужчина, а ты.

Луциус начинает смеяться.

— Как скажешь, — соглашается он наконец. — Жду тебя через полчаса на пересечении улиц Пекарей и Северной. А сейчас отвернись.

— Опять ваши Инландеровские фокусы, — бормочет она, но послушно отворачивается. И Люк вместе с Луциусом делает шаг к ней, вдыхая аромат ее кудрявых волос, а затем ветром выносится наружу…

— Она тогда победила меня, — звучал эхом голос Луциуса Инландера, а перед Люком мелькала дорога и скорость, мама в платке и полумаске, едущая в открытой машине и со смехом кричащая: «В этой стране за превышение скорости штрафуют, ты знаешь об этом, Лици?!!», — красные кирпичные стены старого охотничьего поместья и желто-зеленые кроны величественных дубов и кленов, слышались звуки выстрелов, подначки и смех, виднелись осколки падающих на землю полосатых тарелочек. — И я подарил ей первое украшение. Отговорился, что за победу, но я просто не мог удержаться. Дарить камни твоей матери навсегда стало моей манией, Люк. Не знаю, как я жил без этого все эти годы…

— И снова понимаю, — Люку вспомнилась Марина, мысли тут же перескочили на королевскую сокровищницу, и он, усмехнувшись, заставил себя вернуться к рассказу. Ему нужно было услышать все это, хотя и тяжело было невероятно — словно смотришь фильм, про который точно знаешь, что счастливого конца там не будет. Ах, да, и еще герои фильма — настоящие люди, твои родители.

…— Это тебе, великая воительница Шарлотта, — торжественно говорит Луциус и достает из кармана бархатную шкатулку.

Они с Лоттой сидят за столом перед камином и ужинают. За окнами уже темнеет, и огонь в камине, над которым висят оленьи рога, сокращает их мир до одной комнаты. Лотта смотрит на шкатулку с подозрением. Открывает ее и качает головой.

— Слишком серьезно для шутливой забавы, Лици.

Он небрежно машет рукой.

— Я могу себе позволить, Лотти. В конце концов, оно, считай, остается в семье. Позволишь мне надеть медаль на победительницу?

Она вздыхает со смирением.

— Почему ты всегда делаешь то, что хочешь?

— Потому что я старше, — заявляет он наставительно. Встает. — И потому, что ты мне позволяешь. Почему ты всегда на моей стороне, Лотти?

— Всему виной твое инландеровское очарование, конечно же, — фыркает она, и он смеется, обходя стол и вставая за ее спиной. — А если серьезно, то с тобой интересно. И ты умен, а знал бы ты, сколько вокруг глупых мальчишек.

— Подними волосы, — просит он хрипло, и Лотта послушно, не оборачиваясь, совсем не соблазняющим, очень простым жестом приподнимает кудри, собранные в хвост. Луциус замирает, разглядывая высокую шею, и затем, выдохнув, застегивает на ней застежку золотой цепочки с кулоном в виде большой сапфировой капли.

— Красивая, — говорит она задумчиво, взяв каплю в ладонь. Поворачивает голову и улыбается Луциусу. — Ну что, отвезешь меня домой?

Он отвез, но прежде нашел тех трех слуг, что работали в поместье, и зачистил им память.

Люк, чувствуя себя очень странно, очень, смочил губы в вине. Мда, способ передачи информации Луциус выбрал… затейливый. Не мог просто письмом написать?

— Твоя мать поступила в Королевский колледж Лаунвайта изучать историю искусств и психологию и одновременно как дебютантка участвовала в осеннем бальном сезоне, что позволяло нам часто видеться. Я осознавал, что должен остановиться, Люк, я был связан помолвкой, я был связан политикой и на мне лежала ответственность за жизни миллионов человек. Но я не мог. Я настойчиво завоевывал ее любовь… а ты знаешь, Люк, что если мы чего-то хотим, то это что-то станет нашим рано или поздно. Идут в дело и хитрость, и манипуляция доверием… только бы получить ссвое сссокровище сссебессс… я во вссем виноват, Люк, но, видят боги, я сделал бы все это еще разссс, только бы ссснова испытать то же счастье, что я исссспытывал тогдассс…

Голос Луциуса сорвался на шипение, и Люк опять узнал в нем себя. И то, как он привязывал к себе Марину.

— Я сделал себя частью ее жизни. Я знал о ней все. О, Лотти была невинна, но не дура… нет, она всегда была чрезвычайно внимательна и умна, твоя мать. И мне нужно было пройти по грани, чтобы она не испугалась и не оттолкнула меня слишком рано, до того, как влюбилась в меня. Знал бы ты, как я выжидал… как приучал ее к своим прикосновениям и к тому, чтобы она не видела в них ничего порочного, как сокращал дистанцию. Как добивался отклика, трепета, интереса, как делал так, чтобы она постоянно думала обо мне. Это была охота, мальчик мой, настоящая охота… вот только мое оружие ударило по мне самому. Потому что я не мог остановиться и подумать, что же дальше? Жениться на ней я не мог по понятным причинам, делать фавориткой, даже тайной, кузину, дочь герцога, своего наставника, — это было бы величайшим оскорблением. Но, самое ужасное, что я понимал, что именно с ней хочу провести всю свою жизнь. И не знал, как все это решить: я запутывал узел все туже, и не мог противостоять потоку, который создавал сам. Тот максимум,

Луциус покачал головой.

— Знал бы ты, как тяжело мне было сдерживать себя, не уделять ей больше внимания, чем обычно, когда мы на выходных после пятничного или субботнего бала собирались все вместе — вся наша компания молодых аристократов, центром которой был я. Там была и моя сестра Анна, поэтому Кристофер и Ингрид Дармонширы легко отпускали Лотти с нами. Бывали и Гюнтер с Леной, когда навещали нас. Никогда так часто я не собирал друзей, и только поэтому можно было бы заподозрить что-то неладное, но никому и в голову не приходило, что это ради того, чтобы легально и без подозрений видеть Лотти. Гюнтер… возможно, он догадывался, но считал, что это увлечение и ничего больше, мало ли такого он видел в моем исполнении, а я — в его. Лена ничего не замечала… ну или я так думал, а она уже тогда умела скрывать свои чувства. Мы спускались на большой отцовской яхте к морю, пока не встал лед, мы играли в гольф, в крикет и поло, устраивали конные прогулки и гонки на машинах. Впрочем, тебе это должно быть знакомо, ты в девятнадцать занимался тем же самым. Лотти была рядом…

Мелькали картинки… юная леди Лотта в костюме для верховой езды верхом на лошади, смотрит вниз на подошедшего Луциуса, улыбаясь. Его рука отпускает повод и ненароком касается стройного бедра. Лотта смеется, стоя у фуршетного столика, окруженная молодыми аристократами, и Луциус ненавязчиво оттесняет их, отвлекает. Лотта кидает биту в крикете, попадает, прыгает, обнимает от радости Луциуса — и тот сжимает ее сильнее, чем положено.

— Возможно, я бы убедил себя, — глухо говорил Луциус, — возможно, я отступил бы. Если бы не ощущал от нее отклик, Люк. Ты же знаешь это, да? Ты не можешь не знать. Это как запах, как вибрация, — понимание, что на тебя реагируют. Да, я провоцировал ее, я будил в ней чувства, но если вы с женщиной не совпадаете, хоть наизнанку вывернись, ничего не выйдет. А она откликалась так легко и так тепло… Да и мое влечение, мое желание видеть ее было таким сокрушительным, что оно не могло быть невзаимным. Один бы я справился с искушением… хотя кого я обманываю и с кем пытаюсь разделить вину? Если бы я не соблазнял ее, я бы остался для нее добрым другом, кузеном Лици. Но я делал все, чтобы она увидела во мне мужчину и не испугалась раньше времени.

Зажглась еще одна сигарета. И Люк прикурил тоже. По мере этой исповеди граница между прошлым и настоящим стерлась, и он то и дело спохватывался, что забывает, что Луциус мертв.

— Как это работает? — задумчиво говорил бывший король. — Никогда не понимал. Величайшая из тайн. Как работает эта химия? Почему одна женщина оставляет тебя равнодушным, а другая становится для тебя всем миром? Знать бы, Люк… Нет, Лотта была честнее меня. И сильнее. И она очень долго не понимала, что с ней. Я уже понимал, а она нет.

…Зима, горнолыжный курорт. Лотта и Луциус, одетые в теплые цветастые свитера и брюки стоят на террасе большого шале, принадлежащего королевской семье. За большими окнами в пол — вся их компания, только Гюнтера и Магдалены нет. Они, опираясь на перила веранды, закрытой щитом от непогоды, стоят лицами к компании и держат в руках большие кружки с глинтвейном. Луциус курит. За окнами и щитом — метель, которая бьет в стекла так, что шале дрожит.

— Когда ты начал курить? — ворчит Лотта. Отбирает у него сигарету, и принц отдает с неожиданной покладистостью. Она делает затяжку, кашляет и возвращает обратно. — Гадость же, Лици!

— Да уж два года как, — Луциус затягивается, — весной бросаю, осенью, в темноту, начинаю. Так теплее, Лотти.

— Теплее не мерзнуть, — бормочет она смешливо, вглядываясь в него, подносит к губам чашку с парящим напитком, делает глоток и облизывает губы. — Какой сладкий!

Взгляд приковывает капля глинтвейна в уголке ее губ, и Луциус становится так, чтобы заслонить Лотту спиной от глаз остальных. Щеки ее розовые, взгляд усталый — целую субботу катались на лыжах! — и чуть пьяный.

Он протягивает руку и большим пальцем снимает эту каплю, касаясь губы и задерживаясь на ней. А затем облизывает свой палец под изумленным взглядом Шарлотты.

— Что ты делаешь, Луциус Гарольд Инландер, позволь тебя спросить? — совершенно строго и сухо говорит она. Он стоит, молча курит и смотрит на нее. И в этой тишине — всё, что он хотел бы сказать и сделать — и глаза ее медленно расширяются, когда она понимает, и вспоминает все, что было, и смотрит на это с новым знанием. И губы приоткрываются и краснеют. — Подожди. Что вообще происходит? Ты что⁈

— А на что это похоже, Лотти? — отвечает он сипловато. Дергает рукой, и ветер рвет провода, питающие шале. Оно погружается во тьму, из гостиной раздаются крики, девичьи взвизги, хохот, ругательства, и во тьме этой Луциус делает шаг вперед и целует Шарлотту Мелисент так, как давно ему хотелось. И, самое ужасное, что она не отталкивает его — она замирает и приоткрывает губы, и выдыхает горячо, и тогда он хватает ее и прижимает к себе, задыхаясь от возбуждения и чувствуя вкус глинтвейна и запах роз от ее кожи…

Люк потряс головой. Что-то говорил Луциус, но он зажмурился — не помогло, перед глазами все равно стояли картинки и

— Дорогие хранительницы, — сказал он настойчиво. — Я, конечно, всякого повидал на своем веку. Но давайте вы будете информацию как-то фильтровать, что ли… это все-таки моя мать.

«Какойссс нежныйсссс, — раздалось в его голове ехидное. — Будет тебе фильтрссс».

— Тогда шале быстро переключили на аварийный генератор. Лотти сбежала от меня в темноте, и слава богам, потому что еще немного — и нас бы увидели, — продолжал Луциус. — Я многое забыл за свои годы, но эти дни помню так, будто они были вчера… Мы вернулись в Лаунвайт наутро… до сих пор не понимаю, как твой дед не понял, не заподозрил ничего. Знал бы он… конечно, потом он узнал.

После первого нашего поцелуя Лотти стала прятаться от меня. Избегать. И не могла сделать ничего хуже, потому что то, что недоступно, заводит нас еще сильнее.

В ней всегда было много выдержки. Ты же помнишь, что один из древних Дармонширов взял в жены одну из младших Йеллоувиньских принцесс? С тех пор вы и черноволосые, и темноглазые — и уравновешенности и силы духа вам не занимать. Но не тебе, — он хмыкнул, — да, не тебе.

Я выдержал три недели, Люк, и это было невыносимо. Все, что я позволял себе — слать ей подарки, без подписи, конечно же.

Она не принимала их. Лотти не пошла на очередной бал, сказавшись больной, ушла из Дармоншир-холла в Вейн, а на учебу ее доставлял маг Дармонширов. Я старался, я заставлял себя ее не видеть, но мне было так плохо, что я начал срываться на друзей, огрызаться отцу, пропускать мероприятия. Улетал на море и ловил там косаток, пытался забыться с другими женщинами и не мог.

Однажды за ужином мама обмолвилась о том, что навестила семью в Вейне и имела очень приятный разговор с братом за обедом. Лотти произвела фурор на брачном рынке и к герцогу уже приходили с предложениями. Кристофер и Ингрид решили дать ей возможность самой выбирать, и вроде как Лотта планировала сначала выучиться, но, кажется, на днях обмолвилась, что готова рассмотреть варианты…

И я не выдержал и полетел к ней.

…Ночь, холод, снег над замком Вейн. Ветер ищет вход и находит — старая экономка даже зимой спит с открытыми окнами. Ветер скользит в щель порога и струится по коридору первого этажа, оттуда — к лестнице и вверх, на третий. Открывает дверь легко-легко, чтобы не услышал дежурящий на этаже лакей. В гостиной покоев Лотты пусто и темно, но из-под двери виден свет.

Ветер проникает в спальню. Светит ночник. Лотта, прямо в мягких меховых тапочках сидя на кровати и вытянув ноги поверх тяжелого покрывала, читает учебник, что-то бормочет, помечает в нем карандашом. На прикроватной тумбочке — несколько тетрадей. Волосы кузины собраны в небрежный узел наверху, на плечах — шелковый пеньюар, и ветер позволяет себе поиграть с ее локонами и поцеловать ее плечи, — а потом, когда она встрепенется, отпрянуть, чтобы подняться у изножия кровати уже человеком.

— Лици! — кричит она изумленно и в ярости кидает в него учебник. Не попадает, конечно. — Убирайся! — она подтягивает к себе ноги, срывает с ноги тапочек и швыряет в него. Попадает, но толку— шлепок едва ощутим. Она швыряет второй, затем соскакивает с кровати и хватается за шнур. — Уходи, иначе я позову горничную!

— Тихо, Лотти, тихо, — шипяще говорит Луциус и вытягивает вперед руки. — Я только поговорить. Правда.

Она тяжело дышит и недоверчиво смотрит на него. Снимает руку со шнура — и принц мановением ладони ветром забрасывает шнур на балдахин кровати. И тут же приближается к Шарлотте, обнимает, прижимает к себе, вдыхая ее запах. И замирает. Потому что она не двигается, не бежит, не кричит и не плачет.

— Сердце у тебя бешено бьется, — тихо говорит он.

— Потому что ты напугал меня, дурак, — отвечает она зло ему в ухо. Но не вырывается. — Лици, ты сошел с ума, да?

От дыхания ее кожа нагревается.

— Сошел, — соглашается он. И смеется от этого. — Кажется, я влюбился в тебя, Лотти. А ты что же, собралась замуж?

Она вздыхает, словно покоряется чему-то неизбежному и мощному.

— Разве это не выход? Ты помолвлен, Лици.

— Я помню.

— Через месяц у Лены день рождения.

— И я еду сопровождать ее, — соглашается он.

— И ты женишься на ней, — напоминает она настойчиво. Отстраняется и заглядывает ему в глаза. Как-то очень по-матерински заглядывает, будто именно она старше и мудрее.

— Я не знаю, Лотти, — шепчет он. — Я хочу тебя. Ты как ведьма, околдовала меня, и я больше ни о ком думать не могу.

— Это пройдет, — наставительно говорит она. — Ты просто где-то головой ударился, Лици. У тебя всегда проходит, вспомни. Ты и трех месяцев с одной пассией не проводишь. И со мной возишься только потому, что я, дурочка, сразу не сообразила, с чего это Луциусу Великолепному потребовалось такое частое со мной общение. Лици, меня в семь лет при тебе тошнило от торта, помнишь? Это же я, эй! Это я, Лотта, твоя сестра и подруга.

Она обхватывает его за щеки и поворачивает его голову туда-обратно, словно хочет поставить мозги на место. Он улыбается, берет ее ладонь в руку и целует ее.

— Твое сердце так и бьется, — замечает

— Ой, и сейчас ты предложишь меня полечить, — скептически замечает она, — как делал это с Катриной Илдрич. Лици, ты меня слышишь? Это я. Зачем ты портишь нашу дружбу какой-то любовью?

Он отступает назад и садится на кровать. Смотрит на Шарлотту снизу вверх.

— Если бы я мог с этим справиться, Лотти, — говорит он глухо. — Ты думаешь, я не пытался? Я помешался на тебе. Зачем ты выросла такой красивой и такой меткой, а? Была бы косорукой, я бы и внимания не обратил!

Она смеется и качает головой.

— Это тебе, — он протягивает браслет из сапфиров. — Дай… дай я надену. Дай, Лотти…

— Тебе нужно прекратить все это, Лици. — Голос ее серьезен. — Ты ведешь нас к беде.

— Если бы я мог, — повторяет он. Протягивает руку, притягивает Лотту к себе и дрожащими руками надевает браслет. Выдох удовольствия — и его высочество целует нежное запястье и утыкается лбом в ладонь. — Если бы я мог, Лотти.

Ее ладони гладят его по голове и по спине.

— Лена не заслуживает этого.

— Нет, — соглашается он тяжело.

— Мне уехать в Йеллоувинь? — спрашивает она строго. Руки ее ласковы.

— Я найду тебя везде, — отвечает он, не поднимая головы.

— Тогда я выйду замуж. У отца уже двенадцать предложений.

— Я убью твоего мужа.

— Ты не оставляешь мне выбора, Лици?

Он поднимает голову. И ведет рукой по ее руке с браслетом вверх, к губам. К темным глазам и волосам, которые чистый шелк наощупь. Розами от нее пахнет так, что кружится голова.

— Я же менталист, Лотти, — говорит он. — Я знаю, что ты и не хочешь, чтобы я его тебе оставил.

Он поднимается и спускает по ее плечам пеньюар. Лотта смотрит на него, не отрываясь.

— Сейчас ты думаешь, что уступишь, и я получу, что хочу, и успокоюсь, — шепчет он, глядя ей в глаза. — Ты думаешь, что спасешь нас, Лотти, утолив мою жажду. Ты идешь на это, потому что влюблена в меня. Ты хочешь меня. Я возьму… возьму тебя. Тебе будет хорошо, обещаю. Не бойся… скажи «нет». Скажи же!

— Мое «нет» тебя не остановит, но тебе нужно сопротивление, — шепчет она в ответ. — Чтобы сломать. Справься с этим сам, Лици.

Он улыбается.

— Ты не сказала «нет».

Она молчит, и в глазах ее — ведьминская темнота. Он целует ее в щеку, скользит губами к шее, с трудом отрывается.

— Я бы не стал давить… наверное. Но мы оба этого хотим. И я уже знаю, что ты — это на всю жизнь. Сам бы не поверил, но сейчас — знаю.

Она улыбается с пониманием и превосходством. Очень по-взрослому, до дрожи. Словно за прошедшие дни прибавила десятилетие опыта.

— Сладкие змеиные речи, Лици. Ты бросишь меня через три месяца, не позже. Еще не зацветут яблони, как ты подаришь мне что-нибудь на память и улетишь к той, кто станет твоей следующей прихотью.

Луциус вновь склоняется к ней, касается носом и губами шеи, глубоко вдыхает. Волосы шелково щекочут ему лицо и губы. И, самое главное, вздрагивает и Лотта. Дыхание ее сбивается.

— Откуда в тебе эта уравновешенность, — бормочет он, — эта мудрость, Лотти? Ты же еще девчонка. Ты не можешь быть такой умной. Иногда я боюсь тебя.

— Так бывает, — едко отвечает она, не двигаясь, потому что он губами ведет ниже по плечу, медленно, нежно, — если читать книги. Много книг. Ты пробовал, Лици?

Он отрывается от ее кожи и, тяжело улыбаясь, смотрит ей в глаза.

— У тебя будет время пересказать мне их все, — обещает он. Подцепляет пальцами ее подбородок и склоняется к ней, и видит как быстро, лихорадочно касается она языком уголка губ. Судорожно бьется венка на ее шее. И он, не закрывая глаз, спускает тонкую лямку ее сорочки…

Опускается темнота.

Люк мотнул головой, которая уже гудела от напряжения. Выдохнул. Луциус сидел напротив, молча попивая из бокала, и туманно смотрел куда-то в сторону.

— Я сегодня, похоже, всю норму выпью, — пробормотал Люк. — Девочки… еще четверть бокала вина, пожалуйста.

— Да чтожжсссс ты таксссс мучаешшшься, — сочувственно прошипела Инри. — Знаешшшь, сссколько у Луциуссса коньяка? Он нас иногда угощал, мы хоть и не красные духи, но тоже можем, не хуже массссел бодритссс…

— Не режьте по больному, — попросил Люк уныло. — Нельзя мне коньяка. Пообещал Инлию. Ничего крепче вина нельзя и не больше бутылки вина в год.

— А, ну разссс пообещалссс, тогдассс ладноссс, — ехидно отозвалась Инри. — Инландеры у нассс такссс обещанияссс держатссс, таксс держатссс…

— Отец все же, — проворчал Люк, — неудобно.

— Ну таксссс некрепче винассс можноссс жесс ссколькоссс угодносс? — деловито уточнила Осси. Люк кивнул. — Тогда ессссть сссидр, — она смазанным ветерком метнулась к шкафу и достала зеленую пузатую бутылку с яблоком на этикетке. И цифрой в 7 градусов рядом с ним.

— Давай сидр, спасительница, — согласился Люк. И пенящийся напиток побежал в опустевший бокал.

— Я не понимал, почему она позволила мне все… и позволяла дальше, — глухо говорил Луциус. — Я хотел этого, я шел к этому, но не понимал. А потом понял. Твоя мать — очень цельный человек, Люк. Если она принимает решение, она придерживается его без колебаний. Она просто полюбила меня и такова была ее плата за любовь.

Мелькали перед взглядом Люка картинки счастья юных отца и матери — яркого и горчащего, скрытого тайной, непозволительного. Посиделки в обнимку в кресле под одним пледом. Пробуждения до зари, чтобы не застала горничная. Рассказы друг другу о том, как прошел день или дни, если не удавалось увидеться скоро. Смех и тяжелая задумчивость. И, конечно же, страсть, страсть, страсть, милосердно скрываемая от Люка хранительницами.

Он все равно чувствовал себя ребенком, подглядывающим за взрослыми в замочную скважину спальни. Пузырьки сидра щекотали небо, и Люк с удивлением подумал «а неплохо!».

— Я был тайным гостем в ее спальне много ночей подряд, и мне не надоедало, мне не хватало. Я таскал ей драгоценности, а она смеялась, но позволяла их на себя надевать. Дни шли за днями, а я терял покой. И осторожность. Уже совсем скоро нужно было ехать к Магдалене с семьей и большой делегацией. Мы должны были провести в Блакории неделю, а затем Лена летом со своим двором переезжала в Инляндию, в Глоринтийский дворец, чтобы поступать тут в наш университет и получать инляндское образование. И заодно начинать участвовать в благотворительных и социальных проектах. Наши отцы решили, что это логично и правильно для будущей королевы и даст ей любви народа. До свадьбы оставалось два года, но готовились к ней сильно загодя… как иначе.

Он невесело усмехнулся.

— Я, понимая, что это невозможно, все равно думал о том, как свадьбы избежать. Это в нашей породе, Люк, это есть в тебе — до последнего пытаться увернуться. Думал о многом — и не о самом достойном тоже. По всему выходило, что надежнее всего Лену скомпрометировать, чтобы это стало достоянием общественности, и тогда свадьба расстроится по естественной причине. Осталось найти исполнителя из блакорийских дворян, который бы взялся за это под магический договор о неразглашении, да такой, чтобы и мой отец не взломал, за большие деньги.

Понятно, что я не мог довериться никому из окружения — отец бы прочитал их как открытые книги. И я сам наводил связи через знакомых знакомых, делая себя неузнаваемым, сам разрабатывал план и нанимал тех, кто уже займется делом в Блакории. Было ли мне жаль Лену? Безусловно, она была славной девушкой, сестрой друга и тоже моим другом детства, но я успокаивал себя тем, что со мной она тоже будет несчастна, а так у нее есть шанс выйти замуж по любви. Я хорошо относился к ней, но она была той точкой, ударив в которую, можно было изменить нашу с Лоттой судьбу.

Луциус запрокинул голову к потолку и потер лоб.

— Конечно, это бы не единственный план… тебе ли не знать, что мы всегда пробуем разные варианты. Я дошел до того, что готов был тайно пойти к Рудольфу Блакори и предложить ему отказаться от свадьбы взамен на кровное мое обещание передать Форштадт Блакории после смерти моего отца. Твоя мать стоила и Форштадта, и потери лица перед народом, Люк… в конце концов я даже думал все-таки жениться на Лене и развестись с ней после смерти наших родителей, но это означало навсегда испортить отношения с Гюнтером, который был мне дорог. Единственное, о чем я не думал — это об ее устранении. Не настолько я чудовище, — он устало усмехнулся.

— Затем был февраль и государственный визит в Блакорию, приуроченный к дню рождения Магдалены. Дни были сумасшедшие — днем я сопровождал невесту, ночами шагал к Лотте. Она не спрашивала меня ни о чем, не упрекала, не задавала вопросов о том, что дальше. Я унижал ее этими посещениями, тем, что она была моим секретом, Люк, но ей словно не было до этого дела. Я возвращался к ней как к себе домой, как в теплый дом, с ней я отдыхал от всего… и не думал о том, чего ей стоили мои визиты. Ведь ей приходилось быть настороже, чтобы никто не зашел, не заметил следы того, что я… делал с ней. Она успевала учиться, но видно было, что она устала, а я все никак не мог остановить себя. Иногда я на следующий день не мог вспомнить, что же мы накануне делали с семьей и Магдаленой, но я помнил все Лоттины… — он замолчал, словно вспомнил, кому говорит. — Мы вернулись в Лаунвайт. Я получал сведения о том, что исполнитель среди блакорийского дворянства, вхожего в общество принцессы Магдалены, найден и он уже начал действовать. Мне казалось, я все прочитал, все учел… Так прошел февраль, наступил март….

Луциус затянулся и запил вишневый дым коньяком.

— Я до сих пор не знаю, где я прокололся, — устало сказал он. — Где мы прокололись. Может, на одном из семейных обедов, где сидели напротив и старались не смотреть друг на друга? Может, до отца дошли слухи о балах, на которых я танцевал с Лоттой? Гюнтер поделился с отцом своими наблюдениями, а тот уже спросил с моего? Но мы никогда не сдавали друг друга, почему он должен был сделать исключение? Может, мать ее что-то заподозрила, иногда заставая меня у них в гостях? Или за моими покоями следили и заметили, что я почти не ночую во дворце? Или все же в компании у меня оказались слишком догадливые друзья, и кто-то из них решил выслужиться перед отцом? А, может, мне только казалось, что я хорошо все скрываю? Единственное, что я точно знаю, что Лотта не имела к этому отношения. Она всегда умела молчать, твоя мать.

Глава 10

— Ваше высочество, его величество приказал передать, что ждет вас до завтрака в своих покоях, — говорит камердинер, подавая Луциусу, который только что закончил бриться, рубашку и серый мундир с серебряным, зеркально сияющим гербом Инландеров на груди.

Принц кивает, показывая, что услышал, и вглядывается в себя в зеркало — сказывается лихорадочный недосып последних недель. Темные круги под глазами, ввалившиеся щеки. Рыжие волосы короткие — дань военной академии. Кривая улыбка. Похудел, высох.

Хочется улыбаться. На щеке еще теплом чувствуется след от мягкого поцелуя Лотты, когда он в пять утра уходил от нее.

Ранний завтрак обычен для королевской семьи — Лици рано отправляется на учебу, Луциус-старший — в свой кабинет, матушка занимается своими делами. Поэтому на часах нет еще и семи, когда наследник заходит в покои отца. Родители живут в разных покоях.

Луциус-старший, который чуть шире и ниже, чем случалось у Инландеров, стоит у окна, и при виде его принца охватывает смутная тревога. Он тут же опускает на себя несколько щитов, заталкивая в самую глубину то, что отец не должен узнать ни при каких обстоятельствах.

— Отец, ты хотел меня видеть, — говорит он, останавливаясь.

— Да, — его величество поворачивается. Задумчиво осматривает сына с ног до головы. — Скажи-ка мне, сын мой, почему ты не ночуешь в своих комнатах?

— Потому что ночую в другом месте, очевидно, — спокойно отзывается принц, хотя внутри все стягивается узлом страха.

— И как зовут владелицу этого места? — осведомляется отец. — Почему служба безопасности и твоя охрана ничего про нее не знает?

— Ее имя тебе ничего не скажет, — нарочно позволяет себе усмехнуться Луциус-младший. — Когда это тебя интересовали мои увлечения, отец? Она безопасна, ты сам меня учил проверять.

Луциус-старший снова молча рассматривает его, словно колеблется. Морщится.

— Сядь, — приказывает он. Ментальный приказ сминает мгновенно выставленные Луциусом дополнительные щиты, заставляет его ноги двигаться к креслу и роняет его туда так жестко, что болят тазовые кости.

— Не смей, — цедит принц, глядя как подходит отец.

— Молчи, — устало отрезает Луциус-старший. — Как будто это доставляет мне удовольствие, глупый мальчишка.

— Не смей! — наследник рвется встать, но его прижимает к спинке кресла, и на виски опускаются холодные руки отца. Голова из-за сопротивления взрывается болью — и король вскрывает все… почти все… лезет в самое сокровенное и больное, просматривает с отстраненностью патологоанатома. И отпускает, делая шаг назад.

— Все же это правда. Из всех женщин ты решил сссоблазнить племянницу Матильды и дочку Кристофера Дармоншшшира! Боги, отец-Инлий, мой ссссын — идиот!

Луциус-младший не способен говорить — он тяжело дышит, залечивая боль в висках, а из носа у него течет кровь. Отец достает из кармана платок и швыряет его в Лици.

— Вытри. И объяснись.

— Ты думаешшшь, я скажу хоть слово теперь? — свистяще говорит младший и поднимается. — Ты думаешшшь, выпотрошил меня и теперь я буду ползать перед тобой на брюхе?

Старший скалится, у него прорезаются клыки, и сила придавливает Луциуса к полу. Он сопротивляется — но все же падает, выставив руки перед собой, а от поднявшегося ветра звенит люстра и падают картины со стен.

— Не ссспорь сссо мной, змеенышшш, — шипит отец. — Не на моейссс териториссс… мал ещессс, чтобы ссспорить. Повторяю — объяснисссь! Как ты додумалссся до этого? Теперь яссс теряюссс Криссстофера, ссамого верного сссоратника и близкого другассс… в лучшшшем случаесс, а в худшшшем Инляндия теряет Дармоншшшир… это осссскорблениессс он не ссснесет…

Луциус-младший переворачивается на спину и силится подняться. Отец отступает, стараясь успокоиться, жадными глотками пьет из стакана воду. Луциус видит его сквозь пелену — и в глазах отца мелькает беспокойство. Он подходит, приседает, проводит рукой по голове.

— Сссильно тебя приложил, — говорит он уже спокойнее. — Ссейчассс будет полегчесс…

И действительно, головокружение унимается. Отец подает ему руку, и Луциус принимает ее.

— Садись, — уже нормальным тоном требует отец.

Наследник морщится и смотрит на него исподлобья.

— Садись, — повторяет Луциус-старший. И качает головой. — Я пытался быть хорошим отцом, видят боги, Лици. Я люблю тебя. Но я думал, ты умнее.

Луциус наконец садится.

— Ты же прочитал меня, — говорит он, скалясь от остатков боли. — Ты думаешь, это возможно преодолеть разумом?

— Нужно преодолеть, — жестко говорит отец. — Мы, Инландеры, сластолюбивы. Сколько раз я так же сходил с ума. Сейчас ты на пике гормонов, но сам знаешь, как это бывает — через несколько месяцев трезвеешь.

— Это другой случай, — мотает головой принц. — Никогда такого не было. Змеи любят тепло, да? Вот у меня с ней чувство, что всю жизнь мне было холодно. А теперь тепло, отец.

Луциус-старший смотрит на него бесстрастно. Но в глубине глаз мелькает и пропадает что-то непонятное.

— Пусть так, — он складывает руки на груди. — Это ничего не может поменять. Ты, наследничек, в такую вилку сейчас нас загнал, что куда ни пойди, все плохо. Ты сейчас же отзовешь контракт на компрометацию Магдалены. Не усложняй мне жизнь и не заставляй искать исполнителя через череду твоих посредников. Отзови. Иначе это приведет к катастрофе.

— Но это выход, отец, — возражает зло Луциус.

— Придумано оригинально, — даже одобрительно соглашается старший. — Но риск, Лици, риск! Чему я учил тебя? Действуй, если риск не катастрофичен! Ты представляешь, что будет, если твоя многоходовка раскроется? Пусть посредника ты обработал сам, но Рудольф достаточно силен, чтобы увидеть при необходимости ментальный запрет, попробовать его вскрыть, а если не получится — сложить два и два: попытку соблазнения его дочери и того, кто достаточно силен, чтобы поставить такой запрет. Ты хочешь новой войны?

Луциус-младший качает головой.

— Я хочу жениться на Шарлотте Мелисент, — говорит он.

Луциус-старший смотрит на него. Затем закрывает глаза и думает, думает, думает. Тишина звенит безумной надеждой.

— Я не вижу возможности это осуществить, сын, — наконец, говорит он, и принц сипло выдыхает. — Единственная возможность сейчас спасти ситуацию — это тебе оставить Шарлотту, обеспечив ее молчание. Поставить ей запрет. Дать ей все возможные привилегии… хотя чем можно еще возвысить дочку Кристофера? Но все же. Если он не узнает, у нас есть шанс остаться друзьями. Ты должен прекратить с ней отношения, Лици. Она по статусу не может стать твоей фавориткой, а дом Дармонширов никогда не простит подобного положения и предложения. Нужно остановить это, пока я могу еще купировать слухи. Они идут… ты осторожен, но они идут.

— Я не могу, — отвечает принц тяжело. — Не могу. — Его голос срывается, в нем прорезаются почти детские, просительные ноты. — Папа… придумай что-нибудь… прошу.

В глазах отца мелькают и тоска, и жалость. Но он отворачивается.

— Здесь помогло бы только устранение Рудольфа, — наконец, произносит он сухо. — Все остальное — полумеры, а не стань его по не вызывающим подозрения причинам, и с Гюнтером мы бы договорились. В Гюнтере нет упорства и злости Рудольфа, он мягок и любит тебя… это будет ему и благом, и бедой, но благодаря этому с ним мы бы справились. Однако я не пойду на это, сын. Отец-Инлий и так разгневан на нас, а если я уничтожу того, кого он поставил над страной, он и вовсе нас проклянет. Прости.

— Форштадт стоит этого? — глухо говорит Луциус-младший. В горле стоит комок, от бессилия хочется кричать. — Ты не отдашь ему Форштадт за мою свободу, папа?

Луциус-старший поворачивается.

— Ты же не глуп, Лици, — говорит он задумчиво. — Ты получил и получаешь прекрасное образование, ты видел войну с первого до последнего дня. Если мы сейчас отдадим Форштадт, люди и аристократия Инляндии справедливо спросят: а за что мы проливали свою кровь? Ради чего рассорились семьями так, что многие до сих пор знать друг друга не хотят? Ради чего расцвели флагами военные кладбища и осиротели десятки тысяч детей? Почему король Луциус Первый просто не отдал Форштадт тогда, а допустил войну? А сейчас отдает ради прихоти сына? Так значит, дом Инландер жалеет своих детей, а чужих не жалеет? В Блакории уже была одна павшая династия, Луциус. Мы потомки богов, но мы не боги, мы смертны. Не нужно давать старшей аристократии повода снести нас.

— Тогда я откажусь от статуса наследника, — жестко говорит Луциус-младший и вновь встает. — Пусть дядя Людвиг будет твоим наследником, отец. Жени его на Лене, а я через несколько лет тихо женюсь на Шарлотте.

Отец, нет, король, смотрит на него, словно не узнает. Лицо его наливается краснотой, столь свойственной рыжим при сильных эмоциях.

— Ведь я растил тебя с пониманием, что не существует наших желаний, если они идут против благополучия Инляндии, — он с силой проводит рукой по лицу, губы его поджимаются: верный признак принятия нелегкого решения. — Людвиг был бы хорошим королем, но ты, именно ты, Луциус, сильнейший по крови, и кровь твоя будет питать эту землю, защищать ее от ветров и неурожаев, от эпидемий и детской смертности. Как оказалось, что ты готов принести в жертву свой народ ради девочки, на которую среагировала твоя змеиная кровь? Лишить своего сына права на корону и быть частью великой династии? Ослабить положение страны на международной арене, когда дом Инландер всегда будет играть вторым номером, как дом Блакори, среди старшей крови? Упустить старшинство в отношениях с Блакорией? Это все скажется на стране. Да и ты… ты рожден для короны. Ты пожалеешь, но будет поздно.

— Мне все равно, — сухо отвечает принц.

— Тебе не все равно, — почти шипит, шепчет отец. — Не ври мне. Вот мое слово: ты уладишь с Шарлоттой Мелисент все вопросы, забудешь о ней и женишься на Лене. Мать ничего не должна знать. Как бы я ни любил тебя, сын, как бы ни хотел помочь тебе — мы не всевластны, мы слуги своей крови. И не думай бежать — я ловлю твои желания даже через твои щиты. Я не дам тебе сбежать.

Вокруг них напитывается вторым слоем небольшой щит. Семи шагов в диаметре.

Луциуса-младшего начинает потряхивать от напряжения.

— Ты думаешшшь, — продолжает отец, — я хочу для тебя этого брака? Я бы никогдассс, ссслышшишь, Лици, никогда бы не имел с сссемьей Блакори ничего общшшего! Но я ради нашшшей ссстраны, ради мира, радиссс возвращения благосссловения отца-Инлияссс сделаю все, чтобы она ссостояласссь!

У принца всего мгновение между мыслью и действием, всего удар сердца, чтобы не успел среагировать отец — и он срывается с места и, ускользнув от ментального аркана, накинув на себя сразу с десяток щитов, которые под давлением отца взламываются, как лед на реке весной, вырывает с груди зеркальный герб Инляндии и бросает его вверх, поддерживая ветром. И под полный страха крик «Лици, нет!» оборачивается ветром и ныряет в это зеркальце, чувствуя за спиной, как

Луциус-младший уже в ледяном подпространстве вызывает в голове образ Шарлотты и, не удержав концентрацию, вываливается на пол человеком в Дубовой столовой Вейна из высокой зеркальной панели у камина. Время будто замедляет ход: оборачиваются к принцу Кристофер Дармоншир и Ингрид, привстает Лотта, роняет поднос с оладьями лакей, охает кто-то из слуг, но Луциус не видит его — за два мгновения он снова оборачивается ветром, обвивается вокруг Лотты и под ее изумленный выдох выносится с ней в окно, разбивая его потоком воздуха. Сзади слышно разъяренное шипение отца — у Лици всего два мгновения форы, и он залетает в покои Шарлотты и вместе с ней ныряет в подпространство через высокое зеркало. Выныривает из похожего в темноте — и тут же разбивает его на мелкие кусочки, и топчет, топчет осколки, пока Лотта не хватает его за руки, не виснет на нем и не умоляет:

— Лици, Лици, хватит, остановись!

Он останавливается, тяжело дыша. Обнимает ее, вжимается в нее. Достает из кармана два кольца с крупным хрусталем и поспешно надевает себе и ей на палец. На глазах — слезы напряжения. Обнимает, но слушает пространство вокруг — не упустил ли чего, смог ли переиграть отца, не появится ли он сейчас?

Но вокруг тихо.

Лотта целует его в щеку, в другую, в лоб. Гладит по плечам, и принц слегка расслабляется.

— Что случилось? — спрашивает она шепотом. — У тебя опять глаза светятся… Где мы, Лици?

— Отец… раскрыл меня. Нас, — говорит он сипло. — Прочитал меня. Я предполагал, что такое может быть, и потому подготовился. Нанял человека… приказал ему купить мне дом в лесу, но не говорить, где. В доме должно было быть большое зеркало, а больше — никаких отражающих поверхностей. Вокруг — никаких рек, озер, источников. Через них отец тоже может выйти на меня. Здесь должны были остаться запасы продуктов и магический одноразовый амулет-маяк, который я подержал в руках и настроился на него, и на который я сориентировался сейчас. И когда поверенный сделал все это, я стер ему память. Отец не восстановит, даже если что-то увидел у меня в голове… я надежно спрятал информацию об этом в глубине сознания, закрыл самозапретами… А это, — он поднял ее руку с хрустальным кольцом, — кольцо с хрусталем из усыпальницы Инлия, который моему предку позволено было вынести из нее. Теперь ни один маг нас не найдет. Отец сможет… но только если рядом будет что-то отражающее. До тех пор нет. Сейчас обнаружим, где тут включается свет, и я поищу шкатулку, которую должен был здесь оставить поверенный. В нем несколько амулетов, в том числе для изменения внешности.

— Мы будем жить здесь? — говорит она смиренно и оглядывает окружающую темноту, в которой проступают очертания предметов. — Лици, но почему? Что он сказал тебе?

— Что я должен оставить тебя и жениться на Лене, Лотти. Поставить тебе запрет на упоминание о наших отношениях.

— Он прав, — голос Лотты тяжелый, и он обнимает ее снова, и она бормочет ему в шею. — Прав, Лици. Я с самого начала чувствовала, что это ненадолго.

— Он не прав, — огрызается он так, что она вздрагивает, но затем привычно гладит его по голове, и он успокаивается.

— Ты злишься, — шепчет она, — потому что он прав.

— И что, — говорит он язвительно, — ты бы согласилась бы на это? Оставить меня? А может, ты бы согласилась жить со мной тайно, Лотти? Быть моей невенчанной женой, моей фавориткой? Всегда в тени, без права появиться рядом со мной? Знать, что я регулярно ложусь в постель к Лене, чтобы обеспечить страну наследниками? Смотреть на нее и понимать, что на троне рядом со мной должна быть ты?

Она смотрит на него долго.

— Я бы согласилась, — говорит она тихо и горько. — Потому что я люблю тебя, Лици.

Его злость утихает, как по щелчку, и он прикрывает глаза от нежности.

— Я не подвергну тебя этому, — шепчет он в ответ, — потому что я люблю тебя, Лотти. И это я хочу держать тебя за руку и показывать всем, что ты моя.

Луциус целует ее, словно подтверждает клятву. Отступает.

— Пойдем, — зовет он, — посмотрим, где мы будем жить. Но сначала нужно кое-что сделать.

Лотта нервно смеется.

— Мои родители все узнают, да?

— Прости, — просит он серьезно. — У меня не было времени. Отец бы меня поймал, задержись я хоть на мгновение.

Она так же серьезно кивает. Задумывается.

— Я же ничего не умею, Лици. Ни готовить, ни убирать…

— Научимся, — говорит он. — Я готов. А ты?

— И я, — подтверждает она.

Луциус подбирает крошечный осколок зеркала и осторожно ведет Лотту по зеркальной крошке к стене. Распахивает ставни — за ними розоватый от рассвета лес в снегу, тропинка, далекие дымки какого-то поселения, расположенного на пригорке — и в лица ударяет морозный ветерок.

— Заклинаю кровью Инлия, — просит он, — не говорите моему отцу, где мы. Никому не говорите, где мы. Прошу. Он будет требовать… но я тоже ваш брат. Не выдавайте нас!

И он режет себе ладонь осколком. Брызжет кровь. Ветер неодобрительно взывает, но кровь слизывает — и струится мимо. Луциус залечивает ладонь.

Дом небольшой — всего-то спальня, гостиная,

— Мы под Таммингтоном, — говорит Луциус, склонившись над ней. — Здесь неподалеку деревня, я слетаю туда ветром, посмотрю, что и как. Не пропадем, Лотти. Деньги здесь тоже должны быть, я проверял в памяти человека, который этим занимался.

Шарлотта садится за стол и вновь оглядывается вокруг.

— Почему дом в Инляндии? — спрашивает она с типично инляндской практичностью. — В Йеллоувине, или Рудлоге, или на островах нас было бы тяжелее найти.

— Потому что мы изменим внешность, но акцент останется, как бы бегло мы ни говорили на других языках, Лотти, — объясняет он. — Я думал об этом. Как бы далеко мы ни оказались от людей, всегда есть риск, что кто-то наткнется на дом. Семейная пара инляндцев в Инляндии, внезапно купившая особняк, выглядит куда менее подозрительно, чем пара с инляндским акцентом в рудложской или йеллоувиньской глуши.

— И сколько мы будем прятаться, Лици? — уточняет она тихо. Она растеряна, но голос ее спокоен.

— Пока мой отец не придумает, что с этим делать, — отвечает он. — Или пока не сыграет моя задумка. Я припер его к стенке. Он придумает. — Луциус подходит к ней, гладит по лицу, по губам, по плечу и признается: — Я бы женился на тебе прямо сейчас, Лотти. Лотти, моя Лотти… они хотят отнять тебя у меня, — он склоняется и лихорадочно целует ее. — В деревне должна быть часовня всех богов. Но если мы пойдем туда сейчас, отец точно засечет меня через одно из зеркал в домах. Я поищу на картах тут в округе лесные храм или часовню, и попробуем добраться туда. Или нужно будет дождаться грозы… когда буйствуют сразу три стихии, засечь кого-то зеркалом крайне сложно.

Она смотрит огромными глазами, в которых и любовь, и обреченность, и смирение…

…— Ближайшая лесная часовня оказалась очень далеко, — рассказывал Луциус, — ногами туда было не добраться, а нести Лотту ветром — она бы замерзла, морозы стояли серьезные. Я все же слетал туда сам, держась подальше от деревень, проверил — часовня оказалась закрыта. Пришлось пока смириться и ждать грозы. Мы жили в доме совсем одни, — Луциус говорил, а Люк обнаружил, что так и держит в руках бокал с сидром, из которого он сделал всего один глоток и замер от погружения в прошлое. — Это было счастье, Люк. Счастье и тревога— ведь я каждый день ждал, что нас найдут, несмотря на то что это было невозможно.

Мы нашли медальоны для изменения внешности и выглядели теперь, как пожилая пара, которая решила отдохнуть от городской суеты. Такова была легенда. Мы действительно оказались ни на что не годными в ведении хозяйства, хотя видят боги, я старался, — он усмехнулся, — ведь в училище и академии нас учили и копать, и рубить, и готовить, невзирая на титулы. Медальоны пригодились — то мимо проезжал трактор, чистящий снег, то любопытные жители деревни и фермеры с окружающих ферм приходили узнать, отчего это в старом доме в лесу вновь топятся печи. Так мы и договорились с женщиной, которая готовила у нас и убирала два раза в неделю — к ее приходу мы и надевали медальоны, — с лавочником, что поставлял нам продукты. Отговаривались тем, что жене трудно ходить.

Лотта ни словом не упрекнула меня. Ни разу не пожаловалась. Не вспоминала учебу и родителей. Хотя нет. Конечно, она вспоминала, конечно, она переживала, но она не говорила мне об этом. Она просто была со мной.

Не скажу, что жизнь там казалась мне интересной — нет, было скучно, и мы с Лоттой спасались книгами, охотой, прогулками и… временем, когда снимали медальоны и были вместе. Неправду говорят, что кроме любви ничего не нужно — нет, Люк, любовь не заменяет весь мир, но делает его ярче.

Там я понял, что мне действительно будет тяжело отказаться от того, что причитается мне по праву рождения и составляет мою жизнь. Там, — он затянулся и затушил сигарету, — я понял, что готов отказаться, несмотря ни на что.

Нам приносили газеты. Мы смотрели телевизор — он, как и окна, был с неотражающим стеклом. Пресса ни словом, ни звуком не упоминала, что я пропал, что ведутся мои поиски. Но через неделю появилась информация, что я отправился в долгую морскую экспедицию на военном судне в ранге обычного матроса, дабы понять все тягости службы, принять участие в учениях и проверить спасательные возможности нашего флота.

Конечно же, я не обольщался. Меня точно искали. Но шли дни за днями, и я надеялся, что мой отец дрогнет первым… уже после того, как все закончилось, я глазами ветерков увидел, что творилось в мое отсутствие…

…Луциус-старший вырывается из зеркала в спальне Шарлотты Мелисент, в которое он пятком мгновений раньше нырнул вслед за наследником. Представляет себе сына, пытается увидеть его в зеркале или хотя бы место рядом с ним, но не выходит. Нет на расстоянии сотни метров сейчас от Лици зеркальных поверхностей. А дальше родовая ориентация не работает. Не притянет.

Король пытается раз за разом, входит в ярость и в раздражении разбивает зеркальное полотно. Садится на кровать, глядя на порезанные руки.

— Дурной мальчишка… умен… хорошо его научил, — бормочет он и усмехается. Вытирает лицо ладонью, оставляя кровавые следы. — А я уже не так быстр, как ранее. Что теперь будет, — шепчет он, подняв голову к небу. — Что будет, отец? Хоть ты вразуми его, прошу!

Но нет отклика.

Змеиным слухом он слышит поспешные шаги. Раскрываются двери спальни и

— Что происходит, ваше величество? — тяжело спрашивает Кристофер. — Где Шарлотта? Куда этот маль… его высочество ее унес? Это недопустимо!

Луциус-старший залечивает порезанные руки и встает.

— Я все объясню, — говорит он суховато. — Но прежде, Кристофер, собери всех слуг, что были в этот момент в столовой и видели, что произошло. Нужно подчистить им память. И прикажи Леймину найти всех, кто был в это время снаружи и тоже мог увидеть.

— Они все на магическом контракте, — напоминает Дармоншир.

— И все же, — голос Инландера становится жестче, — собери. Я пока отдам несколько приказов своей службе безопасности и придворному магу. А потом поговорим…

…— Я не хочу выяснять, кто виноват, — так ровно говорит Кристофер Дармоншир, что понятно, что он в бешенстве. Инландер только что почти все ему рассказал. — Я хочу, чтобы моя дочь вернулась домой, и твой сын к ней не подходил, Луциус!

Ингрид предупреждающе кладет ему руку на плечо. Пусть они знакомы с детства, все же Луциус — король, и не надо забывать об этом. Но Дармоншир — военный и не умеет в подобострастие. Поэтому Луциус его и выделяет.

— Я виноват, — все же, морщась, отвечает Инландер. — Не уследил, Крис. Прости. Не успел перехватить, он подготовился, — в его голосе звучит даже некое одобрение, — хорошо подготовился, змееныш! Нырнуть в серебряный герб… по кромке от смерти прошел ведь! Эти дети… стоит отвернуться, они уже творят на межгосударственную катастрофу. У него любовь, понимаешь? Любовь! — он выплевывает это слово так, будто оно воняет. — Он хочет жениться на Шарлотте! Крис, сам знаешь, я был бы счастлив породниться с тобой еще и так, и не желал бы лучшего отца невестке…

Дармоншир, участник войны, похоронивший столько сослуживцев, что если пить за каждого по глотку, умрешь от отравления на половине, несмотря на белую кровь, все, конечно, понимает.

— Это невозможно, — говорит он тихо.

— Невозможно! — повторяет Луциус-старший.

Раздается всхлип Ингрид — она прижимает руки к лицу и беззвучно плачет. Она любит свою дочь, и ей больно за нее.

— Ну хорошо, — погладив ее по плечу, нарочито спокойно говорит Кристофер. — Будем искать их. Если Лотта выйдет на связь, дам тебе знать. Привлеку Леймина и его людей. Но кто-то обязательно свяжет пропажу наследника и то, что моя дочь перестала ходить на лекции, Луциус. Ты не затрешь память всем ее одногруппникам и преподавателям. Положим, Лотта может получить сложный перелом, катаясь на горных лыжах, и заниматься долгой реабилитацией. Но это все равно свяжут, что бы мы ни придумали.

— Сообщите, что она готовится к замужеству, — суховато предлагает Луциус. — Не смотри на меня так, Крис. Это придется сделать, сам понимаешь. Если Инландеру что-то втемяшилось в голову… у тебя есть время подыскать удобного тебе кандидата и обговорить с ним все. Или несколько.

— Она же еще совсем девочка, Луциус, — слабо возражает Ингрид, но оба мужчины смотрят на нее так, что она опускает голову и замолкает.

— Я считаю эту ситуацию оскорблением, Луциус, — еще спокойнее, чем раньше, предупреждает Дармоншир. — Если бы сейчас приоритетом не стояла необходимость найти Лотту, я бы больше не назвал тебя другом. Куда смотрит твоя служба безопасности, во имя Инлия?!!

— Я понимаю, — Инландер смотрит ему в глаза. И повторяет: — Я виноват перед тобой, Крис. Но… кто бы мог подумать? Мне до сих пор не верится, что он посмел… поверь, если бы я знал, если бы хотя бы подозревал, я бы сделал все, чтобы его остановить.

Кристофер Дармоншир сжимает зубы и молчит.

— И еще, — Луциус обращается к Ингрид, — я должен поставить тебе ментальный блок на упоминание ситуации.

— Мне тоже поставь, — требует Дармоншир мрачно.

— Спасибо, — в голосе Луциуса слышно облегчение. Ингрид по его просьбе удаляется, кинув заплаканный взгляд на мужа, и король продолжает: — Спасибо, что ты на моей стороне, Крис, несмотря на то что я так… облажался.

Дармоншир вновь молчит.

— Я просто слишком хорошо помню войну, — отвечает он. — Я люблю свою дочь, Луциус, но не хочу больше никого хоронить. Что ты будешь делать с Рудольфом? — спрашивает он. — Он не дурак.

— Постараюсь предотвратить катастрофу, которую почти организовал мой сын, — говорит его величество. — Проблема в том, Крис, что я действительно очень хорошо Лици обучил. И он слишком похож на меня, а, значит, многое предусмотрел…

…— Где наш сын, Луциус? — с тревогой спрашивает королева Матильда. Она, такая же черноволосая, стройная, с вытянутым лицом и карими глазами, как ее брат Кристофер, с достоинством заходит в его кабинет.

— На него жалуются в академии. И я отправил его с эскадрой адмирала Соуза вокруг материка, Тильда, — невозмутимо отвечает король Луциус. — Рядовым матросом. Они уже, — он смотрит на часы, — должны были отойти. Ему запрещено возвращаться во дворец, пока он не поймет, почему он в академии должен быть образцовым курсантом.

— Но… — она обескуражена, — ты ни слова не говорил мне о его проблемах и о том, что думаешь его отправить.

— Не хотел тебя волновать, — мягко говорит он.

— Ты не слишком строг с ним, Луциус? — взгляд королевы тяжел. — Я удивлена. Ты раньше был не склонен к таким… резким решениям. Еще вчера вечером было все хорошо.

Луциус-старший встает и подходит к супруге. Берет руку в ладонь и целует ее.

— Раньше он так не выходил из рамок, Тильда. Все будет хорошо, — уверенно обещает он. — Ему это пойдет на пользу, он вернется другим человеком, вот увидишь.

Он смотрит ей в глаза, и она неуверенно кивает. Между родителями Лици нет любви, но есть приязнь, уважение, старая дружба и партнерство. Королева закрывает глаза на фавориток отца, король — на то, кого она приближает к себе.

— А что за слухи, что он флиртует с моей племянницей? — вдруг спрашивает она. — Мне уже вторая фрейлина сегодня передает. Якобы, слишком много внимания на балах.

— Ерунда, — отмахивается Луциус. — Они дружат, а ты знаешь людей. К тому же я разговаривал сегодня с твоим братом по телефону. Ты была права. Представляешь, Тильда, они готовят ее брак!

Матильда хмурится и смотрит на него.

— А теперь расскажи, что происходит на самом деле, Луциус, — просит она тихо.

Он качает головой.

— Я все сказал. Тебе не нужно знать, Тиль. Просто поверь мне.

Она морщится и кивает. Знает, отличает, когда тон его так серьезен, понимает, что это не прихоть.

— Гертруда с Гюнтером и Леной будут с визитом через два дня, — расстроено говорит она. — Что я им скажу?

— То и скажи, Тильда, — предлагает он приглушенно, не выпуская ее ладонь. И не отводя взгляда. — Все так и есть. Лици проштрафился и наказан. Связываться с ним нельзя. Воспитательная мера, которую в прессе мы представляем, как благородную миссию. Гюнтер тоже не идеальный отпрыск, Гертруда поймет.

— Благородную, — повторяет она едва слышно. Моргает несколько раз.

Луциус еще раз целует ей руку, и королева Матильда неуверенно выходит из его кабинета…

Люк не слышал больше ни музыки за окнами, ни радостных криков толпы, не чувствовал поцелуи ветра и то, как холодят его виски змеи. Он даже не обдумывал пока то, что видел — так он захвачен был этой драмой, положенной в основу его рождения, правдой, которая была у каждого из участников, и тем, как каждого из них можно было понять… Мозг его, тем не менее, подбрасывал ему идеи, что можно было сделать, чтобы брак двоих беглецов мог быть осуществим и мама все же стала королевой. И раз за разом он склонялся к тому, что идея Луциуса скомпрометировать невесту была максимально удачной. Если отбросить моральные нормы, конечно. Идеально было бы, чтобы Магдалена тоже сбежала с возлюбленным. Тогда бы Инляндия еще и пострадавшей стороной бы осталась.

…В кабинете короля Луциуса-старшего раздается звонок. Прямая линия — звонить напрямую может только кто-то из глав других государств. Если короля нет в кабинете, звонок переводится на секретаря, и тот быстро с помощью придворного мага передает информацию его величеству.

Высвечивается на телефоне голубой кристалл. Блакория.

— Приветствую, ваше величество, — с безукоризненной вежливостью говорит Луциус-старший в трубку.

— И я тебясс, вашше величество, — отвечает ему брат по отцу, и даже по этому голосу и по этому шипению понятно, насколько он зол. Рудольф старше Луциуса на пятнадцать лет, и он всегда подавляет, и только то, что они оба понимают, что Луциус сильнее, заставляет его сдерживаться. — Ессть разговор. Пуссстишшь меня или придешшь сам?

Луциус оглядывает кабинет, морщится — не хочет он видеть Рудольфа Блакори на своей территории. Но идти к нему еще хуже — как будто его вызвали на ковер, как будто он младший и слабейший, как будто он проситель. И он спокойно говорит.

— Конечно, Рудольф, я всегда рад тебя видеть.

И когда кладет трубку, бормочет:

— Хотя мы оба знаем, что я вру.

Луциус-старший снимает блок с зеркала, и, прежде чем Рудольф Блакори шагает к нему в кабинет, опускает на себя парочку дополнительных ментальных щитов.

С приходом Рудольфа, который грузен и широкоплеч, хмур и сжимает губы в тонкую линию, что делает его лицо с черными, начавшими седеть бакенбардами почти устрашающим, кабинет словно становится еще меньше. Король Блакории широкими шагами подходит к Луциусу, но не протягивает руку для рукопожатия. Вместо этого он бросает на стол белесый записывающий кристалл размером со спичечный коробок, который скользит по старой полированной древесине и замирает напротив Инландера.

Это на грани с агрессией, но Луциус сдерживается. Блакори грузно опускается в кресло напротив. Волны его раздражения, ярости так сильны, что пробивают и через ментальные щиты — хотя он тоже накинул на себя несколько.

— Посмотри, — прерывает молчание Блакори.

Луциус касается кристалла. Над ним поднимается объемная картинка. Молодой мужчина с завязанными глазами, с разбитым лицом сидит в тюремной камере. И говорит глухо, скрипуче:

— Я, граф фон Вольфешлегельштайн, подтверждаю, что более трех месяцев назад со мной связался человек, пожелавший остаться неизвестным. Он сказал, что знает о моих трудностях с долгами и о том, что графство может пойти с молотка. И под магический договор о молчании предложил сделку. Я, как участник того же конного клуба, что и принцесса Магдалена Блакори, делаю все, чтобы очаровать ее. В том числе использую любовное зелье, которое мне передадут. Если в течение трех месяцев ее высочество не ответит взаимностью,

Граф замолкает. Картинка гаснет. Луциус Первый переводит взгляд на собеседника.

— Спасибо за предупреждение, — говорит он ровно, — я буду иметь в виду, что твою дочь пытаются подставить. И кто заказчик, Рудольф?

Король Блакории всматривается в него.

— Давай подумаем, Луциус, — отвечает он, наконец, — кто может быть выгодополучателем того, что моя дочь будет скомпрометирована? Кто этот неведомый интересант, готовый потратить целое состояние на то, чтобы выкупить долги графства, организовать операцию, стереть память у посредников? Я нашел посредника, который договаривался и заключал контракт, но он ничего не смог сказать. Это очень сужает круг подозреваемых, не так ли, Луциус?

— Говори прямо, Рудольф, — морщится Луциус. — Ты считаешь, что это моя затея. Я говорю тебе — я не имею к этому никакого отношения. Клянусь, если бы я знал, я бы сделал все, чтобы этого не произошло. Я, несмотря на наши с тобой отношения, с большой приязнью отношусь к Лене и рад, что именно она станет моей невесткой и женой Лици. Ты не там ищешь. Ищи среди тех, кому выгодно оставить твою дочь в Блакории, достаточно богатых для того, чтобы оплатить услуги сильного мага.

Блакори всматривается в него из-под нависших бровей. Он умен и не нужно обманываться его кажущейся тяжеловесностью. Да и прийти в кабинет к заклятому брату тоже нужно иметь характер.

— Тогда скажи мне еще что, — он очень явно сдерживается, потому что знает, что такое территориальность потомков Инлия. — Как так случилось, что твой сын отправился служить на судне два месяца назад, и именно в этот день вдруг уходит с учебы дочь Дармоншира, Шарлотта Мелисент, слухи о связи которой с твоим сыном достигли даже Блакории?

Луциус хмурится.

— Не понимаю, почему мы об этом говорим, Рудольф, — отвечает он. — Когда ты начал придавать значение сплетням, если тебя и реальные-то пассии моего сына волновать не должны? Как будто ты не белой крови, удивляешь, право. Тем более что тут все слухи — мимо, Лотта — его кузина, они знакомы с детства, и я знаю, что она заскучала на учебе и решила выйти замуж. А Лици… сильно проштрафился в академии и получил наказание.

— По-моему, ты меня за дурака держишь, Луциус, — низко, предупреждающе высказывается Рудольф. — Почему ты в щитах?

— Глупый вопрос. А ты? — отвечает Луциус и скалится, и они некоторое время смотрят друг другу в глаза. — Прекрати. Тебе не одолеть меня, Рудольф.

— Но и тебе меня нет, — с удовлетворением отвечает король Блакории. Встает. Делает шаг к столу — но держит дистанцию, не наглеет, иначе быть драке. — Ментальную зачистку так, чтобы я не определил след, могут сделать только несколько человек в мире, Луциус. Мой сын. Ты и твой сын. И кто-то из первой линии Ши.

— Тогда тебе следует поискать в Йеллоувине, — подсказывает Луциус ровно. — Хотя ты и забыл про старейших магов мира.

Рудольф усмехается. Склоняется над столом и упирает в него руки — и Луциус едва удерживается, чтобы не вырвать ему глотку.

— Ессли я узнаюсс, что Инландеры к этому причассстны, — шипит король, — то быть второй войнесс, Луциусс. И подумай над тем, поддержат ли тебя твои аристократы, если я обнародую то, что вы нанесли мне осскорбление и попытались опорочить мою дочь.

— Отойди, Рудольф, — сквозь зубы говорит Луциус, оставаясь на месте. По виску его от усилия удержаться на месте скатывается капля пота, зрачок схлопывается в змеиный. — Отойди, иначе на Туре останется только один белый король. И благодари то, что из нас двоих я сильнейший и могу проявить благоразумие. Как ты сссмеешшшь?

Блакори отступает. Король Луциус достает из ящика стола едва начатую пачку сигарет и прикуривает. Швыряет пачку врагу, и тот ловит ее на лету и прикуривает тоже. Опускается в кресло снова.

— Дай мне убедиться, что ты невиновен, и я принесу извинения, — уже спокойнее говорит Рудольф.

— Я не пущу тебя в свою голову никогда, — так же ровно отвечает Луциус. — Просто поверь мне, что я первый, кто желает, чтобы эта свадьба состоялась. И чтобы мы наконец-то закрыли историю войны окончательно.

Рудольф смотрит на него, но по нему ничего не разобрать. Докуривает, встает, чтобы уйти.

— Как вы обошли магический договор? — спрашивает Луциус ему в спину с любопытством. — Разве этот граф Волчья Колотушка не должен быть уже мертв?

Блакори оборачивается и усмехается.

— Он уже был на магическом контакте с моей службой безопасности, Луциус. Собирал сведения о других аристократах. Не повезло заказчику, да? Но, к слову сказать, он пытался сопротивляться. Хорошо его обработали.

— Я бы это предусмотрел, — сообщает Луциус.

Блакори задумчиво кивает.

— Ты — да.

И Луциус набрасывает блок на зеркало, смыкающееся за спиной брата-врага…

…— Время играло на нас с Лотти, — говорил Луциус тихо. — Я ждал скандала в Блакории, ждал, что предпримет отец. Рано или поздно пресса бы начала задаваться вопросом, как надолго наследника отправили в моря. И

Мы были очень осторожны, Люк. Да, отец, как я потом узнал, пытался искать меня с помощью ветров, но они приняли мою жертву и обходили наш дом стороной. Во всех странах работали наши агенты, узнавая, не появлялись ли где-то двое новых жителей. Он знал, что я не буду прятаться в городе — там везде зеркала, и даже если он выйдет в квартире моих соседей, этого хватит, чтобы оцепить весь дом и схватить меня. Сам он летал над страной, высматривая мою ауру. Но нам везло, везло… Инландеры удачливы, и в этот раз моя удача была сильнее удачи отца, хотя я каждый день ждал, что он может меня найти. А может, хрусталь гробницы Инлия прятал меня не только от магов, но и вообще от всех, включая ветерки и отца. Иногда я думаю, что нам так подыгрывал сам Инлий… но как? Он не вмешивается в дела людей. Он позволяет нам делать свои ошибки и расплачиваться за них…

Мы были очень счастливы, Люк. Наверное, и я, и Лотта ощущали, что все это закончится тем, чем закончилось… хотя нет, мы, конечно же, и представить себе этого не могли. И несмотря на скуку, на однообразие отшельнических будней, на нашу неумелость и тревогу, мы любили жадно, торопясь вобрать все, все, что могли дать друг другу.

Шла весна. Я ждал грозы, но не было ее, только зарядили долгие инляндские дожди. Я следил, чтобы вокруг дома на сто метров не образовывалось даже мельчайших луж. Это было сложно — в марте таял снег, и там, где он не впитывался в землю, я засыпал его землей, забрасывал ветками. Но я справлялся.

К концу первого месяца мы даже приспособились. Меня, как военного, многому учили, потому что если вас на позициях осталось мало, офицер будет и окопы с солдатами копать, и дрова рубить, и стирать. Но, конечно, в реальной жизни этого оказалось недостаточно. Но я научился. Быстро рубить дрова. Запекать картошку и цыплят. Ремонтировать стулья и перила. Лотта нашла поваренную книгу и варила супы и каши, и клянусь, я ел все и благодарил ее, хотя это поначалу было совершенно несъедобно, а яичница хрустела от скорлупы, — Луциус улыбался светло и нежно. — К нам все еще ходила помощница и она была практически единственным живым существом, кроме кур, которые она нам принесла, с которым мы общались, кроме заглядывающих соседей и иногда проезжающих по лесу машин и тракторов. Я боялся, что отец сможет увидеть что-то через их зеркала. Но нам везло. Пока везло, да…

…Они лежат на большой кровати ногами в разные стороны, лицами друг к другу. Лениво. Тихо. Темно. Большая печь, потрескивая, наполняет дом теплом — но без согревательных артефактов им было бы тяжело переживать холодные ночи, ведь апрель на севере Инляндии куда холоднее, чем в центре. Всплеск страсти так измотал их, что они не могут пошевелиться — лишь укутались в одеяла и легли вот так, как котята, клубком.

— Что с нами будет дальше, Лици? — сонно и тихо спрашивает Шарлотта, поглаживая его по лицу. Он лежит с закрытыми глазами и ловит губами ее пальцы. Запах роз стал его наваждением.

Первый раз после первого дня здесь она задает этот вопрос. Она устала. Они оба устали от неопределенности и ожидания. Он не рассказывает Лотте про то, что он задумал сделать с Леной, потому что знает, что она будет против. Но она имеет достаточно выдержки, чтобы не спрашивать.

— В любом случае, помолвка с Леной будет расторгнута, Лотти. Если грозы мы так и не дождемся, значит, дождемся этого. Так даже лучше будет: я выдержу год-полтора, чтобы не было никаких кривотолков и начну официально ухаживать за тобой. И мы поженимся, как положено, при всей семье и старшей аристократии, и ты станешь моей женой перед богами и людьми. У нас будет много детей. И мы будем счастливы каждую минуту, вот увидишь.

Он открывает глаза — и натыкается на черный, обреченный взгляд, от которого холодок идет по спине. Но она тут же моргает и улыбается, и глаза ее становятся расслабленно-туманными.

— Звучит так, что я хочу прожить эту жизнь, Лици.

— Так и будет, милая… так и будет.

Она тянется к нему и доверчиво, мягко целует в губы. Но отблеск тоски таится в глубине глаз…

Глава 11

…Середина мая. Отцветают яблони. Луциус засыпает песком лужицу, образовавшуюся на дорожке к дому. Дождь барабанит по его плечам и рукам, по деревянному забору и почтовому ящику на нем, по черепице дома. Ему слышится погромыхивание, и он поднимает голову к небу. Да неужели? Вслушивается.

Бессилие и отсутствие новостей измотало его. Он хочет летать змеем, но боится наткнуться на отца. Змея Луциус-старший почует, ветер — нет.

Небо молчит, и Лици с досадой втыкает лопату в песок и смотрит на дом.

Окно открыто, и в нем стоит Лотта. Она молчалива и сонлива последние недели, и он боится, что она не выдержит и все же сломается. Гладит ее ночами по волосам, смотрит на нее и гадает, что он может еще сделать.

Время вместе прошло не зря. Она думала, что он охладеет к ней? Наоборот, когда поутихла первая бешеная страсть, он еще лучше ее разглядел. С ней так хорошо в бытовом плане, несмотря на все трудности, так понимают они друг друга, такая она родная и забавная, даже когда сердится на него за что-то и как строгая леди отчитывает, такая деловитая и практичная, податливая, но не послушная, что прожить всю жизнь с этой женщиной, другом, любимой, кажется ему высшим счастьем.

В прессе молчание. Лишь изредка появляются статьи про то, что принц Луциус Гарольд Инландер несет свою службу с достоинством и уважением к армии и народу. Потому что он знает свой долг и страна для него превыше всего.

Конечно, это послания отца ему. Луциус не обольщается — естественно, их все еще ищут и могут найти каждую минуту.

Он часто думает о том, мог ли он не трогать Лотту. Мог ли он сначала заняться расторжением помолвки с Леной, продумать еще один, два, пять вариантов, а потом уже потакать себе.

«А если эти три месяца — все, что было и будет у нас?» — проносится у него в голове. Пусть страх потерять ее поистерся за прошлые месяцы — нельзя бояться вечно, — но все равно, когда он думает о том, что ее нет рядом, ноги сводит от бессилия и ужаса.

Когда он возвращается с улицы, ее нигде нет. Он поспешно обходит дом — и застает ее на чердаке. Там под гулкую дробь дождя она рыдает в старом скрипучем кресле, свернувшись в клубочек. И это так страшно — потому что он никогда, вообще никогда не видел ее плачущей после первого их знакомства, когда Тери подсунул ей паука.

— Лотти, — спрашивает он тихо, — что случилось?

Вибрирует крыша и уже отчетливо ворчит гром. Но Луциус отмечает это лишь краем сознания.

Она поднимает на него мокрое лицо и качает головой.

— Похоже, я беременна, Лици, — говорит она, и его словно по голове бьют. — Меня тошнит уже который день. И сейчас стошнило. Но я думала, съела что-то… ты же можешь посмотреть? Но как же так, ты же носишь серьгу?

Он касается пальцами серьги — и тянет руку к Лотте. Они оба отличаются завидным здоровьем, и поэтому он никогда и не думал смотреть на ее ауру, смотреть как виталист. Но до того, как притрагивается к ее животу, он уже видит. И все становится еще запутанней — и при этом абсолютно, кристально ясным.

Его накрывает ликованием — все, теперь она навечно его, — страхом, облегчением, предчувствием катастрофы — и того, что все теперь будет иначе.

— Все так, Лотти, ты беременна, — подтверждает он оглушено. Мысли мечутся хаотично, потому что мозг начинает тут же просчитывать варианты будущего. Она вновь заливается слезами, рыдания детски-испуганные, и он сгребает ее в охапку, садится с ней на старый матрац и качает ее туда-сюда. Покрывает ее лицо лихорадочными поцелуями и твердит, словно пытаясь убедить и ее, и самого себя. — Все будет хорошо, Лотти… все будет хорошо… мой ребенок в тебе… отец Инлий благоволит нам, теперь я точно знаю… это его знак! Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!

Под его заклинания она затихает. Снова громыхает над головами, маленькое окошко вспыхивает лиловатым сиянием. Тело ее то и дело вздрагивает, и она так вымотана, что не может пошевелиться.

— Мне страшно, — говорит она глухо, вцепляясь в его футболку, промокшую от слез. — Мне так страшно, Лици!

— Все будет хорошо, — повторяет он то, что от повторения словно теряет смысл.

— Что… что мы будем делать?

Гром звучит торжественно, сухо, трещит, будто рушится что-то громадное. Луциус смотрит на часы.

— Мы сейчас пойдем в храм. И поженимся. Теперь нечего ждать. С ребенком и браком им придется смириться… им всем, что бы там дальше ни было, — он выглядывает в окошко, видит черную тучу, и его лицо озаряет молния. — Гроза должна быть долгой. Это хорошо. Одевайся, Лотти. Если поторопимся, успеем до ухода священника…

…В кабинете короля Инляндии снова звонок. Снова Блакори. Пару недель прошло с того момента, как брат по отцу навестил Луциуса-старшего. Недели, которые не дали ничего в поисках.

Он сам летал над Инляндией — потому что простая логика подсказывала, что затеряться незамеченными сын с Лоттой могли только тут — хотя, впрочем, что им мешало уйти в отшельничество в Тидуссе или Милокардерах? Он каждый день просил ветра помочь ему — но они молчали, хотя он был им братом и мог повелевать ими. И то ли змееныш успел им принести жертву до него, то ли волей-неволей думалось, что сам Инлий запретил им говорить…

Служба безопасности рыла денно и нощно. Проверялись все сделки по купле-продаже домов и аренде домов в Инляндии за последние полгода. Пусть много было сделок, но дело двигалось, и если дети остались в стране — их скоро найдут. Сам Луциус по несколько раз в день подходил к зеркалам и настраивался на сына — но пространство не отзывалось. Хитрец все так же избегал отражающих поверхностей.

Луциус-старший одновременно испытывал глухую ярость, осознавая, что младший с его любовью ставит страну на грань войны, и гордость — потому что прятался он отлично.

Кристофер Дармоншир за эти месяцы похудел, постарел. Он тоже прочесывает всю Инляндию. Ингрид слегла от переживаний. Телом она крепка, но дух ее не выдерживает. Матильда молчит, но в глазах ее столько вопросов и тревоги, что его величество старается проводить с ней как можно меньше времени…

…Луциус берет трубку.

— Да, Рудольф, — говорит он так же спокойно, как всегда общается с братом по отцу.

— Знаешшь, Луциус, — задумчиво отвечает Блакори, — мне последние недели не сиделось на месте. Ты меня, конечно, почти убедил. Но ты же знаешшь нас… как мы не любим оставатьсся в дураках.

Луциус откидывается на спинку кресла

— И я поискал твоего сына в зеркалах. И, представляешь, не нашел, хотя море — величайшее в мире зеркало. Поискал я Шарлотту Мелисент и тоже не нашел… ну хорошо, может, она далеко от зеркал. И тогда я накормил морские ветерки своей кровью и попросил их облететь океан и сказать мне, где сейчас твоя эскадра, Луциус. Вчера один вернулся ко мне и рассказал… показал.

— Мы не используем своих братьев, чтобы шпионить друг за другом, Рудольф, — тихо напоминает Луциус. — Это запрет отца.

Блакори невесело смеется.

— Сссколько запретов мы уже нарушшшили, а, Луциус, что он и видеть нассс не хочет? Одним меньшше, одним большше… я слетал туда, куда он показал. Лично. И что, как ты думаешь, я увидел там ауру твоего сына? Где он, Луциус?

Луциус молчит.

— Он сошел на берег в Эмиратах, — наконец, говорит он. И чувствует, как на том конце провода мгновенно разъяряется Рудольф.

— Не делай из меня идиота, Луциуссс… Послушшшай меня, — его голос становится очень тихим. — Мне плевать, с кем он и где он. С этой Мелисссент, с кем-то еще. Меньше, чем через три недели к вам приезжает Магдалена, и он должен встретить ее. А до этого бал в честь дня рождения Гертруды… — Он выдыхает. — Я не хочу смешшшивать с тобой кровь, Луциуссс… но мы и так одной крови. Я бы никогда тебе руки не подал, ты знаешшшь это. Думаешшь, я не вижу, как тебя корчит от ненависссти, когда ты ссстоишь рядом со мной у могил вашшших сссолдат и офицеров? Ты же знаешшшь, что я иссспытываю то же сссамое!

— Тебе не в чем упрекнуть меня, Рудольф, — говорит Луциус. — У тебя слишком бурная фантазия. Конечно же, Луциус встретит свою невесту так, как подобает. А за угрозу войны я спрошу с тебя по полной.

— Пуссть так, — устало шипит Рудольф. — Пуссть так. Я свое слово сказал. Твой ход… братец…

Луциус-старший кладет трубку. Тяжело, пробирая до зубов, болит голова. Он почти не спал эти месяцы, проводя ночи в змеиной ипостаси. От вглядывания в зеркало между делами по управлению государством кажется, село зрение. Он чувствует себя бессильным стариком и нарочно медленно закуривает, чтобы прийти в себя.

«Отец-Инлий, помоги!», — в какой раз просит он. В какой раз нет ответа. А мозги короля работают, лихорадочно пытаясь найти еще варианты. Пойти на поклон к царице Октаи́ппии и попросить помощи духов воды, раз уж свои, предатели, молчат? Попробовать найти кого-то из темных посильнее? Он обращался уже к ним, но поисковые клубки, брошенные на карту, катались по всей Инляндии, пока не истаивали. Но это было хотя бы что-то — значит, дети точно прятались внутри страны. Вновь начать прочесывать Инляндию, но уже не хаотично, а челноком, туда-сюда, так, чтобы точно не упустить сияние ауры? А толку, если он уже покрыл всю страну, летая от каждой малой деревушки к следующей, и точно не мог бы пропустить? Значит, младший носит кольцо, которое в паре с таким же стащил из сокровищницы, о чем королю доложили змеи-хранительницы.

Луциус-старший докуривает и уже по привычке, тяжело шагая, идет к зеркалу. Останавливается перед ним, вглядывается, настраиваясь на наследника…

…Лици и Лотта под защитой щита бегут до деревни. Гром грохочет почти беспрерывно, дождь льет стеной. На улицах нет людей, аккуратные палисадники уже цветут, асфальтовая старая дорога словно подернута туманом — с такой силой в нее бьют струи. Возможно, на пожилую пару, несущуюся по улице, кто-то с изумлением смотрит из окна.

Шумно, тепло, даже душно, сильно пахнет зеленью и озоном. Все вокруг серо и темно, и только шестиугольная жестяная крыша часовни поблескивает, отливает серебром. Луциус спешит к этому свету как к последней надежде.

Лицо Лотти в свете молний мертвенно-бледное. Она больше не плачет и рука ее в его руке крепка.

Высокие деревянные двери часовни всех богов совсем близко, когда вокруг вдруг светлеет. Луциус поднимает голову — дождь еще лупит по щиту, но глупая гроза расторопно рассыпается, являя прорехи солнечного голубого неба, что искаженно отражаются в мутных лужах у краев дороги!

Беглецы поспешно заходят в храм. Там пусто, пахнет свечами, зерном, ладаном, смолой и деревом. Тепло обнимает их, манит к алтарю с изображением трехликого Триединого и стоящих подле него статуэток шести богов.

— Святой отец, — прерывистым голосом зовет Луциус, потому что шум дождя за стенами почти смолкает, а в высокие узкие окна на стенах вновь проглядывает солнце. — Вы здесь?

Лотта тяжело дышит, и он прижимает ее к себе так крепко, что ей должно быть больно.

— Здесь, — раздается странно молодой голос. Из угловой подсобки выходит совсем юноша, щупленький, рыжеволосый, в длинных светлых одеяниях священника. Он близоруко щурится, всматриваясь в посетителей, и зрачки его бликуют белым от света свечей. Он поспешно надевает очки, и глаза его изумленно распахиваются.

Очевидно, что он видит, что за пожилой мужчина стоит сейчас перед ним, обнимая немолодую грузную женщину.

— Нам нужно пожениться, святой отец, — требовательно говорит Луциус. Но склоняет голову в знак уважения.

Молодой священник переводит посерьезневший взгляд на Лотту.

— Вы согласны на этот брак, леди?

— Да! — почти отчаянно выкрикивает Лотта, и Луциус, опасаясь, что она сейчас либо снова расплачется, либо упадет в обморок, целует ее в макушку, в лоб, в глаза, шепчет что-то нежное.

— Тогда я не вижу препятствий, — говорит служитель, улыбаясь. — Мне

…Он допевает славословия и молитвы, окуривая пару благовониями. Голос его неожиданно силен для такого юного человека, и Луциуса охватывает ощущение нереальности. Будто все это во сне. Служитель произносит последние слова обряда:

— И пусть боги благословят вас! — и протягивает молодым простые медные браслеты, которые всегда есть в храмах.

Рука Лотты в руке Луциуса дрожит. Кончился дождь, и солнце заливает часовню золотом. Они поспешно берут браслеты, надевают друг на друга, защелкивают. За окном распеваются птицы, слышны голоса.

— Храните друг друга, — звонким, почти детским голосом говорит священник, — помните, ненависть разрушает, любовь созидает… кто принимает сторону любви, тот может исправить все…

Луциус наклоняется и целует свою Лотту, пусть она и выглядит сейчас как старушка. И она улыбается ему дрожащими губами.

За окнами взывает ветер. Раздаются крики страха, удивления, и Луциус закрывает глаза и поспешно вновь целует жену. Двери распахиваются порывом ветра. Закрываются.

Наследник поворачивается к соткавшемуся из клубов ветра человеку и говорит:

— Здравствуй, отец. Позволь представить тебе мою жену, Шарлотту Инландер. Она беременна. Моим сыном. Твоим внуком, папа. Будущим королем Инляндии.

Лотта замерла и не двигается. Священник куда-то неслышно уходит, словно и не было его. Отец делает несколько шагов вперед, притягивает сына к себе и обнимает его с облегчением и злостью. А затем словно через силу отодвигает. Король постарел, похудел, на скулах его играют желваки. Глаза красные, и сам он кажется вдруг Луциусу меньше, чем он запомнил.

— Что вы наделали, — говорит Луциус-старший устало, — что же вы, дети, наделали… За мной сейчас же!

Он активирует кольцо на пальце, и прямо в храме открывается Зеркало. Старший шагает туда, не оглядываясь. Но это и не нужно — он знает, что младший последует за ним. Он отдал ментальный приказ: «Иди за мной, не смей никуда сбегать».

Они выходят в кабинете короля, и он тут же проводит их уже обычным зеркалом в Вейн. Прямо к отцу Лотты, который сидит в своем кабинете. Шарлотта, увидев его, снимает медальон. Кристофер Дармоншир вскакивает, открывает рот и падает обратно в кресло.

— Слава богам, слава богам, — только и говорит он. — Дочка, подойди же ко мне… зачем же, зачем… — Лотта бросается к нему, и они обнимаются. И потом герцог замечает брачные браслеты. — Боги… когда?

— Только что. Твоя дочь еще и беременна, Крис, — сухо отвечает Луциус-старший. Дармоншир поворачивается к принцу, который тоже снял медальон. Глаза герцога темны от гнева.

— Я люблю Шарлотту, лорд Дармоншир, — сипло проговаривает Лици. — Мне очень жаль, что вам с герцогиней пришлось поволноваться по моей вине. Но я не представляю, как жить без вашей дочери…

— Поволноваться? — рявкает Дармоншир, привставая. — Ингрид уже месяц не встает с постели и рыдает каждый день!

— Мама? — вскрикивает Лотта, рвется к двери, но отец перехватывает ее за руку, обнимает ее.

— Шарлотта, ты навестишь ее позже. Я подготовлю ее, иначе сильные эмоции могут ей навредить, она очень слаба…

— Из-за меня, — шепчет она. Глаза ее сухи, но блестят. — Из-за меня. Мама…

— Нет. Из-за него, — отрезает отец и вновь переключается на принца. — Почему, почему ты, щенок, думаешь только о себе и своих желаниях? Почему не думаешь о тех, кто вокруг, о тех, кто тоже любит тебя и Лотту, о своей стране, о людях, которые ждут от Инландеров стабильности и защиты!

— Крисс, — ледяной голос Луциуса-старшего почти замораживает воздух. — Не забывайсся. Восспитывать моего ссына могу только я.

— Но ты не воспитал! — так же рявкает Дармоншир и оседает в кресле. — Шарлотта…

Но она отходит от него и берет Лици за руку. И принцу становится легче.

— Я тоже люблю его, папа, — говорит она на удивление спокойно.

— Тебе шестнадцать! — голос герцога тяжел. — Ты не знаешь, любовь ли это, Лотта. Инландеры умеют очаровывать, но верности и вечной любви от них не жди, — он бросает тяжелый взгляд на Луциуса-старшего.

— Я знаю, что такое любовь, — возражает она. — Я же вижу ее у тебя с мамой. И я чувствую ее, теперь я знаю, какая она. Мне кажется, как мама слегла из-за меня, так и у меня без Лици не станет сил жить.

Луциус-старший опускается в кресло и закуривает. Смотрит на Дармоншира. Тот качает головой.

— Они не понимают, Луциус.

— Не понимают, — соглашается тот измученно.

— Я все понимаю, — жестко говорит наследник. — Я понимаю, какие последствия это может нести. Но папа, пожалуйста… я прошу тебя еще раз. Можно же подготовить прессу, можно представить это как всепобеждающую силу любви! Дать Рудольфу откуп, сообразить, как оставить Лену в выигрыше. Или подождать, пока сработает мой план.

— Твой план провалился, — сухо прерывает его Луциус-старший. — Рудольф вскрыл исполнителя. И логичным образом подозревает нас. А я предупреждал, Лици. Теперь мы на волосок от войны.

— О чем речь? — тихо спрашивает Шарлотта. Поворачивается к Луциусу и смотрит ему в глаза. И он не может не ответить.

— Я заплатил, чтобы Лену скомпрометировали, и мы могли разорвать помолвку на этом основании, Лотти.

Ее глаза расширяются.

— Но это плохо, — говорит она убежденно. — Она же хорошая, Лици! Так нельзя! Мы же знаем ее с детства, это же наша Лена! Нельзя купить счастье несчастьем другого!

— Из нашего и ее несчастья я выбрал ее, Лотти.

Она опускает голову.

— И это из-за меня…

— Лотти, — он касается ее подбородка, поднимает ее голову. Целует в лоб, в губы, и она стоит, зажмурившись, словно желая спрятаться. Он прижимает ее к себе. Смотрит с отчаянием в окно — но ментальный приказ отца связывает его и не дает бежать. Умоляюще глядит на старшего.

— Прошу тебя, — говорит он хрипло. — Прошу, папа. Я буду лучшим сыном, клянусь, я никогда больше не расстрою тебя. Папа, пожалуйста! Придумай что-нибудь!

Луциус-старший смотрит на него красными слезящимися глазами. Трет висок, откидывается на спинку кресла. Затягивается.

— Какой же ты еще ребенок, — произносит он словно в себя. — Взрослые, Лици, несут ответственность за свои решения. И готовы принять все последствия этих решений. И только дети напортачат, а потом кричат: помоги мне!

— Помоги мне, — просит наследник снова. Лотта в его руках тихая и словно смирившаяся. Она вообще очень хорошо умеет смиряться с превосходящей силой, его Лотти.

Луциус-старший молчит и курит.

— Что будем делать, Луциус? — спрашивает мрачный Дармоншир.

— Я поговорю с Рудольфом, — через силу отвечает король.

— Папа, спасибо, — шепчет Луциус-младший. Лотту он уже баюкает, как ребенка, и она будто чуть расслабляется. — Спасибо. Все получится, обязательно. Мне пойти с тобой?

Луциус-старший задумывается.

— Да, пожалуй, — говорит он. — Пора начинать взрослую жизнь, Лици. И сними брачный браслет. Для разговора он ни к чему…

…Принц оставляет Шарлотту с отцом, оставляет браслет ей, целует ее и шепчет:

— Я вернусь, вернусь, все будет хорошо, Лотти…

— Конечно, — отвечает она, но смотрит куда-то внутрь себя. И вновь этим поражающим его взрослым тоном произносит. — Все будет, как должно быть, Лици.

Они с отцом вновь в его кабинете. Луциус поднимает трубку.

— Рудольф, — говорит он сдержанно. — Я хочу поговорить с тобой. Со мной мой сын. Примешь нас?

Пауза.

— Да, на твоей территории.

Когда он кладет трубку, он бледнее обычного.

Они выходят из зеркала в каменном кабинете дворца Блакори. На грубых стенах висят шкуры и охотничьи трофеи, стол Рудольфа широкий и огромный, за окнами — морось. Но кабинет уютен из-за горящего камина, книжных полок и пасторальных картин. Сам король сидит за столом и не встает им навстречу. Лицо его мрачно — и он тяжелым взглядом окидывает короля и наследника.

— Я очень удивлен, — говорит он, и в голосе его слышится удовлетворение. — И не потому, что я наконец-то вижу твоего сына. Это первый раз, когда ты пришел ко мне на мою территорию, Луциус. Зачем ты пришел?

— Я скажу, но для начала дай клятву, что все, что ты услышишь, останется между нами, Рудольф, — сухо говорит Луциус-старший.

Блакори морщится.

— Клянусь, — все же говорит он, подняв руку, и кабинет на минуту заливает белый свет.

— Я пришел просить тебя о милосердии, — отвечает король Инляндии, и у Блакори изумленно вспыхивают белым светом на мгновение и глаза. Луциус не садится — стоит напротив стола, как проситель, и принцу больно оттого, в какое положение он поставил отца. — Но сначала скажу, что ты был прав, а я обманывал тебя, надеясь, что смогу справиться с ситуацией сам и не задевать твою честь, Рудольф. Я действительно хотел брака между моим сыном и твоей дочерью, клянусь Отцом, в этом я чист. И я не причастен к тому, что ее хотели опозорить. Но случилось, что случилось. Мой сын полюбил Шарлотту Мелисент, дочь Кристофера Дармоншира. Они, глупые дети, сбежали, и это не стало бы препятствием, но они успели пожениться, Рудольф.

Блакори слушает его с каменным тяжелым лицом. В воздухе сгущается напряжение, даже за окнами будто темнеет. Но он молчит.

Наследнику хочется что-то сделать, поддержать отца, помочь, но он молча стоит, выпрямившись, за его спиной, и смотрит на отца Магдалены. Потому что не стоит мешать, потому что отец сейчас пошел ва-банк, потому что он делает единственную ставку, которая может выиграть и не привести их к войне.

— Я сожалею, что тебе нанесено это оскорбление, — тихо говорит Луциус-старший. — Я прошу у тебя прощения за это и за обман. Несмотря на все, я дорожу миром между нашими странами, Рудольф. И поэтому я пришел к тебе как проситель, — он делает шаг вперед, колеблется и с усилием склоняет голову. — Прошу. Позволь разорвать помолвку. Инляндия, конечно, заплатит компенсацию. Я готов отдать тебе все Рыбные и Зольные острова, Рудольф. Камни, золото, все, что захочешь…

Лици трясет — он наглядно видит последствия, и не только в нынешнем вынужденном поклоне-унижении перед бывшим врагом. Он видит последствия на международной арене и дальше, видит, как до конца жизни отец будет должен, что он закладывает себя и свою лояльность в обмен на счастье сына.

— А что скажешь ты, Луциус Гарольд? — обманчиво спокойно спрашивает Рудольф. Он скалится, и на отца смотрит и с удовлетворением, и с яростью. На нем щиты —

— Я присоединяюсь к просьбе отца, — стараясь не сорваться, говорит Луциус. — И к извинениям тоже. Я знаю свой долг, но зов моей крови оказался сильнее. Прошу вас, ваше величество, пойти нам навстречу.

— Навстречу, — Рудольф встает, опирается на стол, склоняясь над ним. — Навстречу, да. А что, Луциус, ты и Форштадт мне отдашь за разрыв помолвки? Ты же помнишь, на каких условиях он переходил к тебе?

Отец молчит мучительные десяток секунд. И затем говорит жестко:

— Отдам, Рудольф.

Наследник изумленно смотрит в спину отца. От напряжения и ужаса хочется кричать.

— Отдашшь, — шипит Блакори, падает в кресло, и то ли клекочет, то ли хохочет. — За что мы тогда воевали, Луциус? Два дурака… два дурака. — Он снова встает. Снова склоняется над столом. — А не нужен мне Форшштадт, Луциус, подависссь им! Я бы пошшел тебе навсстречу, понимаешшшь, только ради того, чтобы ты был мне должен и всегда помнил об этом… чтобы твоя сспесссь была ссбита. Мне даже жаль и тебя, и его, — он мотает головой в сторону Лици, — мне ли не знать, как бабы рвут голову! Но не Форшшштадт на кону, Луциус!

Он грохает кулаками по столу. Взгляд его почти безумен.

— Мы напортачилисссс, Луциуссс, ссс этой войнойссс, и нам нетссс прощения. Да, отецсс это явно показал, ни разу не ответив нам, не присоединившшшись к нам на тризне в его усыпальнице! Ты ведь понимаешшшь… понимаешшь, что, возможно, сссвадьба твоего сына с Леной — посссследний шанс вернуть его расположение! Поэтому я сссделаю вссе, чтобы она сссотоялассь! Даже ессли придетсся убить эту Мелисссент, Луциус!

Лици с то ли рычанием, то ли шипением бросается вперед — но отец выставляет руку, и принца швыряет на пол. Наследнику перекрывает голос, он не может двигаться — просто лежит и тяжело дышит, проклиная все на свете.

Лучше бы он и дальше оставался с Лоттой в том доме. Лучше бы он ничего не решал.

— Ты вссе понял правильно, змеенышш, — шипит Рудольф. — Избавьсся от нее сссам так или иначесс… И послушшшайте меня… Послушшшай меня, Луциус. Через две недели твой сын долженссс быть на балу в честь дня рождения Гертруды в Рибенштадте. Ты сслышишь меня, змеенышш? Ты думаешшь, я не понял, что это ты, ты, хотел опозорить Лену? А она, дурочка, влюблена в тебя… если бы она узнала, это разбило бы ей сердце. Она почти боготворит тебя… и ссама пришшла ко мне со сссловами, что за ней ссслишком навязчиво ухаживаютссс… моя бедная девочка… ты меня усслышшал? Есссли тебя там не будет, тогда я обнародую всссе это и двинуссс полки на Инляндию… и Блакория меня поддержит.

Лици скорчился на полу и его трясет от ярости. Ему хочется обернуться и размазать Блакори по этим каменным стенам. И только ментальная удавка отца удерживает его.

— В одном мы с тобой сходимся, Рудольф, — удивительно, до дрожи ровно говорит Луциус-старший. Он не смотрит на сына. Его голос звучит жутко, как стылый ветер. — Я тоже хочу вернуть расположение отца. И я тоже, как и ты, не хочу, чтобы Лици и Гюнтер существовали в той ненависти, в которой живем мы с тобой. Но ты не думал, что сейчас преумножаешь ее? Я не прощу тебя, если ты откажешь. Ты же знаешь это. Но я прошу тебя еще раз. Один раз, Рудольф. Пойди нам навстречу. Разве просил я тебя до этого о чем-то? Ты же понимаешшшь, насссколько это важно для меня?

Он начинает едва заметно шипеть — и это единственный признак того, что он неспокоен.

В глазах Рудольфа Блакори мелькает что-то живое и исчезает. Он тяжело оседает в кресло.

— Я готов заплатить эту цену за то, чтобы наши дети, внуки и правнуки жили в мире, — говорит он сипло. — Лена выходит за твоего сына и скрепляет наши страны кровью. Гюнтер и Луциус остаются друзьями, Гюнтер будет дядей будущего короля Инляндии. За это время Форштадт врастает в Инляндию и будущие короли Блакории больше не рассматривают ее как возможную часть страны. Инляндия, — он морщится, — сильнее Блакории, и отдай ты сейчас Форштадт нам, через два-три поколения вы все равно захотите его обратно. Такова уж ваша природа.

— Ты тоже нашей природы, Рудольф, — напоминает Луциус-старший. И отпускает удавку с Лици. Наследник поднимается, перед глазами все еще стоит красная пелена. Воздух горький и тяжелый. Так ощущается поражение и бессилие. Так ощущается пустота.

— Да, но Блакори слабее, — напоминает король Блакории. — Нам всегда приходится учитывать, что вы можете прийти и сделать так, как желаете вы, дорогие братья по отцу.

— Ты отказываешь, Рудольф? — таким тоном уточняет старший, что кажется, что он сейчас начнет кричать. Последняя, третья попытка.

Пауза.

— Да, Луциус, — тяжело говорит Рудольф Блакори.

— Тогда вот мое слово, — скрипуче отвечает король Инляндии. От него идут тяжелые, невыносимые волны ярости, от которых Блакори чуть пригибает к столу, а пальцы белеют как от обморожения. — Ты с этого дня мой личный враг, Рудольф. Мое небо для тебя закрыто. Мы не будем с тобой общаться нигде, кроме мероприятий, где мы обязаны быть вместе. Это не будет касаться твоих жены и детей, естественно. Но я не приду тебе на помощь, даже если ты будешь подыхать в шаге от меня.

Блакори молчит. Луциус кивает сыну на зеркало и отправляет его первым. И уходит, прикрывая спину десятком щитов.

В кабинете

Лици сидит в кресле, невидяще глядя в одну точку. Ему больно, страшно, стыдно и невыносимо. Кровь в висках колотится так, что кажется, он сейчас умрет. Он заглатывает коньяк и его горло обжигает, он кашляет так, что слезы появляются на глазах. Теперь слезы можно списать на алкоголь.

— Это называется взрослая жизнь, сын, — говорит Луциус-старший тем самым страшным стылым голосом. — Так она выглядит. Только вместо меня просителем должен был быть ты.

— Прости, — Лици встает и тут же опускается перед отцом на колени. — Прости, папа.

Отец касается его головы и вздыхает.

— Остается самое тяжелое. Поставить в известность Кристофера и твою жену.

— О чем? — глухо, не поднимая головы спрашивает наследник.

— Вы разведетесь сегодня же, благо боги не запрещают разводы, — отвечает король. Луциус поднимает на него полные муки глаза, и старший спрашивает, глядя на него: — Или ты выберешь войну? Подумай, Лици. От одного твоего решения мать твоей любимой оказалась на грани безумия. Твоя мать пьет таблетки и молится, хотя она ничего не знает, она считает, что ты в море. Ты хочешь принять второе решение, которое затопит страну кровью?

— Давай уберем Рудольфа, — хватается Лици за последнюю ниточку.

Луциус тяжело усмехается.

— Знаешь, что я бы сделал, если бы знал то, что знал до нашего прихода Рудольф?

Младший все понимает. Недаром его учили.

— Оставил бы письмо, где изложил все соображения и то, что если произойдет внезапная смерть, то это наверняка убийство, и указал на нас? — говорит он.

— Да. Даже если бы я решился разгневать отца, нужно было делать это раньше. Но я не думал, что ты так влипнешь, Лици, — отец гладит его по голове. — Я надеялся, что ты одумаешься. Ты женишься на Лене, сын.

Лици мотает головой.

— Да, — жестко говорит старший и от ментального давления принц вынужден склониться. — Так или иначе, я заставлю тебя. А с Лоттой придется решать. Ее нужно будет выдавать замуж… Кандидат в мужья для Лотты уже есть. И что-то делать с ребенком.

— Если ты убьешь его, я убью себя, — глухо предупреждает наследник. Сил в нем остается только на это смешное сопротивление. Противостояние двух взрослых показало ему мир, где нет игр, только политическая целесообразность. Его будущий мир. — Почему ты не сказал Рудольфу, что Лотти беременна? Это же воля Инлия, отец! Это воля Инлия!

Старший с жалостью смотрит на него.

— Рудольф готов убить Шарлотту Мелисент, — напоминает он. — Он готов убить десятки тысяч людей, направив на нас армию, и разжечь вторую войну. Ты желаешь смерти своему ребенку?

— Он мог бы одуматься, — почти шепчет Лици. — Разве он бы решился уничтожить прямую первую кровь Инлия? Он одумался бы, отец.

— Нет, — горько говорит Луциус-старший. — У Рудольфа своя боль, своя беда, своя вера. Он уязвлен и зол прошедшей почти проигранной войной, вдобавок ты разозлил его намерением в адрес его дочери. Его бы не остановил ребенок. Только он потребовал бы убрать его, Лици. Или сразу бы объявил войну, услышь о нем. Лици… я все же сильнейший сын Белого на Туре. Ты не заметил, он не заметил, но я давил его ментально, чтобы он согласился… и не вышло. Слишком крепки его убеждения. Заметь я в Рудольфе хотя бы малейшее колебание, хотя бы эхо мысли о том, что он может отказаться от вашего брака, и я бы додавил, и известие о ребенке стало бы последним аргументом. Но он убедил себя, что этот брак — это спасение наших семей. Возможно, он и прав… и отец-Инлий простит нас за то, что мы натворили.

— Или нет, — глухо выдыхает наследник.

— Плохо, что вы успели пожениться, — словно не слыша его, продолжает отец. — Неизвестно, хватит ли короткого периода вашего брака для определения этого ребенка отцом-Инлием Инландерам, или он будет бастардом. Если первое — Рудольф узнает и точно постарается его уничтожить. Я обсужу с Кристофером, что нам делать.

Наследник встает и подходит к окну. Еще даже не вечер, а ощущение, что вечность прошла. Он пробует свой ветер осторожно, легко — но никак. Отец все заблокировал.

Луциус-старший следит за ним спокойно. Он знает, что сын никуда не денется.

— Я запрещаю тебе причинять себе вред, — говорит он приказ, и эти слова тоже отпечатываются в голове Луциуса. — Запрещаю тебе продолжать отношения с Шарлоттой Мелисент. Если захочешь, я заставлю тебя забыть о ней. Это тебя спасет.

— И кто он? — проигнорировав последние слова, спрашивает Луциус.

— Джон Уильям Кембритч, виконт, потомок северных Кембритчей, — отвечает отец, прекрасно поняв, о ком сын. — Его нашел Дармоншир. Военный, гражданин Рудлога, титул межгосударственный. Сейчас служит в Лесовине. Очень амбициозен, умен, понятлив, умеет молчать. Красная кровь сильная, но и белой достаточно. Самое главное, он похож на Лотту, а это важно, если у нее будет бастард. У него есть старший брат, граф, он бесплоден, слаб здоровьем, поэтому в будущем Кембритчу перейдет титул графа и несколько крупных поместий. Поэтому никто не удивится этому браку. Он честолюбив и за помощь в продвижении на политической ниве в Рудлоге и хорошее приданое, будет готов закрыть глаза на ребенка. И признать его своим. А знать, чей он, ему не обязательно.

Лици продолжает смотреть в

— Я могу сам сказать ей, — тихо говорит отец. — Ты можешь вообще никогда не видеть ее больше.

Наследник продолжает корчиться у окна, потому что то, что происходит внутри, несовместимо с телом и со здоровым рассудком. Отец ждет. У него много терпения. А что он чувствует — неизвестно. Как он скрывает сочувствие и жалость? Как может так решать чужие жизни?

Неизвестно, сколько проходит времени, когда Лици находит в себе каплю сил действовать дальше.

— Нет, — наконец, отвечает он сипло. — Ты говорил про взрослую жизнь. Я сам скажу. Я соблазнил ее, влюбил в себя, украл, оплодотворил и предал. Я испортил ей жизнь, отец. Я хочу в ее глазах остаться хотя бы не трусом.

Когда они возвращаются в кабинет Дармоншира, Лици смотрит на сидящую в кресле Лотту — и она сразу все понимает. И он видит, как тает в ее глазах, разбивается в клочья жадная, бесконечная надежда, которую она испытывала…

…— Прошу, — говорит Лици, — дайте нам с Лоттой несколько минут.

Герцог Дармоншир смотрит на короля. И тот кивает.

— Они никуда не денутся, Крис, — обещает он. — Пойдем.

Закрывается дверь кабинета. Шарлотта сидит и молча смотрит на Луциуса. И он не в силах сделать к ней даже шага. Он хотел не выглядеть трусом? Он и есть трус. И подонок.

В конце концов встает она, подходит, обнимает его крепко-крепко, и он прижимает ее к себе и закрывает глаза.

— Все кончено, да? — спрашивает она едва слышно.

Он целует ее в макушку, судорожно переводит дыхание.

— Я ошибся, Лотти, — говорит он, и голоса нет, приходится почти хрипеть. — Я надеялся, что они не пойдут против воли Инлия… но я оказался неправ. Прости меня… прости меня…

Она поднимает залитое слезами лицо к нему и одновременно строго и нежно смотрит на него. Так, как умеет смотреть только она, так, как на Луциуса никогда не смотрел никто. Словно она все знала с самого начала и не удивлена.

— Мне не за что тебя прощать, Луциус Гарольд Инландер. Я согласилась быть твоей осознанно. И несу за это равную ответственность.

Он целует ее в щеки, в глаза, в губы, не может остановиться. Они оба задыхаются и словно тонут в болоте горя.

— Нужно было жить с тобой в том доме, пока не родится ребенок… и дальше.

— Нас бы все равно нашли рано или поздно, — качает она головой. — Лучше уж так… чем если бы я успела поверить, что действительно могу быть твоей женой, Лици. Во всяком случае, — она улыбается сквозь слезы, — яблони уже почти успели отцвести. Я ошибалась в тебе.

Он закрывает глаза от чувства вины.

— Что он сказал вам? — шепчет Лотта, снова прижимаясь лицом к его груди.

Луциус рассказывает все о разговоре с Рудольфом. И о том, что будет с ними дальше.

Она молчит и слушает, только слезы текут по щекам. Рубашка промокла от этих горячих слез, и Луциусу кажется, что это кровоточит его сердце. Он то и дело сбивается и замолкает, потому что сводит горло, и он боится, что разрыдается сейчас, как ребенок.

Они вжимаются друг в друга и не могут разжать объятий. Тикают большие деревянные часы на камине, срезая от оставшегося им времени секунду за секундой.

— Что будет с нашим ребенком? — спрашивает Лотта, когда он договаривает. И в этот момент он чувствует ее страх.

— Все зависит от того, проявится в нем аура Инландеров или нет, — тихо говорит он. — Не должна… ты знаешь, что если родители женятся после зачатия, то именно через брачные узы начинается процесс формирования ауры ребенка. И продолжается до его полового созревания… а что будет у нас, я не знаю, Лотта. Нас разведут в ближайшее время… двух часов не прошло, как мы женаты. Лучше, если бы он не был похож на меня. Если будет… тебя придется прятать, Лотти.

Шарлотта снова глядит на него. Очень по-взрослому, очень сосредоточенно.

— Я не хочу просить ни о чем, — произносит она, — кроме одного, Лици. Обещай мне, что никто не причинит вреда нашему сыну. Что ты защитишь нас.

— Обещаю, — твердо говорит он.

Она улыбается. Ресницы мокрые, глаза туманные.

— Я буду верить, — шепчет она, — что где-то есть альтернативная реальность, мой Лици. Где Рудольф согласился. Где мы с тобой остались женаты. Где наш ребенок вырос на наших глазах.

Он не выдерживает — слеза все же катится по щеке. Они вновь прижимаются друг к другу. Слишком быстро бегут секунды, как будто часы ускоряются.

Открывается дверь. Взрослые замирают на пороге.

Луциус не может отпустить ее, его начинает трясти — и тогда Шарлотта со всхлипом проводит губами по его губам.

— Я люблю тебя, — едва слышно шепчет она.

— Я всегда буду любить тебя, — глухо отзывается он, сжимая ее еще сильнее, но Лотта с усилием отрывает его руки от себя

— Будь хорошим мужем Лене, — говорит она тихо. — Не обижай ее, Лици. Она не виновата в том, что сделали с нами.

Он не понимает, зачем она говорит о Лене. Он вообще с трудом понимает смысл ее слов.

С этого момента они не прикасаются друг к другу. Их разводят через полчаса — старый служитель в семейной часовне в Глоринтийском дворце. Он смотрит тяжело, но не говорит ни слова против. Только браслет с Лоттиного запястья никак не хочет сниматься. И его приходится ломать…

… — После этого мы не виделись, — говорил Луциус Инландер, и голос его скрипел. — На следующий день Лотта вышла замуж за Джона Кембритча. Не знаю, что чувствовала она… я сходил с ума. Я не понимал, почему не вмешался Инлий… да, я знаю, что у него лимит на вмешательство в дела людей. Это я сейчас понимаю, почему. Ему нужно, чтобы мы были взрослыми, чтобы сами принимали решения, даже ошибочные, сами отвечали за них. Мой отец держал меня на ментальной привязи, потому что боялся, что я сломаю все его запреты и натворю дел. Всем нам отец поставил блоки на рассказ о том, что произошло. Но я оказался не только предателем, но и лжецом, Люк. Я обещал ей защитить тебя. — Бывший король откинул голову на кресло. — И соврал. И этого она не смогла мне простить.

Уже через пять дней стало понятно, что в твоей ауре проявляются инландеровские знаки. Да, медленнее, чем должны были бы, и поэтому никто не знал, как в результате сформируется твоя аура — разовьешься ты в истинного наследника, останешься на уровне среднего белого аристократа или станешь слабым Дармонширом с ограниченной белой кровью, как бастард. И это было гигантской проблемой, потому что пойди развитие по первому пути, рано или поздно ты бы попался на глаза тому, кто умеет видеть ауры. Или при обороте при половом созревании тебя бы почувствовал Рудольф и связал бы со старой историей, и твоя жизнь была бы в опасности.

Я лихорадочно искал решение. Искал и мой отец. Мы оба знали, что если заставим Лотту идти на аборт, отец-Инлий не простит нас никогда, да еще и гнев Матери-воды навлечем на наш род. Да и без этого… клянусь, я бы не допустил, не допустил бы! И тогда Кристофер Дармоншир предложил обратиться к одному из сильнейших магов мира, Чернышу Данзану Оюновичу, институт которого располагался на территории Дармоншира, и с которым они приятельствовали. Черныш тогда разрабатывал методику переноса ауры с одного живого существа на другое… и он согласился. Не за деньги, нет. Он согласился как экспериментатор и был так доволен, что пошел и на ментальный запрет после процедуры. Но предупредил, что наложение аур может изменить характер человека, усложнить ему жизнь. И что на людях он это еще не пробовал.

И я, Люк, — Луциус Инландер посмотрел на Люка, — согласился на это. Посчитал, что лучше так, чем подвергнуть тебя риску быть убитым. И… я не нашел в себе сил сказать ей об этом лично. Это сделал мой отец. Это одна из немногих вещей, — он отпил из бокала, — за которые мне стыдно, Люк.

Тебе прямо в утробе матери приживили слепок ауры Джона Кембритча, — продолжал Луциус. — И я не знаю, что мы бы делали, если бы это не помогло… возможно, Лотте пришлось бы уехать на острова или на другой конец материка. Но твой инландеровский свет в течение нескольких дней погас, и твоя аура стала развиваться так, будто ты настоящий сын Джона Кембритча. Потом… много лет спустя я узнал, что после того, как ты родился, Чернышу пришлось делать второе закрепление ауры Кембритча на тебе. Потому что опять начала пробиваться твоя суть… но второй раз оказался удачным и окончательным.

Мой отец поставил на всех участников второй сильнейший ментальный запрет. Никто не мог озвучивать то, что твой отец — я, и что с тобой сделали. Даже при мысли о том, чтобы сказать это, начинало ломить голову, немел язык, а произнесение вслух повлекло бы смерть. Как видишь, — он тяжело усмехнулся, — даже я смог рассказать об этом только сейчас. И то… я говорю это не тебе. Я говорю в пустоту, говорю двум хранительницам, которые никогда не отдадут секреты семьи кому-то, кто не имеет на это права. Не знаю, смог бы я даже сейчас сказать тебе все лично, Люк.

Знаешь, — он вновь закурил, — Лотта потом, совсем недавно, рассказала мне, каково ей было после расставания со мной. Тяжело, Люк. Но она, выйдя за Кембритча, ни разу не искала со мной встречи. Она ложилась с ним в постель и была тебе лучшей матерью, а ему — верной женой. Да, твой дед оговорил перед заключением брака, что она, ты и ее будущие дети будут жить в графстве Мелисент, а твой отец, делая карьеру в Рудлоге, будет навещать вас не чаще раза в неделю. Но ей все равно было нелегко… и во всем виноват я, Люк. Твоя мать — святая, я не стою и мизинца ее. Не знаю, за что она меня любит, — он покачал головой. — Почему она может все еще любить.

Я подыхал без нее. Мне казалось, что у меня вырвали сердце, и я умирал каждую секунду своей жизни. И отец, беспокоясь о моем душевном здоровье, насильно сделал то, что обещал. Он заставил меня все забыть, Люк. И уже через две недели после событий я танцевал на балу с Магдаленой Блакори, приветствовал ее отца и был уверен, что провел последние месяцы на борту военного судна, а малышка Лотти счастливо, хоть и слегка внезапно вышла замуж, сделалась затворницей и навещать ее, чтобы не смущать, не надо.

Рудольф Блакори умер через два года после всех событий и через полтора года после моей свадьбы, Люк. Конечно, ее ускорили… Всего два года… — голос его дрогнул, и бывший король с усилием потер глаза большим и указательным пальцем, — и я мог бы прожить жизнь с твоей матерью. Но уже ничего нельзя было сделать, Лена была уже на позднем сроке беременна Леннардом… если бы я знал тогда… Не знаю, поднялась бы у Рудольфа рука убить тебя, если бы у тебя оставалась аура Инландеров. Не знаю, Люк. Может быть, и нужно было ему сказать? Может быть, это бы все же пробудило в его сердце милосердие?

Я женился на Лене. Я был хорошим наследником и сыном. Я относился к ней с уважением и исправно посещал ее спальню. Только мне было недостаточно, не было мне покоя, и я менял женщин одна за другой, словно искал что-то или кого-то… это я уже потом понял. Когда отец умер.

Я вспомнил все, когда он умер. Никто другой после стирания памяти бы не вспомнил… но все же кровь Инлия во мне сильна и восстановила мою память, когда влияние отца исчезло. Леннарду тогда было пятнадцать, а тебе, Люк — девятнадцать лет. Я вспомнил, но прошло девятнадцать лет. Я вспомнил, и вернулась боль в сердце, но словно похороненная под толщей океана.

Я позвонил ей, Люк. Я знал, что нельзя этого делать, но я позвонил. «Я вспомнил, Лотти», — сказал я.

— Не надо, Луциус, — только и ответила она. — Не звони мне. Не надо. Все в прошлом, я счастлива.

Король стряхнул сигарету и усмехнулся с нежностью:

— Она всегда была разумнее меня, моя Лотти. Всегда.

Я не хотел думать о ней и тебе, Люк. Но не получалось — твое имя в какой-то момент стало мелькать во всех газетах, во всех новостях. Я смотрел на тебя в газетах и видел свои и ее черты. Я ходил на стадионы и смотрел на тебя на болидах — и видел ауру Кембритча и совершенно мою тягу к скорости. Я наблюдал скандалы с твоим участием. Видел, как ты катишься на дно. Как твой взлет сменяется саморазрушением. Я заставлял прессу заминать твои проступки, убирал публикации — но не всегда была возможность делать это незаметно, Люк.

Потом начались восстания, погибла Анна с племянником. Не выдержав горя, умерла моя мать.

А семь лет назад Лотта сама позвонила мне. И попросила меня помочь тебе после очередного скандала в прессе.

— Ты знаешь, почему он такой, — сказала она. И я был готов сделать все только за то, что услышал ее голос, но ты сбежал в Рудлог. Тогда ко мне пришел твой дед и потребовал, чтобы я, когда ты набесишься, если ты оттолкнешься от дна и всплывешь, сделал тебя герцогом Дармоншир. И я пообещал. И, как ты знаешь, сделал.

С каждым годом я становился сильнее, а запреты, поставленные мне отцом, слабели. Я убирал их один за другим. Одним из первых я убрал запрет видеться с Лоттой. Но я не трогал ее и не общался с ней. Она казалась благополучно замужней… а мои информаторы исправно собирали досье и на нее, и на тебя. Я читал… и заставлял себя не звонить ей. Не встречаться. Знал, к чему это может привести. Не мог больше причинять ей боль. Она жила затворницей в Мелисенте, доучилась в институте культуры Дармоншира, в Лаунвайт выезжала лишь иногда и никогда не бывала на королевских приемах. И я все время, пока мне не вернулась память, недоумевал, почему малышка Лотти, с которой мы так славно общались, избегает меня… но у меня было много дел, и я не заострял на этом внимания.

И только благодаря тебе мы встретились снова. Только из-за тебя она позвонила мне этой осенью, Люк. Из-за тебя я вновь увидел ее на охоте — и, клянусь, она стала еще прекраснее. И знаешь, что? — Луциус выпустил дым в потолок. — Когда я увидел ее снова верхом, снова на охоте — мое сердце вдруг забилось, сын. И я понял, что все эти годы оно не билось. Ты знаешь, — он почти прошипел это, а в глазах плеснула боль, — как это страшно — жить с мертвым сердцем, Люк?

Потом был прием в Дармоншир-холле, где ты представил мне Ангелину Рудлог в качестве твоей невесты. Там была Лотта… и я танцевал с ней. Касался ее… и не выдержал, сказал, что нам нужно поговорить. Тайно. Она очень не хотела, но ей пришлось согласиться, чтобы не привлекать внимания, — и мы условились встретиться в каморке под лестницей. Раньше туда даже слуги не доходили, — он усмехнулся. — Ну а дальнейшее ты видел.

… — Лотти, ты здесь?

Темнота.

— Разве ты оставил мне выбор, где быть, Луциус?

Смешок.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Ты об этом хотел поговорить? Тогда я ухожу.

— Стой, Лотти.

Вздох. Перехваченная ладонь в руке теплая, нежная.

— Говори, что хотел. До сих пор не верю, что согласилась встретиться с тобой здесь. Как дети, Луциус. Когда Магдалена в особняке!

— Не будем о ней. От тебя все так же пахнет розами, Лотти.

— Ты серьезно, Луциус Гарольд Инландер? Не верится… просто не верится, что ты так и не поумнел за эти годы.

— Как я виноват… как я виноват… боги, все как вчера было.

— Нет. Не надо. Замолчи. Замолчи!

Рука закрывает рот

— Я соскучился. Ты такая теплая… как же я соскучился, милая.

От нее пышет яростью.

— Ты думаешь, ты можешь так поступить? Просто прийти спустя тридцать шесть лет, обнять меня, сказать «я соскучился», и все, я растаю⁈

— Но ты таешь. Я же менталист, Лотти… мне даже не надо читать тебя.

— Ох, помолчи, Лици. Какой же дурочкой я была. И сейчас… тоже.

— Я тебя сейчас поцелую.

— Я не разрешаю, Лици.

— Я не спрашиваю, Лотти. Не спрашиваю. Боги… целая жизнь без тебя. Целая жизнь… ну, не плачь. Не плачь, прошу. Мы были детьми… глупыми детьми… но сейчас я — король, и нет больше никого, кто разлучит нас.

— Ты снова ведешь нас к беде, Лици.

— Нет… нет. Теперь все будет иначе, моя любовь…

— Твоя мать слишком милосердная и любящая, — продолжал Луциус. — И я этим беззастенчиво пользуюсь. И очень надеюсь провести остаток жизни с ней… если отец-Инлий позволит.

Он покачал головой и устало, тяжело засмеялся.

— Он ведь так и не явился нам, Люк. Ни Инландерам, ни Блакори. Более того, когда мы пришли на тризну в день его памяти, первого февраля, усыпальница была сплошь окутана хрусталем, а мост исчез, и ветра-охранники не отвечали нам. С тех пор она и не открывалась. Это стало для нас всех ударом… ведь только в ноябре я женился на Лене. Я не понимал, что не так, но видел взгляды, которыми обменялись Рудольф и мой отец. Ощущал и страх, и ненависть, и жалость ко мне со стороны отца, и не понимал. Что случилось? Почему мы, белые дома, стали еще более неугодны первопредку?

Отец на мой вопрос тогда ответил, что все из-за того, что они с Рудольфом так и не изжили ненависть между собой. И что, возможно, когда умрут они, мне усыпальница откроется, и Гюнтеру тоже. Но нет, не открылась… я потом понял, почему, когда вспомнил. Мы предали кровь друг друга этой войной, Рудольф предал свою кровь тем, что не пошел нам навстречу, я предал свою кровь тем, что хотел опозорить Лену и отказался от тебя… и мы все предали любовь. Только Гюнтер ни в чем не виноват, но он наследует грехи своего отца, и мне жаль его.

Если ты стал королем, значит, Инлий исправил наши ошибки, сын. И я уверен, что усыпальница откроется тебе.

Я понял это все потом. Рудольф ошибся. Мы все ошиблись. Я ошибся… ошибся… ошибся! — Луциус с застарелым отчаянием расчертил рукой воздух. — Надо, надо было найти способ смягчить Рудольфа… действовать через Гертруду, через Гюнтера, поговорить с Леной, в конце концов. Действовать через других правителей, того же Константина… Нет, мы предотвратили войну предательством крови. Предательством тебя, Люк. Прости меня, — он смотрел прямо на Люка. — Прости нас всех. И даже если ты никогда не увидишь это послание… я очень рад и горд, что кровь красной Рудлог сжигает чужую ауру на тебе и позволяет тебе становиться самим собой. Поэтому я так настаиваю на вашей свадьбе, Люк. Я… мы пытались защитить тебя и искалечили. Ты неосознанно тосковал по крыльям, но их не было у тебя, и ты жил не своей жизнью. И потому ты так упоенно самоуничтожался, сын. Надеюсь, ты взял в жены третью Рудлог, Люк. Тебе нужна ее сила. И еще… не повторяй моих ошибок. Если любишь — женись сразу. Потом разберетесь. Не отпускай свою женщину ни за что, что бы ни случилось.

Он помолчал.

— Я долго подбирался к тому, чтобы разрушить последний запрет — запрет на рассказ о всем случившемся. О том, что ты мой сын. Мне было сложно еще и потому, что мне пришлось снимать его самому себе, а у меня на это стоял блок. Но у тебя его нет. Я оставлю для тебя у хранительниц описание того, как снять этот запрет с твоей матери, если я не успею сделать это сам. Я делал это в несколько этапов, последний ты видел. Только, прошу, попробуй на ком-то до того, как снимать его с Шарлотты. В живых остались только Лотта, Кембритч и Черныш. Начни с Кембритча, — он усмехнулся, — его хотя бы не жалко.

Он покачал в бокале коньяк.

— Мне жаль, Люк. Как мне жаль, ты бы знал. Прости меня, сын. И еще… хранительницы отдадут тебе кольцо с накопителем для твоей матери. Я записал ей слова прощания на случай, если я все же мертв. Отдай ей… и позаботься о ней лучше, чем я, сынок.

И он, отсалютовав Люку, допил коньяк и исчез, оставив Люка сидеть оглушенным за королевским столом. Сидеть, осознавая все услышанное, запоминая, удивляясь и печалясь… и думать, какую версию все же скормить народам двух стран.

В руку Лукасу Инландеру что-то ткнулось. Он разжал кулак и увидел тонкое, словно присыпленное инеем кольцо с крохотными цветами из сапфиров по всему ободку и большим, ярко-синим камнем в навершии. Коснулся его заторможенно. И напротив него встал король Луциус.

— Лотти, — заговорил он, — что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя… и всегда…

Люк поспешно коснулся камня еще раз и закрыл глаза. Не ему. Не нужно ему все это смотреть. Было невыносимо жалко маму, и Луциуса тоже, но маму сильнее. И тех молодых влюбленных, которыми они когда-то были. И того, что у них так и не случилось времени побыть друг с другом, не таясь.

А еще

Змеи-хранительницы сочувственно потирались о его грудь и бедро холодными головами, и он вновь почувствовал к ним благоговение. Видеть глазами змеек-овиентис дворца… и двух белых королевств, следить за детьми первой белой крови тысячами глаз… хранить их истории и нянчить тех, кто через несколько десяток лет уйдет, привязываться и отпускать, и так веками, тысячелетиями…

— Сколько же тайн вы храните, — сказал он едва слышно. Погладил их, и они довольно зашипели.

— Многоссс, сссын Инлияссс.

— А если бы корону принял не я? — поинтересовался он.

— Для Леннардассс Луциуссс осссставилссс свое поссслание, — прошелестела Осси. — И как тыссс не увидишшшь егоссс, так и онссс бы не увиделссс бы тоссс, что показали тебессс…

Люка осенило, что и наследник Леннард, которого он не знал вообще, и буйный, порочный, невыросший Лоуренс, погибшие от взрыва, были его младшими единокровными братьями. А Берни и Рита ему, выходит, единоутробные…

— И что мне теперь со всем этим делать? — он посмотрел на пепельницу, полную окурков, на недопитый сидр, в несколько глотков заглотил его и поставил на стол. Голова кружилась, но не от алкоголя.

— Житьссс дальшшше, конечноссс жессс, — фыркнула Инри.

— Но передсс этимссс накормитьсссс алтарьссс и воссстановитьсс Стенуссс, — занудно напомнила Осси. — Алтариссс Белые королиссс кормятссс в одиночкуссс илиссс с насследникомссс, никтоссс не изссс ссемьи не долженссс знатьсс о немсс, но тыссс одинссс не летиссс, а то выссссосссутссс всегоссс, и никто не поможетссс, и понадобитсссся намссс сразу новыйссс белыйссс корольссс…

— Тогда и Тамми пригодится, — с нервным смешком проговорил Люк. И, встав, направился к зеркалу в стене кабинета.

Глава 12

Восемнадцатое июня, Инляндия, Люк

Марина, увидев его выходящим из зеркала, подняла брови. Она уже переоделась в домашнее платье и читала книгу с видом человека, который решительно решил не обращать внимания ни на что, творящееся вокруг.

— Ты уже успел соскучиться по мне, мой король? — иронично спросила она.

— И это тоже, — признался он, обходя кровать, склоняясь к ней и целуя ее. — Сходишь со мной подзарядить алтарь двух стран? Тетушки-змеи, — он кивнул на зеркало, и две любопытные змеицы, не стесняясь, помахали Марине с той стороны хвостами, а она со смешком склонила в их сторону голову, — говорят, что в традиции, чтобы король был там с наследниками. А наследники пока в тебе, детка.

И он погладил ей живот. Марина скептически посмотрела туда же.

— А на самом деле?

— А на самом деле я могу упасть там в обморок, — признался он.

— Так бы сразу и сказал, — посерьезнела она. — У Василины такое было, правда там наш алтарь семь лет никто не питал. А Викторию почему не возьмешь? Она может быть пополезнее меня в помощи.

— Нельзя, чтобы о расположении алтаря знал кто-то не из семьи, — пожал он плечами. — Я возьму у Леймина амулет-переноску, чтобы ты, если что, могла меня перетащить сюда, в лазарет.

— Ладно, — она поднялась. — Возьму нашатырь и пару капельниц и прикажу собрать нам еды и чая. — Всмотрелась в него и нахмурилась. — Ты какой-то… расстроенный? Что-то случилось помимо того, что тебе и мне теперь пахать до самой смерти без остановки?

— Я тебе расскажу, — пообещал он со вздохом и, закрыв глаза, подставил щеку под ее короткую ласку. — Долгая история. Тяжелая. Если вернусь с совещания до того, как ты ляжешь спать, расскажу уже сегодня.

Марина тревожно вгляделась в него, еще погладила по щеке, коснулась губ губами и отступила.

Они вышли из зеркальной скалы напротив усыпальницы, в которой Люк прятался только утром — и огромные змеептицы, кружащие вокруг, кружащие над хрустальным кружевным яйцом, все как одна остановились, повернули головы к Люку и склонили их перед ним. Слегка иронично, но все же.

— Был неправ, — пробормотал Люк себе под нос.

Марина фыркнула — видимо, вспомнила его рассказ про то, что было в усыпальнице.

Тем временем один из змееветров спустился к мосту — голова как холм, дивные глаза текучего серебристо-лазурного цвета. Марина разглядывала его с таким восхищением, что Люк даже немного заревновал.

— К алтарюссс? — прошелестела змеептица.

— Да, брат мой по отцу, — ответил Люк.

— Давносс порассс, — голова великого духа облизнулась, — а тоссс еще немногосссс и пришшшлоссссь бы ессссть тебясссс…

Люк чуть напрягся и дух засмеялся.

— Не бойссся, мы не едимссс подобныхсссс сссебе, осссобенно есссли они нассс так вессселятссс, — он спустился ниже, став вровень с краем обрыва, за которым далеко внизу плескало синее море с проржавевшими уже остовами корабликов. — Сссстановитесссь мне на ссспину. Отнесссу.

Люк первым шагнул на уплотнившуюся шею старшего брата по отцу, подал руку Марине, и она тоже перешла с некоторой опаской. И змееветер потек вперед так плавно, что скорость ощущалась только по тому, как быстро мимо проносились высокие берега над морем.

У часовни, стоявшей на далеко выступающей в море скале, дух остановился.

— Поссмотриссс наверхссс, змеенышшш, — прошипел он.

Люк посмотрел — и присвистнул от удивления. С обратной стороны одно из узких окон часовни было полностью зеркальным.

— Это чтобыссс выссс моглиссс приходитьссс сссюда напрямуюссс, — змеептица подождала, пока Люк с Мариной сойдут на проявившуюся на их глазах площадку у пещеры, от которой поднималась к часовне лестница, вильнула огромным телом, и, выразительно глядя на младшего брата, с удовольствием облизнулась. А затем утекла в сторону усыпальницы.

— Второй раз не смешно, — пробурчал его величество и за руку под приглушенные раскаты смеха старшего братца утянул Марину в хрустальную пещеру.

Если в прошлый раз, когда Люк во время урагана пытался накормить алтарь своей кровью, две хрустальные змеи, сплетенные телами на потолке посреди пещеры, ожили только когда он прислонил к ним руки, то сейчас они ожили, не успел он сделать и пары шагов внутрь. Зашевелились, расплелись, зависли в воздухе, наливаясь белым светом — и мягко стал светиться весь хрусталь вокруг. Марина оглядывалась, огляделся и Люк — и увидел, что все стены, и пол, и потолок — это будто продолжение змеиных тел, будто много-много хрустальных витков, вон и чешуйки видны. В небольшой пещере было ветрено, и Марина, погладив стену, замерла у входа.

— Я не знаю еще, как правильно приветствовать вас, — хрипло сказал Люк и поклонился. — Я все узнаю, не сердитесь на мое незнание, пожалуйста.

Змеи так и висели в воздухе, медленно, неуловимо меняя положение, сияя белыми глазами.

— Я пришел выполнить свой долг, — и его величество, вновь закатав рукава рубашки, протянул многострадальные руки к змеям и только зажмурился, когда они одновременно метнулись и вцепились ему в запястья. Сдавленно охнула Марина, и он приоткрыл глаз — красная его кровь текла по змеиным прозрачным телам, растекалась витками по потолку, начала опускаться по стенам, а алтарные змеи все пили и пили, словно качая из него жизнь…. Запел, зашумел ветер, стены пещеры растворились, и Люк ощутил себя гигантом, который поднялся до небес и напоил все ветра… те рванули во все стороны, и он почувствовал, как сантиметр за сантиметром поднимается вокруг двух стран Стена. И Форштадт был теперь внутри нее.

Змеи все пили. Марина напряженно молчала, но он чувствовал от нее и страх, и агрессию, и готовность бить. Красные нити его крови спустились уже со стен на пол… и побежали кругами к центру, туда, где он стоял.

Его уже шатало, когда Марина прижалась со спины, то ли готовясь вырывать его из пастей змей, то ли подпитывая. Но сомкнулись под его ногами две красные спирали, и змеи неожиданно мягко отпустили его. Зализали раны, которые закрылись на глазах — а дальше из пасти каждой из них вывалилось в его ладони по рубину цвета крови размером с яйцо. А сами алтарные гады, медленно скользя, вновь сплелись на потолке в причудливый нарост и заснули.

— Живой? — тихо спросила Люка Марина.

— Не уверен, — со смешком признался он, засовывая рубины в карманы.

— Тогда буду за тобой ухаживать… садись… вот сюда, — она подвела его к выходу их пещеры, и он сел на теплый хрустальный уступ, прислонившись спиной к краю выхода. Небеса так сияли серебром и перламутром, что хотелось улыбаться и щуриться, и Люк с удовольствием ощущал на лице посвежевшие ветерки и слышал, как сильно и торжественно поют они в высоте, и как вплетаются в их песни звуки далеких гроз, которые к ночи придут на сушу.

И ему было хорошо слышать их. И ощущал он себя так, будто сделал тяжелую, но нужную и важную работу.

Марина ловко и быстро поставила ему капельницу, налила из термоса горячего чая в высокий раскладной стакан, дала бутерброд. И села рядом.

— Успеешь мне рассказать? — спросила она.

Люк посмотрел на солнце, клонящееся к закату, достал из кармана часы.

— Я все равно не могу сдвинуться с места, — признал он. — А первое совещание с министрами в семь. Есть еще время.

И он поднес к губам стаканчик с очень сладким чаем, с наслаждением отпил и заговорил. И если поначалу Марина слушала тихо, только подливала чай, подавала еду или проверяла капельницу, то потом начала вздыхать и всхлипывать, а к концу и вовсе поднырнула ему под свободную руку и заплакала.

— Как ты себя ощущаешь после всех этих откровений? — спросила она, шмыгая носом.

— Как будто меня поездом переехали, — честно ответил он, криво улыбнувшись. — Я подозревал, правда… но реальность оказалась невероятней подозрений.

Она поцеловала его, погладила нежно-нежно. И снова заплакала.

— Бедная леди Лотта. Я думала, я умру или сойду с ума, когда ты умер, — прошептала она. — Не понимаю, как вынесла это твоя мама, Люк. И точно… он же спас тебя тогда, он же держал тебя после того, как тебя проткнул инсектоид. Как же… как же ей живется сейчас?

Люк ничего не ответил. Лишь прижал ее сильнее. Дети, разбуженные то ли напоенной силой стихией, то ли сладким чаем, толкались пятками в животе, и Люк играл с ними — клал ладонь в одно место, в другое, и через пару секунд пяточка била туда.

— Давай назовем одного Луциусом Кристофером? — шепотом предложила Марина.

Он тряхнул головой, потому что негоже взрослому его величеству аж двух стран ронять слезы и с нежностью коснулся губами ее виска.

19 июня, Инляндия

Достойный народ Инляндии и Блакории!

Мы все ликуем, празднуя коронацию, прошедшую вчера, и восстановление Стены, которое наш король обеспечил своей кровью! Мы славим Его Величество Лукаса Бенедикта Дармоншира Инландера, который занял свое место не только по праву крови, но и по справедливости: мы все знаем, благодаря чьим усилиям враг в Инляндии был разбит.

На коронации произошло невиданное — сам первопредок династии, бог воздуха, Инлий Белый, явился не только своим детям, как это бывает на таких церемониях. Вся столица Инляндии видела его и слышала его слова.

Основатель Инляндии утверждал и подтверждал право Его Величества на трон и рассказывал о вероломстве богов-захватчиков, ныне поверженных, в результате которого Его Величество воспитывался не как наследник Инландеров, а как наследник Кембритчей и Дармонширов! Первопредок всех белых аристократов назвал Его Величество Лукаса Бенедикта законным сыном короля Луциуса Гарольда Второго, законным Инландером, а мать Его Величества, леди Шарлотту Мелисент-Кембритч — вдовствующей королевой.

Конечно, у всего мира возник вопрос: каким образом это все могло произойти?

И сегодня мы получили официальный комментарий от королевской пресс-службы. Приводим его целиком:

Для Его Величества и его семьи сказанное первопредком явилось большим потрясением, потому что никто не помнил о том, что случилось тридцать шесть лет назад. Однако Его Величество, воспользовавшись силой, данной ему короной и первопредком, сумел восстановить память у оставшихся в живых свидетелей тех событий. А ночная молитва первопредку позволила ему узнать то, что оставалось неведомо простым смертным.

Оказалось, что много лет назад принц Луциус Гарольд Инландер был влюблен в свою кузину, леди Шарлотту Мелисент, и влюблен взаимно. Но молодые люди знали свой долг и ни словом, ни делом, ни взглядом не нарушали его.

Однажды ночью Его Высочеству во сне явился первопредок и велел жениться на леди Шарлотте Мелисент. Потому что Инлий Белый видел, что этот союз будет полон любви и даст сына крепкого и достойного, способного усилить его страну.

Молодые люди, не в силах противиться воле бога и своей любви, действительно вступили в тайный брак, несмотря на то что его высочество был на тот момент обручен с принцессой Магдаленой Блакори. Велись тайные переговоры о том, чтобы расторгнуть помолвку, и она была бы расторгнута, потому что никто не смел бы противоречить воле первопредка.

Леди Шарлотта забеременела, однако вмешательством богов-захватчиков, уже тогда решивших ослабить Туру и воспользовавшихся открывшимся временным переходом на нашу планету, занятостью богов и недолгой отлучкой Инлия, молодым влюбленным внушили ненависть друг к другу, и они развелись. А затем, чтобы никогда Инляндия не получила сильного короля, и порталы, которые готовили чужие боги, оказались крепкими, всем участникам событий стерли память. Леди Шарлотту, с потрясением обнаружившую, что она беременна, родители срочно выдали за достойного и благородного виконта Джона Уильяма Кембритча. Принц Луциус Гарольд Инландер женился на принцессе Магдалене, как и было оговорено.

Из-за того, что женаты леди Шарлотта и принц Луциус Гарольд были совсем недолго, внешне и аурой будущий король Лукас Бенедикт пошел в мать, как свойственно детям внебрачным. Возможно, именно это и защита вернувшегося Инлия спасло его от уничтожения вражескими богами. Временный переход в Нижний мир был закрыт и больше до нынешнего времени вражеские боги попасть на Туру не смогли.

И только совсем недавно, после смерти Ее Величества Магдалены, погрузившийся в горе и воспоминания о супружеской жизни Его Величество Луциус Гарольд Инландер обнаружил у себя участок затертой памяти и восстановил его.

Надо ли говорить, как велико было его потрясение?

Луциус Второй тут же признался во всем леди Шарлотте, восстановил память ей. Леди Шарлотта на тот момент уже была в разводе с графом Кембритчем: она по природной скромности не могла поддерживать его политическую карьеру, предпочитая заниматься воспитанием детей, и они расстались с благодарностью друг к другу за прошедшие годы.

Его Величество Луциус и леди Шарлотта с благословения Инлия воссоединились и повторили брачную церемонию. Тайно, чтобы не оскорблять память Ее покойного Величества Магдалены, к которой Его Величество относился со всем уважением и почтением. Через год траура церемонию повторили бы уже открыто. А нынешний коронованный король был бы признан законным принцем. Но мы все знаем, какие события не позволили восторжествовать справедливости и любви.

Таким образом, боги-захватчики переиграли сами себя. Благодаря тому, что герцог Дармоншир не был признанным наследником, он избежал

Долгие лета королю! Долгие лета королю! Долгие лета королю!

Везде, где успели восстановить типографии и выпуск газет, выходили подобные заметки. В Инляндии и Блакории военные развозили листовки по поселениям, которые были освобождены от иномирян. Все иностранные издания перепечатывали сообщение от пресс-службы Инляндии с уважительными комментариями. Почти неделю гремела эта новость, пока не притухла под суетой поствоенных забот. И читали ее люди по всей Туре, удивляясь перипетиям судьбы великих мира сего, которые, как оказывается, живут и страдают точно так же, как и простые люди.

Новособранная пресс-служба отработала как часы, выпуская то краткие биографии всех участников истории, то перечень добрых дел королевы Магдалены, то историю о том, как самоотверженно леди Лотта ухаживает за сиротами в замке Вейн, то сравнение черт характера и внешности их величеств Луциуса и Лукаса, то размышления о том, что скандалы с юным Лукасом — это следствие того, что он не занимал свое место, а все знают, что Инландеры по молодости рисковые… И еще бы она не отработала — Люк контролировал там каждое слово, потому что это была история его семьи, и он не хотел, чтобы ее полоскали.

— Ты думаешь, Инлий не обидится за то, что ты так вольно используешь его имя и врешь о нем? — спросила Марина иронично, когда Люк дал прочитать то, что придумал за вечер после коронации и откровений Луциуса. — Вдруг снова закроет усыпальницу?

Его новоявленное величество встал с утра очень рано, на удивление бодрый после вчерашнего кровопускания — и Марина встала вместе с ним. И он как-то почувствовал, понял, что она очень переживает за него. Всю ночь он грелся об нее, а сны ему снились тяжелые — вновь и вновь про прошлое матери и… отца, и про то, что могло бы быть с ним, если бы все вышло. Был бы он с Мариной или ему подобрали бы невесту из инляндских аристократок?

— Я не знаю, как иначе тут свести концы с концами, — честно признался Люк, которому нужно было срочно отдавать лорду Палмеру этот опус для перенаправления в пресс-службу, чтобы он появился во всех утренних газетах. — Инландеров и так весь мир будет полоскать годами. Так пусть хотя бы считают все это божьим провидением. И отец мне слегка должен… Великий, не думай, пожалуйста, что я имею какие-то претензии или делал это с умыслом, — поспешно добавил он на всякий случай, подняв голову к небу, — так что, надеюсь, он будет ко мне снисходителен.

— Тем более, — сказала Марина задумчиво, — все это действительно очень похоже на это самое провидение. Как у нас с тобой, да? Когда ты поговоришь с леди Лоттой?

Вернулся он вчера очень поздно и с мамой увидеться не успел.

— Я собирался зайти к ней до завтрака, — признался он. — Позавтракать с семьей не успею, уже в восемь встреча с министром сельского хозяйства и главами освобожденных городов, потом совещание по ситуации в Блакории, потом мне надо слетать туда… а ты ложись дальше спать.

— Нет, я, пожалуй, прогуляюсь, — задумчиво сказала Марина. — Порадую Бобби.

Когда Люк зашел в материнские покои, она, причесывающаяся у зеркала, подняла на него спокойные карие глаза. Только покрасневшие веки выдавали то, что нелегко ей дались прошлые день и ночь.

Он обнял ее сзади за плечи, поцеловал в макушку и замер — на туалетном столике лежала открытая шкатулка с брачными браслетами в виде кусающих себя за хвост платиновых змей. Очень похожих на те, которыми обменялись Люк и Марина.

— Так вы поженились, мама? — спросил Люк тихо.

Она погладила браслеты.

— В день его смерти, Люк.

— Он оставил мне послание, — проговорил он. — Рассказал, что смог снять блок. И рассказал, как все было у вас… в молодости. Мне надо потренироваться и смогу снять запрет и тебе, мама.

Она улыбнулась и покачала головой. И с абсолютно прозрачным взглядом, ни дрогнув, ответила:

— Не понимаю, о каком запрете ты говоришь, Люк.

— Ох, мама, — прошептал он растерянно и обнял ее крепко-крепко. — Мне так жаль. Как же мне жаль.

Леди Лотта моргнула и по щеке ее покатилась слеза. И Люку стало совсем нехорошо.

— Он оставил тебе кольцо с проекцией, — проговорил он. Достал кольцо, положил перед мамой на столик. — И, мам. Носи браслет. Ты теперь не должна прятаться. Ты вдовствующая королева. Мать короля. И никакое грязное слово тебя не коснется.

Она туманно смотрела на кольцо, гладила его, стараясь не касаться камня, и отражение ее вдруг расплылось, и Люк увидел ее в зеркале такой, какой видел в воспоминаниях Луциуса — совсем молодой, любящей, яркой.

— Я пойду, — сказал он и отступил. Мама не ответила, и он аккуратно прикрыл двери в ее спальню.

Леди Шарлотта развернулась от зеркала и надела себе на палец кольцо. И коснулась пальцем синего камня.

Напротив нее во весь рост встал полупрозрачный Луциус — как всегда курит у окна, губы чуть поджаты. Как она полюбила последние месяцы проводить

— Лотти, — заговорил он и посмотрел на нее. — Что бы ни случилось, знай, что я люблю тебя и всегда любил. Даже когда я не помнил о нашей любви, я любил тебя. — Он тяжело вздохнул. — Если ты видишь эту запись, то значит, я мертв. Прости, что я не сказал тебе, что чувствую смерть впереди. Я и так принес тебе много горя, милая. Я не хотел, чтобы наши последние дни омрачались тенью смерти. Ты и так редко улыбаешься… знаешь, как я люблю твою улыбку, моя ведьма Лотти?

Он улыбнулся со щемящей, беззащитной нежностью. И леди Лотта улыбнулась ему в ответ — такому, каким он был под своей королевской оболочкой. Страстному, нетерпеливому, не терпящему возражений, тому, кому нельзя было сопротивляться — как урагану, тому, кто за один поцелуй когда-то давно украл ее сердце и сделал ее своей навсегда.

Отец через пару недель после ее свадьбы с Кембритчем рассказал ей, что король стер Лици память. И что он готов сделать то же самое для Лотты. Она отказалась. Она хотела помнить все о нем. О них.

Плакала она потом только один раз — когда после выдуманной даты рождения Люка Луциус прислал подарки и поздравления кузине и двоюродному племяннику. Он забыл не только их любовь, но и их дружбу в последние пару лет, и пусть и недоумевал, почему она не посещает приемы во дворце и узкие семейные мероприятия, а решила стать затворницей и заняться ребенком, но решение ее уважал и общество свое не навязывал. Да ему и не давали это сделать — он уже женился на Лене, отец загрузил его делами, он работал на благо государства, он учился и менял женщин… Слухи об этом доходили даже в Вейн, и Лотта, испытывая большую вину перед Леной, жалела ее больше, чем себя.

Ведь она, в отличие от Лици, видела и осознавала влюбленные взгляды Магдалены на него. Понимала, что невеста, возможно, замечает то, как их с Лици тянет друг к другу. И не могла от него отказаться.

Не имела она, Лотта, права на его любовь. И поплатилась за это.

Единственную уступку леди Лотта сделала своей любви — назвала сына так, как назвали бы его, будь он Инландером. Лукас и Луциус — так похоже, правда?

— Если отец-Инлий не даст мне обмануть смерть, — глухо проговорил Луциус, — последней моей мольбой к нему будет встретиться с тобой в следующем перерождении и прожить с тобой в любви всю жизнь. Моя Лотти, — он вновь улыбнулся. — Моя прекрасная Лотти. Моя единственная любовь. Ты знаешь, как я любил запах роз всю жизнь без тебя? Как я люблю слизывать этот запах с твоей кожи и твоих губ… Лотти. Все могло быть иначе, но, знаешь, нам повезло, что у нас были эти месяцы счастья. У кого-то и их нет. И все же, я записываю это и надеюсь, что ты никогда этого не увидишь. Что у меня получится, милая. Я люблю тебя, — он прикрыл глаза и вновь посмотрел на нее. — Я люблю тебя.

Леди Лотта всмотрелась в Луциуса Инландера, застывшего у окна своего кабинета с сигаретой, опустила лицо в ладони и несколько раз вздохнула, переживая ком в горле и подступившие к глазам слезы. А затем аккуратно коснулась накопителя, положила кольцо в шкатулку с брачным браслетом и надела на себя свой браслет. От него побежала по телу прохлада.

Она посмотрела на свою кровать — именно на ней Лици сделал ее женщиной, на ней научил страсти, научил чувствовать. Как же давно это было. И как мало у них оказалось времени. Какая смешная тогда у нее была спальня — чисто девичья, в оборках и кружеве. Как смотрелась его светлая кожа и рыжие волосы на ее кружевных подушках… как расширялись зрачки, делая серо-голубые глаза пьяными и темными…

Ведь она старалась, пыталась остановить его во второй раз — когда он прижал ее к стене там, в подсобке Дармоншир-холла, и потом, когда он уткнулся губами ей в плечо, тяжело дыша. Она запретила ему приходить к себе. Он же лишь усмехнулся, поцеловал ее и со знакомым снисходительным высокомерием, которое она так обожала в нем, сказал:

— Я дам тебе время привыкнуть к тому, что я снова есть в твоей жизни, Лотти. Но в один из вечеров я приду к тебе.

— Не надо, — прошептала она, крепко обнимая его. — Не приходи, Лици. У меня своя жизнь без тебя. Не нужно нам повторения уже пройденного.

Он лишь поцеловал ей пальцы и вышел.

Его хватило на месяц. Он звонил ей каждый вечер, и говорил, говорил, говорил — о делах, о том, что происходит в Бермонте, в других государствах. Ночами ей казалось, что он смотрит на нее — а поутру она иногда находила на соседней подушке подарки. Каждая из драгоценностей была как его касание. О да, он опять приучал ее к себе. И каждый день она тосковала по нему — будто все, что было похоронено, занесено песком времени, вновь ожило.

Ей пришлось поговорить с Джоном в один из его визитов, что они больше не будут продолжать отношения. Кембритч был внимательным и хорошим любовником, ее тело привыкло к нему, но один раз с Лици стоил всей их супружеской жизни. Потому что в ней не было основного компонента — любви.

Как же все же хорошо, что Люк заставил бывшего мужа дать ей развод. Не разведись она, и к ее грехам добавился бы еще и грех супружеской неверности.

Леди Лотта погладила браслет. Вся тоска и боль, ударившие ее в день его смерти,

— Лотти. Что бы ни случилось, знай…

Она под звук его голоса как во сне подошла к окну и распахнула его. Лицо поцеловало ветерком, розовое рассветное небо с черной крошечной луной улыбнулось рассветом, туманной лазурью засияло море за парком.

…— Если отец-Инлий не даст мне обмануть смерть, последней моей мольбой к нему будет встретиться с тобой в следующем перерождении…

— Я тоже хочу встретиться с тобой в следующем перерождении, Лици, — прошептала леди Шарлотта, опираясь на подоконник и скидывая сначала одну тапочку с меховым помпоном, затем другую. Голова кружилась от непролитых слез, сердце щемило так, будто оно сейчас остановится. — Я хочу, чтобы это случилось как можно быстрее, милый.

Она скинула с плеч пеньюар и села на подоконник. И только хотела перебросить ноги наружу, как услышала собачий лай и смех.

От крыльца замка шла Марина, а вокруг нее кругами носился Бобби. И невестка смеялась, дразнила своего пса, и совсем не по-королевски вдруг закружилась на месте, расставив руки. Ничего не стесняясь и не боясь.

Она в повороте увидела леди Лотту и, улыбаясь, помахала ей рукой. И леди, проглотив комок в горле, тоже помахала ей. Марина сделала приглашающий знак и погладила живот — мол, присоединяйтесь к нам с внуками. Леди Шарлотта едва не мотнула отрицательно головой. Она посмотрела вниз, медленно отодвинулась от края и кивнула. И показала рукой «пять». Пять минут.

Марина улыбнулась и пошла к беседке, где они обычно обедали — ждать ее.

— Я люблю тебя. — Послышался у леди Лотты за спиной голос того, кто стал ее единственной любовью. — Я люблю тебя.

Она повернулась и посмотрела на него. Сердце отпускало, наполняясь теплом. Во всяком случае, ее дети свободны и счастливы. У них тоже скоро появятся дети.

— Наши с тобой внуки, Лици, — прошептала она и улыбнулась сквозь слезы.

И она точно знала, что Луциус будет сильно недоволен, если она не примет участие в их воспитании за них обоих. И тем более, если она прервет свою жизнь. Разве он бы хотел этого? Разве могла она подвести его? А ведь еще есть Рита, которая думает, что мама ничего не знает о том, что ее навещает юный герцог, и есть Берни, чье сердце разбито… и дети в детском саду, которым тоже нужна ее любовь. И разве она, пережившая столько горя, может позволить себе принести горе детям? Разве Люку, ее Люку, ребенку их с Лици большой любви, нужны сейчас эти скандальные, некрасивые похороны? Хочет она принести ему столько хлопот и слез, чтобы у него болело сердце так же, как у нее сейчас? А если Марина от горя скинет?

Леди Лотта отпрянула от окна и выдохнула свою боль. Не всю — нельзя от такой боли избавиться, но можно спрятать ее в сердце, в самый уголок, туда, где холодной змеей жила она с момента смерти Луциуса.

— Мы с тобой обязательно встретимся, — прошептала она застывшему Луциусу. — И узнаем друг друга, через сколько бы жизней это не произошло. Обязательно.

Когда она спустилась, Марина улыбнулась ей как солнце. Обратила внимание на брачный браслет, покрутила своим, сравнивая.

— Ваше величество, — иронично присела она в книксене.

— Ваше величество, — улыбнулась ей леди Лотта, и Марина засмеялась. Но глаза ее были внимательными, тревожными. Бедная тревожная девочка. Поняла ли она что-то?

— Все это так удивительно, да? — проговорила Марина, разводя руками, и не понять было, о чем она конкретно — о коронации, о новостях, об этом рассвете. — Люк, бедняга, уже на совещании. Он же заходил к вам?

Слишком восторженной, слишком веселой она была. Словно очень хорошо понимала, что со свекровью творится.

— Заходил, — вздохнула леди Лотта, беря ее под руку. Бобби, еще один источник обожания и счастья, носился вокруг с высунутым языком, подбегал к ним и по-собачьи улыбался.

Марина внимательно посмотрела на нее и вдруг обняла.

— Мы с Люком очень-очень любим вас, мама Лотта, — прошептала она горячо. — Очень-очень-очень. Вы знайте это.

И она, отпустив ее, пошла дальше, болтая о предстоящих делах, ни о чем не спрашивая, — и уводя леди Лотту подальше и от тяжелых мыслей, и от открытого окна, и от прошлого, которое никак не изменить — но можно прожить будущее, раз уж оно оставлено ей богами.

Глава 13

Майло Тандаджи прочитал о коронации в Инляндии в утренних газетах чисто ради удовольствия — конечно же, он уже знал, что случилось. В его голове окончательно собрался пазл — и он удовлетворенно улыбался, пугая подчиненных, заходящих в кабинет.

Все же не зря он обратил внимание на очень знакомую ухмылку короля Луциуса, не зря.

Объяснение событиям давних дней и тому, как все же Кембритч оказался законным сыном Луциуса, он тоже прочитал с удовольствием и даже позволил себе грех тщеславия — пробормотать:

— Моя школа.

Можно было бы, конечно, и получше сообразить, потому что въедливый ум нашел бы несколько несостыковок, но кому это интересно, когда во всем виноваты уже уничтоженные боги, а законность наследия нынешнего величества Лукаса Первого подтверждена самим

А еще тидусс, узнав о том, что Люку под руку дали сразу две разоренные страны, одобрительно посмотрел на небо. Будет его величеству чем заняться на долгие годы так, что дурить станет некогда. И очень хочется посмотреть на бывшего подчиненного лет через двадцать. Когда он окончательно заматереет, окончательно привыкнет к тому, что он — всевластный государь. Останется ли в нем что-то от того любящего риск слегка безумного Люка, которого знал Тандаджи — или эта шкура слезет с него, как та, которую он перерос?

Испытывал тидусс от всего этого прямо-таки отеческие чувства, несмотря на то что Люк слишком погружен был в некоторые тайны рудложской разведки — и с того момента, как он принял титул Дармоншир, Майло пришлось перекраивать систему осведомителей, схронов и мест для встреч. А уж теперь, когда бывший подчиненный стал его величеством и получил ментальные способности Инландеров, и вовсе придется зачищать все, что он знал, что потенциально может помочь Инляндии и навредить Рудлогу. Дружба дружбой, а служба обязывает. Зная Люка, в шпионские игры он ввяжется с удовольствием, несмотря на все родственные и дружеские связи, как только восстановит страны после войны.

К сложному набору чувств, одолевающих Тандаджи, примешивалась и благодарность — дом, подаренный ему Люком, действительно был хорош, матушка активно обустраивалась на своей половине, Таби — на своей, невестки с внуками, которые останутся жить с ними до тех пор, пока на юге не закончится полная зачистка, расположились на первом этаже, и дом при этом все еще оставался просторным. Таби надеялась уговорить вдову Диди с детьми остаться жить с ними, но Майло знал, что она не останется. А жаль. С приездом невесток и внуков он осознал, что Таби и матушке просто не хватает огромной семьи вокруг, как принято в Тидуссе, постоянных эмоций от общения и родственного взаимодействия, поэтому они и терзали отца семейства со всем усердием. Было бы вокруг три десятка родных, старых и малых, и им было бы интереснее, и Тандаджи легче.

Поэтому он тихо, про себя, жалел, что в Рудлоге нет традиции, как в Тидуссе, братьям брать вторыми женами вдов погибших братьев. Пади бы справился, он сильный, и девочка бы осталась в семье. Но что делать, приехал в страну, живи по ее законам.

По дому, оставленному ему Люком, Майло в первый раз прошел три дня назад. И сам лично проверил жучки и следящие артефакты, которые устанавливали в доме Кембритча по его, Тандаджи, приказу шестилетней давности. Усмехнулся — все работало, Люк о них даже не подозревал. Или подозревал, но ему было все равно.

Майло мысленно набросал схему, как усилить безопасность дома, и вышел через визиотелепорт полюбоваться горами.

Пшеничное поле, начинавшееся в метрах пяти от окон, зеленело юными ростками. Значит, здесь уже успели засеять, несмотря на недавние боевые действия. Это хорошо. Это значит, что жизнь продолжается.

Таби здесь понравится, и внукам, и малышу, кем бы они ни были, будет полезно гулять на свежем воздухе. Таби нарочно не узнавала пол, а Майло положился на волю богов.

Но за то, чтобы родился именно сын, Великим духам тихонечко все же молитвы шептал.

Дела в Зеленом крыле постепенно приходили в порядок. Майор Андрей Михайлович Вершинин, выслушав предложение Тандаджи стать его заместителем, глубоко задумался и спросил:

— Позвольте поинтересоваться, почему я, полковник? У меня практически нет опыта кабинетной работы.

— Вы хладнокровны, упорны, знаете устав, понимаете, зачем нужны правила, но способны к гибкости, — объяснил Тандаджи. — Вы способны переносить перегрузки, а это в нашей работе главное. И для вас дело и задачи страны на первом месте. Вы умеете организовывать людей, вас слушаются. Мне не придется постоянно контролировать то, что вы делаете. И вы не женаты. А, значит, готовы служить королевству в любое время дня и ночи.

Майор посмотрел на него и вдруг едва заметно усмехнулся. И Тандаджи поставил еще одну галочку в мысленном деле потенциального заместителя — чувство юмора есть, гибкий интеллект.

— А если я решу жениться? — уточнил без пяти минут заместитель.

— Тогда, — с каменным лицом ответил Тандаджи, — постарайтесь найти понимающую жену. Или ищите спутницу жизни среди сотрудниц Зеленого крыла. Берите пример с полковника Стрелковского.

Вершинин помолчал пару минут. И это тоже было плюсом — не склонен к эмоциональным решениям даже на манипуляции симпатией.

— Я согласен, — хладнокровно ответил он. — Но с испытательным сроком, полковник. Вы смотрите на меня, я смотрю на вас. Если мы друг другу не подходим или я понимаю, что мне скучно здесь, в кабинетах, вы меня отпускаете обратно в боевое подразделение.

— О, поверьте, — пообещал Тандаджи, — скучать вам тут будет некогда.

Вершинин подхватывал дела так ловко и так дисциплинированно, что у Тандаджи благодаря ему и остальным замам появилось нечто странное и непривычное — свободное время. Немного, но все же. Что делать с ним, тидусс не знал, и потому раскопал себе грядку у своего нового дома со стороны Милокардер и посадил там кабачки и баклажаны. И тыквы. Пройдет немного времени — и будут как в родном Тидуссе радовать взор.

Единственное, что омрачало его устаканившуюся картину мира — потухшая Дробжек и нервничающий из-за этого Стрелковский. Нервничающий глава внешней разведки — это, мягко говоря, опасно.

Но все, что мог, Игорю Майло уже сказал, и теперь все зависело не от него. И это для Тандаджи тоже было непривычно.

Несколько недель назад, Иоаннесбург, Люджина

Люджина Дробжек проснулась ночью от страха, хватая ртом воздух. Подняла руки вверх, в темноте

Перед глазами стояла сцена, которая снилась ей почти каждую ночь с небольшими вариациями — вот летит ей в живот сапог иномирянина, вот Катерина Симонова спасает ее неродившегося сына… но проходит день, два, пять, десять, и Люджина, стоя в душе, сидя за рулем, работая с пациентом, разбирая бумаги Игоря, чувствует режущую боль в животе и видит как по ногам ее потоком льется кровь.

И ребенок все равно умирает, несмотря на все ее виталистические усилия.

Игорь ровно дышал рядом, ей же дышать было тяжело, и она осторожно спустила ноги на пол и, как была босиком, в большой футболке, ибо в пижамах ей было душно, вышла из комнаты. А затем — на задний двор, под тихое звездное небо Иоаннесбурга с далекими всполохами грозы.

Под ногами защекотала влажная, росистая трава, пахнуло зеленью и теплой землей, и Люджина наконец-то вдохнула полной грудью. Сердце, которое, как оказывается, билось как сумасшедшее, начало успокаиваться.

Она и сама понимала, что с ней что-то неладное, что надо походить к штатному психотерапевту, поговорить с ним — но она словно в панический ступор впадала, обдумывая это решение. Ставить самой себе диагнозы она не могла — это в нынешней ситуации было бы необъективно. А довериться кому-то из коллег означало сначала погрузиться в то, что с ней творится, а она опасалась, что ее это уничтожит.

Одно Люджина осознавала — в ней поселился страх такой силы, что справиться она с ним не могла и помощи попросить не могла. Более того, страх этот заставлял ее закрываться от людей, которые видели, что с ней и желали ей помочь. Вот и от Игоря она отдалялась… и понимала, что он замечает это, и не могла пересилить себя. Если раньше она смотрела на него и чувствовала в груди горячий, ровный, спокойный огонь ее любви к нему, а когда он касался ее или смотрел с желанием — и она тут же разогревалась, резонируя с ним, то теперь ее словно не хватало на ответ, на эмоции.

Люджина осторожно подняла руки над головой, вдохнула, выдохнула. Потерла напряженную шею, плечи. Положила руку на живот.

— Мама справится с этим, малыш, — прошептала она, — все будет хорошо.

Плохо было то, что все остальные чувства в тени этого страха словно померкли, растворились. Даже ожидание ребенка — она иногда забывала, что беременна. Даже физические — она не понимала, что устает, не ощущала голода, да и переполненный мочевой пузырь замечала только потому, что после едва не случившейся неприятности поставила себе правило каждый час прислушиваться к себе.

Был ли это страх смерти, настигший ее слишком поздно? Потрясение от гибели Дорофеи Ивановны? Страх из-за возможной гибели неродившегося ребенка? Что это, в чем причина?

Может, она просто эмоционально перегорела за этот день на хуторе?

Сын должен был родиться в конце августа. Больше двух месяцев оставалось еще, и она не представляла, как проживет это время. Что же все-таки с ней?

«Эмоциональная бесчувственность, кошмары, тремор, спазмы в мышцах, потеря смыслов, попытка заглушить боль постоянной занятостью, агрессивность и апатия, реакция на громкие звуки — основные признаки посттравматического расстройства, — раздался в ее голове голос их старенького преподавателя из академии. — Основная проблема — проблема с доверием. Таких пациентов нужно вести бережно, не применять резких, травмирующих практик, замещать воспоминания новыми, работать с телом… около тридцати процентов способны справиться с этим самостоятельно…»

— Но это не первая травмирующая ситуация в моей жизни, — прошептала она непонимающе, — и не первый бой.

Нельзя ставить себе диагноз. Нельзя. Выйдет необъективно.

Сколько было за плечами и боевых операций, и столкновений с нежитью, и гибели товарищей? Да и погибнуть даже за время работы на Зеленое крыло она могла не раз. Неужели беременность так повлияла? Но она была беременна, когда спасала Тарью Свенсен, и тогда тоже могла потерять ребенка, но при всей физической слабости, душевно была крепка и спокойна. Что же творится сейчас?

За спиной раздались шаги. Игорь встал сзади, обнял ее, и она будто слегка напряглась, и он это ощутил — и едва не отпустил ее. Наверное, она бы разрыдалась, если бы отпустил. Несмотря на то, что истеричность ей никогда не была свойственна.

«Это беременность, — объяснила она себе. — Нормально, что скачут эмоции. И кошмары могут быть следствием скачка гормонов. Нужно сходить ко врачу раньше, сдать анализы».

— Не планируй ничего на выходные, — сказал ей Игорь. Она хотела прижаться к нему, но и тут будто что-то останавливало. — Я хочу съездить с тобой в Рыбацкое.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что Рыбацкое — его графское имение. Забавно, что она постоянно забывала, что он лорд и граф.

Он до этого настойчиво предлагал ей уйти в отпуск, говорил, что уйдет с ней — и ее такая паника охватывала при мысли, что она останется без работы, без дела, что она упиралась насмерть. Но сейчас речь шла о двух днях. Два дня, которые тем не менее нужно чем-то занять.

— Что мы там будем делать? — все же спросила она.

— Там речная заводь недалеко, — руки он все же оставил у нее под грудью и легко поглаживал живот, от чего она то обмякала, то встряхивалась, как засыпающий на ходу человек. — Можно покупаться, вода уже должна согреться. Порыбачить. Любишь рыбалку?

Люджина знала, что любит.

— Да.

— Земляники соберем. Хочешь земляники?

Руки его переместились ей на плечи, и он легко-легко начал массировать их.

Во рту собралась слюна и она сглотнула ее. На глазах выступили слезы и тут же высохли.

— Хочу, Игорь.

Он прижался губами к ее уху.

— Давай поженимся, Люджина? Смысла откладывать нет.

Капитан все же повернулась к нему — Игорь стоял очень близко. Полуголый, такой близкий, такой родной.

— Давай подождем, — попросила она тихо. — Я не очень понимаю, что я чувствую и чего сейчас хочу, Игорь. Если я пойду за тебя замуж, я хочу понимать, что делаю.

Он закрыл глаза и обнял ее, и она положила голову ему на плечо. Пахло от него тепло и чуть терпковато.

— Тебе нужна помощь, Люджина.

— Я знаю. Я не могу пока, Игорь. Не могу.

— Ты не обязана всегда быть сильной. Я с тобой, понимаешь? Почему ты позволяешь мне быть при тебе слабым, а сама не можешь?

Люджина слабо улыбнулась.

— Я не знаю, как, Игорь. Не умею.

— Конечно, — он гладил ее по спине, — моя стальная Люджина, которая может позаботиться обо мне, обо всем мире, но не о себе. Дай мне позаботиться о тебе, моя хорошая.

Первый раз он назвал ее так ласково, и прозвучало это так странно и неподходяще Люджине, что она закрыла глаза. Как будто этих конструктов не могло быть в их отношениях — ведь это она любила, а он позволял себя любить.

— Ты и так заботишься. Я справлюсь, Игорь. И пойду к врачу… но не сейчас. Я не готова.

— Хорошо, — согласился он со вздохом. — Я не буду давить. Но в имение мы поедем. И поймаем там всю рыбу.

— Чистить и жарить будешь сам, — лениво отозвалась она. Тело в его теплых руках стало словно расслабляться.

— Там есть повариха… но, если захочешь, я поджарю тебе. Отец меня научил в юности. Мама терпеть не могла готовить рыбу.

— Ты возишься со мной, потому что тебе меня жалко, да? — спросила она, чуть приподняв голову. Иногда в эти дни она выныривала из своего состояния и понимала, как ласков и осторожен он стал.

— Потому что ты мой боевой товарищ, — губы его на ее щеке были теплыми. — Моя верная Люджина. Солдаты своих на войне не бросают.

Тих и сладок был воздух тут, на улице, и от Игоря пахло хорошо. Безопасностью пахло.

— Я никак не могу привыкнуть, что мы друг друга называем на «ты», — признался он. — А сейчас понял, что, когда ты такая молчаливая и тихая, мне хочется назвать тебя как-то ласково. Как маленькую. Но у тебя такое имя, что от него не придумать уменьшительно-ласкательное.

Она улыбнулась ему в шею.

— Как и у тебя, да?

Он хмыкнул с удивлением.

— Да, притянуло нас, действительно. Но у тебя же есть какое-то домашнее имя? Как тебя мама ласково в детстве называла?

Она пошевелилась, пытаясь вспомнить.

— Люджинка?

— Анежка Витановна очень сурова, — со смешком проговорил Стрелковский.

— Джини, — вспомнила Дробжек что-то из очень далекого детства.

— На инляндский манер? — удивился Игорь. — Интересно, почему.

— Мать как-то обмолвилась, что отец имел инляндские корни, — пробормотала она. — Но это было в далеком детстве, Игорь. Она очень давно меня так не называла. Перестала после того, как я лет в шесть потребовала рассказать про отца. Ну и про него не рассказала, только то, что он служил в Лесовине, когда она там на медсестру училась.

Она говорила это — и вдруг мелькнула у нее в голове мысль, что вместо отца именно Игорь стал ее моделью мужчины, именно таким она хотела бы представлять своего отца. Именно на нем она зафиксировалась, именно с ним сверяла, правильно ли строит свою жизнь. Странно, что она с ее профессией до сих пор этого не разглядела. И выбрала-то не случайно недоступного ей — как многие отвергнутые с детства дети раз за разом выбирают тех, кому они не нужны. И чудо, что судьба их свела… а теперь, конечно, Игорь считает, что должен жениться на ней. Но нужна бы была она ему без ребенка? И нужна ли вообще в целом, она, Люджина, которая фактически навязала себя ему?

Нет, она понимала, что дорога ему, и сблизило их все произошедшее с момента знакомства как родных. Но все же… все же…

— Ты хотела бы про него узнать? — поинтересовался Игорь, и не подозревая, в какую пропасть она сейчас падает. — У тебя будущий муж, если ты меня не отвергнешь, конечно, начальник внешней разведки. Не хочешь воспользоваться связями?

— Я и сама могла давно раскопать, — качнула головой Люджина. — Но я не хочу. Игорь, мне только-только исполнилось тридцать пять. Если за тридцать пять лет я ему не была интересна, то очевидно, что это чужой человек, у которого своя жизнь. Я только знаю, что военный, так что, видимо, тягой к службе я в него. Мне неинтересно.

— И ты права, — пробормотал он.

Они постояли так молча — Люджина грелась в его руках и вспоминала свой недавний день рождения, о котором совершенно забыла. Двадцать седьмое мая началось для нее с букета цветов

— Я как их увидел, сразу понял, что твои, — сказал Игорь, когда она открыла шкатулку. — Нравятся?

Она гладила их кончиками пальцев, ощущая алмазный орнамент. Она хотела сказать, что у нее никогда не было ничего настолько дорогого. И что она не предназначена для таких элитных вещей. Что она офицер и девочка из северной глубинки, что подобные украшения будут смотреться на ней нелепо. Но наручи были действительно очень красивыми.

— Спасибо, — сказала она с неловкостью. — Из них получатся хорошие защитные артефакты.

И она действительно несколько вечером провела, вспоминая навыки артефакторики, полученные в военно-магической академии, и когда у нее получилось поставить на них автощит, впервые через ее замороженность пробилось что-то вроде восторга.

— Пойдем спать, — проговорил Игорь ей на ухо. — Сделать тебе молока?

— Не надо, — ответила она расслабленно. Страх, угнездившийся в груди, будто подпритух от этой ночи и этого разговора. Переступила босыми ногами. — Ноги только ополосну и спать.

Выходные в имении, которое Люджина помнила зимним, прошли так, будто они с Игорем уже давно были семьей. И смотрела она на большой двухэтажный, широкий дом уже как на дом для их будущих детей. И знала, что детей будет много, обязательно будет много-много.

Земляника из соседнего лесочка оказалась сладкой, как в детстве. И плотва, которую они наловили и обжарили — хрустящей и сочной. Страх не появлялся, и она уже было понадеялась, что излечилась.

Но они вернулись в город, и той же ночью она вновь проснулась от кошмара. И в этот раз не стала выходить — чтобы не будить Игоря. Чтобы он не переживал за нее.

Игорь Стрелковский недаром столько лет служил в Зеленом крыле. Интуиция у него была на высоте, и сейчас эта интуиция просто кричала, что Люджина, спокойная, ежедневно работающая, находится на грани жесточайшего нервного срыва.

Чего только стоили ее еженощные пробуждения — он несколько раз заставал их за секунду до того, как она просыпалась, и замечал и полный паники взгляд, и влажную кожу, и учащенный пульс. Ее мучили кошмары — и он вспоминал себя. Как ему несколько лет в храме после гибели Ирины снилось, что она умирает у него на руках — или, что еще хуже, что она выживает, и он счастлив — и тем страшнее было, когда он просыпался.

Игорь просил пообщаться с ней штатного психотерапевта, представив это как обязательное тестирование после участия в боевых действиях, и видел отчет — стабильна, разумна, контактна, признаков депрессии или других настораживающих состояний нет.

Но Люджина сама была психологом и знала, как скрывать то, что нужно скрыть.

— Я бы предположил у нее ПТСР по вашему описанию, — сказал психотерапевт на прощание, — люди с сильной волей склонны закрывать травму работой, чтобы не болело. Бой прошел, но психика еще в бою, еще переживает потери. Но это только мои предположения, полковник.

— Что в этом случае делать? — спросил Игорь. — Таблетки?

— Без ее ведома? — уточнил врач, и Стрелковский покачал головой. — Тем более беременность, терапию нужно подбирать аккуратно и бережно.

— Тогда что вы посоветуете?

— Нужно убирать напряжение. Работа с землей, купания, снятие телесных зажимов, расслабление, секс. Психика рано или поздно поймет, что война закончилась.

Она работала, как проклятая: Зеленое крыло, госпиталь, — работала допоздна, выходила по выходным. Люджина будто не могла остановиться. Было в ее стремлении погрузиться в работу что-то отчаянное, почти истеричное. И Игорь чувствовал, как отдаляется она, отдаляется и замыкается. Будто ему больше не было доступа туда, куда она всегда, с начала их знакомства пускала его безо всяких условий — в ее мысли, душу и сердце.

Беда в том, что внешне она была спокойна, приветлива, могла и улыбаться, и смеяться. Она ложилась с ним в постель, но он не мог тронуть ее — обнимал, целовал, гладил, пока она не расслаблялась и не засыпала. Хотел ее, но почему-то казалось ему, что займись он с ней сейчас сексом, и она поддастся, но ощущаться это будет как насилие. Несмотря на рекомендации врача.

Немного расслаблялась она в телесном контакте, но через напряжение — и он старался как можно чаще гладить, разминать ее плечи, ноги. И еще когда сама заботилась о ком-то.

Они с ней уже через пару дней после возвращения из бункера заехали к Тамаре Марковне, бабушке, опекаемой ранее Полиной и перешедшей к ним «по наследству».

Дом, слава богам, был цел, но у стариков не было ни воды, ни света, ни еды — и Люджина ожила, договариваясь со снабжением Управления о доставке цистерны и уличного туалета, свечей и армейской кухни, которая бы кормила жителей дома три раза в день, а тем, кто не может спуститься, спасатели разносили бы в квартиры. Слухами земля полнилась, и скоро к домику Тамары Марковны начали приходить все больше старичков и матерей с детьми из квартала и соседних, а Люджина там же, на месте, работала виталистом, психологом и организатором.

МЧС, конечно же, делало все это по городу, но слишком многим нужна была помощь и не до всех успели добраться.

Однако стоило ремонтным бригадам наладить подачу электричества и воды, а окрестным магазинам потихоньку заработать — пусть с ограниченным набором продуктов — и Люджина снова потускнела и замкнулась. Нет, они пару раз в неделю навещали бабушку и старичков, привозили продукты, но дальше все только усугублялось. Она будто замораживалась день за днем.

Так усугублялось, что через несколько недель, уже после того, как они съездили в имение в Рыбацком, ему в голову пришла простая по своей ясности мысль — может, ее состояние связано не только с пережитым? Может, она просто больше не хочет быть с ним, с Игорем? Была любовь и ушла, и осталось крепкое товарищество, верность, поддержка, но любви больше нет, и потому и тепла нет, и от его прикосновений не загорается она?

Мысль застала Стрелковского, когда Люджина уже заснула, и он лежал некоторое время на боку, глядя на ее лицо — из-за живота она теперь всегда спала на боку. Любовь ее он воспринимал как что-то незыблемое, что-то, что не может пошатнуться, что грело и связывало их обоих. Он этой любви не заслужил — но сейчас, когда показалось, что лишился ее, ему стало так пусто, словно он снова только что пришел в Храм Всех Богов, не зная, что делать со своей жизнью дальше.

Как взрослый человек он должен был спросить ее об этом. Как человек, которому эта бесконечно верная, отважная, основательная, сильная женщина стала дорога, он не хотел этого, потому что не хотел услышать ответ.

И вспомнились ему слова шамана Тайкахе «Отпусти». Про это ли старик говорил? Имеет ли он, Игорь, право удерживать ее рядом просто потому, что она обещала быть с ним? Понятно, что даже если случившееся у хутора перепрошило ее эмоциональную сферу и она поняла… или не поняла еще, что не любит его больше, что любовь эта была восхищением перед образом в голове, а не чувством к живому человеку — то она все равно останется с ним, потому что Люджина верна не только людям, но и своему слову.

А еще Игорь осознал, что все это время только брал от нее. И она была так щедра, что делилась без остатка — своей поддержкой, принятием, своим телом. Что давал ей он?

Он взял ее за руку в темноте и закрыл глаза. Одним было остаться не так страшно, как остаться без нее — женщины, которая стала другом, товарищем, которая стала уже настолько родной и близкой, что расстаться с ней казалось невозможным.

— Мы с тобой идем на эти выходные на море, Люджина, — сказал он с утра, когда как обычно они рано встали и завтракали за столом. Она замерла, поднося чашку ко рту, словно задумавшись, и только потом подняла на него глаза:

— Разве где-то осталось место, где побережье осталось чистым?

— На Маль-Серене, — проговорил Игорь. — Ты же видела фотографии и видео? Благодаря защите духа океана часть заливов остались несмытыми.

Она будто колебалась. Улыбнулась неуверенно.

— И куда ты меня поведешь?

— Туда же, где мы были в прошлый раз. Заменим плохие воспоминания хорошими.

Он даже дыхание затаил, потому что боялся, что она скажет «нет», но она лишь внимательно посмотрела на него.

— Ребенку полезно побыть на море, — напомнил он. — И тебе тоже. Я буду за тобой ухаживать, а ты вспомнишь, каково это — просто плавать или просто лежать на солнце и ничего не делать.

— Мне кажется, — пробормотала она, — я не могу уже ничего не делать.

— Считайте, что это приказ, капитан, — он встал, подошел к ней, обнял со спины и поцеловал в отрастающие волосы на макушке. И почувствовал, как она улыбнулась.

— Как скажете, шеф.

Эта игра была им обоим привычна и иронична.

Стоило ей ступить на Маль-Серену из городского телепорта, вдохнуть воздух, напоенный ароматом моря, трав и цветов, услышать шум столичной Терлассы, будто совсем не поменявшейся с их прошлого посещения — и лицо ее разгладилось. И даже то, что они несколько раз переезжали через заросшие трещины и полосы разрушенных домов, не заставило ее нахмуриться.

Игорь же вдыхал этот аромат, чистую эманацию любви, разлитую повсюду, вспоминая, как резал он в прошлый раз сердце до слез, и с удивлением ощущал в себе и любовь к Ирине, и печаль, и нежность, и горе, но не выворачивали они его больше наизнанку до нежелания жить. Они словно навсегда поселились в сердце под покровом смирения.

Смирение, да, вот что он ощущал. И большую нежность к женщине, которая сейчас была рядом с ним. Которая так настороженно принимала его ласковость, что он чувствовал себя подонком — так привык к ее силе, что потребности нежничать с ней в нем не появлялось. А сейчас вот появилась. Только ей, похоже, это уже не нужно было.

— Ты снял нам тот же дом, — сказала она с пониманием, когда он провел ее к берегу моря и дому. Люджина посмотрела на дом и повернулась к вечернему морю — пришли они на Маль-Серену сразу после пятничной работы. Действительно, чистому, лазурному, зовущему к себе. Здесь плескались дети, плавали взрослые — не так много, как бывает на морских берегах в туристический сезон, но достаточно.

— Ты бы сама посоветовала это сделать, да? — пробормотал он, составляя чемодан на веранду и вставая рядом с ней.

Люджина усмехнулась и посмотрела на него. В ее синих глазах отражалось море. Отросшие волосы шевелил жаркий ветерок, и Стрелковскому вдруг очень захотелось вновь увидеть ее с длинными.

— Я жалею о том, как повел себя тогда, — сказал Игорь, глядя ей в глаза. — Я хочу проснуться здесь с тобой завтра утром, и чтобы все было иначе.

— Как-то у нас сложилась нехорошая традиция приезжать сюда в состоянии травмы, — усмехнулась она. — В прошлый раз — твоей, сейчас — моей.

— Будем ездить сюда, пока все они не останутся позади, — пообещал он твердо. — Искупаешься?

И она, вновь завороженно глядя на море, кивнула. И потянула с себя платье. Оставила вещи на перилах веранды — он задержал взгляд на круглом животе, на тяжелой, сочной груди, на солдатском медальоне в ложбинке, и пообещал себе, что привыкнет она и к украшениям, и к заботе, — и направилась к воде нагишом, тяжело ступая. Игорь тоже разделся и пошел за ней по горячему песку.

Мать-Вода приняла их как вернувшихся домой детей, обняла, закачала в лазурных ладонях. Люджина нырнула, вынырнула — глаза ее сияли. В реке она тоже купалась с удовольствием, но сейчас будто превращалась в восторженную девочку — и тут же поплыла на глубину, и долго-долго, как в прошлый раз, плавала там — уже село солнце, очертив красным черную луну над горизонтом, уже встали над головой серебряные иголочки звезд, и Игорь вышел на берег — заказать ужин на веранду, разложить вещи.

Вышла Люджина уже в темноте, тихая и какая-то просветленная. Жмурилась от удовольствия от горячего душа и посмеивалась, когда Игорь, натирающий ей спину и помогающий вымыть ноги, брызгал в нее пеной. С удовольствием поела запеченных мидий и подкисленной лимонным соком белой рыбы на гриле, овощей и картофеля, и долго потом расслабленно сидела, глядя на черное море, соединяющееся с черным небом. Улыбнулась, когда он принес ей плед. Кивнула, когда позвал спать. И даже сама потянулась к нему, когда они легли в постель — и он, дрожа от возбуждения, гладил ее крупное, налитое тело, целовал ее в плечи, в живот, в восхитительную грудь, и любил ее так мягко, что это было похоже на скольжение по пологим волнам. И удовольствие ее было таким же непривычно мягким, вибрирующим, полусонным.

Спала она в эту ночь как дитя. Игорь шептал молитвы матушке-Серене и просил богиню позаботиться о Люджине. Проснулись они, как он и обещал — в обнимку, и он долго с утра целовал ее плечо и шею — такой красивой она ему казалась — и говорил ей об этом.

Люджина лежала с закрытыми глазами, словно недоверчиво, и улыбалась едва-едва.

Суббота прошла в таком же блаженстве — они гуляли по городу, они зашли в знакомую харчевню с голосистой хозяйкой и хозяином, носящим на плечах кувшины с вином, они купались, они говорили о детстве и службе. Море явно шло Люджине на пользу.

— Останемся здесь еще дня на три, — сказал он ей вечером в субботу.

— Но работа? — в голосе ее звучала неуверенность.

— Во-первых, у меня есть заместители кроме тебя, — напомнил он. — А во-вторых, Майло меня подстрахует. Поверь, он о тебе переживает как родной отец.

Она улыбнулась. И это точно означало «да».

Массово телефонная связь еще не была восстановлена, но во второй половине июня государственные службы уже начали пользоваться спутниковой. Поэтому Игорь позвонил Тандаджи и сообщил ему, что уходит в отпуск на несколько дней. Возможно даже на неделю.

— Давно пора, — невозмутимо сказал ему тидусс. — Пользуйся моментом и женись на ней.

Игорь усмехнулся и отключился.

Море, море, прибежище и стихия Богини. Оно сотворило чудо — и Игорь готов был бы здесь и год провести, лишь бы видеть такую Люджину — без брони, расслабленную, спокойную, улыбчивую. Один день сменялся другим, приближалась к концу неделя. В мире творилось удивительное — местные газеты писали о прошедшей в Инляндии коронации, но и она не заставила Игоря захотеть возвращаться на работу. Его отпустила тревога и он просто позволил себе ничего не делать. Только гулять с Люджиной. Плавать с Люджиной. Кормить Люджину вкусным. Танцевать с Люджиной на старой площади под звуки маленького ансамбля среди веселых местных жителей. Танцевала она неловко, но не стеснялась этого.

Однако неделя прошла — и пришло время или увольняться, или возвращаться.

— Все будет хорошо, — пообещала ему Люджина. — Я справлюсь, шеф.

Они вернулись домой, по которому соскучились. Рядом с почтовым телепортом лежала стопка писем, вынутых экономкой. Игорь перебрал их, зашел к Люджине.

— Это от Свенсена, — сказал он. — Он сообщает, что Тарья родила чуть раньше срока, но девочка здоровая. Зовет нас к себе в гости. Пойдем? Мы можем позволить себе еще день отдыха.

— Конечно, — отозвалась она с улыбкой, — я буду очень рада увидеть Тарью.

Девочку, крошечную, с русыми волосиками и зеленоватыми глазами с карими точками, назвали Люджиной. И Люджина-старшая качала ее на руках, едва заметно улыбаясь, Игорь дарил подарки хозяйке, а Хиль, вернувшийся пораньше из замка ради гостей, смотрел на неуловимо похорошевшую Тарью и на дочку с таким отчаянным счастьем, что Игорю оно тоже передавалось.

Очень теплой и дружеской была их встреча — но гости не стали задерживаться, чтобы не утомлять друзей. И домой вернулись к вечеру.

А ночью Игорь опять проснулся оттого, что Люджины нет рядом. Похолодел, встал, пошел искать.

Недолго пришлось искать — сначала он услышал дикие, отчаянные рыдания, а потом увидел ее все в том же дворе, сидящей прямо у стены дома, укутанной в одеяло, дрожащей всем телом и почти воющей, будто увидела что-то ужасное. Он сел рядом с ней, он обнял ее и прижал к

Он помог ей встать, уложил ее в кровать — и обнимал ее, пока она не заснула.

Утром она вышла к нему, бледная и тихая. Села напротив, и его интуиция опять завопила, да так, что он чуть чашку не раздавил в руке.

— Я так больше не могу, — сказала Люджина тускло. — Игорь… я хочу к маме.

Он выдохнул.

— Я отвезу тебя.

Люджина мотнула головой.

— Нет. Я сама. Я сама. Я не хочу, чтобы ехал ты. Перейду телепортом, а потом найму кого-нибудь, чтобы довезли.

— Пожалуйста, — настойчиво попросил он. — Сходи к штатному психиатру. Расскажи о том, что с тобой творится. Ты же понимаешь, что это вредит не только тебе, но и ребенку?

— Я все же слабый, но виталист, — взгляд ее был отсутствующим, — все хорошо, Игорь, с ним все хорошо. Я не могу к Маркову идти. И ни к кому не могу. Мне кажется, я умру, если начну говорить о том, что ощущаю. Нет, мне нужно к маме… к маме.

Он поставил чашку на стол и очень осторожно спросил:

— Ты вернешься ко мне, Люджина?

— Я не знаю, — сказала она честно, и его словно по груди полоснуло. — Я сейчас ничего не знаю.

Второй раз она сбегала от боли к маме. Значит он, Игорь, не был способен ее вылечить.

Были мысли хватать ее и вести ко врачу, или увезти обратно на море, или поехать с ней. Но он лишь закрыл глаза и сжал зубы. Нельзя было отпускать — но в ушах звучало слово «Отпусти».

— Я договорюсь, чтобы тебя доставили на листолете, — сказал он. — Одну тебя я в таком состоянии не отпущу. Собери пока вещи. И подарки маме. Хорошо? И почтовый телепорт штатный достану. Потому что я буду писать тебе. Ты будешь отвечать мне? Люджина?

— Как только смогу, — пообещала она так, будто едва вспоминала слова. Она будто уже была не здесь.

Улетела она через два часа — и он сам посадил ее в листолет, и загрузил все, но даже не смог обнять на прощание — такой стеной она от него отгородилась.

Листолет улетел, а он ушел на работу. Переделал там миллион дел — а когда вернулся в пустой дом, первым делом посмотрел в почтовый телепорт.

«Я долетела, Игорь, — было написано на листе бумаги. — Все хорошо. Прости».

Дом был так пуст, что ему пришлось напиться, чтобы заснуть.

Люджина пережила полет, словно во сне. И только когда пилот сказал: «Долетели, капитан, снижаемся», — она очнулась и посмотрела в окно.

Слепило глаза лазурное озеро и щедрым ковром раскинулся внизу северный лес. Домик мамы был маленьким-маленьким, но капитан прикипела к нему взглядом и не отводила, пока не приземлились во дворе.

Открылась дверь листолета, и Люджина, пошатываясь, сошла по трапу. Навстречу ей, хмурясь, шла мама. За ней играли дети — мама писала, что взяла на воспитание несколько сирот — паслись козы, утки, куры. Следов пребывания здесь иномирян почти не осталось. К старому дому прислонилась большая, на несколько комнат, пристройка еще с пустыми окнами, из свежих строганых бревен — рядом с ней работали несколько мужчин. В одном из них, крепком, с блестящим от пота торсом и шортах, северянка узнала Милослава Вотжеча, одного из партизан, который уходил на Север с мамой.

Анежка Витановна увидела дочку, остановилась, подняла брови — и что-то поняла такое, что зашагала к ней быстрее. Люджина только успела несколько шагов сделать, как мать уже была рядом, сильная, большая, теплая, родная.

— Мама, — сказала Люджина, улыбаясь и кривя губы. — Мамочка. Я так устала… мама.

Она покачнулась, и Анежка Витановна поддержала ее, обняла, прижалась губами ко лбу, как делала в детстве, меряя температуру. Суровой она была только тогда, когда дочка не болела — а когда болела, так сердце отдать готова была.

— Ну все, — сказала она, — все, бедолажная моя. Все хорошо будет теперь. Все хорошо, маленькая моя. Идем, ляжешь, идем, моя девочка. Идем. Я пирогов как раз завела, да с малинкою, да с творогом. Все будет хорошо.

И Люджина, сильная, стойкая Люджина, вновь разрыдалась, стоя в добрых материнских объятиях.

Глава 14

Июнь, Тафия, Майло Тандаджи

Главы спецслужб, среди которых был и Тандаджи, в начале июня собрались на встречу с Четерии. Там его просили дать поговорить с иномирянкой, которая и принесла в конце мая весть о том, что одна из теней чужих богов жива и восстанавливается на Лортахе, и через несколько сотен, а, возможно, и десятков лет это может снова стать проблемой для Туры. Но он отказал.

— Вы — люди определенного склада, выросшие из допросных, — проговорил он, и Тандаджи, сидя среди коллег в одном из залов дворца, старался не смотреть в пустые зеленые глаза дракона. И не чувствовать ничего по этому поводу — потому что испытывал к дракону бесконечное уважение и помнил, что он сенсуалист и чувства считывает по природе своей. — Вы не сможете сдержать свою природу, поэтому

— Но записать на накопитель, который можно размножить для нас всех, ее слова вы сможете? — очень почтительно спросила глава разведки Маль-Серены. И Четери единственной ей улыбнулся с приязнью и даже какой-то нежностью, а всех окружающих затопила волна сожаления и горечи.

Серенитка кашлянула и повела рукой, и дракон с благодарностью склонил голову.

— Записать — смогу, моя сестра по матери, — согласился он мягко.

На столе, во главе которого и сидел Владыка Четерии, стоял расписной горшок с землей, в которую было воткнуто едва заметно светящееся золотистым светом волокнистое зерно размером с кокос. Тот самый плод дерева хидавари, которое даст росток при приближении будущего освободителя Хиды.

— Сила предназначения такова, — сказал Четери, когда выслушал множество вопросов по поводу этого самого героя, — что тот, кому суждено освободить Хиду, сам придет ко мне. Так бывало испокон времен. Всему свое время. Об этом не стоит беспокоиться.

— Предназначение — это хорошо, Владыка, но я предпочитаю конкретику и планирование, — максимально вежливо возразил Тандаджи. И дракон едва заметно усмехнулся.

— Хорошо. Я высажу этот плод под щит у врат моего дворца и скажу, что оно даст знак тому, кому предстоит совершить подвиг и выполнить мою задачу. Можете напечатать это в своих газетах. Это достаточно хорошо спланировано, господин Тандаджи?

— Достаточно, — с уважением склонил голову тидусс. Это действительно повышало шансы найти того, в ком нуждалась богиня чужого мира. И туристический поток в Тафию увеличит, так что дракон не прогадает.

— Все бойцы и горячие головы побывают в Тафии, — с пониманием проговорил берман, генерал Ульсен. — Мой король велел передать, что призвал шаманов с просьбой узнать, кем может быть этот герой.

— Мой император, — вторил ему глава разведки Йеллоувиня, — сказал, что обратится к нашим прорицателям.

— У вас есть к кому, — согласился Четери. — Пожалуй, мне тоже стоит навестить ее.

И все остальные сделали вид, что не заинтересовались этой таинственной «ею».

— Позволишь ли ты прислать к тебе магов, чтобы они сняли параметры этого семени, Владыка? — спросил Тандаджи. — А плод высадишь у ворот после этого. Возможно, они поймут принцип действия — на какие свойства оно должно среагировать. Это тоже облегчит поиск.

— Позволю, — откликнулся дракон. — Но если кто-то повредит его — руки оторву.

И как-то все сразу вспомнили, что дракон родился и жил в ту эпоху, когда руки могли оторвать буквально.

Прошло три недели, и в том же зале накануне дня летнего равноденствия, дня Красного Воина, собрался Королевский совет. Как и в прошлый раз, во главе стола расположился хозяин города — Владыка Четерии, а по обе стороны от него — Владыка Нории и Владычица Ангелина. За спиной их сидел незнакомый Тандаджи дракон — глава разведки Песков, и тидусс философски подумал, что конкуренция растет, жизнь становится веселее — вот и Пески обзавелись разведкой.

Тут его мысли вдруг свернули на то, что Таби скоро рожать, а работа опять прибывает. И она будет обижаться, что он мало бывает дома. И что тут три пути — или искать еще заместителя вдобавок к уже имеющимся и Вершинину, на которого он нарадоваться не мог, или увольняться и заняться все-таки кабачками и тыквами, или все же попробовать через годик заделать Таби еще ребенка, чтобы она была занята так, как он на работе, и в семье наступила бы тишь и благодать.

Несвойственное ему отступление от сосредоточенности Тандаджи пресек. Но эти мысли не повлияли на то, что он продолжал с каменным лицом сидеть за Василиной Рудлог.

Был здесь и бывший подчиненный Кембритч, ныне его величество двух держав Лукас Бенедикт Инландер — он на Майло взглянул с заметной веселостью во взгляде, которую тут же спрятал. За спиной его сидел хорошо знакомый Майло лорд Розенфорд. Отличный специалист, хороший соперник.

— Рад, что вы живы, — сухо поприветствовал Тандаджи коллегу несколькими минутами назад, когда все пришедшие здоровались и рассаживались.

Розенфорд подал ему правую руку, и Майло с удовольствием пожал ее, отмечая, что сведения верны, и левой кисти нет.

— Я тоже рад, — так же сухо ответил лорд разведчик и отошел. Но пожатие было теплым насколько это вообще возможно у этих замороженных инляндцев.

Присутствовал и король Демьян с генералом Ульсеном, и Таис Инидис с уже знакомой Тандаджи серенитской коллегой. Эмир Персий со своим главой тайной службы — неожиданно строгим на фоне самого эмира, одетым сдержанно, с узким лицом. И вместо Корвина Черного — махараджа Санду Тиваладжи. Его темнейшество, судя по всему, понимал, какое впечатление он производит на остальных, и щадил их.

Плод дерева хидавари так же стоял посреди стола, как и три недели назад. И Майло мог бы поклясться, что Люк поглядывает на него почти с разочарованием — словно он не удивился бы, если бы тот проклюнул росток в его сторону.

Собственно, сам Тандаджи этому тоже бы не удивился.

— Итак, начнем, — проговорил

Присутствующие с каменными лицами кивнули, хотя такого в истории Королевских советов и в целом международных собраний еще не бывало.

— Благодарю, — голос Ангелины был невозмутим. — Братья и сестры, мы собрались по одному поводу — вероятности того, что уже побежденные боги воскреснут и вновь попытаются напасть на наш мир. Владыка Четерии, — она повернулась к соседу, — тебе есть что добавить к тому, что уже передано нам от этой девушки, Медейры?

— Только то, что если вы хотите задать какие-то вопросы богине, то мои ученики могут сходить к ней еще. Но она слаба, и ждать ответов может понадобиться долго, если она вообще сможет ответить. Да и лучше не беспокоить ее лишний раз, — отозвался слепой Владыка.

— Спасибо, — Ангелина вновь посмотрела на присутствующих, заглянула в бумаги. — Демьян, ваша служба безопасности обещала обратиться к шаманам.

— Да, — коротко ответил Бермонт. — Генерал Ульсен, доложите.

Пожилой берман, одетый в мундир и гъелхт, встал, вытянув руки по швам.

— Мы обратились к десятку сильнейших шаманов, в том числе к самому Тайкахе. И все они сказали, что человека этого не видят, что он не созрел еще. Тайкахе единственный сказал, что человек этот — молодой, военный, что он сейчас участвует в боях. И что он обладает магией, но родовой или стихийной, непонятно.

— Благодарю, — проговорила Ангелина. — Брат мой Цэй Ши, удалось ли вам узнать что-то у прорицателей?

— Немного, сестра моя, — ответил император. — Войны они не видят, но видят тень, зависшую над Турой. И говорят, что если и исчезнет эта тень, то не сегодня и не завтра, годы ждать еще, пока она исчезнет. А еще одна из них попросила напомнить Владыке Четерии, что он собирался к ней, да так и не собрался. И передала, что раз он сам не нашел ответа, то ему помогут его найти.

Слепой Владыка склонил голову, показывая, что услышал. Ангелина с каменным лицом, будто и не понимала, о чем речь, повернулась к серениткам.

— Уважаемая Таис Инидис, мы благодарны, что вы сами вызвались исследовать семя хидавари. Расскажете нам, что вы обнаружили при изучении?

— Да, — кивнула регент Маль-Серены. — Мы изучили его с коллегами Въертолакнехтом и Ли Соем. Увы, ничего, что могло бы нам помочь. Зерно полно знакомой нам виты, будто скатанной в тугой клубок, но механизм ее действия нам непонятен. При приближении любого человека от нее отделяется щупальце, которое касается области сердца и сердечного сплетения энергии под диафрагмой. И втягивается обратно. Как я понимаю, есть какой-то встроенный магический механизм, который позволяет этому щупальцу считывать силу ауры и ее параметры, и если они подходят для прикосновения к артефактам инопланетной богини, это запускает дерево в рост.

— То есть нам это ничем не поможет, и скопировать и размножить мы этот артефакт не сможем? — резюмировал Бермонт.

— Именно так, коллега, — улыбнулась ему Инидис.

— А если попросить у Хиды еще с десяток таких семян? — спросила ее величество Василина. У Тандаджи была такая же мысль. — Если такое семя будет не в одной Тафии, а, например, на площади каждой из столиц, шансы найти помощь ей будут еще выше.

— Хида не показалась мне той, кто не понимает этого, — Четерии незряче оглядел присутствующих. — Сюда пришло достаточно тимавеш, чтобы принести даже не десяток, а сотню таких зерен. Так что, думаю, она просто не может дать больше.

— Скорее всего, ты прав, — поддержал его Нории. И окружающие задумчиво кивнули.

— Владыка Четерии, — вновь очень официально проговорила Ангелина, — возможно ли позвать сюда посланницу богини, чтобы мы могли задавать возникающие вопросы напрямую ей?

— Да, — просто ответил слепой Владыка, и Тандаджи замер в предвкушении: то ли в присутствии правителей Четерии не считал безопасников опасными, то ли решил, что таинственная посланница достаточно адаптировалась в мире. — Я знал, что ты этого захочешь, и потому попросил ее прийти сюда из города. Я буду переводить. И, — он повернул головой из стороны в сторону, словно вновь разглядывая присутствующих, — она жрица богини, а, значит, по меркам народа тимавеш имеет не менее божественную кровь, чем присутствующие здесь.

«Ведите себя с ней уважительно», — означало это предупреждение. А еще это означало, что Мастер взял посланницу богини под защиту и давления на нее не потерпит.

— Здесь нет тех, кто мог бы оскорбить твою гостью, Владыка Четерии, — сдержанно ответил за всех Цэй Ши, и дракон, кивнув, встал и направился к двери. Тандаджи поразился, насколько легко он это делает — если бы не знал об увечьи, и не понял бы.

Вернулся Владыка через несколько минут с невысокой смуглой девушкой, чем-то неуловимо напомнившей Тандаджи его соплеменников. Он, как и все безопасники, впился в нее взглядом, запоминая, оценивая. Девушка, войдя в зал, оглядела присутствующих. В ней было очень много любопытства и совсем не было настороженности. Большие темные глаза не таили никакого двойного дна — эта девочка даже не могла понять, с кем она оказалась в одном помещении.

«Наивное дикое дитя», — мысленно резюмировал Тандаджи.

Мужчины встали, чтобы поприветствовать гостью, и она, остановившись, подняла руку к лицу и мелодично произнесла «Мину».

— Медейра благословляет вас, — перевел дракон. Подвел ее к

Юная жрица щурила глаза, запоминая. Тандаджи наблюдал за ней, и она, почувствовав это, повернулась к нему, дружелюбно оглядела, и тут же перевела взгляд на королеву Василину, которую ей представляли.

Четери обошел стол и сел за Медейрой так, как безопасники сидели за своими правителями. Склонился к ней и что-то спросил. И она, прислушавшись и кивнув, начала быстро-быстро отвечать.

— Она подтверждает то, что мы уже обсуждали. Плод дерева хидавари созревает раз в пятьдесят лет, а из ростков его жрицы делают себе первый посох. Поселение тимавеш маленькое, ему достаточно одного дерева хидавари, которое выпускает ростки при первом приближении тех, кто способен взаимодействовать с силой Хиды, ее предметами культа и артефактами.

— То есть ростков от этого плода может быть несколько? — уточнил Демьян Бермонт. — И людей, которые способны вам помочь, тоже?

Медейра выслушала перевод, задумалась и закивала.

— А почему вы не искали такого человека среди вашего народа? — поинтересовался Нории.

— Слишком нас мало. Чтобы рождались сильные люди, нужно смешивать разную кровь, — перевел Четерии. — Только Четери смог взять перчатку Веты-Океана, и это был знак посмотреть на ваш мир. Хида сказала, что по крови мы с народом вашего мира одинаковые. И у вас много людей, а, значит, и второй такой как Четери найдется.

— В любом случае, — безмятежно добавил Владыка Четерии уже от себя, — как я уже говорил, предназначение приведет ко мне того, кто пойдет дальше освобождать Хиду. И так как предназначение содержит в себе всегда прорицание, то если я тот, кто определит его, то и придет он сюда точно до того, как я умру. А мне осталось четыре-пять десятков лет.

По залу прокатился едва заметный холодящий смешок, и слепой Владыка чему-то едва заметно улыбнулся.

— Уж сам бы пришел, — пробормотал он, а все остальные сделали вид, что не заметили, и только иномирянская гостья внимательно и недоуменно посмотрела вокруг. — Махараджа, что твой господин говорит о предстоящем?

Молодой Санду, который очень импонировал Тандаджи, будто чуть разволновался и склонил голову в пышном тюрбане, чтобы это скрыть.

— Мой господин говорит, что надо ждать. Ждать и делать то, что зависит от людей.

— Я задавал этот же вопрос своему отцу, — поддержал его Цэй Ши, — и получил тот же ответ.

И Василина Рудлог кивнула, и Демьян. Один Кембр… Инландер сидел, едва заметно сощурившись. Насколько Тандаджи знал Люка, это означало, что он только что узнал для себя что-то новое. И он-таки подал голос.

— Но ведь этот таинственный герой может не идти туда один, — сказал он хрипловато. — Мы можем подготовить группу сопровождения. Вы, Мастер, — он коротко склонил голову перед Владыкой Четерии, — можете отобрать тех, кто выживет там так, как выживали вы. Тех, кто способен пройти без магии и огнестрельного оружия, потому что и то, и другое в том мире будет работать недолго — пока есть ресурс или пули. Мы можем запросить заранее у богини, точнее, у ее жрицы, нанести на карту места, где лежат артефакты. Мы даже можем попробовать обследовать их до того, как найдется этот человек. Вдруг туда вообще можно будет загнать технику типа крана и подцепить такой артефакт техникой, без прикосновения человека?

Все присутствующие смотрели на его величество кто с любопытством, кто с одобрением, кто с задумчивостью. Владыка Нории улыбался.

— Все верно ты говоришь, король-ветер, — ответил Четерии. — Я тоже об этом думаю. У меня есть те, кто выживет там. Что касается артефактов и карты, — он усмехнулся, — я сейчас задам вопрос Медейре.

И он снова заговорил с ней. И, похоже, долго объяснял, что такое кран, потому что показывал рукой, подняв ее наверх и делая кусательные движения ладонью. И успел же где-то в Рудлоге увидеть, как выглядит! Девушка смотрела на это, улыбаясь и задумчиво хмурясь попеременно. А затем начала медленно отвечать.

— Нет, — переводил слепой Владыка, — это не такие артефакты, которые может взять кран или найти кто-то другой. Некоторые из них могут выглядеть вообще не тем, чем являются — такова была фиса, перчатка Веты, которая выглядела как озеро и которая выбрала Четери. И если бы Четери не обладал силой вынести ее мощь, он бы просто искупался в этом озере и вышел, как купались там мы, тимавеш. Некоторые артефакты невидимы или огромны и скрыты толщей земли, как осколок серпа богини огня… — дракон подумал и дополнил от себя: — Мы с принцессой и Троттом ночевали на нем перед прорывом к порталам, и осколок действительно проявляется только золотым свечением и невозможностью врагам зайти на его территорию, а размером он как мой дворец.

Медейра подождала, пока он договорит, и продолжила:

— Есть среди артефактов семя старого дерева, например, которое сажала одна из жриц-воплощений великой Хиды, и оно цветет уже несколько тысяч лет, и только при приближении избранного даст плод. Есть осколки алтарей, которые нужно собрать, чаша, подаренная матери Ветой-океаном, пояс Вердиги-Возрождения. Все они закрыты от чужих людей собственной защитой, как закрыта наша долина щитом Веты-Океана.

Четерии что-то спросил, она ответила. Тандаджи вслушивался в чужеземную речь, задумываясь, не заняться ли ему изучением и этого языка вдобавок ко всем туринским.

— Я спросил про эту защиту. Когда мы подошли к их долине, мы попали в полосу блуждания, — проговорил Владыка, — и особенность ее такова, что неподготовленные люди могут там

Медейра продолжила говорить.

— Она перечислила не все артефакты, лишь часть из тех, которые сможет вынести избранный Хидой. И, самое главное, он должен иметь чистое сердце и не стремиться к власти, — Медейра улыбнулась, обернувшись, и легко улыбнулся ей и переводящий дракон, — такое, как у тебя, Четери. Потому что сила артефактов такова, что человек, жаждущий власти, будет искушаться ими, а, если поддастся, будет уничтожен. Так избирали жриц и жрецов, которые должны были служить людям, а не собственному тщеславию и обогащению.

— Разумно, — невозмутимо одобрил Цэй Ши, и все присутствующие согласно кивнули.

Люк пошевелился, и Тандаджи перевел взгляд на него.

— С этим все понятно, — проговорил белый король. — Но, может, нам хотя бы дадут карту расположения артефактов? Можно же все равно облегчить путь этому избранному? Хотя бы до полосы блуждания. А там уже довести его в центре хорошо вооруженного отряда, и дальше пусть сам действует в безопасной зоне.

— Медейра говорит, — начал переводить Четерии, — что Хида снова не скоро проснется. И Ледира, жрица, через которую она говорит, очень слаба. Но когда богиня говорила с Медейрой, она сказала, что передаст карту напрямую в голову избранного. Потому что из головы прочитать что-то смогут только сильнейшие тха-норы империи, и то, если будут знать, что искать. А карту снять с тела может каждый нейр. Тень богов, восстанавливающаяся сейчас, спит и слаба, но разум ее никуда не делся, и она в любой момент может проснуться. Тень понимает, что Хида может ее убить, и потому будет стараться не допустить усиления Хиды.

Его величество король Инляндии и Блакории досадливо кивнул.

— Тогда остается только тренировать отряд и обучать его выживать на Лортахе, — проговорил Демьян.

— Это если нам не придется вводить на Лортах целые армии, — покачал головой Люк. — Возвращение заложников в любой момент может сорваться. А в связи с информацией, что нам сейчас дали, я понимаю, что единственный способ наверняка помочь богине возродиться и уничтожить тень — это сделать весь Лортах лояльным. То есть завоевать его. Или хотя бы его большую часть.

— Или найти того, кто подчинит себе Лортах и будет лояльным нам, — заметил Цэй Ши.

— И при этом не перенасытить его нашим оружием, чтобы не было у него искушения поднять его против нас, — напомнила Василина.

И все посмотрели на Люка.

— Я делаю все, что могу, — коротко ответил он. — Возможно, богиня может подстегнуть лояльность Ренх-сата? — обратился он к Медейре.

Четерии долго объяснял, о ком речь, и девушка слушала.

— Хида знает о нем. Она говорила, что душа его не верит больше богам, — сказала она, наконец. — Но она попытается.

Долго еще говорили. Попрощались с Медейрой, и Четерии проводил ее за дверь. Говорили о заложниках и начавших прибывать пленных иномирянах и десятках жителей долин Источника с Лортаха для будущей империи Нахтанга. О том, что масштабную войну уже на территории Лортаха Тура сейчас не потянет, потому что материк другого мира огромен и неизбежно последуют гигантские потери. Туринцы просто не поймут, если правители начнут отправлять туда военных, даже если декларировать, что это ради возвращения заложников. Но союзная армия все равно находилась в процессе формирования, потому что вполне возможно, что выходить на Лортах, если сорвется план Люка по возвращению заложников под видом жертв чужим богам, все же придется.

Говорили и о том, как идет восстановление после войны и какая помощь кому нужна. Затем получивших представление о дальнейшей работе безопасников попросили удалиться, чтобы остаться, можно сказать, родственным кругом.

И Тандаджи, уходя, осознал, насколько же органично и просто Люк в этот круг влился. Тидусс обернулся у двери, вновь поймал веселый взгляд бывшего подчиненного — и тот опять сделал невозмутимое лицо.

Ну, хотя бы не тоскует. И быстро учится, быстро. Два дня всего как величество, а уже величественен донельзя.

На севере Тидусса наступала ночь. На окраине маленького городка в плетеном домике башмачника, покрытом пальмовыми листьями, светилось окошко. Уставшая мать восьми детей в свете свечи качала колыбель, где тихо хныкала девочка с кривыми ручками и ножками и большой головой. Мать качала и пела колыбельную без слов, качала и пела, уже сама засыпая… ночь была жаркой, и муж, как и старшие семеро детей спали во дворе, постелив циновки прямо на землю.

И показалось уставшей матери, что из лунного света, падающего из окна без стекол, соткалась голубоватая прозрачная женщина с чаячьими крыльями. Она подошла-подплыла к колыбельке, с нежностью улыбнулась ребенку. А затем мягко обняла женщину за плечи и опустила ее на плетеную из бамбука кушетку.

— Поспи, милая, поспи, я пригляжу за ней.

Глаза женщины смыкались, но ей успело пригрезиться, как пламя свечи летит вверх тонким контуром, обрисовывая могучего беловолосого мужчину, который склоняется над колыбелью с другой стороны. Из тени шагнул еще один, темного лица которого не разглядеть. Разлился по хижине дивный аромат, и ступил на плетеные полы золотой тигр с янтарными глазами, зарычал мягко, расслабляюще — и ребенок перестал хныкать, когда он лапой качнул колыбель. Запахло травой и медом, и еще один, широкий, бородатый, проявился у кроватки. Он погладил девочку по голове и вздохнул.

И тут прозрачная гостья повернулась к хозяйке дома. И ту окутало нежностью и теплом, будто ее собственная мама была

— Спи, — прошептала богиня женщине, — отдыхай, милая. Мы не причиним ей зла. До утра спи, все будет хорошо.

И мать заснула.

Смуглая малышка, на большой голове которой уже отросли черные волосики, смотрела на братьев и сестру серьезными голубыми глазами. И они улыбались, глядя на нее и видя, как переплетены души брата и маленькой девочки, которой выпало долю стать его учителем, научить его еще на каплю больше быть человеком и понимать людей, и жалеть их.

Смотрел и Вечный Ворон — предстояло ему расплачиваться перерождениями в тех, кого он погубил, за свое прошлое, и перерождениями в будущем за дела в настоящем, но он был готов к этому — только бы успеть застать свой сезон до того, как упрямая дочь Красного все-таки выторгует себе обетом столько силы, что сможет притянуть к себе своего мужа. Если это вообще возможно.

Они не имели права вмешиваться в земные жизни друг друга, помогать, вызволять из плохих условий, от жестоких родителей или тяжелых условий, иначе цикл повторялся, и уходил после смерти нынешнего тела бог на новое перерождение, еще тяжелее, чем прошлое. Но навещать друг друга им не воспрещалось даже в человеческом облике, если только не раскрывали навещающие, кто они есть. Потом, когда возвращалась одна из Великих Стихий на небо, вместе с опытом она получала память о том, что за ней приглядывали.

— Все сложилось, — прошептала девочке богиня. — Все стало как должно, брат мой. Справедливость восторжествовала. Твой сильный и дерзкий сын, плод любви, на троне твоей земли, и ветра твои сильны, как никогда, и стихия твоя умиротворена и напоена твоей кровью. Все вернулось на круги своя. И у твоих детей будет еще один шанс попробовать построить жизнь в братстве и любви. Мы же меняемся, правда? И у людей должно получиться.

Она отступила, отступили и другие боги. Красный потушил свечу, легонько, вибрирующе зарычал тигр — и глаза девочки закрылись. И она заснула сладко, как спят самые обычные дети.

От окна раздался шорох — боги обернулись и увидели мальчишку лет пяти, что заглядывал в него.

— Твой? — с любопытством спросил Хозяин Лесов у Воина.

Красный усмехнулся и поднес палец к губам. Боги истаяли, а он поманил мальчишку к себе. И когда тот неслышно открыл плетеную дверь, подошел, дичась и глядя настороженно, серьезно, Воин присел на корточки и коснулся ладонью его сердца.

— Мой, — проговорил он, и вдалеке прогрохотала гроза. — Слух, как у воина, ступаешь неслышно, как воин, сложен, как воин. Ты еще мал, но через год, в мой день, день летнего солнцестояния, скажи родителям, что я приснился тебе и велел отвести тебя в Храм всех богов. Скажи там, что я велел отдать тебя на воспитание к Мастеру Четери. О другом, что увидел здесь, не говори. Воин должен уметь молчать.

— Мамке тяжело будет, — угрюмо ответил мальчик, не выказывая страха. — Кроме меня из мужчин только брат да отец.

— Будет, — грустно улыбаясь, ответил Вечный Воин и погладил мальчика по голове. — Но ты вырастешь Мастером и обеспечишь ей и отцу достойную старость. Тебе решать. А пока не ленись и учись читать. Иначе не сможешь прочитать мой Кодекс.

И он исчез, оставив мальчика посреди комнатки. Тот подошел к матери, накрыл ее тонким покрывалом и сам прилег рядом, закрыв глаза.

Конец первой части четырнадцатой книги.

Дорогие друзья, спасибо вам за то, что вы по-прежнему вместе со мной идете по прекрасному миру Туры! За ваши лайки и комментарии, за впечатления о части целиком. Я безумно это ценю, потому что именно благодаря вашей любви и вашей поддержке, тому, что вы покупаете книги на легальных сервисах, я могу достойно и полноценно эту серию завершать.

Сейчас уже понятно, что 15 том точно будет. Пожалуйста, имейте в виду, что после окончания серии есть вероятность, что главы в частях 13, 14 и 15 перетасуются иначе и часть глав из этой (14) части до коронации Люка включительно станет финалом 13 книги, как и задумывалось изначально, а 14 книга начнется с истории Лотты и Лици. Пока я не могу сказать, сделаю это или нет, все зависит от того, сколько по итогу глав и томов займет полное завершение Королевской крови.

В любом случае покупать заново ничего не надо будет — во-первых, это случится, если случится, не раньше чем через год-полтора, во-вторых, везде в аннотациях и моих соцсетях будет об этом информация и вы просто сможете заново скачать книги.

В печать и аудио книги пойдут только после завершения серии целиком по той же причине: я пока не представляю финальную компоновку последних томов.

После завершения КК ждем историю Ренх-сата, его драму, войну, любовь и путь трансформации, дорогу между условным добром — насколько родившийся в том мире вообще способен на «добро» и жестокостью и злом. Я уже грежу ей, а, значит, она получится не менее острой, выматывающей, неправильной и терзающей, чем КК. Темной, но при этом полной любви.

Обнимаю вас всех и очень люблю.

Ваша Ирина Котова.