Колодезные песни

Дрема

Скрипит веретено… В полумраке избы качаются нездешние тени, все стараются задуть шаткий огонек лучины. Ярким узором сплетаются нитки на белом полотне висящего в углу рушника… Тихо трещат поленья в печи. Я не сплю, лежу на лавке под дедовым тулупом и тихонько поглядываю в сумрак…

Мороком стылой зимы веет от покрытого изморозью окна. Кто-то страшный все ходит и заглядывает в щели ставень, скрипит и царапается. Бабушка тихонько шепчет что-то, а веретено все скрипит… Я начинаю ворочаться от жаркого плена. Душно и немного не по себе. Но вылезать из-под тулупа боязно, кто-то маленький только что пробежал босиком по скрипучим половицам и спрятался под столом.

Бабушка оглядывается. «Ну что ты, Федя? Али не спишь?» Я ничего не отвечаю, начинаю деловито сопеть. В тишине нашей избы становится уютнее, и в рукаве тулупа я нахожу себе норку, пролезаю в нее с ногами и стараюсь не ворочаться. В сенях тихонько бренчит рукомойник… Топотун под столом все ходит, ищет что-то, поленья догорают в печи, бабушка помешивает их кочергой и шепчет на угли. Говорит кому-то «Ну-ка, кыш!», мягкие шаги удаляются куда-то в подпол… Тени танцуют на стене, а бабушка начинает тихонько напевать: «Сидит дрема, сама дремлет…» Тяжелой водой наливаются мои веки, я начинаю уплывать по ней куда-то далеко, а над моей головой в полумраке избы все скрипит и скрипит веретено, а бабушка напевает старую колыбельную.

Ненастье

Завертело, закружило по двору листву. Рябины кивали зелеными ветвями, качались в ненастном ветре, кружились хороводами. Скреблись в окна когтистые пальцы старого клена, ворожили ненастье. На старой веранде качался фонарь, отбрасывая неясные тени, которые сейчас, в этот самый миг, кривлялись на глазах, сторожили каждый шаг, тихо посмеивались.

Ветер пригнал тучи. Их не было видно в полумраке, но непомерной тяжестью давили они на сердце, маяли, тревожили душу. Первые капли дождя взбили пыль на тропинках. Тревожно зашелестела листва в саду, стало душно в нетопленой горнице. Дядя Егор пошел закрывать ставни, тяжело вздыхая, надел сапоги и, скрипнув дверью, вышел. В тишине только бабушка что-то шептала, крестилась и качала головой. Становилось все страшнее и страшнее. Юркнув под одеяло, слежу за тем, что происходит через щели в ставнях. Внезапно все вокруг озаряется невиданным светом, а еще через мгновение изба сотрясается от неимоверной силы грохота.

Кажется, что какой-то невиданный великан решил снять крышу, обламывая матицу, круша резных коней на скатах, и поглядеть мне прямо в глаза. Бабушка снова крестится, тихо говорит: «Ну-ну, ты не пугайся, Федя, – это Илья Пророк по небу скачет, нечистиков гоняет…» И вправду, кривляющиеся тени куда-то исчезли, стало свежо. Глубоко вздохнув, показываю из-под одеяла нос.

Возвращается дядя Егор. С собой он приносит влажный воздух и шум дождя из раскрытой двери. Сбив кепку на затылок, озабоченно говорит: «Забор повалило, эка незадача…» Присев к столу, наливает из самовара кипяток, бросает в стакан горсть чая и, вприкуску с наколотым сахаром, пьет, согревается. Бабушка зажгла свечку, улыбается мне в сумерках. Где-то далеко слышно, как бушует река, наполняясь ливнем. Мне становится уютно. Сквозь щели в ставнях сверкают молнии, я тихо прячусь под одеяло и засыпаю. Дождь бьет по крыше, выстукивая дробь. Сквозь сон все капает и капает с крыши, и разносится по небу топот громовых коней.

Колодезные песни

В это морозное утро воздух застыл в колодцах. После вьюжной ночи песни ветра теперь отзывались в глубоких срубах, где в глубине горевала о теплых днях вода. Солнечный свет искрился на снегу, вырисовывая лучами затейливые узоры.

«Федя, а сходи-ка ты за водицей!» - в глубине сеней слышу голос бабушки. Сонно потягиваясь, сползаю с печки, отбросив уютный тулуп, ноги сами ныряют в валенки, залатанные ночью дедом. Струится пар над самоваром, серебрятся на окнах краски декабря.

Скрипя половицами, пробираюсь в сени, бабушка сидит у окна. Нахлобучив шапку, перешитую в прошлом году из отцовской, перепрыгиваю через ступеньки, бегом, не глядя, смахнув два ведерка рукой, спешу к колодцу. Дед улыбается, стоя у ворот, приветственно машет мне рукой. Дух захватывает от холодного воздуха. В урочищах еще лежит туман, по хрустящему снегу бегу, любуясь индевелыми ветвями елей. Печной дым заплетается в косы, утекая в бескрайнее небо, серое и мутное, значит, снег к вечеру пойдет. На улице встречаю дядьку Ивана. Дядька Иван стоит, куря самодельную трубку, потирает румяные щеки, покручивает покрытые инеем усы. «Беги-ка, паря, а то мороз укусит за нос!» - кричит он мне в ответ на утреннее приветствие. У меня самого ресницы от быстрого бега начинают слипаться, пар изо рта смешивается с дымом трубки дядьки Ивана, летит к небу. За околицей наледь и промозглые стылые пади. Струится солнечный свет, путаясь в кронах берез.

У колодца скрипит под ветром ворот, на нем сидит сорока, стрекочет и переминается от холода. «Уйди-ка ты, слышь-ко, навья холера!» - покрикиваю на птицу отцовским басом. С громким треском улетает она к оврагам да падям, клевать кровь рябин и хохотать до сумерек с подругами.

Открываю крышку, захлебнувшись холодным воздухом, вырвавшимся из таинственной глубины колодца. Подцепив ведро на крюк, начинаю крутить ворот, и слышатся мне отзвуки вьюги в скрипе старой цепи. С плеском воды, опомнившись, тяну ведро назад. То же проделываю и со вторым. Оттянув руки, возвращаюсь назад той же дорогой. «Бог помощь!» - махает мне издали дядька Иван.

Мимо плывут облака, серебрится в утреннем солнце снег, а за моей спиной уже заметает следы легкой порошей декабрьский ветер, все нашептывая мне вслед колодезные песни.

В конце декабря

Припорошило снегом дороги. Медленно и таинственно падал он в лунном свете на ветви рябин и черемух, заплетался колкими снежинками в кудлатую шерсть дворовых псов, что тихо и незлобно ворчали во сне, покачивая ушами, прислушивались к непогоде. Дым горячих печей клубился в морозном воздухе, улетая неспешно к черному небу, а там, высоко-высоко в темной беззвездной пустоте, озорник-ветер рвал эти рукотворные облака в клочья, пел свои песни и звонко смеялся.

Скрипели в недобром лесу сучья, ворочались в сугробах угрюмые тени, сбрасывая снег с колючих ветвей. Перешептывались старые пни, стылым сумраком отзывалась лесная темнота на ледяной голос конца декабря, когда кто-то невидимый все вздыхал, причитая, на нехоженых с осени тропах.

Дед плел сеть. Подслеповатые, но все еще ясные глаза его внимательно следили за стежками, а у стола, положив руки под голову, примостился и я. Где-то в потаенном уюте избы притихла бабушка.

«Деда, ну расскажи страшное, а?»

«Да, каво ты, паря, в такое-то время рассказывать! Спать плохо будешь».

«Да, буду я спать, на печи-то каво бояться?»

«Но, ладно, слушай, уж…»

Дед усмехнулся, отложил сеть, приосанился, кашлянул, и начал.

«Шел-то я, кажись, в семнадцатом-ли? По зиме-то, по перенове, но. Как раз с Каленова, припозднился там. По проселку шел, спешил до заката, да не успел. Гляжу, вдалеке телега едет, на ней сидит, да гикает кто-то, да так громко. Но, главное, звонко так, аж по лесу грянет как. Так я нагнал его, грю, ты уж довези-ка, паря, до тракта, так и так, припозднился. Он – но, садись. Едем, едем, он все молчит, да гикает только. Я уж гляжу, должны с леса выехать. Грю, так куды мы, батюшка едем-то? Раз, и нету никаво, ни телеги, ни мужика. Гляжу, паря, до Братскава ключа меня завел, нечистый. Кругом еще, главное тишина такая, и луна светит промеж ветвей. Вот как, Федька, быват-то. Спаси, Христос!»

Сердце бешено колотится в груди, в тишине потрескивают в печке угольки. Но знаю я, что в темноте, там, за закрытыми ставнями, по заброшенным лесным дорогам, далеко-далеко за нашим селом, в самой глубине чащи, ходит-похохатывает кто-то, и все мерещится вдалеке скрип обода старой телеги, что не оставляет следа на новом снежном полотне.

Изморозь

В то утро я проснулся очень рано, пробежал по скрипучим половицам, пожелал здоровья бабушке, что пекла праздничный рыбный пирог, накинул на плечи шапку, подпоясал чуть великоватый тулуп кушаком, нырнул ногами в валенки, зябкие от стылого воздуха, и выбежал во двор. За ночь снега навалило столько, что сугробы поднимались до самой крыши сарая и летней кухни. За забором слышались резкие звуки убираемого снега. Следы уходили за резную калитку, и я скорее отправился туда, где уже махал огромной деревянной лопатой дед. Раскрасневшийся, задорный, он помахал мне рукой, и дал в руки лопату. «На-ка, Федюша, попробуй, сон махом снимет!» Путаясь в тулупе и валенках, я взял неловкими рукавицами лопату и стал отгребать снег, торя узкую тропинку между забором и огромными снежными наносами.

Дед мой в это время с залихватской песней махал метлой, шурша по снегу прутьями, изредка подбадривал меня да раззадоривал. Из-за сугроба показалась голова в старой шапке. Дядька Иван пришел попроведовать, никак. «Бог помощь, Митрич! И тебе утречка, Федяй!» - седые усы дядьки Ивана покрыты инеем, курится его трубка, привязанная, словно ниткой, сизым ароматным дымом к самому небу.

«Но, главное, чо паря беда, навалило-то!» - сокрушается дядька Иван. «Зато распогодилось, глядишь детвора перед новым годом хоть маленько погулят! А то потом до Крещения сызнова ударит, по избам бут сядеть!» - отвечает ему дед. «Ноо!» - задумчиво протягивает дядька Иван. Они стоят резными фигурами на фоне белого снега, а за их спинами вырастают припорошенные изморозью лесные дали, крутобокие сопки, поросшие соснами и пихтами, а дальше к гольцу уходил бесконечно темный кедровый стланик.

«Чет, ты паришь, милок, наработался поди? Беги-ка домой, суши рукавицы и ноги, а то вона ужо целые валенки набрал, хоть самовар с них цеди!» - дед похлопывает меня по плечам, стряхивая снег, и я бегу, спотыкаясь к крыльцу, обметая валенки, вваливаюсь в сени грузным комом. Бабушка всплескивает руками – «Ну, работничек!» На столе выпускает клубы пара чайник, горой навалены пироги с картошкой, а где-то в глубине под рушниками на большом противне лежит важно рыбный пирог.

Скоро приходит дед, воротник его тулупа покрыт изморозью, словно сединой, а может это тулуп сам поседел за утро. Дед посмеивается, отогревает ладонями бороду.

Скоро мы уже чинно сидим вкруг стола, дед большим ножом разрезает пирог, открывая крышку узорчатого нутра. Внутри омуль лежит ровными рядками, пересыпанный картофелем и луковыми кольцами. Дед покряхтывает, раздает всем рыбу из пирога, бабушка наливает крепкого чаю с молоком.

Скоро солнце закатывается за сопку, и окна начинают серебрится переливчатыми волшебными узорами. Я присаживаюсь у окна и смотрю на улицу, сквозь кайму изморози синеет наша улица, синеют сугробы, и нависающие сопки тоже синеют в сумерках. Любуясь такой красотой, неожиданно для себя засыпаю, и кажется мне в полусне, что покрываюсь я холодной изморозью, и до весны уже никогда больше не проснусь, укрытый теплом печного духа…

Майские вечера

Майские вечера приходят неожиданно. Словно неприкаянные гости они стоят у порога, серебрят окна сумеречным светом, закатные лучи отражает стылая слюда мутных стекол, и печаль пробирается юркой лаской в душу. Над дальними горами стоят облака, а ниже ветер шепчет в вершинах сосен, зовет непроглядную темноту. Здесь, в укромьях, еще до конца не растаял снег, слежался, почернел он, захрустел на зубах проснувшейся весенней нежити. Светятся лиловым тайные тропы в перелесках, горит неведомым огнем прострел, полыхает багульник. В сумерках его свет становится тусклым, успей-успей, милок, до заката… Ненароком собьет с пути. Вот полыхает впереди заветной вешкой первоцвет, ан нет, потух, окаянный, и летишь, споткнувшись в объятья седого оврага, в холодную темноту стылого погостного снега. Что ж ты, сердешный? Не ушибся ли? Выползаешь из потаенных укрывищ, оттряхиваешь штаны, и идешь дальше в потемках, на ощупь пробираясь через заросли багульника. Дурманит, влечет он, а ты идешь на свет недалекой уже деревеньки.

Дед палит прошлогоднюю траву, залежавшуюся, просохшую под апрельским солнцем, собранную в ровные кучи… Огонь дает ароматный дым, отгоняющий мороки. Скрипит калитка. «Ну, что ты, Федя, принес ли чего из лесу-то?» Ухмыляется дед в бороду, горят в отблесках огневых его озорные глаза. Примостившись на крепкой скамейке, глядишь сквозь огонь, и пляшут-пляшут перед глазами неясные сполохи давнего, позабытого, неведомого, незнаемого. И вот уже клонит в дремотную негу… Шепчет майский вечер, гамаюнит грядущая ночь. Добрых снов, добрых снов…