Колыбельная для отца

Глава 1

Билетов нет. Именно это сообщила Соне женщина в окошке единственной работающей на автовокзале кассы.

На секунду Соня растерялась. Поправила съехавшую с плеча лямку рюкзака и переспросила, если ли билеты до Вранжа. На что получила ещё более раздражённый ответ. До Вранжа билетов нет, и не было и не будет, как и дополнительных рейсов, добирайтесь как хотите, хоть пешком, хоть на такси! Идите, девушка, не задерживайте очередь!

Прикусив губу, Соня невнятно пробормотала слова благодарности и поспешно отошла в сторону, дабы не задерживать очередь. На неё уже начали коситься.

Она всё ещё сжимала в руке личный жетон и уникарточку, когда добралась до пустующей автобусной остановки недалеко от лесополосы. Скинула на мокрую от дождя лавочку рюкзак и долго в нём рылась, в последней отчаянной попытке наскрести хоть немного мелочи. Вот только всё это было бесполезно: до Вранжа не ходила ни одна частная «маршрутка», и вряд ли найдётся хоть один таксист в области, готовый отвезти её туда.

До Вранжа только один автобус раз в неделю по пятницам. Вот только сегодня был вторник, а в запасе у Сони не было ни единого лишнего дня. Она должна попасть в Вранж сегодня, максимум – завтра. И она там будет.

Даже если всю ночь будет идти пешком.

Её первым воспоминанием была комната, где они жили. Окно, сквозь которое видно серое небо с редкими проблесками солнца. Стрый книжный шкаф, полный пыльных книг, готовых рассыпаться на отдельные страницы от малейшего прикосновения. Коврик у кровати, сшитый из кусочков цветных лоскутков. Письменный стол, заставленный грязными кружками с недопитым кофе, заваленный исписанной бумагой.

Всё её детство – это мозаика из таких вот фрагментов. Из марлевых повязок, которые можно было снимать с лица только затем, чтобы надеть новые, чистые, пропитанные лекарством. Из бесконечного потока болезненных инъекций, что ей приходилось терпеть каждое утро, мужественно стиснув в объятиях тряпичного зайчика с глазами-пуговками. Из цветных пазлов, разложенных на одеяле, что она могла старательно собирать часами. Чтобы после со слезами разбросать по всей комнате тогда, когда картинка была уже почти готова…

Больше всего на свете Сона ненавидела комнату, из которой она не могла выйти.

Больше всего на свете Соня дорожила памятью о том времени, когда она была заперта в четырёх стенах общежития.

Ведь в ненавистной комнате она жила не одна.

Когда у обочины остановилась машина, обычная легковушка неопределённой марки, рука Сони машинально потянулась к кобуре за поясом и наткнулась на непривычную пустоту. Потребовалась меньше секунды, чтобы вспомнить – сейчас она не при исполнении, а значит без табельного оружия и стандартной аптечки. Но ещё меньше времени ушло на то, чтобы понять – человек, приветственно машущий ей из окна машины, не представляет опасности. Она узнала его.

- Н-не ожидал встретить вас здесь сегодня, д-доктор Валь, - смущённо улыбался ей Стас Брасов.

* * *

Они были теми, кого раньше называл «товарищами по несчастью», а сейчас – «лица с генетической предрасположенностью к болезни N». Но познакомились они не в Вранже и не в консультационной поликлинике. Год назад жена Стаса тяжёло перенесла форму очередного матировавшего вируса гриппа, и Соне приходилось ни раз и не два в неделю наведываться в дом Брасовых. А спустя полгода они совершенно случайно столкнулись в вестибюле Вранжа. Вот только Стасу, в отличие от неё, повезло чуть больше: у него была личная машина и навещал он дальнюю родственницу, кажется, двоюродную тётку, забросить которую совсем не позволяла совестью. У «мобильного доктора» Софьи Серафимовны Валь изолированный хоспис имени профессора Вранжа отнял много большее.

Там доживал свои последние дни её отец.

Сколько себя помнила Соны, они всегда были вдвоём: она и отец. Что такое «мама», зачем она нужна и почему её нет у Сони, она узнала став взрослее. Тогда, в маленькой комнате её детства, ей хватало отца. Он шил для неё новенькие марлевые повязки и сам каждое утро делал инъекции. Он покупал ей на барахолке коробочки с пазлами и клал рядом с её подушкой игрушечного зайчика, когда она засыпала. Он был рядом, когда она просыпалась и не отходил ни на минуту, когда болела. Папа… просто был. Всегда.

Пока однажды чужая женщина в холодном белом халате на ежегодном медосмотре сказала, что очень скорого его может не стать.

Соне тогда было шесть.

- З-значит, в-вашу матушку унесла не энка? – голос Стаса звучал тихо и горько, и Соне оставалось только кивнуть: она не знала мать и никогда о ней не скорбела, пусть и знала, что та умерла, давай её жизнь.

«Энкой» в быту звали болезнь N, научного названия которой так и не потрудись дать. Она появилась больше двадцать лет назад, и тогда о ней не знали ничего. Кто-то говорил, что это новый вирус. Кто-то – что биологическое оружие. Находились и те, кто с пеной изо рта доказывал, что это – часть мирового заговора, а то и вовсе вторжение инопланетян. В детстве Соня ничего из этого не понимала, в старших классах вовсю штудировала учебники по биологии и химии и мечтала, что обязательно найдёт и источник, и лекарство загадочной болезни. Вот только к тому времени, когда Соня поступила на первый курс медицинского университета, стало ясно, что ничего открывать ей не придётся.

- А п-почему вы сегодня здесь? Ш-шли пешком… С-сегодня же не пятница? – Стас остановил машину у ворот на территории хосписа и два раза посигналил. Из сторожевой будки выглянул мрачный охранник, мельком глянул на номера машины и одобрительно кивнул: Стас был не частым гостем в Вранже, но в допускной базе был. Ворота медленно распахнулись.

- Так получилось, - Соня постаралась как можно простодушнее пожать плечами. Ничего особенно, просто любящая дочка соскучилась по полубезумному отцу. – Этот же вопрос я могу задать и вам.

- П-понимаете, т-тётя Марго скончалась. Ут-тром позвонили, с-сказали, н-надо приехать. Д-для протокола, - Стас припарковался на пустующей стоянке для посетителей, и Соня, прихватив рюкзак, поспешно выскользнула из машины.

- Ясно, - закусив губу, прошептала она, стараясь не смотреть в глаза мужчине. Она не знала, что сказать, потому что отлично понимала: чувства облегчения сейчас в Стасе намного больше скорби.

- Эт-то не долго, я д-думаю. М-мне подождать вас?

- Нет, - отрицательно и совершенно уверено покачала головой Соня. – Когда всё закончиться, езжайте домой. Я остаюсь здесь.

* * *

Отец встретил её слабой улыбкой и лёгким кивком голову. Он полусидел в кровати, среди белых простыней и белых стен. Это была не так палата, в которой она навещала его обычно. Здесь не было ремней на койке, мягких стен и привинченной к полу мебели. Только чистая постель, приоткрытое окно с занавеской и цветы в вазе на прикроватной тумбочке.

Соне хотелось взвыть от одного вида подобной искусственной идиллии, взвыть в голос, разнести к чертям вазу, а цветы запустить в окно. Но вместо этого она робко улыбается и делает шаг к отцу.

Он обнимает её крепко, так крепко, насколько позволяет его исхудавшее тело, его ослабшие руки.

- Рыжичек, ты так выросла! Как же давно мы не виделись?!

Соня давится слезами, но не плачет, а только кивает.

- Присядь, расскажи, как ты живёшь.

Она опускается на колени рядом с кроватью отца и продолжает сжимать его тонкие, словно птичьи лапки, пальцы. Отец не спускает с неё взгляда сияющих от счастья глаз, а она делает всё, чтобы не расплакаться. Только не сейчас, только не при нём.

- Я… я хорошо живу, папка, - Соня улыбается, и чувствует, как сквозь бешенный шум её крови в ушах мерно стучит отцовское сердце. – Замуж вышла, три года назад. Ты дедушка теперь… Прости, у меня нет фотографии, я впопыхах собиралась, всё дома поставляла! Ты прости, я его завтра приведу. Мы с Володей - это мой муж – его Серафимом назвали. Он хороший, смышлёный мальчик. И о дедушке всегда спрашивает… Понимаешь, Володя, он сирота, и… Вы поладите, они завтра приедут. У нас же своя машина, даже две, представляешь?.. А я докторскую защитила! Буквально на днях, представляешь?!..

Соня говорила и говорила, и слова лились из её уст вместо невыплаканных слёз. А отец смотрел на неё и улыбался. Он ещё не знает, что новая политика запрещает людям с предрасположенностью к болезни N заводить детей. Он ещё не знает, что эта самая болезнь выкосила половину населения земного шара, навсегда изменив жизнь тех, что уцелел. Он ещё не знает, что она приходила к нему каждую пятница на протяжении многих лет. Он ещё не знает, а Соня заливается ложью, потому что никакого «потом» у него просто не будет.

- …а ещё мы хотим к морю выбраться этим летом! Папка, а давай и ты с нами! Доктор сказал, что ещё неделька-две – и ты совсем в норме будешь, бегать сможешь! Поедем все вместе, ты, я!..

- Море, - взгляд отца на секунду устремился куда-то далеко, а губы чуть приоткрылись. – Да, море. Я вспомнил: я обещал свозить тебя на море, в тот год, когда у меня обнаружили N…

Неожиданно его хрупкие пальцы очень крепко стиснули ладонь Сони, а взгляд из мечтательного, счастливого стал серьёзным.

- Обязательно свози своего Серафимку к морю. Обещай мне.

Соня из последних сил подавила подступивший к горлу комок и кивнула.

- Да, я обещаю, папочка.

Морщинки на лице отца чуть разгладились, и он слабо улыбнулся.

- Сделай это за меня. Я ведь не смог… Ты прости меня за это, рыжичек. И вот ещё за что прости. Мой лечащий врач – забыл, как его зовут, вот же старый пень! - сказал, что я успешно поборол болезнь N, но не счёл нужным рассказать мне о том, насколько глубоко продвинулись исследования… Ты же понимаешь, как это для меня важно. Они считают, я пока слаб, но… Расскажи мне, пожалуйста. Ты же знаешь, как это для меня важно.

По спине у Сони табуном побежали мурашки. Этого следовала ожидать. Её отец был медиком, он будет им до конца.

- Этиологию болезни N так и не выяснили. Известно лишь, что среди близких родственников она проявляется гораздо чаще. Кроме того, было доказано, что это не инфекционное заболевание. По крайней мере, возбудитель не был найден, - она старалась говорить, холодно, нарочито деловито, но внутри Соню всю колотило.

- Значит, я напрасно пичкал тебя витаминами и запрещал выходить на улицу? – в голосе отца – одна сплошная горечь и сожаление. Соня качает головой и со всей возможной нежностью говорит:

- Это не так, пап. Ты делал всё что мог, ты заботился обо мне. И… совсем запустил себя, - тут она замолкает. И молчит долго. – У болезни N есть три стадии. На первой стадии у больных отмечается слабость, плохой, сон, утомляемость, низкая работоспособность без каких либо видимых причин. В конце появляются несколько характерных симптомов, связанных с невозможностью или затруднением понимания информации. Когда тебя забрали на обследовании, ну, помнишь, на том ежегодном медосмотре… ты не смог прочитать своё имя на карточке…

- Да, что-то такое припоминаю, - отец устало потёр виски, а Соня была более чем уверена: он не помнит.

- Потом идёт вторая стадия и она… характеризуется длительной… это кома, пап. Очень длительная кома. И… из неё не всегда выходят. – Соня облегчённо выдохнула: ложь далась ей намного легче, чем она боялась. – Ты вышел.

- Выходит, я везунчик? – отец хрипло засмеялся, а потом вдруг обмяк, опускаясь на подушку. – Что я устал, и спать вдруг захотелось… Вот же идиот, проспал столько лет, и всё равно… А третья стадия, рыжичек, третья?..

- Третья – выздоровление, - Соня поправила подушку и аккуратно подоткнула одеяло вокруг отца. – Теперь тебе нужно набираться сил. Так что спи. Я буду рядом, а когда ты проснёшься, вся наша семья будет рядом.

- Спасибо, рыжичек, - отец слабо улыбнулся и прикрыл глаза. – Вот только тут так тихо, а я не хочу засыпать в тишине. Ты случайно не помнишь ту колыбельную, что я пел тебе, когда ты была маленькой? Помнишь?

Соня сглотнула. И кивнула.

- Конечно, помню, я часто пою её Сарафимке, когда он не может уснуть.

- А мне… мне ты её споешь?

Соня улыбнулась.

- Конечно, папка, конечно…

Рука отца слабее стала сжимать её пальцы, и Соня закрыла глаза, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Не сейчас, не время. Она тихонько запела.

Дыхание отца стало шумным, прерывистым, и Соня сжала его пальцы так крепко, как смогла.

Даже замолчав, она не сразу заставила себя разжать пальцы и веки. Отец улыбался ей. Впервые за многие годы по-настоящему счастливо улыбался.

Соня наклонилась и коснулась губами его пока ещё тёплого лба.

И только после этого позволила себе заплакать.

* * *

Как оказалось, Стас продал её всю ночь, даже ночевал в машине. Она ничего ему на это не сказала, а просто молча села в машину. У неё не было сил ни на разговоры, ни на благодарности.

- П-простите, д-доктор Валь, я п-просто не мог уехать без вас, - извиняющимся тоном прошептал Стас, заводя машину. – Я п-позвонил Веронике и всё объяснил. Он-на сказала, ч-что всё понимает. К-куда мне вас отвезти? Р-родственники, з-знакомые? Д-домой даже не просите, я в-вас одну не оставлю!

Соня не слышала его.

Она думала лишь о том, что у неё всего три дня, чтобы забрать тело отца, а иначе по закону его кремируют. И о том, что больше не нужно каждый четверг брать билет на один-единственный автобус до Вранжа, в надежде не увидеть своего отца, прикованного ремнями к кровати. Что больше не нужно бояться получить сообщение о том, что он разбил себе голову, напал на медсестру или укусил санитара. Что он так навсегда и останется «невменяемо-агрессивным субъектом».

Теперь ей больше не нужно бояться.

Отвернувшись, Соня прижалось щекой к холодному стеклу окна и на очередной вопрос Стаса, куда же её вести, прошептала только.

- К морю. Отвези меня к морю.

2016 г.