Конь Василий побывал в городе

Глава 1

Гусь Пегасий учил человека Друга гусиному языку. Оттенкам «га-га». Поначалу тот не понимал семантической и философской глубины. Но потом преодолел своё упрямство и чувство превосходства над птицей.

– Ну, что ли, га! – чаще без энтузиазма говорил новый хозяин.

Но это было всё равно лучше безмолвного в гусином смысле предыдущего мужика.

– Что ты без выражения? – Пегасий не злился, а просто проводил дежурную педагогику.

Про себя же он в человеческом акценте птичьего находил новые оттенки. «Вот, же пустополезное создание, а своё, бывает, имеет. Дополняет нас, гусей. Жаль, поделиться мне не с кем».

В коротком приступе наставнического разочарования Пегасий выходил за ворота и глядел по сторонам, не скачет ли в родные края его настоящий друг, конь Василий. Тот Друг, который с заглавной буквы – это человек, и не их друг, а убитого земляками поэта, с которым первый долгие годы собутыльничал, а также немало послужил к уходу последнего.

Ни гусь, ни человек не знали, что таким выходам и ожиданию есть на одном языке своё особое слово. По-инуитски, иктсуарпок. Чувство, когда ждешь кого-то и выходишь на улицу, чтобы посмотреть, не идет ли он. В нашем случае, не скачет ли. С первого раза не выговоришь.

И вот, наконец, Пегасий дождался. Друг тоже был рад коняке-знакомцу.

Повдали показался клуб полевой пыли и разрастался от галопа ли, иноходи, коня. Но оба ожидающих уже точно поняли, кто это.

[Предыстория всех героев «Вселенной коня Василия» – в повести «Конь Василий и другие» и сборнике рассказов «Мы, гуси».]

– Дурак-человек, готовь питья Василию! – гусь подпрыгивал и толкал обеими лапами Друга в спину.

– Да, вот корыто. Вот, хорошо.

Человек сбегал с ведром на огородный колодец, раз и другой. Второпях нарасплёскивал воды.

– Вот, растяпа!

Друг не спорил.

– Да плесни чего, с дороги Василий!

– Ага. Не догадался.

Хозяин метнулся в избу и зарылся в поисках известного источника жизни.

У двора уже послышался топот торопливых копыт: конь тоже спешил увидеть земляков и друзей. Наверное, своим, истершимся с возрастом, но ещё дававшим по хорошим пОводам себя знать звериным чутьём, Василий определил, что вот он, гусь Пегасий, здесь. «Здесь гусь Пегасий! Иго-го!»

Друг выбежал перед самым носом запыхавшегося гостя и стал жирно лить из старинной бутыли. Конь сходу всё понял и, прежде приветствий, начал пить воду, погружаясь в корыто всей мордой. Хозяин двора неловко попадал ему крепким в глаза и ноздри, но от радушия не мог остановиться. Конь пил больше часа! Ну это так показалось Пегасию: он ведь долго-долго ждал дружбана.

Когда конь отвалился от питья, гусь стал щипать того – не иначе, от чувств. Василий смотрел на неожиданного агрессора шальными глазами.

– Ты чего?! – раздумывал, обидеться или нет копытный.

– А чего тебя так долго не было? – Пегасий всё ещё злился.

– Ладно-ладно, – вступил человек и кинулся обниматься с конём; Василий ведь был домашним у поэта, и они давно знались. – Рад тебя видеть, дружище!

Новый хозяин прихватил с силой Пегасия «под бока» и приподнял вровень с мордой коняки – так они втроём сразу замирились и зарадовались ожиданием новой общей жизни.

Гусь охолонул, но всё равно – после объятий – стал поглядывать на нынешнего Василия. «Что-то в тебе, кореш, всё-таки поменялось. Нет, хочу знать тебя прежним. Не обращай, Пегасий, внимания!»

– Полонили меня супостаты! Половцы с печенегами! Может, они же моего хозяина положили!

Конь от возмущения встал на задние ноги и ударил передними в стену сарая.

– Кто это, половцы и, как их, пече-неги?! – ни гусь, ни человек не знали у себя в деревне таких слов.

– Это в городе так ругались. Я не знаю. Только они, говорят, во всём виноваты.

Тут в калитку настойчиво постучали.

– Цыц! – человек жестом остановил животных от разговоров и бодрого поведения.

Друг взял по дороге вилы и открыл калитку. Там столпилось с десяток селян.

– Чего вам всем?

– Есть самогон? – за всех спросил самый активный дед, пытаясь при этом заглянуть во двор, «зажирафливая» шею на все возможности.

Бабы, кто посовестливее, прятали глаза, но активно двигали уши вперёд, к ранее уловленному активному не деревенскому шуму. Друг за секунду определил, что биться тут не с кем, ну и повода как такового нет, но для порядка – и супротив тех самых печенегов с половцами – показал пришлецам ненароком вилы.

– … зря мы так с поэтом. Теперь и пойти-то некуда, – поделилась своей корыстью от лица женской части бывшая «творческая» тёща.

«А-а-а, вон вам чего! – сообразил Друг. – Хотите наладить у меня культурное заведение. Шиш вам!»

– Да я сейчас не делаю.

Всё-таки одного делегата ему пришлось пропустить наскрозь ограды – так уж напирали остальные.

Дед-актив забегал глазами по всем деталям – от земли и самых тёмных углов до венца на крыше. Само собой приметил коня с гусём.

– О, дак это поэтский зверь! – обрадовался в неясном для самого себя предчувствии сосед.

– Ну и что! Вот, по наследству мне, можно сказать, достался.

– А енто чего? – дед показал, выпучив ответственные за всех страждущих глаза в сторону наполовину полной «четверти».

– Это… э-э-э! – не сразу нашёлся хозяин двора. – Это мы… – мужик кивнул в сторону коня с гусём. – Это мы эксперимент ставим, философский. Про то, наполовину полон стакан или наполовину пуст! Во!

Дед заулыбался за всю пришлую компанию, те, правда, тоже уже успели организоваться через незакрытую калитку на поглядеть и всем гуртом радостно склабились. «Значит, хотите-таки из меня нового «поэта» сделать!» – это наблюдение над зреющей в деревне ситуацией одновременно ему и льстило, и досадовало. Но грубо вытолкать земляков не позволяли этикет с трезвостью. Тем более, он зачем-то успел отставить вилы в сторону.

– Пока считаем, что наполовину полон. Стараюсь не отпивать от философии. И вам не дам – знаю я вас, порушите мировое равновесие, – Друг невольно перешёл на высокий «штиль», щедро черпая из накопленной чаши бродящего в нём брагой разнознанья.

А пришлецам того только и надо было: не за горькой пришли, этого добра в каждой избе хоть купайся, а по душевной тоске, заполнить экзистенцией с философией. И конь с гусём только в подмогу – красят антураж, дают повод к закуске.

Повисла долгая хитрая пауза – гости не знали, как двинуть свою стратегию дальше во двор, а, с развитием успеха, глядишь и дальше, в избу, хозяин единого и ловкого движения против нашествия, а вытуривать каждого поодиночке было ниже его соображений. И тут своё представление сделал конегусь: не говоря ни слова, они ведь в этом Друга не могли подвести, Пегасий впорхнул на Василия и раскрыл на всю немалые крыла (потом дед будет про это рассказывать, подчёркивая свою учёность и торжество момента, коему был свидетелем), и так домашняя скотина замерла перед публикой.

– Ой, бо-о-ожечки! – дала сигнал отслужившая тёща…

… и все (кроме деда) – в удовольствии ужаса и страшном веселье – кинулись ото двора.

Активист же замер на выходе, смело оценив ситуацию со случившейся на их местности «бременской пирамидой» как безвредную и не стоящую его бегства («Не к лицу мне в эдаком возрасте ретирация, помоложе я и сам мог бы так на коня»). Старичок мялся и всё не уходил.

– Чего ты? Не продам самогона! – Друг растерялся от такого происшествия и не знал, оставаться ли ему в вежливости или разогнать столпотворение, на сейчас, а больше даже на будущее («Повадятся сюда с пустыми экскурсиями – лучше пусть в музей налаживаются…»).

– Кхе-кхе, – как будто уже надолго обозначался в гости товарищ. – А чего это… с кем ты там разговаривал?

– С нами! – одновременно ответили гусь с конём.

[Дед, однако, на этом не остановился. Следом влез в мою авторскую кухню – в прямом и переносном. Ворвался в эти строки «без стука»: «Что-то ты, мил человек, какой-то грубый приём использовал! Звери у тебя заговорили. А нам, людЯм, не хочешь голоса дать?! И повторяешься: в недавних главах у тебя гусь так же поразил Друга. А тут, решил деда напугать. Не напугаешь! А может тебе лучше не писать! Хотя нет, пиши ещё! Но давай что посвежее, пооригинальней! И про меня, про деда, тоже!»

«Экий докука! – подумал я. – Надо будет, конечно, тебя ещё куда помещать. Такой герой: мудрун-говорун, храбрый и, вроде, незлобивый. Ладно, живи, дед! Существуй во строках!»

Я так решил не только из симпатии к новому товарищу: я и сам докука.]

Прошло некоторое недлинное время – для деревни вообще незаметное, за этот отрезок можно было разве полведра карасей почистить. Привычному человеку, а неловкому можно хоть век возиться.

Дед-таки ретировался. В испуге ли, или просто в озадачности – Друг этим не интересовался. «Не расскажет такое – побоится смеха. А и расскажет – кто ему поверит!?». Мужик исполнился внутренней гордости от своей особливости в окрУге, похвалил сам себя за разумное обращение с домашней скотиной и с делегацией. «Вот, а ещё с полгода бы назад побил бы их всех – не со зла, а потому что мало другого умел. А здесь политику прямо веду – не хуже других. Надо же, как беседа, даже с гусём, действует». Человеку так понравилось рассуждать, что он уже не мог остановиться. Но надо было стараться говорить себе в голове весомые и нестыдные мысли, чтобы, например, если бы поэту их сказать, тот бы одобрил. «Вот, а кто-то же и Христа ведал… А поэт так ему даже письмо написал. Жаль уж, что я ту «телегу» не читал!» [В третьем эпизоде «Коня Василия» поэт прилюдно – Друг присутствовал при той эпистоле непосредственно в избе, как собутыльник, а сельский люд глядел толпой через открытые окна – написал письмо Иисусу Христу и потом снарядил коня Василия это письмо доставить.]

Друг, немного разволновавшись от досадливых воспоминаний, повернулся в сторону скакуна, не на нём ли сейчас заветная почтовая сума. Но нет! Её не оказалось. «В городе, видно, потерял, или по дороге».

– Где «почтальонка»? – спросил человек у коня.

Глаза Василия пошли грустью.

– В городе лишенцы забрали! А там же столько писем не отнесённых!

– Ну, если совесть есть у этих… печенегов, найдут, как письма отправить, – убедительно, и к общему возвращению к спокойствию, затвердил это соображение Друг.

Пегасий своим небыстрым гусиным умом только сейчас понял, что Василий резко постарел. Может, накапливавшийся возраст так вдруг проявил себя, может в городе что пришлось прожить коню. «А может и отрыв от родной земли?»

– Ну, рассказывай, как там в городе? – опередил гуся с вопросом мужик; оба интересующихся при этом сели в ожидании долгой истории.

– Полонили меня детишек катать. Да и всех, кто деньги заплатит, – вздохнул Василий. – Вот, аж подковы с копытами стёр.

Конь поочерёдно поднял каждую ногу, показывая раны на них.

– Поначалу даже нравилось. Веселье же ребятам доставляю – прямо на себе. Многие жалели меня, подкармливали. А хозяева часто даже забывали накормить-напоить. Измаялся я скоро до полусмерти. Бежал несколько раз – ловили и били. Вот такой он, ваш город. Даже имени не дали.

Человек и гусь сочувственно помолчали.

– Сказал бы им, что ты Василий, – гусиная эмпатия оказалась недолгой, и тот поддержал разговор, будто набирая фактуры для будущих сплетней.

– Ты не иначе, как ещё говорящих собратьев встретил?! – догадался конь, выразив своё без обиды.

– Может и встретил, – ударило в обиду Пегасия.

– Ладно, рассказывай дальше, – призвал к миру Друг. – Да отхлебни ещё.

Конь добавил себе вовнутрь новую порцию. Аж по-конски крякнул.

– Был там один юморист, что мой бывший хозяин, весёлый. Подобрее других. По кличке Дакота. Не сразу, но всё же начал предлагать всем отпустить меня. Говорил, что я стал старым и дохлым. Ему отвечали, что не я один старый и дохлый, и многие ещё вон чего в таком же состоянии творят. Даже по морде мы с ним однажды вместе получили – неясно за что, просто за наличие мыслей.

– Ну, иногда по морде, по клюву всем не мешает! – хлопнул плашмя ладонью хозяин по колоде для колки дров, аж занозу посадил – стал зубами доставать.

– Устал я… – вздохнул Василий. – Вот, от всего этого.

– Да уж, устанешь тут, – Пегасий иногда блистал – думал, что блистает – жемчугом народной, животного народа, мудрости.

– Ладно, слушайте. После того самого мордобоя Дакота бросил в протест: «В нашем племени, индейцев дакота, говорят, что, если ты замечаешь, что скачешь на дохлой лошади, слезь с неё.

[Флешбэк.]

– Гляди, мудрый индеец! – заржали товарищи по конепрокату.

И тут компанию прорвало:

– Мы и раньше скакали на мёртвой лошади!

– Достаём более сильный кнут!

– Оживляем дохлую лошадь!

К весёлому кругу стали присоединяться прохожие, желая поучаствовать в фестивале смеха, слушая, а кто и вставляя свои остроты.

– … можно, а можно… создать отдел по оживлению дохлой лошади!

– А-ха-ха-ха-ха!

Не смеялись только дети.

– Может, ей, дохлой, больше тренироваться?!

– Нет, надо, как у нас, «подвинуть» критерии, как определять, что лошадь мертва!

– Да всё просто: наша дохлая лошадь быстрее, сильнее и, главное, дешевле других дохлых лошадей!

– Ой-ой-ой! Не могу! А можно же запрячь несколько дохлых лошадей – вместе будет больше отдачи!

…

– Мудрый - не мудрый… – уже вдогонку тому незавершённому диалогу сказал конь, – … а только в ночи он меня освободил.

[Конец флешбэка.]

Человек исподволь посмеивался конским городским приключениям. «Вот, правильно, что не рванул я в город. Неизвестно, какие там деньги, а только себя можно в ноль растратить. Хотя и тут не сахар, но всё же, видно, не зря…» Гусь же довольно подпрыгивал и иногда провозглашал долгое «га-га-га-га!»

Хозяин с кряхтением поднялся и ушёл в сарай. Вскоре вернулся оттуда с какой-то большой железякой. С силой задирая лошадиные ноги и зажимая их своими, отодрал инструментом тонкие и покосившиеся подковы.

– Завтра тебя подкуём – отдыхай пока. А лошадиными «башмаками» и своей историей будешь в музее поэтском тоже присутствовать. Слышал про музей?

Василий радостно закивал – и про музей, и про «башмаки», – а Пегасий заголосил во всю ивановскую: «га-га-га!»

– Яс… ясное дело, га-га!

«А хотел ведь сначала про пень! – почесал в затылке человек. – Вот ведь, как животина делает из меня человека!»