Контроль над гневом

Про киборгов

- Киборг, она киборг! - дети бегали вокруг хромой бабули, пока она ковыляла по снегу вдоль дома. Кто-то из ребят бросил ей в спину снежок, она остановилась и, опираясь на костыль, стала медленно поворачиваться к ним. Дети тоже остановились и замерли в предвкушении. Бабуля окинула детей выцветшим взглядом, потопталась на месте, выбирая устойчивое положение, а потом подняла и направила свой костыль в сторону ребят, будто целясь в них. При этом её челюсти двигались, словно она что-то говорит, но слов было не разобрать.

- У киборга огнемёт, она убьёт всех нас! - смеялись дети и кто-то из них вновь швырнул в старушку большим снежком и в этот раз попал прямо в голову, сдвинув на бок пуховой платок и заставив бабулю покачнуться. Но она удержалась на ногах и продолжала целиться в них палкой.

Эту картину заметила Леночка, торопясь на работу мимо этого дома. Она подбежала и оттолкнула мальчика, кинувшего снежок.

- Как вам не стыдно! Нельзя издеваться над стариками!

- Она киборг! Она киборг!

- А ну, пошли прочь! - Леночка была настроена решительно и при этом возмущена поведением нынешнего поколения. - Я сейчас буду кричать на весь двор, или вообще милицию вызову, пошли прочь от пожилых людей!

Дети с радостным смехом разбежались, а бабуля всё держала свой костыль наперевес и следила за удаляющимися детьми. Леночка очистила снег, застрявший в волосах старушки и стала расспрашивать где та живёт, чтоб проводить её до дома. Бабуля указала на ближний подъезд и, опираясь на Леночкину руку, похромала в ту сторону. На вопросы о том, как она себя чувствует и нужна ли ей помощь старушка что-то бормотала, но Леночка, как ни силилась, не смогла разобрать слов. Добравшись до второго этажа по вонючим ступеням тёмного подъезда они вошли в тесную квартирку. Леночка помогла снять пальто и усадила бабушку в потёртое кресло перед телевизором. Старушка махнула рукой, показывая что всё в порядке и помощь уже не нужна, она справится сама. На стенах висели выцветшие фотографии и Леночка, выходя из квартиры, успела увидеть эту старушку в молодости, её мужа, который умер пятнадцать лет назад, их детей, которые разъехались по разным городам и больше не звонят.

Бабуля не слышала как Леночка закрыла за собой дверь, она уже пультом включила телевизор на свой любимый канал "Научная фантастика". Машинальным отработанным движением она отстегнула протез правой ноги ниже колена, покрасневшую натёртую культю смазала жиром из банки, стоящей тут же на тумбочке. Ещё там стоял гранёный стакан с прозрачным раствором, в который она опустила свои челюсти. Раствор запузырился, как минералка. Старушка не отрываясь смотрела на происходящее на экране и двигала впалыми губами, словно что-то говоря. Но на самом деле, она сейчас даже не понимала о чём была передача, она в мельчайших подробностях вспоминала, как оказалась лицом к лицу с расой злобных Кидофасов и те бросали в неё белые шары своей ненависти, а она успела направить в их сторону свой огнемёт и даже парочку поджарила. Может, ей удалось бы уничтожить и всю группу врагов, но вмешались миротворцы и прекратили кровопролитие. Бабуля захихикала от удовольствия. Завтра обязательно надо повторить бой, ради этого только она и была послана на эту планету. Только ради этого. Улыбаясь ввалившимися щеками, она шептала:

- Я киборг! Я киборг!

Непокорный малыш Гирзач

Михаил Павлович Гирзач жалобно плакал в своей колыбельке, просил чтоб мама дала ему сисю. Он не понимал, почему мама игнорирует его просьбу, ведь он даже издал самый свой высокий жалобный клич, на который сам папа обычно бежал с выпученными глазами и усердно "агукал", подменяя мягкую сисю холодной соской.

Но сейчас мама, этот источник неиссякаемой и безоговорочной любви, стояла над кроваткой Михал Палыча и внимательно за ним следила. Он это понял, когда заметил, что всякий раз, как он меняет интонацию своего плача, мама наклоняет голову и сощуривает глаза, словно про себя что-то отмечая.

Закутанный в плотный кокон, Гирзач, можно сказать сходил с ума. Его безмерно злило, что эта женщина, которую он доселе считал самым важным и преданным человеком в своём окружении, теперь не отзывается на его просьбы о помощи, а с напускной непроницаемой маской изучает его в этом униженном положении. А перед его ещё мутным взором, где-то с обратной стороны зрачков шёл караван из ста двугорбых верблюдов, острым растопыренным копытом врезавшихся в вязкие пески Судана. Гости из Алжира пытались в тот раз организовать массовое нападение на клан Михал Палыча, которого в ту пору звали калиф Ал Ахмадишад Рафанаил ибн Мухамад Непокорный в величии своём сияющий славой и красотой сводящий с ума. Но заговорщикам не удалось купить верную охрану Гирзача и на вторых петухах их с позором разоблачили, и детей их и наложниц их, бывших тут же, резали на их глазах, чтоб боль в сердцах их преступных осталась нестерпимой, чтоб те, кого специально оставили в живых и отпустили, рассказали вокруг о жестокости и непреклонности калифа Ал Ахмадишада Гирзача. А когда неприкасаемые смыли с гранитного пола всю кровь, вытекшую из вражеских жил, во дворце устроили предрассветный пир. И возлежал Михаил Павлович ибн Мухамад со своими лучшими генералами и потчевал он их самыми свежими продуктами и винами, снятыми с пленных верблюдов каравана гостей из Алжира. И насытившись, впустили в залу сорок дев прекрасных в одеждах расшитых драгоценными камнями и золотом. Музыканты играли скверно, но пирующие не останавливали неровный строй музыки, всё их внимание переключилось на дев пышногрудых, уже начинавших обнажать свои прелести и целовать мужей славных в их чресла буйные. Калиф Михал Палыч поманил перстом прекрасную пленницу и сорвал одеяния с плеч округлых, взору его открылись персии, словно дыни налитые с алыми сосцами. Гирзач жадно впился в эти два воспалённых вулкана, два нежных сосуда, дарующих жизнь и покой. Он ощутил этот покой.

Мама калифа Ал Ахмадишада Рафанаила ибн Мухамада ныне рождённого под именем Михаила Павловича Гирзача только закончила читать книгу одной истеричной дамы, позиционирующей себя как детский психолог и, отметив несколько описанных в этой книжонке правил, решила их немедленно опробовать на своём сыне, который лежал замотанный тугой пелёнкой в своёй колыбельке и истошно кричал, шаря мутными глазами. В книжке говорилось, что ребенок должен перестать манипулировать и получать грудь только тогда, когда мама будет к этому готова, а не по первому зову. Иначе малыш вырастет капризным и эгоистичным. Вот мама и выжидала, когда её сын успокоится и наконец поймёт, что не он, а она решает когда ему есть.

А Гирзач уже разозлился на весь мир до такой степени, что поклялся в сердцах при первой возможности забрать у этой женщины жизнь, раз она не ведает как следует обходиться со знатными особами. Он сжал примотанные вдоль тела кулачки и издал свой самый лютый вопль, по которому его узнавали наместники пустынь.

- Ой, а кто это у нас тут покакал?

Волк и репей

Каждый из нас имеет своё мнение относительно волков. Кто-то их боготворит, кто-то с недоверием посмеивается над ними, а есть среди нашего брата и такие, которые всячески стараются быть похожими на волка, или хотя бы присвоить себе некую характерную особенность, заметив которую, можно догадаться, что она позаимствована у волка. Но, в любом случае, как бы мы не относились к этим лесным мифическим существам, внутри каждого из нас живёт врождённое уважение к волкам.

Если рассматривать отдельно мой пример взаимодействия с волком, то, без ложной скромности могу заявить, что и в моей сиротской судьбе отведена ему важная роль - я лично встречался с одним из представителей этого рода. Дело было на безымянной крытой автобусной остановке в ближайшем пригороде, восточнее затопленного кладбища. Мы возвращались в город поздно вечером, нас было трое и впереди двигался старший наш товарищ, который и сказал, что ночь лучше переждать на одном месте, чем плестись в полной тьме вдоль дороги. Это его предложение было связано не столько со страхом перед ночью, сколько с личной историей, касающейся его предков, погибших большой группой во тьме. Мы с товарищем согласились и выбрали ближайшую остановку. Двое остальных улеглись вместе на деревянной лавке, а я завалился прямо на земле, прислонившись спиной к оцинкованному боку конструкции с дырявой крышей. Мы быстро уснули, так как уже давно не отдыхали и много дел переделали за предыдущий день.

Не знаю сколько я находился в забытьи, но проснулся очень резко, словно от сильного пинка. Мои спутники тоже проснулись и сели на своих местах, охваченные как и я неизвестным ужасом. Я повертел мордой и втянул ноздрями остывший воздух - никого не увидел, но всем естеством чувствовал незримое присутствие чего-то чужого, большого и незнакомого. Наш старший зарычал, приподняв губу, мы последовали его примеру, потому что лично мне было страшно. И тут я заметил, что со стороны леса к нам медленно плывут два горящих глаза. Мы уже стояли на всех лапах, когда волк всё так же медленно приблизился к нам. Он был уже в десяти хвостах от нас и дрожали мы, я вам скажу, как самые мелкие щенки, заглянув в его ледяные, как сама луна, глаза. А он не останавливался и всё так же медленно надвигался на нас, как туча наползает на солнце, при этом в воздухе запахло страхом и смертью. Я, раскрыв пасть, рассматривал волка и, поистине, ничего более совершенного в своей жалкой жизни я не видел.

Волк был на пол лапы выше каждого из нас, его шерсть ежами топорщилась, как шипастая броня, морда оканчивалась большим чёрным мокрым носом, а пасть была вытянута и скрывала в себе два частокола острых зубов. Каждый из нас прекрасно понимал, что волк, если захочет, без особых усилий загрызёт всех нас разом и ничего мы не сможем поделать, ничем ему не сможем противостоять.

А волк приближался и так же спокойно двигался сквозь нас, совершенно не обращая никакого внимания на наше жалкое рычание, а рычали то мы больше от страха. Поравнявшись со мной, волк вдруг остановился, я замер тоже, стараясь не дышать совершенно. Я не понимал его, о чём он думает, чего хочет и на что способен, а он взглянул на меня, сделал два шага , так что его морда оказалась в районе моего хвоста и, медленно приоткрыв огромную пасть, выгрыз репей, застрявший у меня в шерсти на бедре. Я машинально взвизгнул, как какая-то сука трусливая, а волк сплюнул колючий шарик на землю и пошёл дальше, оставив нас в недоумении. После него в воздухе ещё висел запах болотистого леса, сырого мяса и чего ещё такого, о чём нам никогда не узнать, ибо мы простые дворовые псы, по воле судьбы оказавшиеся в эту холодную лунную ночь на ржавой остановке и встретившие на своём пути великую лесную силу, до которой и близко не дотянуться никому из нас.

А историю про волка и репей теперь рассказывают в каждой подворотне, правда первые пересказы содержали вставку о том, что я в испуге заскулил, но, чем дальше, тем этот рассказ становился более красивым и приятным для меня.

Обзор жены

Итак, перед нами пример типичной жены. На её розовом телефончике звонит будильник с мелодией из любимого сериала с Джудом Лоу в главных ролях. Посмотрите, как она неохотно пробуждается, выбирается из под тяжёлых слоёв многомерного сна. Будильник всё звонит, телефон ползёт, вибрируя, по тумбочке и уже вот-вот готов свалиться на пол и разбить экран, но жена в последний миг подхватывает его нежной ручкой и сонными глазками, словно впервые это делает, находит кнопку отключения и останавливает поток звуков.

Жена ленива, жена не хочет так рано вставать, но у неё нет других вариантов, приходится каждый день ходить на работу, ведь муж один не прокормит себя и её, да он и не нанимался. Он перед свадьбой так и заявил:

- Я не нанимался!

Но разговор не о нём, а о его спутнице, которая уже нашла под кроватью фигурные тапочки и отправилась в ванную. Там она, включив над зеркалом лампу, начала внимательно рассматривать себя, поправляя скомканные за ночь волосы и щуря глаза, стараясь скрыть сонные синяки под ними. Жена каждое утро моет голову шампунем, а затем бальзамом, чтоб они не стали ломкими, а концы секущимися. Также она отмечает, что на ногте указательного пальца правой руки немного отслоился красный лак и теперь ей придётся снова записываться на маникюр.

С полотенцем на голове жена заваривает себе кофе, с недавних пор без сахара, ведь сахар достаточно вреден, и потягивает чёрную жижу из керамической кружки, произведённой в Индии, параллельно листая ленту новостей и понимая какие глобальные события произошли за ночь в мире. Жена чувствует, что с каждым днём политическая ситуация в стране и мире накаляется, постоянные восстания, митинги и прочие события врываются в безмятежное сознание жены, заставляя её волноваться. Несколько ярких событий из прочитанного жена зафиксировала в своём сознании и уже начала представлять, как она их перескажет на работе, возможно, немного приукрасив и дав в конце собственный вывод с небольшим ярким анализом, заставив коллег удивиться интеллекту и политической подкованности жены.

Дальше долгая и тщательная процедура сушки волос и подбора кофточки. Миллионы сомнений терзают жену при выборе одежды, ведь в таком цвете она уже ходила на этой неделе. Наконец, выдохнув и решившись на красную блузку с гипюровыми вставками, жена выходит из дома.

В перерыве на работе более старшая особь жены рассказывает нашей жене о какой-либо несправедливости и, может даже, подлости со стороны некой далёкой знакомой жены по отношению к чему-то туманному и наша жена чувствует, как несправедлив этот мир, сколько горя, подлости и злости сосуществует в нём рядом с цветочками и кошечками. Жена целый день думает об этом, представляет как гневно кричит всему миру что он несправедлив и что надо быть добреньким. Жена полностью погружается в омут собственных грёз, что даже когда её с работы встречает муж, она выплёскивает на него поток своих мыслей, потом тревожно замирает в машине на соседнем кресле и на мгновение чувствует, что её совершенно не понимают, что муж чёрств и далёк от всех мирских бед и вообще он болван. Она, вдруг, злится и кричит, муж кричит в ответ и в машине повисает ссора. Через некоторое время жена пытается вспомнить почему злится на мужа, но, к великому ужасу понимает, что забыла. Настроение жены меняется так же быстро, как мелькают за окном машины фонари, и вот она уже вовсю хохочет и с любовью смотрит на мужа, на его острый подбородок и сильные руки, сжимающие руль, жена чувствует, что у неё есть опора и надёжный защитник, она, кажется, любит своего мужа.

Жена готовит ужин и параллельно разговаривает по телефону со своей мамой, которая уже давно не жена, но советы по семейному укладу раздаёт с такой уверенностью, словно возглавляет департамент жён. Их телефонный разговор пуст и глуп, но он необходим, как ежедневный ритуал, без этого нельзя, иначе мама будет волноваться и жена почувствует тревогу, ведь муж не может дать жене того, что даёт мама. А чего именно - понять нет возможности. Муж так и сказал жене перед свадьбой:

- Я тебе не мамочка!

После ужина и сериала, жена чувствует,что готова уделить Джуду Лоу, то есть мужу, немного ласки. Ей не столько хочется этой самой близости, сколько есть ощущение, что без этого муж может бросить её, ах этот глупенький муж. Во время вялой случки жена думает о несправедливостях в этом мире и о том, что в Афганистане мужчины отвратительно относятся к женщинам, считая их всего лишь станком по производству новых солдат.

Муж засыпает и храпит, а жена натирает своё нежное тело различными кремами и, пока они впитываются, читает ленту новостей, о тех ужасах, которые творятся в мире.

Когда засыпает жена, просыпается мафия.

Контроль над гневом

В очереди на кассу Анну Николаевну толкнул плечём мужик. Толкнул сильно и грубо, очевидно специально, даже корзинка с товарами выпала у неё из рук. Она резко повернулась на толкнувшего и окинула его негодующим взглядом. Мало того, что она была уставшая после работы, так ещё звонили из школы и жаловались на успеваемость сына. А тут этот тип нагло толкается. И такая рожа у него противная, красная, хоть он ещё и не старый совсем, смотрит, ухмыляется.

- Зачем вы меня толкнули? - голос у Анны Николаевны дрожал от волнения и злости. Кажется, она начинала терять над собой контроль.

- Чё надо, бабуля?

В её воспоминании отчётливо всплыло лицо мастера Мияту, который сидя в позе лотоса с лёгкой улыбкой рассказывал новобранцам о контроле над своим гневом. Мияту с неповторимым изяществом крошил бетонные блоки голыми руками, при этом его дыхание не сбивалось и пульс оставался неизменным.

Фигура мастера сменилась в памяти Анны Николаевны на человека во вражеской форме, который переступал через тела расстрелянных и пускал каждому контрольный в голову. Аккуратно, чтобы не запачкать блестящие берцы кровью, вышагивал он между раскинутых рук и ног, а когда заедал пистолел, он выругивался на своём хлюпающем языке, дёргал несколько раз затвор и снова стрелял в голову очередному расстрелянному. Анна Николаевна лежала уже в трёх выстрелах от вражеского офицера, старалась скрыть что дышит и сквозь щёлку век, следила за приближающимся врагом. Она одна из всего взвода выжила при расстреле, первая пуля прошла насквозь через левое предплечье, а вторая впилась в живот, но, кажется, не вспорола жизненно важных органов. А боль Анна Николаевна к тому времени уже умела гасить до достаточных пределов. И, когда враг добивал лежащего вплотную к ней лейтенанта с позывным "Бессмертный", она из положения лёжа двумя ногами перешибла ему колени, резко свалила его в грязь, вырвав из руки пистолет и пережала его горло своим коленом. Вражеский офицер барахтался и хрипел под её захватом и Анна Николаевна в тот момент ощутила почти сексуальное наслаждение, когда крутнула его удивлённую голову на сто восемьдесят градусов, крутнула легко и даже как-то нежно, и как сладко хрустнули тонкие шейные кости и напряжённое тело под ней обмякло.

- Стой, тётка и не вякай, поняла?!

Она снова в этом проклятом магазине и этот подонок смотрит прямо ей в глаза. Анна Николаевна отодвинула со своего пути выпавшую из рук корзинку и, шагнув вперёд, только прошептала:

- Простите, мастер Мияту.

Уже через долю секунды серия из трёх сокрушительных ударов поразила обидчика. Движения располневшей за эти годы высокой женщины были настолько стремительны и точны, что люди в очереди даже не поняли, что произошло. Они увидели, что поддатый бугай толкнул тётку и почти сразу стал падать ей прямо в руки.

Анна Николаевна аккуратно положила красномордого на кафельный пол магазина, склонилась над ним и ласково посмотрела в его выпученные от изумления и удушья глаза.

- Нельзя быть таким злым, - по-матерински прошептала она ему на ухо. Потом выпрямилась и крикнула в сторону касс. - Тут человеку плохо стало, вызовите скорую, а то он так и помереть может.

Полнолуние и тухлая курица

Вахтанг читал газету. В статье, которая его заинтересовала, говорилось, что где-­то в Америке во время полнолуния руковод­ство больниц и полиц­ейских участков прив­лекает на дежурства дополнительный персо­нал, потому как в та­кие ночи гораздо бол­ьше случается несчас­тных случаев, престу­плений, суицидов и подобных проявлений человеческого безумия.

Эта мысль взволновала Вахтанга. Идея о том, что луна способна влиять на людское по­ведение никогда не приходила ему в голов­у, однако, читая ста­тью, он ощутил пораз­ительное и такое оче­видное попадание это­го факта в саму суть жизни человека. Он с восторженным удивл­ением на лице отодви­нул штору и сквозь покрытое инеем стекло посмотрел сначала на улицу, по которой продрогшие люди спеш­или по домам, потом поднял глаза к вечер­нему небу и сразу на­поролся взглядом на рыхлую церрозную лун­у. Вахтанг ахнул и даже отшатнулся от ок­на - луна неожиданно была полная и выпяч­ивала своё шершавое жёлтое пузо, словно жареный блин, который школьник подкинул в столовой и тот при­лип к потолку.

Поразившись такому совпадению, Вахтанг вернулся в комнату, чтобы дочитать статью и, может быть, узн­ать от её авторов ка­кие-либо предостереж­ения или рецепты как избежать помешатель­ства во время предст­оящего полнолуния. Он попытался переверн­уть тонкий газетный лист, но это ему ник­ак не удавалось - ст­раницы словно слипли­сь и подцеплялись ср­азу по нескольку шту­к; но Вахтангу надо было перелистнуть вс­его одну, там на обо­роте была раскрыта истина полнолуния.

На пальцах остались чёрные пятна от газ­етной краски, Вахтанг поднёс их к носу и ощутил резкий химич­еский запах. Он поду­мал, что если бы у него были ногти длинн­ей, то проблем с пер­елистыванием слипших­ся страниц не было бы. Он посмотрел на свои руки, потом на луну в окне и принял волевое решение отра­стить себе длинные и крепкие ногти. Вращ­ая возле лица ладони с растопыренными па­льцами, как в детском танце "шарики - фо­нарики", Вахтанг нап­ряжённо взывал к ног­тям, чтоб те незамед­лительно вылезли, как у кошки, или даже животного побольше, рыси, например. Луна отразилась в окне и блеснула бурым по пальцам Вах­танга; его заусенцы шевельнулись, он ощу­тил движение под ног­тями и они медленно но очевидно поползли вверх, как улитка вылезает из панциря, так и ногти Вахтанга вылезали из пальцев, причём они крепли и утолщались прямо на глазах. Вахтанг был ошеломлён и засмея­лся, как ребёнок, ис­кренне радуясь своему преображению. Выех­ав примерно на четыре сантиметра, ногти остановились и замер­ли, видать выросли до нужного момента. Вахтанг подошёл к газ­ете и с первой попыт­ки, как острым ножом, перевернул страниц­у. Начал читать прод­олжение статьи, но каждую секунду отвлек­ался и засматривался на свои ногти, так что информация никак не усваивалась, бук­вы разлетались, слова плясали перед глаз­ами и некоторые из них он никак не мог поймать и вспомнить их смысл. Слово "фоби­я" он перечитывал мн­ого раз, морщился, чесал голову, но так и не воскресил в пам­яти его значение. "Да и пёс с ним", поду­мал Вахтанг; он подо­шёл к стене комнаты и правой пят­ернёй провёл по жёлт­ым обоям - ногти всп­ороли выцветший рису­нок и оставили пять борозд, взрывших сте­ну до штукатурки. При этом ногти остались целы, правда жутко чесались. Вахтанг увидел мягкое кресло и ему захотелось впи­тся ногтями в его об­ивку, что он тут же и сделал. Кресло зат­рещало, куски ткани полетели по всей ком­нате, жёлтый поролон как старый снег ра­ссыпался по полу.

"Вот бы погрызть и деревянную ручку это­го кресла", - только подумал про себя Ва­хтанг, как ощутил жж­ение во рту - у него начали расти зубы, а особенно клыки. Обе челюсти деформиров­ались и вытянулись вперёд. Подушечками пальцев Вахтанг потро­гал выросшие зубы и уколол руку острыми резцами. Он кинулся в ванную и в зеркале ему отразилась клык­астая пасть хищного зверя. Это было восх­итительно; Вахтанг приподнял верхнюю губу и, оголив крепкие острые зубы, понрави­лся сам себе. Ручки кресел перекусил он как две спички, а по­том сгрыз ещё и стул.

Внезапно резкий зап­ах ударил ему в нос. Вахтанг встал на че­твереньки и принюхал­ся - воняло из раков­ины в кухне. Курица, которую он ещё утром положил разморажив­аться и забыл, отвра­тительно смердила. Он подцепил размякшую тушку ногтем и швыр­нул на пол, когда ку­рица покатилась по кухне, Вахтанг кинулся на неё и прикусил зубами, вкус был отв­ратный. Он снова с брезгливостью отшвырн­ул курицу, и снова, когда та катилась по полу, прыгнул на не­ё, словно поймал доб­ычу.

Вахтанг сидел на по­лу и новыми глазами смотрел на свою квар­тиру. Его не волнова­ли ни мебель, ни пос­уда ни ковры, он чув­ствовал, что квартира чужая и слабая, что он до сих пор не заявил свои права, как полноценный хозяин. Тщательно и равным количеством мочи Ва­хтанг пометил входную дверь и участки у окон. У того, что в комнате он ещё раз задержался и поднял морду к луне - она св­етила теперь ядовито­-зелёным и, как пока­залось Вхтангу, гуде­ла. Да, издавала гус­той протяжный гул, такой, что даже позвя­кивало окно в раме. Вахтанг упивался этим могущественным глу­боким звуком и, уже не в силах себя сдер­живать, начал подпев­ать полной луне.

Сначала соседи просто прислушивались чер­ез входную дверь, что за шум творится в квартире Вахтанга, всегда скромного и пр­иветливого молодого человека. Но когда из за двери стал доно­ситься дикий звериный вой, они уже не на шутку перепугались и вызвали полицию, благо на дежурстве был дополнительный нар­яд и находились они не далеко от дома, в котором выл огромный зверь. Полиция в свою очередь вызвала мчс и ветеринаров, все с тревогой и треп­етом стали ломать пр­оход в квартиру. Ког­да замок поддался и дверь распахнулась, изнутри на полицейск­их зарычал огромный чёрный волк с жёлтым­и, как луна, глазами, огромными клыками и густой жёсткой шер­стью.

Волк умер только от третьей пули. В ква­ртире было пусто, Ва­хтанга полиция не об­наружила. Соседские старухи запричитали, что его сожрал волк, но при вскрытии вн­утри волка была обнаружена только тухлая курица.

Митя Гуманоид

В дверь кабинета еле слышно постучали.

- Да, входите, - Павел Николаевич Пинов отложил телефон и встал навстречу особенному гостю. Тяжёлая дверь аккуратно приоткрылась и внутрь вошёл Митя, тоненький мальчик пяти с половиной лет с бритой наголо головой и огромными ясными глазами, как у стрекозы при ближнем рассмотрении. - Здравствуй, Митя, проходи, присаживайся.

Митя забрался на стул возле рабочего стола Пинова и огляделся, словно был тут впервые.

- Мне у вас больше нравится, - голос у Мити был тихим и говорил он всякий раз, будто открывал какую-то тайну.

- Больше чем где? - Павел Николаевич был особенно внимателен к Мите, ему нравился этот мальчик и надежды на него он возлагал особые.

- Чем у всех остальных, - Митя смотрел на Павла своими хрустальными глазами. - У вас стены и халат зелёные, а у остальных белые. Мне больше нравится когда зелёные.

- Вот и хорошо. Можешь быть здесь сколько захочешь, к тому же у нас с тобой много дел, если ты помнишь, - Павел Николаевич улыбнулся, подошёл к столику с инструментами и стал выкладывать нужные на стерильную салфетку.

- А наша нянечка сказала, что я вылитый инопланетянин и у меня такая же большая голова.

Пинов стоял спиной к Мите и мальчик не видел, как у него исказилось лицо. Он несколько секунд не поворачивался, потом с утрированной силой швырнул пластиковый стаканчик об пол.

- Вот, зараза!

Митя вздрогнул от неожиданности, но сразу же понял, что бояться не надо. А Павел Николаевич продолжал:

- Ну что за люди? А? Это ведь строжайшая тайна и страшный секрет, о котором даже президент не смеет говорить, а она болтает налево и направо, - Пинов размахивал руками и театрально негадовал. - Я её, да я её... Отлуплю! Да, вот прямо сниму ремень и отлуплю эту нянечку по попе, чтоб не болтала, как сорока.

Митя заливался смехом, ему понравилась мысль, что можно отлупить вредную нянечку. Павел Николаевич достал из шкафа папку с бумагами и положил на стол перед Митей, на обложке было написано маркером "совершенно секретно" и под надписью наклеена картинка с изображением женщины в красном платке, держащей указательный палец у губ, мол "тссс".

- Надеюсь, ты ни кому не рассказывал о нашем с тобой деле?

Митя усиленно замотал головой, у него на тонких веках от прошедшего приступа смеха выступили красные точки лопнувших капиляров.

- Никому, не говорил, честное слово. Я даже не знаю, откуда нянечка догадалась? - он развёл тоненькими руками и потянулся к папке, ему нетерпелось открыть её. Павел Николаевич расстегнул пластиковые кнопки и вынул стопку рисунков и фотографий, разложил некоторые на столе, Митя встал на стул, руками опёрся о поверхность стола и они вместе зависли, разглядывая изображения созвездий, планет и чёрно-белые фотографии пришельцев.

- Ваау! - протянул Митя восторженно. - Я на эту планету полечу? - он ткнул пальцем в карточку и вопросительно уставился на Пинова?

- Не знаю, мой друг, не знаю. Мы с начальством ещё обсуждаем где ты пригодишься больше всего. Может и на этой планете. Всё, как говорится, возможно.

- Воо! - Митя вытащил картинку на которой изображался пришелец с большой головой, большими глазами и тонкими руками, кожа у него была зелёная. - Может, нянечка меня перепутала с ним?

- Это гуманойд. Кстати, тебе придётся выучить их язык.

- А я уже почти выучил, - хвастливо сказал мальчик. - Только сейчас не буду ничего говорить, вдруг нас подслушивают.

- Правильно, коллега! Вы всё делаете согласно инструкции и у вас здорово получается.

Митя кивнул и с серьёзным лицом продолжил передвигать по столу карточки. В это момент зазвонил телефон Пинова, он посмотрел на экран и нажал кнопку сбросить.

- А правда что ваша дочка тоже полетела в космос? -

Митя добродушно и с надеждой посмотрел на Павла Николаевича, а тот на мгновение замер, прикрыл увлажнившиеся глаза, словно задумался, глубоко вдохнул и долго выдохнул. Голос у него дрогнул.

- Это правда. Да, это так. Она... Да, полетела в космос, - Пинов словно опомнился, встряхнул волосами и растянул рот в широкой улыбке. - Но тебя мы готовим совсем на другую планету и совершенно для другой миссии. Кстати, мы совсем забыли про время. Ведь нам же надо немного осмотреть тебя. Давай ка, пока я не забыл.

Митя неохотно вернул карточки на стол и аккуратно спустился со стула. Он привычным движением снял лёгкую белую футболку, обнажив толстый красный шрам перетянутый нитками и похожий на жирную гусеницу, усевшуюся на груди у мальчика от шеи и до пупка. Павел Николаевич застелил кушетку одноразовой простынью, помог Мите лечь, за ручку сверху подтянул большой светильник, похожий на летающую тарелку и, надев синие резиновые перчатки, приступил к осмотру.

- Я совсем не боюсь боли, - Митя храбрился и тяжело дышал.

- А больно и не будет, - Пинов протёр шрам ватным тампоном с перикисью и попробовал подцепить пинцетом нитку, - да ты, дружок, почти зажил! Завтра будем снимать швы. - Он стянул перчатки и бросил их в урну, лампу погасил и поднял вверх на шарнирной ноге. Митя сел на кушетке, приложил руку к груди, слушая удары. Павел Николаевич внимательно смотрел на него.

- Что-то не так?

Митя ответил не сразу, словно бы не хотел отвечать вовсе, но пришлось.

- Как-то оно по другому стучит, не так, как старое. Сильнее стучит. И быстрее.

Пинов сел на корточки и приложил к груди мальчика холодное ухо стетоскопа. Внимательно слушал, водил вокруг шрама слева и справа, периодически делая смешные гримасы восторга, или удивления. Митя смеялся.

- Нет, голубчик, сердце у тебя отменное, не надо на него наговаривать. Работает, как двигатель от ракеты - без перебоев.

На столе снова загудела вибрация. Пинов резко взял телефон в руки, зажал клавишу выключения и потом засунул в выдвижной ящик стола. Он проводил Митю до двери, ещё раз условился, что о полёте в космос он будет держать информацию в строгом секрете и назначил ему приём на завтра в это же время. А сам закрыл дверь снаружи, выключил свет и лёг на кушетку.

Через некоторое время в дверь кабинета постучались. Пинов открыл, там стояла регистраторша.

- Павел Николаевич, вам на стационарный звонит жена, говорит срочно.

- Лена, спасибо, скажите что я сейчас с мобильного наберу.

Он со злостью вытащил телефон из ящика, включил - сразу же на экран полезли пропущенные звонки и сообщения с просьбой перезвонить. Пинов нажал на вызов.

- Да, алло! Ну, что ты названиваешь? Что тебе надо? А? - Пинов почти кричал. - У меня сложный ребёнок, а ты трезвонишь!

На другом конце послышался спокойный тихий женский голос, даже немного уставший.

- Извини. Хотела тебя услышать.

- Ну я просил не звонить мне на работу по пустякам.

- Извини. Как там Митя? Это он сложный?

Пинов тяжело вздохнул, ему хотелось прекратить этот разговор, он отвечал почти грубо.

- Да, да, это Митя сложный. Очень сложный. Всё, мне некогда, давай, пока.

- Я беременна.

Пинов поймал эту тихую фразу уже в момент отключения разговора и сидел теперь с выпученными глазами, уставившись в погасший экран.

- Прости, - прошептал он сам себе и по щеке скользнула слеза, капнув на грудь зелёного гуманоида на картинке.

Раскалённое дуло

Под занесённой снегом эстакадой стояло много маршруток и длинные очереди людей хвостами тянулись к каждой. Было семь часов вечера, темно и холодно, я шёл как мог быстро, пытаясь не сорваться на бег. Повезло, что вокруг так много людей, все такие же мрачные и хмурые, как я, и также спешат куда-то, как и я. Смотрю, маршрутка одна почти забились людьми, запрыгиваю на ступеньку, протягиваю водиле сотку.

- Мест нет, - широченный кавказец за рулём настроен решительно.

- Мне недалеко, - кладу сверху ещё сто рублей.

- Стоя не возьму! - уже прямо рычит на меня.

- Пошёл ты, чёрт.

Выскакиваю наружу, он что-то кричит мне в спину, оборачиваюсь, а он за мной выбежал, трясёт огромной бородой, руками машет, и такой он здоровый, что я просто отмахнулся от него и ускорил шаг, но в кармане куртки повернул рукояткой к себе ещё тёплый ствол. Дурак я, конечно, что не скинул его сразу, а теперь поздно. Сквозь людей косился на магазин через дорогу, там у дверей уже толпился народ. Вдалеке загудели ментовские сирены, я оглянулся на ходу - маршрутчик не гнался за мной.

Пешком до метро идти палево, а очереди такие гигантские, что я уже начинал паниковать и дёргаться. Но, смотрю, одна маршрутка отъезжает, а оставшийся хвост из людей, которые ждут следующую, не такой большой; я встал в конец, но меня уже потрухивало от нервов. Сирены завизжали совсем близко, я натянул шапку до самых глаз и вжал шею в плечи, кажется, где-то кричала баба, но, может и показалось, суматоха вокруг была конкретная, мне повезло, что час пик. В стороне стоит мужик, курит.

- Дружище, угости, пожалуйста, - мне дико захотелось курить.

- Свои надо иметь, - отвечает мне медленно и ехидно, а сам ухмыляется. Тварь, думаю, что ж ты злой такой, падла. Вытаскиваю из кармана несколько бумажек, там и сотки и одна пятисотка даже.

- На, давай я у тебя куплю, раз ты жмёшься, - сую ему деньги, он не берёт, я засовываю ему в подмышку, купюры выпадают. - На, держи, бля, сигарету одну зажал.

- Да, хорош, не надо мне денег, - он, вижу, очканул от моего напора. Не доставая пачку, вынимает из кармана сигарету LD красный, даёт мне.

- И ты этого говна пожалел? - хочется ему, конечно, в нос дать, но палиться нельзя, я закуриваю и возвращаюсь в очередь. Краем глаза вижу, что этот хмырь поднял деньги, убрал в карман и сменил очередь.

- Молодой человек, можно не курить прямо на меня?! - тётка передо мной заверещала. - Невозможно дымом дышать. В сторону отшли бы.

Я не отвечаю, делаю пару жадных затяжек и бросаю окурок в сугроб. Через три человека я попаду в маршрутку. А сирен с мигалками вокруг всё больше и больше, мимо пробежало двое в штатском, но ментов видно сразу. Захожу в салон, передаю водиле сто рублей и, согнувшись, пробираюсь в самый зад к окну. Вижу, что на том конце остановки начинают шмонать людей в очереди. "Быстрее, быстрее, поехали быстрее", - бормочу и вращаю глазами по заиндевелым окнам.

- Сдачу возьмите, - случайно понял, что это ко мне обращаются и, судя по интонации, уже не в первый раз. Я хотел сказать - оставьте себе, но передумал, чтоб не привлекать внимание. Взял мелочь, ссыпал в карман - монеты звякнули, ударившись о метал пистолета. Народу набилось много и даже в проходе стояли скрючившись, этот клиент не брезговал брать стоячих и морда у него была русская. Мы, наконец, тяжело тронулись. Мне стало полегче, кажется, я уже почти выбрался.

Конечно, я ожидал совсем другого финала этой истории. Откуда там это чёртов охранник взялся, ведь никогда его не было. Наш микроавтобус высунул морду и пытался медленно вывернуть на основную дорогу, пропуская поток машин, но все лезли сбоку, объезжали и сигналили друг другу со злостью. В салоне воняло, под ногами стояли лужи от растаявшего снега, какие-то малолетки открыли пиво. За окном было ещё хуже, правда сейчас мигалки разбавили черноту и холод. Мне был противен этот город. И люди были противны - все нищие, злые, пьяные.

Машина резко затормозила, несколько стоячих человек повалились вперёд. Я встрепенулся, вытянул голову, через водительское стекло увидел, что все маршрутки тормозят менты, залезают в салон и досматривают каждого. Сзади такая же картина - всех мужиков в очередях выдёргивают и проверяют. Сердце у меня опустилось и похолодело. Я вжался в кресло. По спине потёк холодный пот и мне вдруг стало очень страшно.

В маршрутку, ехавшую перед нами, уже залезли и выводили пассажиров на улицу. Следующая наша. Господи, как же холодеют мои руки. Времени совсем нет. Я вынимаю телефон и нажимаю на вызов. Мучительно долгие гудки, он всегда поднимает в самый последний момент. Вот и сейчас - в динамике зашуршало, будто телефон разворачивали из крафтовой бумаги перед тем как ответить, потом прорезался сонный детский голос.

- Алё.

- Лисёнок, привет! - я шмыгнул носом и стёр слёзы рукавом. - Как ты? Ты спал?

- Да, спал, - хриплый такой голос, тёплый и родной. - Наташа принесла котёнка, мы играли, а потом он насрал под столом на кухне и она его унесла.

Я засмеялся на всю маршрутку и не мог остановиться. Между тем, дверь уже открылась и внутрь заглянула злая красная рожа. Женщины стали причитать, что все хотят домой и почему нас задерживают.

- Слушай, лисёнок, я сегодня, кажется, не приеду, ты прости, - в трубке разочарованно вздохнули. - Я постараюсь, приехать как можно раньше, но тебе придётся потерпеть.

- А когда ты приедешь?

- Не знаю. Но, послушай, братик, я очень тебя люблю, - я говорил довольно громко и несколько лиц косились на меня. - Ты уже такой взрослый и очень сильный. Ты пока слушайся Наташу, а я, когда приеду, свожу тебя в пять дэ кинотеатр и макдональдс.

Мент стоял на ступеньке и громко вещал внутрь, мужики стали выходить по одному, пробираясь между сиденьями, а на улице их проверяли другие. Рожа мента уже злобно зыркала на меня, я остался последний из мужчин.

- На выход, молодой человек, - рявкнул он мне.

- Всё, братик мой, мне надо идти. Жди меня.

Я убрал телефон и сунул руку в карман, сжав пистолет. Откинулся на сиденье, вытянул ноги в проход и стал примеряться, кого из женщин взять в заложники.

- Слышишь, друг, эй? Я к кому обращаюсь?! На выход.

Страх прошёл, а его место занял лютый азарт и желание беспредела. Вспомнилась мама, ещё молодая, учит меня плавать в море. Нестерпимо захотелось попасть в тот миг снова, на юг, на тёплый пляж, пить шипучий лимонад и лепить из песка башни.

Я тряс ногой, отбивая ритм своего сердца и закусывал губы. Мента я уже не слышал. В глазах стояли слёзы, а в голове смех мамы. Оставшиеся в машине женщины по команде понеслись к выходу, толкаясь пухлыми куртками, и, когда внутри остался я один, мент, что-то мне крича, двинулся в мою сторону с пистолетом в руке. Я тоже вытащил пистолет и сразу выстрелил напротив себя - стекло вылетело и в салон задул холодный воздух. Закрыв глаза, я вдохнул морозный дух. Всё происходящее было таким далёким и нереальным. Мент исчез, в салоне стало темно, крики и топот шагов были далеко-далеко.

- Лисёнок, прости меня.

Раскалённое дуло я прислонил к уху. Горячий хлопок не был похож на выстрел. Неужели ничего не получилось? Я попытался посмотреть на свои руки, но не мог пошевелить головой, а потом сразу увидел себя сверху. А потом и всю дорогу, оцепленную полицией увидел сверху. Но тут же мама подхватила меня на руках и закружила в набегавшей волне.

Хочу быть стариком

Я хочу быть стариком. Прям таким старым-старым, чтоб прям совсем дремучим. У меня будут большие мягкие уши, такие нелепые, будто вот-вот отвалятся и нос станет большой, как переспелая груша и из него постоянно будет сочиться какая-то слизь, а я очень медленно, трясущейся рукой достану из кармана пальто замызганный кусок тряпки и, громко хлюпая, высморкаюсь.

У меня будут вставные челюсти, но нижняя не полностью искусственная, так как сохранится два длинных жёлтых передних зуба и я решу их не удалять, а сделать нижнюю челюсть в обход моих верных стойких солдат. На ночь, конечно же, я буду вынимать вставные зубы и класть в стакан; щёки мои при этом глубоко западут в рот и когда я стану с кем-то разговаривать, понять меня будет очень трудно. Хотя, скорей всего мне не придётся ни с кем говорить, потому что жить я буду совсем один в коммуналке; из моей комнаты будет нестерпимо пахнуть мочой и соседи будут затыкать носы, проходя мимо.

Я хочу быть стариком и одеваться в старые тёплые вещи. Например, на ноги я всегда буду надевать по три пары носков, ведь они вечно мёрзнут, да и скрюченным пальцам помягче будет. Несколько штанов, майку, рубашку, свитер, ещё свитер и, пожалуй, ещё свитер, ведь старые кости никогда не могут как следует прогреться, руки вечно ледяные. Постоянно буду подходить к батарее и трогать, не отключили ли мне отопление.

А чтобы выйти на улицу, я, поверх всей перечисленной одежды, натяну толстые войлочные бурки, ведь в них так хорошо ноге, тепло и мягко и вообще, я не понимаю, почему все не носят бурки, ведь это прекрасная и недорогая обувь, этой молодёжи только бы выпендриваться, да пупки оголять; поверх свитеров надену тяжёлое тоже войлочное пальто с меховой подкладкой и каракулевым воротником, сшитое ещё моему деду, а он толк в одежде знал и всегда говорил мне: "Главное, чтоб тепло было". Шапка у меня будет уже, конечно, поношенная, но я к ней очень привыкну, что менять не пожелаю, ведь это настоящий бобёр, да и форму она уже лет сорок как держит, а то, что шапка не закрывает уши - ничего страшного, ведь уши мои всё равно скоро отвалятся. В руки я возьму авоську и пойду в магазин за хлебом. Да, чуть не забыл, деньги я положу в небольшой пакет, сверну его в несколько раз и засуну в глубокий внутренний карман пальто, который ещё и на пуговицу застёгивается, так что точно не потеряю и не украдут. Опираясь на толстый костыль, я закрою свою комнату на три замка; у меня будет большущая связка ключей ото всего, даже от сарая, где в детстве бабуля держала поросят, а он потом сгорел вместе со свиньями. На улице, как всегда, будет мерзкая погода. Я поковыляю по нечищенному тротуару и буду бубнить себе под нос проклятья этому миру, потому что "работать не хотят, делать ничего не хотят, только ходют и плюют, да матом ругаются, а девки курят, все спортились, куда правительство глядит, распустились все, ишь ты, вырядилась, проститутка", и всё в таком духе. Это будет моей престарелой мантрой, или молитвой.

Я хочу быть стариком и, включив свой ламповый телевизор, смотреть новости, сидя в продавленном кресле. Ситуация в стране, конечно, отвратительная и каждое новое событие, о котором рассказывают в передаче, только подтверждает мои догадки о том, что этот мир - проклятая убогая дыра. Я киваю на слова диктора, соглашаюсь с ним и выкрикиваю что пусть эта Америка поганая посмотрит у нас, что мы на неё ядерную бомбу скинем, чтоб они не совались к нам.

На ужин я сварю себе в почерневшей кострюльке замороженную мойву и буду обгладывать её в прикуску с хлебом, ведь так сытней.

Я хочу быть стариком, ведь в старости всё понятно и просто. Ты постоянно болеешь и ты скоро умрёшь. А хвори меня будут одолевать самые разные и, обязательно, в больших количествах. Основная часть моей жалкой пенсии будет уходить на лекарства, хотя я и буду покупать те, что подешевле, ведь дорогим препаратам я не доверяю, наши делают самые лучшие. Танометр мой откажется выдавать мне информацию о давлении, ведь у него на шкале нет таких высоких цифр, а корвалол я буду покупать оптом. Ночью у меня будет бессонница и я буду ходить по коммуналке туда и обратно, постоянно проверять, вдруг кто-то не выключил газ на кухне, или забыл перекрыть воду в ванной, ведь натечёт воды на большую сумму. А ещё буду постоянно проверять закрыта ли дверь.

Я хочу быть стариком, потому что быть молодым очень страшно. Я постоянно боюсь, что кто-то из близких умрёт, а когда ты старый - почти все уже умерли и не надо тревожиться. Сейчас я постоянно думаю о будущем, что с нами будет, будем ли мы счастливы? А в старости об этом не думаешь, ты твёрдо знаешь, что будущее - это смерть, а счастья нет, есть одиночество, болезни и уныние. Если к тому же у меня обнаружат рак простаты, то хоть какое-то занятие будет, возможно, даже вставят трубку в бок и моча будет стекать в пакет, привязанный к ноге.

Я так боюсь стать стариком.

Не может быть

Помните был взрыв тем летом в центре города? Убили серьёзного бандита, взорвав его машину и ударная волна разбежалась на десятки киллометров, а в соседних домах повылетали стёкла. Тряхнуло город конкретно.

Именно в момент взрыва она и появилась. Осознала, говорит, себя лежащей на земле, а сверху сыплются осколки.

На следующий день нам позвонили на городской телефон, что в последние годы случалось крайне редко и актуальность этого аппарата постепенно отмирала. Трубку взяла мама, долго и неуверенно отвечала односложными нет и да, потом закончила разговор, села в кухне на табурет и некоторое время смотрела в одну точку. О случившемся я узнал, когда родители вернулись из отдела полиции вместе с незнакомой мне девушкой и сказали, что она теперь какое-то время поживёт у нас. Но, как оказалось, это была не просто нуждающаяся в жилье девушка, а... Мне даже не верится, что я это скажу и что это на самом деле всё реально, но, это, как я уже говорил, не простая девушка, а моя прабабушка. Родители сами прибывали в шоке и не понимали как себя вести, к тому же к нам в квартиру стали как к себе домой ходить следователи и журналисты.

В самом начале войны бабушка моего папы, то есть моя прабабушка Ярохина Зоя Фёдоровна пропала без вести при бомбардировке города. Тогда, летом сорок первого ей было двадцать два года и она, надев лёгкое платье пошла на рынок, а дома остался муж с годовалым ребёнком, это значит мой прадед с годовалым дедом. Это было самое начало войны, наш город ещё не был захвачен и люди не до конца понимали, что дальше будет полный ад и долгие пять лет ужаса. Как раз в этот день и начали бомбить. Зоя услышала оглушительный взрыв, её качнуло горячей волной и сверху на нё посыпались осколки, от которых она прикрылась руками. В тот день от взрывов в городе погибло четырнадцать человек. Всех, кроме Зои нашли. По основной версии, записанной и в её личном деле - бомба попала прямо в Зою Фёдоровну Ярохину, уничтожив тело без остатка. Прадед, сам ещё молодой двадцатилетний слесарь, долго в слезах ползал в воронке от взрыва, пытаясь найти хоть маленький фрагмент своей любимой. Но безрезультатно.

Теперь, спустя восемдесят лет, при подобных обстоятельствах моя прабабушка в том же возрасте и состоянии в котором она была на момент исчезновения, обнаружилась лежащей на тротуаре и закрывающейся от осколков. Её забрали на скорой, затем подключилась полиция. По первой версии - девушку контузило и у неё частично отшибло память. Врачи и полиция не заметили в одежде, или внешних признаках чего-то особенного, но девушка явно заговаривалась и несла околесицу про начало войны и что она тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения. Её пытались успокоить, что это не война, а очередная бандитская разборка. Пытались связаться с её мужем, но Зоя заявила, что у них отродясь не было телефона. В обморок она упала, когда её повезли по незнакомому многоэтажному городу домой на указанный ей адрес: улица Калинина дом три. Там теперь располагался банк. Прабабушку продержали в больнице под надзором врачей и на успокоительных до утра, когда уже следователь на основе устаревшей информации, которую сообщила Зоя, отыскал наконец телефон нашей семьи Ярохиных.

Фотографий пробабушки было очень мало, а точнее три - первая и самая крохотная предназначалась для пропуска на фабрику и была вся залита концелярским клеем, вторая была нерезкая и выцветшая, на которой они с прадедом глупо и растерянно улыбаются в камеру, не зная, как им себя вести, а третья фотография самая лучшая, из роддома: Зоя с мужем держат свёрток с новорождённым дедом. Эта фотография чёткая и контрастная, Зоя Фёдоровна на ней красивая и улыбается счастливо. Следователи чесали головы, когда смотрети то на фотографию восьмидесяти летней давности, то на стоящую перед ними девушку, ведь сходство было поразительное.

Я помню, что первую неделю все мы, включая прабабушку Зою, находились в состоянии шока и каждый день к нам приезжала женщина психолог - мы проводили групповые беседы, на которых Зое пришлось узнать, что её муж умер в пятьдесят шестом, а сын четыре года назад в возрасте семидесяти семи лет.

Я заканчивал одиннадцатый класс и был младше своей прабабушки всего на пять лет. Она тоже густо краснела, когда мы оказывались на кухне вдвоём, или сталкивались случайно у двери в ванную. А я тайком поглядывал на её пышную грудь, да и вообще она мне нравилась своей простотой и открытостью. Обычно девушки такого возраста все заносчивые и вредные, а Зоя была совсем другая и могла, например, ползать по квартире с половой тряпкой, несмотря на то, что в углу стояла хорошая швабра. Так однажды я её и застал в комнате - она мыла под диваном, а наружу только торчал её округлый зад, слегка прикрытый лёгким сарафаном. Челюсть у меня отвисла, а Зоя, увидев меня, смущённо заулыбалась и спрятала взгляд.

Про нашу семью снимали передачи и писали в интернете. Городской телефон мы отключили, потому что он звонил не прекращая, а мобильные номера поменяли по той же причине.

Однажды отец дал мне задание - сопроводить прабабушку до мфц, и охранять её, потому что с ней постоянно кто-то должен находиться во избежание любых неприятных ситуаций. Нам вызвали такси и мы поехали, всю дорогу туда молчали и смотрели в разные окна. Проходив несколько часов по разным кабинетам и наконец заполнив необходимые бумажки для восстановления документов мы собрались домой и Зоя попросила не вызывать такси, а прогуляться. Так и поступили. Я купил нам мороженого и мы шли по крассивой аллее, пятнистой от яркого солнца сквозь листву. Чтобы хоть немного разбавить неловкую атмосферу, я стал рассказывать про школу, планы на поступление и болтал без умолку, как обычно со мной и происходит. Замечтался до того, что и забыл с кем иду рядом, пока она не взяла меня за руку. Её ладонь была мягкая и тёплая. Она остановила меня и я развернулся лицом к ней. Зоя была совсем молоденькая, хоть под глазами и проглядывали лёгкие морщинки и синие тени от слёз, выплаканных за последние две недели. Она нежно улыбалась и щурилась на меня. Конечно я тут же смутился и в этот раз сам покраснел.

- Как же ты похож на него, - словно самой себе тихо сказала Зоя.

- На кого? - проскрипел я. Голос у меня ломался и был похож на лай охрипшей собаки.

- На моего Васю. Ты вылитый. Такой же смешной, - она продолжала смотреть на меня и не отпускала мою руку.

А потом приподнялась на цыпочки и поцеловала в щёку, близко к губам. Смутилась, отпустила меня и мы пошли по солнечной дороге дальше молча.

Я уехал поступать в институт и жил в общаге, когда мама во время телефонного разговора сказала, что Зою увезли в Москву для продолжения следствия, мол дело никак не могут закрыть, а нашу семью настоятельно попросили помалкивать обо всей этой истории и постараться забыть про Зою и про всю эту сказку с чудесным возвращением прабабушки. Я сильно расстроился и не представлял, что можно сделать и о чём теперь думать, ведь мысли о Зое не оставляли меня. В умывальнике я повернул холодный кран и засунул голову под ледяную воду - надо было унять бешеный поток мыслей, к тому же к горлу подступали слёзы. Когда вода стекла, я открыл на телефоне фотографию Зои. Она стоит, руки в боки, и что-то отвечает мне с искренней улыбкой, вся раскрасневшаяся и волосы разбросаны по плечам. Я тогда поймал её, пока она мыла посуду и объяснял как устроен мобильный телефон.

Мой странный дед

Дед всегда был очень странным. По крайней мере, родители так о нём говорили: "Дед странный!"

Может, я был бы иного мнения о нём, но возможности самостоятельно проанализировать деда у меня не было и я приспокойно пользовался родительскими оценками его действий. Мы жили в трёхкомнатной квартире - я, мама с папой и дед. Чем он там занимается в своей комнате мне всегда было интересно, потому что когда в середине дня ты слышишь из-за закрытой двери безудержный смех старика, ты волей неволей задумаешься, а всё ли правильно ты делаешь, когда тебе десять лет, а ты уже ни то что не смеёшься, но даже улыбаешься с трудом; а родители мне говорили: "Не связывайся с дедом, он не в себе". Я буквально воспринимал тогда всё сказанное мне старшими, и с детской искренностью спрашивал: "Если дедушка не в себе, то в ком он тогда".

Но дед, хоть и был преклонных лет, вёл отнюдь не унылую старческую жизнь. Он каждый день что-то изобретал и выдумывал, как твой барон Мюнхгаузен, только седой и морщинистый, точно бультерьер.

И вот, в один прекрасный солнечный выходной день родители пошли в гости, а я остался дома и мне разрешили весь день смотреть мультики по кабельному. В соседней комнате как всегда хохотал и что-то заколачивал дед. Я, по привычке, не обращал на звуки за стеной никакого внимания, пока дверь в мою комнату не открылась тихо, и не просунулась ко мне хитрая старая физиономия. Он со мной разговаривал редко, чаще просто шутил или, как мне казалось, издевался надо мной: связывал между собой шнурки на моих кедах, или солил мой чай. И всё в таком духе, поэтому деду я не особо доверял.

А в этот раз он заговорщецки подмигивал мне и говорил, что наконец таки изобрёл самую настоящую машину времени и что я срочно и всенеприменно должен опробовать её на себе. Я, по наущению старших, сделал вид, что все эти его озорства мне совершенно безразличны, а сам, в глубине души, заинтересовался его словами, ведь машина времени - это очень заманчивая перспектива и если кто-то действительно способен изобрести подобную, то человеческая жизнь может измениться в корне и мы получим ответы на многие вопросы, касающиеся нашей жизни и, возможно, даже смерти.

Короче, я, всё таки, поплёлся в комнату к деду и обнаружил там на полу конструкцию из старых кортонных коробок, шлангов от стиральной машины и пластиковых бутылок из-под газировки, отдалённо напоминающую шалаш бродяги. Дед сказал, что я должен сесть на коробку внутри всего этого мусорного нагромождения и что он, дед, перенесёт меня в будущее. И он, казалось, так искренне верил в то, что говорил, что мне даже стало жалко его и я решил подыграть бедному сумасшедшему старику и забрался внутрь кучи этих бесполезных ящиков, стараясь не запутаться в шлангах и не опрокинуть бутылки с разноцветной жидкостью, в которые эти шланги и были опущены. В общем, я сел на коробку. "Что дальше?" - спрашиваю я. "Досчитай до пятнадцати и зажмурься" - говорит мне дед. Ладно, думаю, будь по твоему, старый сумасброд. Я начинаю вслух считать и, дойдя до пятнадцати, зажмуриваю глаза и в этот момент получаю удар диванной подушкой по голове. Дед, видимо, в очередной раз решил пошутить надо мной. Полон негодования и злости на своего ветхого родственника, я выбираюсь из кучи этих дурацких бесполезных коробок, которые дед притащил с мусорки, по дороге я роняю бутылки и спотыкаюсь о толстые шланги, которые разлетаются в разные стороны и красная, зелёная и синяя вода разливаются по полу. Но мне уже всё равно, ведь я очень зол на деда. Он смотрит на меня выпучив глаза и хихикает, словно сумасшедший, впрочем, как всегда. Я рявкаю на него, что он старый жулик и мои слова звучат злобно и, как никогда убедительно. С силой я хлопаю дверью, она ужасно громко бьётся о раму. Я вбегаю в свою комнату и, насупившись, сажусь смотреть мультики. Правы были родители, убеждая меня, что дед действительно сумасшедший и связываться с ним совершенно не стоит. Я соплю и дышу тяжело от злости, негодование переполняет мою душу. Мне тесно сидеть в моей кроватке, ноги не помещаются и пружины впиваются в зад. И ещё футболка и шорты ужасно трут мне тело, так, что сложно дышать и хочется их немедленно сорвать. Я пытаюсь стягивать футболку и это даётся мне крайне тяжело, она словно приклеена к моему телу и сидит так плотно, что невозможно даже руку подсунуть. Я начинаю волноваться и потеть. Ладонью провожу по голове, чтобы смахнуть капли пота и понимаю, что я совершенно лысый и мой череп гладкий, как коленка. Этого я никак не ожидал, бросился что есть силы в ванную и застыл у зеркала. Не может быть. Что это? Как такое возможно? Кто это? Из зеркала на меня смотрел лысый бородатый мужик, примерно ровестник моего отца, может и старше. Но это никак не десятилетний мальчик, которым я был ещё утром, когда смотрел на себя , чистя зубы.

С криком отчаяния я бросился в комнату деда, я не сомневался, что это именно он поспособствовал переменам, произошедшим со мной. И, ввалившись к нему, я снова с ужасом застыл на пороге: у окна ползал совсем маленький ребёнок и на нём болтались штаны и кофта моего деда. В ужасе я сполз по стене, а малыш увидел меня, открыл рот и заплакал громко и беспомощно, как только могут малыши.

Космос внутри

В летнем детском оздоровительном лагере "Огонёк" одним из вожатых был Королёв Алексей, студент четвёртого курса филологического факультета. Внешность он имел специфическую - синие восторженные глаза, светлые взъерошенные волосы, всегда улыбался и носил кожаные несовременные сандалии. Среди коллег и руководства Королёв считался персоной своеобразной, даже может слегка нездоровой на голову, так сказать. Но дети его любили настолько, что некоторые даже из других отрядов просили чтобы их перевели под опеку Королёва.

Собственно, чтобы понять секрет такой популярности среди детского населения лагеря, нужно на один день заглянуть в отряд номер два под названием "Космос внутри" и посмотреть, что там у них происходит, что каждодневно из окон их вытягутого одноэтажного корпуса по всей территории лагеря разлетаются шокирующие окружающих звуки: то целый отряд из двенадцати мальчиков и девяти девочек кричит, изображая диких животных, то хором поёт удивительные песни на тарабарском языке, а иногда оттуда не доносится ни звука и, если проходящие мимо встанут на перевёрнутое ведро и заглянут через окно внутрь корпуса, они увидят поразительную картину - двадцать два человека, это вместе с вожатым, лежат на полу с закрытыми глазами и будто спят, но на самом деле они медитируют. Это новое для Ольги Олеговны, строгой коренастой директриссы лагеря, слово сначала прозвучало как некоторое ругательство и она уж было себе напредставляла невесть что, но, когда добродушный и светящийся от переполняющего счастья Королёв объяснил Ольге Олеговне смысл медитации, и даже предложил ей, закрыв глаза, полежать с ним на полу и представить, что она легче капельки воды, то она, кажется, успокоилась и, махнув рукой, оставила "Космос внутри" и больше туда не совалась.

Королёв просил, чтобы дети обращались к нему как к равному и только на Ты, но, раз уж этого требует лагерный этикет - при остальных вожатых позволил называть себя по имени отчеству. Но за это он своих ребят тоже в отместку называл по имени отчеству и это до истерик их смешило, а особенно радовался самый младший десятилетний Валентин Егорович.

Очевидцы рассказывают, как однажды наблюдали следующее: после завтрака отряд "Космос внутри" в полном составе поднялся из-за столов и, поблагодарив поваров, вышел за территорию лагеря. Вокруг располагался ароматный сосновый лес и земля была усеяна сухой подушкой из упавших и утрамбованных иголок, шишек и коры. Отойдя на некоторое расстояние от главных ворот, Королёв указал ребятам свернуть с дороги и они вошли в лес. Там он попросил ребят снять свои кеды и шлёпанцы и они все вместе, медленно и аккуратно ступая, двинулись вглубь босиком. Королёв говорил, что они должны ступнями почувствовать лес и энергию земли, ведь в подошве находится семдесят тысяч нервных окончаний, стимулируя которые можно достичь эффекта массажа всех внутренних органов. Дети сперва переступали с осторожностью, боясь пораниться об острую шишку, но уже вскоре стали двигаться увереннее, а сымые храбрые даже предприняли попытки побегать по хвойному настилу. Зайдя довольно глубоко, когда уже не было видно дороги и шумы лагеря не долетали, Королёв сказал, чтоб каждый выбрал себе дерево, прижал к стволу ладони, закрыл глаза и постарался таким образом пообщаться с деревянным другом. Не у всех получалось сосредоточиться в силу возраста, или простого детского перевозбуждения, но, когда ребята следили за тем, как их вожатый сам общается с выбранным им деревом, они пытались изо всех сил услышать голос сосен. А после, они возвращались в лагерь и поочереди делились впечатлениями и открытиями; Валентин Егорыч заверил что его дерево передавало всем привет и приказывало отдать все конфеты ему, Валентину Егорычу. А тринадцатилетняя Алёна шла серьёзная и молчаливая и уже на обеде призналась, что с ней произошло нечто важное и она многое поняла про себя и природу вокруг.

Смена длилась четырнадцать дней и всё это время отряд "Космос внутри" искал ответы на вселенские вопросы, рассматривал облака и звёздное небо, слушал землю, проводил дыхательные практики и много чего ещё. В последний день ребята ходили грустные, а все девчонки плакали - они не хотели уезжать по домам. И не то, чтобы им так понравился сам лагерь "Огонёк", сколько не хотелось расставаться с чудесным неземным Алексеем Королёвым. Автобус отъезжал от ворот лагеря и дети, прилипшие к окну в последний раз видели растрёпанного синеглазого вожатого, растерянно улыбающегося и машущего двумя руками своему любимому "Космосу внутри".

А уже через несколько дней одна влиятельная и уверенная в себе женщина позвонила другой такой же влиятельной и уверенной женщине и, поскольку их дети вместе отдыхали в "Огоньке", они решили обсудить нездоровую ситуацию, связанную с их вожатым. По словам женщин, дети изменились до неузнаваимости и ведут себя так, будто им промыли мозги в опасной секте. Первая женщина рассказывала, что вошла в комнату к сыну, а он сидит по середине, как йог, глаза подкатаны и даже не услышал, что мать его зовёт. А вторая утверждала, что её оболтус теперь ходит на улицу только босиком и что перед соседями стыдно. Самым пугающим для наших женщин было то, что дети стали высказывать невнятные мысли относительно Бога и, вообще, что это за лагерь такой, мол они детей отдали оздоровиться, а те вернулись бледные и странные, мало едят и встают на заре. Также влиятельные женщины организовали родительский чат в вотсапе, нашлось немало таких же возмущённых родителей, все вместе они подняли на уши администрацию "Огонька", бедная Ольга Олеговна стала на постоянной основе пить корвалол, сразу же уволила Королёва и сказала, что и не подозревала, что за её спиной зреет такая гадкая обстановка, но теперь она примет все меры и вычистит коллектив, оставив только проверенных вожатых.

Но влиятельные матери на этом не смогли остановиться, они пришли к своим влиятельным мужьям и кричали "распни, распни", или что-то подобное и уже эти мужья вызвали Королёва в прокуратуру и задавали много странных вопросов, таких как - любит ли Королёв смотреть на обнажённых детей, трогал ли он мальчиков, употребляет ли наркотики и всё в таком духе. Королёв робко улыбался, потупив свои сииние глаза и отрицательно мотал головой. Но влиятельные мужья положили на стол перед Королёвым документы, которые он не читая подписал и на него сразу надели наручники, посадили в машину и увезли в неизвестном направлении.

В тот летний день в лесу возле лагеря его дерево сказало ему всего одно слово - "зря".

Могила

Запах гнили Максим Сергеевич Гробовой начал чувствовать ещё в автобусе, по дороге на работу. Он втиснулся в эту тесную утробу и, каким-то чудом, умудрился сесть, причём даже у окна. Горячим дыханием Максим растопил на замёрзшем окне себе маленький глазок и сквозь него созерцал пролетающие мимо мутные заборы, похожие на кладбищенские ограды. И всё бы ничего, да вот только справа от него вдруг нестерпимо потянуло чем-то гнилым, даже сам воздух, казалось, стал зелёно-кислого цвета. Максим повернулся в сторону запаха - рядом с ним уселась старуха в толстом пальто и пушистом платке. Лицо у неё было бледное и рыхлое, как сырое тесто, а каждый глаз шевелился сам по себе. Она медленно открывала рот, размыкала дряблые губы и хриплый гортанный звук еле слышно долетал до слуха Максима, но разобрать что шепчет старуха было невозможно. Гробовой надвинул на нос воротник своей куртки - именно от этой ужасной бабули исходило зловоное. "Может, она померла, - подумал Максим, - а потом забыла, встала и поехала в собес за справками?" Шутки шутками, а находиться рядом с этим существом было невозможно. Максим, стараясь не дышать, спросил выходит ли бабуля на следующей, она никак не реагировала, может и не слышала вовсе. Тогда он начал попытки вылезти со своего места таким образом, чтоб не коснуться зловонной бабки. Когда ему это наконец удалось, он с облегчением встал на ступеньки у двери и, глубоко дыша, принялся ждать своей остановки.

Двери распахнулись и Максим вместе с толпой сонных людей двинулся по бульвару, морщась от морозного ветра. До офиса было десять минут ходу и он ещё успевал заглянуть в булочную за кофе. Примерно в ста метрах впереди маячили две высокие фигуры в полицейской форме, Максим их заметил сразу, потому что было видно из далека, как те жадно всматриваются в толпу идущих им навстречу людей, выискивая кого-то конкретного. Сердце Гробового сжалось в дурном предчувствии, которое в очередной раз не подвело и он от ужаса похолодел, когда понял, что два этих громилы упёрли свои глазищи прямо в него и теперь ждут, чтобы Гробовой подошёл к ним. Так и произошло. Максим сам от страха на ватных ногах подплыл к ним ещё до того, как они остановили его. Полицейские попались странные, бледность их крупных лиц была настолько неестественна, что они казались вылепленными из воска. Один из них раскрыл свой рот и голосом поломанного робота прохрипел:

- Сержант Могила. Ваше свидетельство о смерти. В смысле, паспорт, - изо рта у сержанта пахнуло также, как от бабки в автобусе. Гробовой судорожно вытащил паспорт и протянул, второй полицейский синими руками взял и принялся листать, заминая страницы своими одеревенелыми пальцами. Восковые полицейские мучительно долго смотрели то на Гробового, то в паспорт и, казалось, этому не будет конца. Он стоял растерянный и испуганный, словно мышонок, попавший в клетку к удавам. Наконец, они нехотя вернули паспорт и первый, отпуская Гробового сказал:

- Смотрите, не балуйтесь у нас.

- Хорошо, - только и смог промямлить Максим и ускорил шаг, подальше от этих отвратительных существ.

Он размышлял, почему из всей толпы остановили только его, а остальные приспокойно шли, как ни в чём не бывало. Он повернул голову и всмотрелся в лица идущих рядом с ним людей. И каково же было его удивление, когда он обнаружил слева и справа от себя шагающих манекенов с такими же как у бабки и полицейских лицами, и походки их были неровные и дёрганные, совсем не как у нормальных людей. Гробовой учуял гниль в очередной раз. Он сорвался на бег и уже через три минуты вбежал в мраморное фойе офисного центра, в котором работал последние годы, не глядя на охранника, приложил магнитный пропуск к турникету и заперся в ближайшем туалете. После того, как Максим несколько раз тщательно вымыл руки с мылом, он осторожно взглянул на себя в зеркало и, не обнаружив признаков мёртвого лица, облегчённо выдохнул. Ему уже не хотелось подниматься в офис, где в большой комнате стояло пять столов с компьютерами и телефонами, а через стенку в соседнем помещении обитал директор, вечно хмурый и подозрительный. А если Гробовой почувствует гниль в офисе, что тогда?

Он аккуратно приоткрыл дверь кабинета - внутри пусто, только из комнаты директора слышны хриплые возгласы и монотонный бубнёж. Максим сел за свой стол и включил компьютер. Было странно, что директор пришёл так рано, обычно он появлялся после обеда и совал нос всюду, где только возможно. На экране монитора высветилось письмо локальной сети для него. Он нажал открыть. Отправителем был директор, он сообщал следующее:

"Сотруднику четвёртого разряда офисного предназначения Гробовому Максиму Сергеевичу. Мы, администрация, доводим до вашего сведения, что ваша заработная плата с этого момента понижается на тридцать процентов. Нет, точнее на сорок процентов. Без объяснения причин. Мы вправе оставить за собой возможность не объяснять свои поступки."

Максим в изумлении выпучил глаза и откинулся на стуле, ворот рубашки стал давить ему шею. Из кабинета директора продолжали доноситься странные звуки. Он, весь красный от возмущения, подошёл к двери и приоткрыл немного, сделав щёлочку. Увиденное им побило все его возможные ожидания: на директорском столе по середине комнаты стоял гроб, обитый красным бархатом с рюшечками по краям. Вокруг гроба стояли четыре его коллеги с мёртвыми восковыми лицами, а директор, бледнее всех и с ввалившимися щеками, помогал каждому из своих сотрудников поочереди укладываться в гроб. Сначала лёг толстый Толя, полежал пару минут, вылез с довольной белой рожей и прорычал "Могииила". Потом директор подсадил корявенькую Леночку. Она лежала улыбаясь и восхищённо вздыхала, как будто её катают на дорогой яхте. И так все полежали в гробу, а потом залез сам директор, а четверо подчинённых благоговейно накрыли гроб красной крышкой.

От ужаса Максим издал приглушённый вскрик и четыре восковые рожи повернулись в его сторону.

Домой он бежал дворами, не стал пользоваться автобусом, да и прохожих сторонился, как диких собак. Заперевшись в своей квартире, он первым делом позвонил по скайпу своей маме в деревню. Ему было нужно убедиться, что это просто временное помешательство, внезапный абсурд и он вот-вот закончится, рассеится, как мираж. На звонок ответили не сразу и на экране у Максима минуту высвечивался потолок в мамином доме, потом картинка зашевелилась, задёргалась и появилось лицо. Это была мама Гробового, но бледная, как покойница и с мутными глазами. Максим заплакал и зашептал: "Мама, мамочка, нет, прошу, только не ты".

Мать замерла на мгновение, словно прислушиваясь, а потом раскрыла беззубый рот и прорычала: "Могилааа".

Его кто-то толкал в плечо. Он открыл глаза, над ним стоял толстый Толя, трепал его и что-то говорил.

- Что? - спросил сонный Максим, не понимая где он и в чём дело.

- Мобила! У тебя мобила звонит!

Максим отшатнулся в испуге от Толи и воскликнул:

- Ты разве не умер?

- Хрен дождётесь! - спокойно ответил Толя.