Когда судьба мстит

Глава 1

Закладка:

Лилия Алексеевна Лукина

Когда судьба мстит

Эта книга, как и все, что уже были и еще будут написаны, посвящается светлой памяти моей дорогой мамы, Людмилы Алексеевны Поляковой, которую я бесконечно люблю.

Автор искренне благодарит всех, кто оказал ей помощь в создании этой книги, и предупреждает, что она выдумана от начала до конца и любое совпадение описываемых в ней событий, а также упоминаемых дат и имен с реальной жизнью может быть только случайным и никакой дополнительной смысловой нагрузки не несет.

Спустившись с трапа самолета, невысокая стройная девушка зябко повела плечами – северное лето 89-го года оказалось летом только по названию. В здание аэровокзала она перевела часы на местное время – было всего восемь часов утра, купила в киоске карту города и встала в очередь к окошку горсправки. Оказавшись, наконец, у окошечка, она, заискивающе заглядывая в глаза усталой, пожилой женщине, робко попросила:

– А можно у вас получить адреса всех музыкальных школ в городе? – Всех? – изумилась та. – А зачем тебе все?

– Понимаете, – смущенно улыбаясь, сказала девушка, – моего папу сюда перевести хотят – он военный, вот я и приехала узнать, смогу ли я здесь по специальности устроиться. А то дома у меня и работа постоянная хорошая есть, и частные уроки. Вдруг для меня здесь места не найдется? Тогда я уж там останусь.

– А-а-а… – протянула женщина и выдвинула один из ящиков картотеки. – Тогда я тебе еще и музыкальные кружки напишу – может там чего подходящее найдешь. Только дорого это будет, – предупредила она, и девушка тут же закивала:

– Я понимаю, но что ж делать?

Получив исписанный убористым почерком листок, девушка принялась благодарить женщину так искренне и горячо, словно та ее от смерти спасла, и женщина, довольно улыбаясь – ведь так приятно чувствовать, что от тебя что-то зависит! – добродушно спросила ее:

– Остановиться-то есть где?

– Нет, – помотала головой девушка. – Да я на вокзале как-нибудь… – Глупости говоришь! – резко оборвала ее женщина и, взяв телефонную трубку, тут же с кем-то договорилась, а потом, написав на листочке адрес, объяснила девушке, как туда добраться, добавив: – Подруга моя, Таисия Петровна, комендантом в студенческом общежитии работает, а оно пустое сейчас. Вот она тебе местечко и найдет. И в центре жить будешь, и дешевле, чем в гостинице устроишься – с деньгами-то, смотрю, у тебя негусто, – сказала она, и в ее глазах промелькнуло выражение немного брезгливой жалости.

Девушка прижала руки к груди и опять почти что со слезами на глазах принялась благодарить женщину, а потом, снова достав потертый кошелек, вопросительно взглянула на нее – сколько, мол, я вам за помощь должна, но женщина только рукой махнула в ответ:

– Иди уж, бедолага! Да за сумкой получше приглядывай! А то, смотри, останешься без вещей! Что тогда делать-то будешь?

Девушка торопливо и испуганно схватила сумку и, еще раз поблагодарив свою спасительницу, направилась к выходу.

Таисия Петровна оказалась крупной крашеной блондинкой с высоким старомодным начесом, а обилием косметики на лице. Она внимательно посмотрела на девушку, и в ее глазах тоже появилось выражение все той же немного брезгливой жалости. Да и какое еще чувство могло вызвать это пришибленное жизнью существо в стоптанных туфлях, поношенной юбке до середины ноги, нейлоновой блузке и пузырящейся на локтях шерстяной кофте собственной вязки? А уж о внешности и говорить не приходилось! Одно слово – поганка бледная: кое-как подстриженные, неухоженные светлые волосы, нелепые очечки на носу, ни макияжа на лице, ни лака на ногтях. На ней словно стояла крупная и яркая печать – неудачница!

– А ты чего сюда приехала? – спросила комендантша, хотя ей явственно хотелось сказать: «приперлась».

Девушка слово в слово повторила ей свою историю и Таисия Петровна поинтересовалась:

– А отец у тебя в каком звании?

– Капитан! – гордо ответила девушка, хотя, судя по ее возрасту, тому следовало бы быть по крайней мере подполковником. – А если сюда переедет, то обещали майора дать, – мечтательно добавила она.

– А сама ты, что, консерваторию закончила? – с усмешкой спросила женщина. – Нет! – ответила девушка. – Музучилище.

– Да-а-а… – скривилась Таисия Петровна, почувствовав удовлетворение от того, что ее первое впечатление от этой особы оказалось верным: и отец неудачник, и дочь такая же. – И надолго ты сюда?

– Всего на день или на два.

– Паспорт покажи на всякий случай! – сказала Таисия Петровна и девушка с готовностью протянула его.

Комендантша пролистала его и, увидев, что страница, на которой ставят печать о семейном положении, девственно чиста, еще раз удовлетворенно подумала, что не ошиблась: кому же такая моль серая понадобиться может?

– Ладно, – воздохнула она, возвращая паспорт. – Пошли.

Она провела девушку на второй этаж, где в маленькой комнатушке стояли четыре кровати со свернутыми матрасами, внутри которых виднелись подушки, и сказала:

– Занимай любую. Я сейчас тебе белье принесу.

– А, может, не надо? – робко спросила девушка. – Я и так переночую. – Думаешь, так дешевле будет? – хмыкнула Таисия Петровна и спросила: – У тебя на обратный билет денег хватит?

– Хватит! – кивнула головой девушка. – Я их отдельно отложила, – и, достав свой потертый кошелек, спросила: – Сколько я вам должна?

Услышав сумму, она аккуратно отсчитала деньги (причем, часть мелочью), на что комендантша еще раз хмыкнула и, бросив:

– Ну, устаивайся! – вышла из комнаты.

Оказавшись, наконец, одна, девушка развернула матрас на стоявшей около окна кровати и присела. Она сняла свои дурацкие очки, распрямилась, расправила плечи, ее испуганно вжатая в плечи голова гордо поднялась на высокой шее и даже взгляд стал другим, словно по мановению волшебной палочки превратившись из робко-покорного в спокойный и решительный. Теперь на кровати сидела не провинциальная девушка-простушка, а уверенная в своих силах и хладнокровная молодая женщина, и даже нелепая прическа не портила этого впечатления.

«Так, – думала она. – Пока все идет нормально. Спасибо той женщине из горсправки, что помогла мне, а то действительно пришлось бы на вокзале ночевать – засветиться в этом городе я ни в коем случае не могу, а комендантша будет молчать, как рыба, потому что в нарушение всех правил подрабатывает здесь, постояльцев пуская. И маскировку я придумала себе правильно – ведь в человеческую память западает что-то яркое и необычное, выбивающееся из привычного круга вещей. А что может быть обыденнее, чем затюканная жизнью недотепа, на которую и смотреть-то противно, словно можно этим перетянуть на себя ее неудавшуюся судьбу. Ладно! Теперь к делу! Время не терпит!».

Она разложила на кровати план города и, сверяясь с полученным в горсправке листком, наметила свой маршрут, подумав при этом, что много времени у нее это не займет – музыкальными школами город явно не славился. Потом она достала из сумки несколько вещей, переложила их в потертый пластиковый пакет, одела очки и… мгновенно опять превратилась в забитую провинциалку. Выйдя из общежития, она дошла до ближайшего кинотеатра и купила билет. Но, едва начался фильм, она выскользнула из зала назад в фойе и потихоньку шмыгнула в туалет, где, сняв парик, быстро переоделась и подкрасила губы. Посмотрев на себя в зеркало, она осталась довольна: яркая, коротко стриженая жгучая брюнетка в хорошо сшитом костюме, модных туфлях и больших темных очках выглядела вполне респектабельно. Она достала из пакета дорогую кожаную сумку, а все свои вещи, туго скатав, сложила в новый яркий пластиковый пакет. Чуть приоткрыв дверь туалета и убедившись в том, что ее никто не видит, она вернулась в зрительный зал, откуда по окончании фильма, который даже не смотрела, вышла на улицу уже в новом виде.

Плотно позавтракав в ближайшем кафе (ведь совершенно неизвестно, когда еще доведется что-нибудь перехватить), она отправилась в первую по списку из музыкальных школ, где, просмотрев расписание, не увидела нужную ей фамилию, а вот во второй ей повезло и она нашла того человека, которого искала. Присев рядом с ожидавшими внуков бабушками, она завела разговор о том, что хочет отдать своего ребенка учиться именно сюда, вот и зашла поинтересоваться, кто из преподавателей самый хороший. Скучающие старушки стали охотно перебирать всех учителей, а девушка внимательно их слушала, подталкивая осторожными наводящими вопросами в нужном ей направлении, и в результате узнала много нового, интересного и полезного для себя. Сердечно поблагодарив бабулек, она мило улыбнулась и ушла, сказав, что подумает.

«Полдела сделано, – удовлетворенно подумала она, устраиваясь на детской площадке на лавочке, с которой прекрасно просматривалась входная дверь школы. – Теперь надо выяснить, где эта мразь живет. Конечно, можно было бы узнать адрес и в горсправке, но неизвестно, как дело повернется, а привлекать к себе внимание мне совершенно ни к чему».

Закладка:

Вынужденное бездействие совершенно не тяготило девушку, она спокойно сидела, словно кошка, караулящая добычу около мышиной норки – спокойная, невозмутимая и терпеливая. Правда, ждала она совсем не безобидную мышку, а опасного и очень хитрого зверя, способного на любую подлость, но она была уверена, что справится с ним. Она не имела права не справиться – слишком многое зависело сейчас от нее. Вот она и ждала, как охотник в засаде, и дождалась. А потом, незаметно следуя за своей жертвой, проводила ее до самого дома. Внимательно осмотрев двор, она увидела увлеченно сражающихся в домино пенсионеров. Потолкавшись около азартно болеющих за игроков мужчин, она незаметно для них выяснила номер нужной ей квартиры, которая к ее искренней радости находилась на втором этаже, что значительно упрощало дело, и еще кое-какие необходимые подробности.

Вернув себе в кабинке туалета универмага прежний неприглядный вид, девушка пошла назад в общежитие, где первый делом, войдя в комнату, подошла к окну и открыла его. «Все нормально!» – удовлетворенно подумала она. Дорогу в эту девичью комнату протоптало не одно поколение парней, лазивших к своим подругам по ночам в окно, так что незаметно спуститься вниз, а потом подняться назад для нее не составляло никакого труда, как, впрочем, и забраться на балкон нужной квартиры. Еще раз расстелив карту города, она тщательно проработала свой пеший маршрут от общежития до нужного дома по маленьким, пустынным улочкам, где она не привлекла бы ничьего внимания, потому что воспользоваться общественным транспортом, где в пустом в столь позднее время вагоне ее могла бы запомнить кондукторша, было рискованно. Затем, улегшись прямо на матрас, она еще раз самым тщательным образом проанализировала все свои предстоящие действия и решила, что все должно получиться как надо – права на ошибку у нее не было.

Взглянув на часы, девушка решила, что пора действовать. Она надела темный спортивный костюм, кроссовки, перчатки, бесшумно открыла окно и вылезла наружу, прикрыв его за собой, чтобы оно не бросилось в глаза какому-нибудь случайному прохожему. Осторожно нащупав узкий, всего в полкирпича выступ в стене, она медленно двинулась к водосточной трубе, которая, судя по ее виду, выдерживала тяжести и побольше. Очутившись, наконец, на земле, девушка быстрым, тренированным шагом направилась к дому своего врага. Увидев, что балконная дверь нужной ей квартиры открыта, она мысленно хмыкнула: «Здоровье свое, видите ли, бережет! От табачного дыма на ночь проветривает, чтобы слаще спалось! И ведь никакие кошмары эту тварь, наверняка, не мучают! Ничего! – злорадно пообещала она. – Я его тебе сейчас наяву устрою!».

Подъем наверх занял у нее еще меньше времени, чем спуск из окна общежития: подтянуться и залезть на козырек над подъездом, встать на газовую трубу, пройти всего несколько шагов, придерживаясь за подоконник, и бесшумно перемахнуть через перила балкона. Аккуратно отодвинув колыхавшуюся на сквозняке штору, она заглянула в комнату и увидела, что та пуста, а из ванной доносился шум льющейся воды. Она проскользнула внутрь и прижалась к стене около открывавшейся в коридор двери ванной. И очень вовремя она это сделала, потому что шум воды затих, дверь открылась и из ванной появилась фигура в банном халате. Захват сзади за шею – и полузадушенная жертва в обморочном состоянии уже не в состоянии ни оказать сопротивления, ни поднять шум, что и требовалось на первом этапе. Почти волоком оттащив бесчувственное тело в комнату, девушка усадила его на стул и связала руки за спинкой, после чего, выпуская скопившуюся ненависть, изо всех сил влепила пощечину. Фигура на стуле зашевелилась, открыла глаза и, увидев девушку, попыталась заорать, но у нее вырвался только какой-то хриплый стон.

– Извини, что без приглашения, – девушка улыбнулась улыбкой голодной гиены. – Уж очень сильно поговорить захотелось. Ты мне ничего не хочешь сказать?

В ужасе заметавшись, жертва попробовала освободиться, все еще пытаясь позвать на помощь, но девушка только нехорошо усмехнулась:

– Бесполезно! Я тебе горловые хрящи повредила. Говорить будешь? – спросила она и, поняв, что ее визави не собирается этого делать, сказала: – Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому!

Она заткнула своей жертве рот первой подвернувшейся тряпкой и взялась за нее так основательно, что некоторое время в комнате слушались только удары и глухие сдавленные стоны. Периодически девушка задавала один и тот же вопрос:

– Говорить будешь?

И, когда ее обессиленная жертва, наконец, кивнула головой, девушка вынула у той кляп изо рта и стала слушать, с трудом сохраняя самообладание. Выслушав все до конца, девушка сдавленным от ярости голосом предельно серьезно произнесла:

– Если это брехня, то я вернусь! Я тебя, мразь, даже под землей найду, и тогда ты так легко не отделаешься! – и получила в ответ плевок в лицо. – Ну, что ж! – вытерев плевок, с каменным спокойствием сказала девушка. – Это был твой выбор!

Шаг вперед, резкое движение руками, хруст сломанных шейных позвонков и на стуле сидел уже труп. Девушка развязала ему руки и он, поддерживаемый ей, мягко соскользнул на ковер.

Вернувшись тем же путем в общежитие, девушка неспешно собралась и рано утром уже снова в виде замордованной жизнью провинциалки попрощалась с Таисией Петровной, посетовав, что так и не смогла найти для себя работу, отправилась в аэропорт и вылетела первым же рейсом в Москву. Она очень торопилась! Она очень боялась опоздать! Но все-таки опоздала!

Все московские декабри, сколько я их помню, никогда и ничем не напоминали первый месяц зимы. Не стал исключением и этот. Крыши зданий и аэродромное покрытие влажно блестели в свете прожекторов. Проезжавшие автопогрузчики поднимали фонтаны брызг. Сыпавшаяся с неба морось оседала на стеклах иллюминатора и, накапливаясь, стекала ручейками вниз. А моя лежащая в соседнем кресле шуба из благородной черной норки напоминала сейчас своим видом драную помойный кошку, только что вытащенную из воды. Но даже эта мерзкая погода не могла стереть с лиц занимавших сейчас в самолете свои места людей радостного выражения, вызванного предвкушением близкого праздника, которое волнует гораздо больше, чем он сам – ведь скоро уйдет в небытие 2003-ий год, год Козы, мой год, который, как ему и положено, оказался для меня очень удачным. Во-первых, я, Елена Васильевна Лукова, сменила вольные хлеба частного детектива на постоянную работу, став директором детективного агентства, а, во-вторых… Хотя, нет, не так, не с этого надо начинать.

Все началось с появления в моей жизни Матвея. Он не муж, не любовник, не спонсор, как теперь принято это называть. Он Друг. Вот именно так. С большой буквы. Хотя Матвеем я могу называть этого совершенно невероятного и безумно богатого человека только мысленно, а на самом деле его зовут Павел Андреевич Матвеев и он, между прочим, самый настоящий граф. И хотя наши отношения начались не то, чтобы с конфликта, но с некоторого противостояния, им же, кстати говоря, и спровоцированного, он в благодарность за помощь в одном очень непростом деле, касающемся его родственников, сам предложил мне свою дружбу и включил в круг Семьи. Это совсем не значит, что при встрече мы будем сюсюкать и целовать друг друга в щечку, нет, просто с того момента мои проблемы стали его проблемами и я стала чувствовать себя в этой непростой жизни более уверенно. Я стала защищенной! А для женщины это главное! По достоинству оценив мои способности к сыскному делу, упертый характер и стремление всегда доводить до конца начатое дело, он решил использовать меня в «мирных» целях, то есть для помощи тем людям, у которых нет денег на честного детектива, а милиция всякой мелочевкой заниматься не будет – своих дел хватает. Вот он и создал детективное агентство, чтобы разгрузить своих работников, потому что к нему с различными жалобами постоянно толпой шли люди, как к единственному в нашей Баратовской области человеку, способному их защитить и решить их проблемы.

Интересно, что устроит Матвей на Новый год в своей усадьбе «Сосенки»? Наверное, роскошный праздник, на котором мы все будем веселиться и желать друг другу нового счастья – как будто бывает старое счастье? Хотя в моем случае меня в наступающем году Обезьяны действительно ждало новое счастье: в марте, если – тьфу-тьфу-тьфу! – все будет благополучно, у меня родится сын, мой Игорек.

Я достала из пакета только что купленный большой и яркий календарь на новый год с красочными фотографиями различных обезьянок, открыла его на мартовской странице и невольно рассмеялась, увидев мартышку, которая сосредоточенно поедала банан, держа его двумя лапками – вид при этом у нее был ужасно серьезный. Но чувствовалось, что это ненадолго, что сейчас она выбросит шкурку и бросится играть, прыгая с ветки на ветку и оглашая джунгли веселыми криками. «Ах, ты Бандер-Ложек мой маленький!» – подумала я и, убрав календарь обратно в пакет, обняла свой живот.

Закладка:

И тут в проходе раздались размеренные и хозяйские шаги, совершенно не похожие на неуверенные и суетливые шаги пассажиров – так могли идти только члены экипажа. Я обернулась в их сторону и, увидев светлые волосы командира корабля, золотые шевроны на рукавах его черного кителя, невольно вскинулась: «Игорь!», но тут же сникла – Игоря больше нет, его сердце перестало биться два года назад. На глазах сами собой появились слезы – но тут сынуля толкнул меня, напоминая, что на свете есть другой Игорь, который скоро придет на смену тому, которого я потеряла, и я тут же стала поглаживать свой живот, успокаивая его: «Ты есть, мой маленький, ты есть, мой Игоречек! Прости маму, что она тебя расстраивает. Не сердись! Твоя мама тебя очень-очень любит, не надо ее ревновать, ведь ты для меня теперь самый главный человечек на земле!» и сынуля, словно услышав меня, успокоился.

– Уважаемые дамы и господа! – раздался из динамика голос стюардессы. – Командир корабля и экипаж приветствуют вас на борту нашего самолета, совершающего рейс по маршруту: «Москва – Мурманск». Время в полете…

«Да, знаю! – мысленно отмахнулась я от нее. – Знаю, что время в полете чуть больше двух часов!». Только мне хотелось бы, чтобы этих самых часов было как можно больше, потому что каждая их минута будет неумолимо приближать мою неотвратимую встречу с прошлым.

Уже не слушая, что там еще скажет стюардесса, я отвернулась и уставилась в иллюминатор, и у меня перед глазами тут же встало лицо Бати, иначе говоря, гвардии полковника Владислава Николаевича Орлова, командира авиационного полка и отца моего ребенка, к которому я сейчас летела, чтобы зарегистрировать брак. На душе у меня стало совсем погано, а в голове сами собой стали возникать картины прошедшего лета, начиная с нашего знакомства в «Сосенках» на домашнем празднике по случаю присвоения родственникам Матвея, братьям-близнецам Саше и Леше Репниным (между прочим, тоже графам), которые служили в полку Орлова, звания майоров. Я была настроена на легкий отпускной романчик (единственно возможный для меня после гибели Игоря способ общения с мужчинами) и он, как мне казалось, тоже, так что предложение выйти за него замуж прозвучало для меня громом среди ясного неба. До сих пор не понимаю, почему он это сделал, что он сумел найти во мне, что его привлекло? Да, впрочем, неважно, это дело прошлое. Я ему, естественно, отказала, потому что Игоря, моего Игоря, мне никто никогда не заменит, и Орлов, никак этого не ожидавший, ушел, обиженный до глубины души, а на следующий день рано утром улетел из Баратова. Но вот, правда, в подсунутой мне под дверь прощальной записке, он поблагодарил меня за откровенность, из которой понял, что мы с ним оказались совершенно разными людьми.

Я ни разу не пожалела о своем поступке, хотя, честно говоря, на душе у меня временами бывало очень муторно. И, когда, вопреки утверждениям врачей, что детей у меня не будет никогда, выяснилось, что я беременна, я ничего не стала сообщать Владу – разные мы люди, значит, разные, ну и пусть с тобой! Зато за меня это сделал начальник службы безопасности Матвея, Владимир Иванович Панфилов, хотя его никто об этом не просил. Орлов, как человек порядочный, решил прилететь после рождения ребенка и усыновить его, но у него в полку был пожар, во время которого он получил серьезную травму позвоночника с совершенно непредсказуемыми последствиями, вплоть до, как я поняла, самых печальных. Вот они все вместе: Матвей, Панфилов и моя мама, и отправили меня к Владу, чтобы мой ребенок родился в законном браке, а я, оглушенная известием об этом несчастье, не очень-то и сопротивлялась. Хоть и недолгим был мой роман с Орловым, но то, что он сильный, добрый, честный, надежный и, вообще, замечательный человек, я узнать успела, и было бы преступлением лишать моего сына такого отца. А то, что я его не любила?.. Так и он, наверное, по отношению ко мне уже остыл. Был у него эдакий порыв, непонятно чем вызванный, да только прошел давно. И позвал он меня только из чувства долга перед сыном, да и я сама летела к нему сейчас исключительно по той же причине. Конечно, вариант с простым усыновлением был бы для нас с ним идеальным выходом из положения, но… Эта травма на пожаре все перечеркнула.

Только вот я никак не могла себе представить, как мы с ним жить будем. Без всякой любви. А, может, оно и к лучшему, что не эмоциями мы руководствоваться будем, а здравым смыслом? А, может, и не будем мы с ним вместе жить, а просто, выполнив свои обязанности перед Игорьком, разведемся сразу же после его рождения? Ладно, нечего сейчас об этом гадать: как пойдет, так и пойдет. Но, как мне себя вести с ним – вот, что главное? Ему плохо, очень плохо… Возвращение в авиацию невозможно… Лежит он сейчас и размышляет, что на земле-то делать будет. Да-а-а… Паршиво ему, ничего не скажешь, так что надо быть с ним по-дружески участливой и внимательной – любое другое отношение будет смешно выглядеть. А смешной я быть не хочу! Не была никогда и впредь не собираюсь!

За этими неспешными размышлениями я совершенно не заметила, как мы приземлились. Ко мне подошла одна из стюардесс, которых перед вылетом работники московского представительства Матвея очень настоятельно попросили позаботиться обо мне во время полете, естественно, не безвозмездно, что эти девушки и делали, периодически подходя и интересуясь, как я себя чувствую и не надо ли мне чего-нибудь.

– Вы не торопитесь, Елена Васильевна, – сказала она. – Нам уже сообщили, что вас встречают, – и покачала головой. – Однако, отважная вы женщина – в таком положении лететь… Мне кажется, мы больше за вас волновались, чем вы сами.

– Зря волновались, – улыбнулась я. – Игорек сын летчика, в небе он дома, а дома и стены помогают, – повторила я слова Игоря-старшего и почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

Когда стюардесса отошла, я достала из сумочки мой талисман – брелок-козочку, подаренный мне Игорем на счастье.

– Эх, Снежинка ты моя, Снежинка! Одна ты у меня осталась от всей моей прошлой жизни, – мысленно сказала я. – Помоги мне, выручи… Что-то тревожно у меня на сердце.

Тем временем, в опустевшем салоне самолета появились Репнины. – Ну, как вы? – обеспокоено спросил Саша, которого отличала от брата родинка на щеке.

– Живы! Оба! – лаконично ответила я. – Это уже все или еще куда-то нужно ехать? – Лететь, Елена Васильевна, – поправил меня Леша. – На вертолете лететь. Сейчас хирург из госпиталя подъедет, и мы отправимся, – и успокоил. – Да вы не волнуйтесь, здесь недалеко…

– Да-да! – усмехнулась я. – Пол-лаптя по карте! – и спросила: – Как там Орлов? – Держится, – сразу посмурнев, сказал Саша. – Он хорошо держится. Появившийся вскоре неразговорчивый хмурый мужчина, оказавшийся полковником медицинской службы, глянул на мою фигуру, потом перевел укоризненный взгляд на близнецов и сварливо сказал:

– Я бы на вашем месте этим разгильдяям головы поотрывал! Это, какому же умнику взбрело в голову тащить вас в такую даль в вашем-то положении?

– Бате! – коротко заявил Саша, на что хирург хмыкнул:

– Ах, Бате! Ну, о том, что я о нем думаю, я ему сам при встрече скажу, что при даме говорить не принято.

– Скажите, у Орлова состояние очень серьезное? – тихонько спросила я. – Я, милочка, диагнозы по телефону ставить не привык! – отрезал хирург. – Посмотрю, тогда и скажу. Только вот этим балбесам нужно было его сразу же в Мурманск везти, а не слушать его нелепые приказы, что он и дома отлежится.

Весь полет я просидела, зажмурившись и обхватив руками живот, и обмирала от ужаса. Когда, наконец, этот кошмар закончился и меня на руках спустили на землю, я поклялась, что лучше я отсюда на собаках или на оленях в Мурманск вернусь, чем еще раз сяду в вертолет.

– Все, Елена Васильевна! Уже все! – успокаивал меня Саша. – Сейчас мы вас домой отвезем, девочки вас ужином покормят… Ночевать вы в Батиной квартире будете – там уже все готово. А завтра утром – в госпиталь. Там и зарегистрируетесь. И будет у вашего сына, такой отец, которым, честное слово, годиться не только можно, но и нужно. Который, собой рискуя, нам с Лешкой жизнь спас, – у него дрогнул голос и он отвернулся. Ребята повезли хирурга в гостиницу, а меня по дороге доставили к девочкам и, только попав в заботливые руки их жен Натальи и Татьяны, я до конца почувствовала, что добралась до места. Они что-то говорили, кормили меня чем-то, что я машинально ела и мечтала о постели, как о чем-то совершенно несбыточном, до чего я уже и не надеялась когда-нибудь добраться.

– Пойдемте, Елена Васильевна, – наконец, сказала Ната. – Мы вас проводим. Я со стоном поднялась, потянулась за шубой, но Тата остановила меня. – Не надо – Владислав Николаевич в соседней квартире живет. На этой площадке три квартиры наши: сейчас мы у Наты, налево будет наша с Лешей, а направо – его. Если вам что-нибудь понадобится, то просто постучите в стенку – мы всегда так делаем – Ната к вам и прибежит, – она отперла дверь в квартиру Орлова и на прощанье сказала: – Отдыхайте, Елена Васильевна. Мы здесь все приготовили, чтобы вам удобно было. Спокойной ночи.

Закладка:

Я устала. Я смертельно устала. Я была бесконечно вымотана всеми этими перелетами, но сейчас мне нужно было понять, что представляет собой человек, которого судьба послала мне в мужья, хотя я ее совершенно об этом не просила. И я стала внимательно осматривать его сверкающую чистотой трехкомнатную квартиру – Ната с Татой постарались, поняла я.

Кухня и ванная блестели так, словно их собирались снимать для рекламы какого-нибудь чистящего средства. В спальне стояла старинная кровать, но отнюдь не сексодром, что вполне объяснимо – негоже командиру полка плотскими утехами на виду у всех заниматься, для этого можно и в Мурманске подходящие объекты подыскать. А у себя дома нужно облико морале блюсти. На старинной изящной прикроватной тумбочке стояла фотография в рамке – симпатичный седой генерал прикреплял к кителю Бати какую-то награду и улыбался. Вот уж никогда не заподозрила бы Влада в столь мелком тщеславии: просыпаясь утром, первым делом полюбоваться на этот миг своего триумфа – сомнительно, чтобы эта награда была у него единственной. Или: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»? Черт его знает, зачем ему это?

В маленькой комнате со шкурой белого медведя на полу, где самое место кабинету, почему-то стояли два старинных, тщательно отреставрированных кресла со старинным же невысоким столиком между ними, а напротив них большой телевизор со встроенным плеером и музыкальный центр. Я просмотрела стоявшие в специальной стойке диски и несказанно удивилась – классика: Чайковский, Бетховен, Брамс, Шопен… С фильмами – та же история – классика. Да уж! Загадочная личность мне в мужья досталась!

Но главное потрясение ждало меня в большой комнате – это и оказался настоящий кабинет. Все стены были уставлены старинными шкафами с книгами, причем фамилии авторов и название произведений на корешках с золотым тиснением были написаны по-старому, с использованием давно вышедших из употребления букв: ять и фита. На старинном огромном письменном столе около окна стоял компьютер последней модели – более странное сочетание трудно себе представить. Но окончательно добил меня маленький кабинетный рояль в углу, я подошла к нему, подняла крышку, и вздрогнула от неожиданного мелодичного звона – это стоявшие в другом углу большие старинные напольные часы пробили час ночи.

«Куда я попала? – тоскливо подумала я. – Кто же ты, Батя? Кто твои родители, о которых ты никогда ничего не говорил? Наверное, какие-нибудь очень непростые люди, если у тебя есть антикварная мебель, книги и картины, которыми увешана вся квартира? Но почему же тогда нигде нет их фотографий?».

Я снова обошла вся квартиру, не решаясь ни до чего дотронуться и все более отчетливо понимая, почему в «Сосенках» после недолгой обиды на меня за то, что я отказала Орлову, все быстро успокоились и больше не злились, чего я, откровенно говоря, очень боялась – просто они все, зная его лучше меня, видели и понимали, что мы с ним действительно совершенно разные люди. Да и моя знакомая писательница Зульфия Касымовна Уразбаева, которая, правда, пишет под псевдонимом Юлия Волжская, отчего я зову ее просто Юлей, судя только по моему рассказу и Батиным фотографиям, тоже поняла, что мы с ним совершенно разные, и сказала, что ему другая женщина нужна. Да, не зря она детективы пишет, с логическим мышлением у нее все в порядке. Вот и Колька Егоров, друг мой бывший, который обозвал меня «дурой» и разорвал всяческие отношения со мной из-за того, что я отказала Орлову (потому и бывший), тоже заявил, что не может понять, что Батя во мне сумел найти. Но мне-то что теперь делать? Теперь мне уже совершенно непонятно, что его, вообще, могло привлечь во мне, когда он звал меня замуж? Он же умный человек и видел, что мы с ним разные люди. Не мог не видеть. Но звал. Почему? Зачем?

Я лежала на Батиной кровати, пытаясь уснуть, но эти вопросы просто воочию стояли передо мной. А главный из них был – как мне теперь себя вести с Владом? Как ни неприятно мне было сознаться в этом даже самой себе, но я понимала, что он выше меня, настолько выше, что не дотянуться мне до него, хоть дерись. Права была Юля: Орлов из «летящих», как она таких людей называет, он человек неба, а я – земли. И на равных разговаривать с ним у меня не получится, но и смотреть на него снизу вверх – а это единственно возможный вариант нашего общения – я не смогу. Ну не смогу я пересилить себя! Я полежала еще немного, с тоскою глядя в потолок и предаваясь совсем нерадостным мыслям, а потом все-таки заснула. Утром меня разбудила Ната:

– Елена Васильевна, уже девять часов.

В первые минуты я даже не поняла, где нахожусь, решила сначала, что в «Сосенках», но тут же, увидев фотографию на тумбочке и стоящую рядом с ней Снежинку, все вспомнила.

– Что, уже пора? – спросила я и стала подниматься, чувствуя себя разбитой, как никогда.

– Да, Елена Васильевна – регистрация же на одиннадцать назначена. Пока вы соберетесь, пока позавтракаете, пока доберемся до медсанчасти…

Одеваясь, я пристально рассматривала себя зеркало, бормоча под нос: – Да… «Молодая была немолода»…

А я действительно выглядела ужасно – в давно не крашеных волосах ярко выделялась седая прядь, появившаяся в тот день, когда я узнала о гибели Игоря, а на косметику у меня во время беременности выявилась аллергия: стоило хоть чуть-чуть тронуть тушью ресницы, как веки тут же отекали и начинали отчаянно чесаться, от пудры кожа лица шелушилась, ну и все остальные прелести… Так что выглядела я не только старухой, но к тому же еще и безобразно неухоженной. Представляю себе, какими взглядами меня будут одаривать здесь женщины, да и мужчины, наверняка, представляли себе, так сказать, избранницу Бати несколько иначе. Ну и пусть думают, что хотят, разозлилась я. Не к ним я, в конце концов, приехала!

По дороге в госпиталь я попробовала аккуратно выяснить, кто были родители Орлова и откуда у него весь этот антиквариат, на что Ната совершенно спокойно ответила:

– У Владислава Николаевича нет родителей, он в детдоме вырос. А все эти вещи ему его погибший друг завещал. Давно уже. Он, говорят, с этими вещами сюда и приехал.

Извести о том, что Орлов детдомовский, потрясло меня. И он, мальчишка без роду, без племени не сломался, не сдался, а смог дойти до полковника и стать командиром полка! Ну, теперь понятно откуда в нем такая внутренняя сила, которую поневоле просто физически ощущаешь! Но вот только замашки-то у него такие откуда? С мебелью понятно, но ведь диски он сам покупал, и не для красоты, наверное. Да, непонятный ты человек, полковник Орлов!

В Батиной палате стоял крик – это давешний хирург из Мурманска, как и обещал, высказывал ему все, что он о нем думает, нимало не стесняясь в выражениях:

– Вы, Владислав Николаевич, безответственный сопляк никак не старше младшей ясельной группы! Я не спрашиваю, чем вы думали, когда отказались лететь в Мурманск! Это очевидно! Вы на этом сейчас как раз и лежите! С позвоночником шутить нельзя! Понимаете? Нельзя! Он безалаберного отношения к себе не прощает! Тот момент, когда вашу травму можно было вылечить у нас, вы бездарно проворонили, понадеявшись на крепость своего организма. А теперь вам прямая дорога в Москву – только там вам смогут помочь. Но если вы и сейчас будете упрямиться, то последствия будут трагическими! Ясно? И если вам наплевать на себя, то подумайте о жене и ребенке, которого вам еще растить и поднимать! Вы поедете в Москву? Если да, то я иду готовить документы. Если нет, то пойдите вы к черту со своими дурацкими фанабериями!

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – сказал ему на это кто-то из близнецов. – Владислав Николаевич поедет в Москву. Даже если нам придется везти его силой. Поэтому подготовьте, пожалуйста, документы.

Из палаты вышел хирург, что-то сердито бурчавший себе под нос, а за ним Саша, который, увидев мое побледневшее лицо – я только сейчас до конца поняла, насколько это все серьезно, тут же постарался меня успокоить:

– Не волнуйтесь, Елена Васильевна, – говорил он, обняв меня за плечи и отведя к окну. – Я сейчас свяжусь с Павлом… Он все сделает… Не помогут в Москве, так за границу Батю отвезем… Куда надо будет, туда и отвезем… И будет у нас Батя снова здоровый… А вы, Елена Васильевна, самое главное, не волнуйтесь… Нельзя вам сейчас волноваться. И постарайтесь выглядеть повеселее – вы же все-таки замуж выходите, – натянуто улыбнулся он.

– Да… Выхожу… – я тоже постаралась улыбнуться.

– Ну, тогда идите к Бате, – и Саша легонько подтолкнул меня в сторону его палаты. Пока мы с ним разговаривали, туда уже вошли несколько мужчин, которых я застала за тем, что они изо всех сил старались развеселить Влада. – Ну, ты сам, Батя, подумай… Ну что тебе толку от реактивной авиации, а? На трубе летаешь, в глаза – страх, в жо… – тут он заметил меня и поправился, – сзади – огонь. Ты теперь будешь человек семейный… Пересядешь на транспортный – так хоть мешок картошки домой привезешь…

Закладка:

– Да… Выхожу… – я тоже постаралась улыбнуться.

– Ну, тогда идите к Бате, – и Саша легонько подтолкнул меня в сторону его палаты. Пока мы с ним разговаривали, туда уже вошли несколько мужчин, которых я застала за тем, что они изо всех сил старались развеселить Влада. – Ну, ты сам, Батя, подумай… Ну что тебе толку от реактивной авиации, а? На трубе летаешь, в глаза – страх, в жо… – тут он заметил меня и поправился, – сзади – огонь. Ты теперь будешь человек семейный… Пересядешь на транспортный – так хоть мешок картошки домой привезешь…

– А там и растолстеешь… – поддержал его другой, с круглым, как арбуз, животиком, выпиравшим из-под белого халата. – А то, элита авиации, ешкин кот, следите за своим весом, как артистки какие-нибудь… А транспортник без пуза все равно, что самолет без груза! – и он звонко похлопал себя по животу.

– Здравствуйте, – сказала, наконец, я, с трудом оторвав взгляд от Бати, который лежал, закрыв глаза, на покрытых простыней досках. – Здравствуй, Влад, – я подошла и осторожно поцеловала его в щеку.

– Здравствуй, Елена, – пробормотал он, не открывая глаз.

Это обращение резануло мне слух – не Аленка, как он меня называл тогда летом, а Елена. И я почему-то страшно растерялась от этих его слов. Я ожидала от Влада его обычной иронии, каких-то шуточек, пусть даже злых и язвительных, которые означали бы, что он все еще обижен моим отказом, оскорблен моим молчанием, но действительность оказалась гораздо хуже и страшнее – ему было все равно. Если бы он наорал на меня, обозвал, как угодно, это значило бы, что он ко мне хоть как-то относится, это было бы лучше, чем полное и окончательное безразличие.

– Здравствуйте, – тут же раздалось у меня за спиной и, оглянувшись, я увидела двух нарядно одетых женщин с накинутыми поверх платьев белыми халатами, который вошли, наверное, почти вслед за мной – работники местного ЗАГСа, поняла я, а за ними стояли Ната с Татой и Саша с Лешей.

Церемония бракосочетания много времени не заняла, да и не слышала я почти ничего – слова этих женщин доносились до меня словно сквозь плотный слой ваты, потому что в ушах все еще звучал безразличный голос Орлова, а перед глазами стояло его спокойное, холодное лицо – он же даже не посмотрел на меня! Даже глаз не открыл! Я послушно расписалась там, где мне показала одна из женщин, и только, услышав: «Именем Российской Федерации объявляю вас мужем и женой!», наконец, осознала, что вышла замуж, и вздрогнула, услышав бесстрастный голос Орлова:

– Оставьте меня ненадолго с Еленой. Мне надо поговорить с ней. Все понятливо закивали и вышли, а я пересела на стул около его кровати – он по-прежнему лежал с закрытыми глазами – и хотела было взять его за руку, но тут он открыл глаза и посмотрел на меня. Все, поняла я, увидев этот взгляд, я для него не существую. Я не вызываю у него, вообще, никаких эмоций, даже отрицательных.

– Елена, – начал он ровным, лишенным всяких интонаций голосом. – Нам нужно расставить все точки над i раз и навсегда, чтобы в дальнейшем не было никаких недоразумений. У меня нет жены, а есть мать моего ребенка. У тебя нет мужа, а есть отец твоего сына. И это все. Этот брак ни тебя, ни меня ни к чему не обязывает и был заключен с единственной целью дать ребенку, который ни в чем не виноват, имя и законного отца, которого он будет знать, если не лично, то хотя бы по рассказам моих друзей, если я не поправлюсь. Так что не волнуйся, горшки из-под меня тебе таскать не придется – обузой я никогда никому не был и впредь не собираюсь. Но у мальчика и у тебя будут все права, льготы и привилегии, полагающиеся по закону жене и сыну военнослужащего, и так далее, – и он замолчал.

– Ты что задумал? – не выдержав, я невольно повысила голос, и тут же почувствовала, как от Влада словно холодом потянуло.

– Елена, – сказа он бесцветным голосом, от которого мне стало уже совсем не по себе, и закрыл глаза. – Пока ты здесь, тебе придется подчиняться одному общему для всех правилу. Оно очень простое. Я командир полка. И я еще жив. И только я имею право повышать здесь голос. Ясно?

– Извини, – я тут же сбавила обороты. – Но объясни мне все-таки, что ты задумал? – Тебя это не касается. Ты еще летом сделала свой выбор, и я его принял. Ты даже не соизволила мне сообщить, что у меня будет сын.

– Влад, постарайся меня понять! – попросила я. – Я предупредила тебя о том, что мне бояться нечего, а я действительно была в этом уверена, как и те врачи, которые категорически мне заявили, что детей у меня не будет. Я отказалась выйти за тебя замуж. О том, что я беременна, я сама с удивлением узнала гораздо позже положенного срока – так бывает. И вот после всего этого я написала бы тебе, что у меня будет от тебя ребенок? Да как бы я выглядела перед тобой?

– Сказочный эгоизм! – еле слышно хмыкнул он. – Думать о том, как ты будешь выглядеть, а не о собственном ребенке! Ладно, это дело прошлое. Меня это теперь не волнует.

– Влад, я прошу тебя, – мой голос невольно задрожал от подступивших слез. – Я очень тебя прошу, не настраивай себя… Не думай о плохом… Все будет хорошо… Я чувствую, я уверена, что все будет хорошо… Поверь мне… Репниным… Павлу…

– Тебе-то какое до всего этого дело? – равнодушно обронил он. – Кстати, ты уже выбрала имя?

– Да! – сказала я и, даже будучи абсолютно уверена в том, что ему это неприятно, все-таки ответила: – Его будут звать Игорь!

– Это хорошо! – спокойно согласился Орлов. – Значит, ты будешь его любить, – и, немного помолчав, сказал, как черту подвел: – Ну, вот и все. Свои обязательства перед ребенком я выполнил, и разговаривать нам с тобой больше не о чем. А теперь ступай, я хочу отдохнуть, – и, услышав, что я не встала со стула, повторил: – Ступай! – таким тоном, что я не посмела ослушаться.

Выйдя в коридор, я не выдержала и разрыдалась на плече у подскочившего ко мне Алексея, который, утешая, гладил меня по голове и плечам, а потом заставил выпить принесенную кем-то валерьянку. Когда я немного успокоилась, Ната с Татой отвели меня, как они выразились, «домой», но, подойдя к двери квартиры Орлова, я поняла, что не смогу там находиться одна.

– Девочки, – попросила я. – Пожалуйста, побудьте со мной. Мне сейчас очень плохо… Мне очень-очень плохо…

– Тогда пойдемте к нам, – предложила Ната и увела меня к себе. – Вы, может быть, приляжете…

– Нет-нет! – я помотала опущенной головой. – Уснуть я все равно не смогу, а мысли в голову будут лезть такие, что… – я подняла на них глаза. – Девочки, он сказал, что не хочет и не будем никому обузой… Неужели он задумал что-то с собой сделать? И тон у него был такой…

– Елена Васильевна, – грустно сказала Тата. – Да не волнуйтесь вы, пожалуйста! Нельзя вам сейчас волноваться! Во-первых, не допустим мы этого, а, во-вторых, он поправится. Обязательно поправится. А то, что тон у него такой, так он и с нами-то почти не разговаривает… Так… Только «да» или «нет». Лежит целыми днями, молча, и смотрит в окно.

– Но ведь у вас сейчас полярная ночь, за окном ничего не видно, – удивилась я. – Да, не видно, – она, соглашаясь, покивала головой. – Только там, за окном – небо! В моей пустой до звона голове было всего два мысли: я ему не нужна и он считает, что сам никому не нужен. Они кружились внутри с каким-то жужжанием, сталкивались, бились о череп, колотили по вискам, отчего голова болела до стона, до крика, просто разламывалась. И я понимала, что никакие таблетки мне не помогут. Видимо, мое состояние читалось на моем лице, как в открытой книге, потому что в глазах у девочек появилась настолько неприкрытая жалость, что я собрала воедино остатки гордости и постаралась улыбнуться – то еще, наверное, было зрелище!

– Давайте обедать, – предложила Ната. – А на ужин у нас пироги будут – праздник же сегодня все-таки, – невесело улыбнулась она.

– А где малыши? – запоздало поинтересовалась я.

– А я их всех к себе загнала, чтобы под ногами не путались, – улыбнулась Татьяна. – Хотите посмотреть на них? – я кивнула. – Сейчас приведу на кормление маленьких хищников.

Детей усадили за общий стол и они, к моему удивлению, вели себя очень послушно и не капризничали. Да, поняла я, тут им не «Сосенки», где бабушка с дедом, да и Матвей баловали их изо всех сил и они вытворяли, что им заблагорассудится. Здесь порядки папы с мамами устанавливают, а у них не разгуляешься. Тем временем Ната с Татой, стараясь развеселить меня, рассказывали различные смешные истории из их северного жития-бытия, а я покорно улыбалась, кажется, невпопад.

После обеда Татьяна отвела малышей снова к себе и, когда вернулась, они с Натальей взялись за приготовление пирогов. Я сидела в кухне в углу, смотрела, как они возятся, и, хотя понимала, что мешаю им, не уходила, потому что не могла себе представить, как я сейчас останусь одна. Я боялась остаться одна. И вот, сидя в углу, я мучительно, борясь с дикой головной болью, пыталась решить, что же мне делать, как поступить, но ни единой разумной мысли мне в голову так и не пришло. Зато в ушах явственно звучал негромкий монотонный голос старой цыганки:

Закладка:

– Встретится тебе человек, похожий на того, что ты потеряла. Один раз в жизни такой случай выпадет, другого уже никогда не будет. И сможешь быть счастлива, если захочешь. Только захочешь ли?.. И не покойник тебя держит, он сильный и добрый был человек. Нет. Сама ты за него держишься… Только зря ты думаешь, что у тебя в душе все выжжено… От тебя одной зависеть будет, одна ты навек останешься или с человеком любимым. Потому как полюбишь ты его. Наступит момент, заплачешь ты и поймешь, что любишь, только сама себе в этом признаться побоишься. И за память об ушедшем цеплять будешь с упрямством глупым…

«Все правильно! Эта цыганка сказала все правильно! – подумала я, вспомнив, как безутешно рыдала, узнав об отъезде Орлова. – Я действительно полюбила Влада, потому и не выкинула фотографии с запиской и шампанское, которое он принес в мою комнату в тот вечер, когда делал мне предложение, оставив их на память. А потом… Потом я сделала все возможное, чтобы задушить, задавить, затоптать в себе эту любовь, понимание того, что Влад мне нужен, что он был мне нужен с самого начала, с самой первой минуты нашего знакомства, и искала утешения и забвения в работе. А вот Колька Егоров, зная меня лучше меня самой, понял и то, что люблю Орлова, и то, почему я ему отказала, потому и назвал он меня «дурой» совершенно справедливо, а я сочла его предателем. Идиотка! Я же все время обманывала себя, врала себе, самой себе не хотела признаться в том, что люблю Влада. Я сопротивлялась этому чувству, я давила его в себе! И теперь выяснилось, что Галя-Певунья, внучка той самой старой цыганки, совершенно правильно сказала мне, что я, пойдя наперекор своей судьбе, совершила ошибку, которую будет очень трудно, а, может быть, и невозможно исправить. Вот она, эта ошибка! – и мне стало стыдно до полыхающего жара в щеках, до темноты в глазах, до отвращения к самой себе.

«Дура! Какая же я дура! Ну, Елена Васильевна, наберись мужества и признайся хоть самой себе, что ты надеялась, втайне надеялась, что сможешь легко исправить эту ошибку, приехав сюда, что прошлое, легкое, радостное и счастливое прошлое с Батей вернется к тебе само собой. Ну, подумаешь, ты дала ему понять, что он для тебя всего лишь один из многих других, с кем ты крутила мимолетные и необременительные романчики по принципу: эмоции выше пояса не пускать! Ну, подумаешь, отказала! А вот я приеду, да еще и беременная, и все станет, как было! Черта лысого! Нужно было в тот же день, когда Панфилов узнал о твоей беременности и спрашивал тебя, не хочешь ли ты передать что-нибудь Орлову, действительно написать ему или, бросив все к еловой бабушке, лететь сюда к нему и попытаться объяснить, что отказала, не подумав, от растерянности, от неожиданности. Как-то все сгладить, попросить прощения… Да все, что угодно! Но у тебя же гордость, упрямство бешеное, работа! Вот и доработалась! А теперь ты ему не нужна! И с этим тебе теперь жить! С ощущением собственной ненужности человеку, которого ты любишь! И это чувство ты вызвала в нем сама, только ты сама, и никто другой! Ты во всем виновата сама!».

Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, сметая на своем пути остатки здравого смысла, и я поняла, что мои попытки наладить сейчас хотя бы дружеские отношения с Владом обречены на провал, что любые мои слова покажутся ему никчемными, наивными до дури и смешными до истерики. И я мгновенно взбесилась на себя, на собственную тупость, дурацкое упрямство, глупое желание самоутвердиться и, самое главное, на то, что мой поезд, как говорила Юлия, действительно ушел навсегда. Теперь можно только, стоя на перроне, кричать ему вслед, срывая голос, можно рвать на себе волосы, можно биться головой о стену. Все можно. Но бесполезно. Он не вернется. И в том, что ты, Елена Васильевна, в него не села, в этот поезд, который мог привезти тебя к счастливой, спокойной жизни, ты виновата только сама. И я разрыдалась, горько и отчаянно.

Наташа с Таней тут же бросили свое занятие и бросились ко мне. Они отпаивали меня водой, валерьянкой, обнимали, утешали и я, в конце концов, немного успокоилась, но не от их суеты вокруг меня, а от мысли, что слезами делу не поможешь, нужно действовать, но как? Единственный выход – поговорить с Владом откровенно, объяснить, что люблю его и уже давно, просто не сразу разобралась в себе, что он нужен нам с сыном, очень нужен, любой и неважно больной или здоровый. Так и сделаю, решила я.

К возвращению отцов семейств остывшие пироги уже блестели на столе румяной корочкой, и мы все, включая малышей, сели ужинать, для чего пришлось раздвинуть большой обеденный стол.

– Ну, все готово, – успокоил меня Саша. – Павел все организовал – самолет будет завтра. Так что собирайтесь, Елена Васильевна. До Москвы вы с Батей долетите, а оттуда уже домой. А в Москву уже мама вылетела, чтобы за Орловым там присмотреть.

– Как хорошо вы все за меня решили! – возмутилась я. – А если я захочу остаться с Владом в Москве, тогда что? – и объяснила: – Мне надо поговорить с Орловым. Обязательно.

В комнате повис незаданный, но от этого не менее явственный вопрос: «Зачем?», но все Репнины молчали и даже малыши, почувствовав настроение взрослых, перестали есть и уставились на меня. Наконец, Ната осторожно попыталась меня переубедить.

– Елена Васильевна, вам в вашем положении нужно находиться рядом с тем врачом, который вас ведет. Подумайте сами: нервотрепка, чужой город… Нет… Не стоит вам так рисковать! Лучше всего вам вернуться в Баратов.

– Интересные вещи ты говоришь, Наташа! – иронично заявила я. – Значит, пролететь пол-России за один день я в своем положении могла? А находиться в Москве, в госпитале, где полно врачей, я не могу? – Она опустила голову. – Ты уж постарайся придумать более весомый аргумент, который убедит меня вернуться домой. Или, может быть, есть какие-то другие веские причины, о которых я не знаю? Тогда скажите мне, я слушаю. – Они молчали. – Значит, нет? В таком случае я остаюсь в Москве.

Меня начало трясти от бешенства, и я с трудом сдерживалась, чтобы не вывались на головы ни в чем неповинных людей скопившиеся за день унижение, обиду и злость на саму себя.

– Мы не ведем за столом таких разговоров, – вроде бы даже приветливо сказал Александр, но я почувствовала, что мне лучше замолчать.

Кусок не лез в горло и все время до окончания ужина я только молча пила чай – можно было бы, хлопнув дверью, уйти в квартиру Бати, но… А что бы я там делала? Потом Тата забрала детей и увела их в свою квартиру, Ната ушла на кухню и стала собирать пакеты, как я поняла, для Влада и в комнате остались только Саша с Лешей и я.

– Елена Васильевна, – неторопливо начал Александр. – Вы хотели объяснений? Я постараюсь их дать. Вся наша Семья прекрасно помнит, что мы обязаны вам очень и очень многим. И забывать об этом никто не собирается. Но есть вещи, которые вы в силу своего воспитания, характера, менталитета, образа жизни и всего прочего понять не смогли. Или не захотели. А вы взрослый человек и должны нести ответственность за свои поступки. Поэтому, даже если вы сейчас и сожалеете о том, что сделали, то время, когда еще что-то можно было исправить, безвозвратно прошло. Изменить ничего нельзя. Поверьте. Мы все не только очень любим Батю, но и прекрасно его знаем – он своих решений не меняет. Иначе он не был бы тем, кто он есть. А он, насколько мне известно, сказал, что разговаривать с вами не хочет, потому что не о чем. Вы сейчас находитесь здесь только потому, что он не захотел для своего сына судьбы безотцовщины. Как мне сказал Павел, вы сюда тоже приехали только для того, чтобы у сына был родной отец. И это все, Елена Васильевна! Это та данность, которую вам необходимо принять и смириться с ней.

– Вы умная женщина, Елена Васильевна, – добавил Алексей, – и должны понимать, что дважды в одну реку… – он отрицательно покачал головой. – Не знаю, какие цели вы преследуете, решив остаться рядом с Батей в Москве, но, поверьте, что это не пойдет на пользу ни вам, ни ему, ни вашему сыну. А думать вы, как мать, должны сейчас только о нем. Поэтому не упрямьтесь, а возвращайтесь домой.

Они поднялись и пошли в коридор, куда Ната принесла им пакеты. Саша вынул из кармана листок бумаги и протянул жене:

– Собери для Бати, что он тут продиктовал.

Они ушли, а мы с Натальей пошли в квартиру Орлова. Сверяясь со списком, она начала собирать чемодан, а я тупо сидела и смотрела, как она ходит, открывает дверцы, берет вещи, складывает – она, как, наверное, и Татьяна, все в этом доме знала, а вот я… Я была здесь чужая, нежданная, нежеланная и я чувствовала, что квартира не принимает меня, хочет, чтобы я поскорее отсюда ушла – я была ей явно неприятна.

Оставшись, наконец, одна я изо всех сил постаралась успокоиться, посидеть, осмыслить то, что со мной произошло. Но рассудок отказывался поверить в очевидное – я Владу не нужна. Совсем! Где? Где же мне найти слова, чтобы достучаться до него? Какие слова подобрать, чтобы он меня понял? «Но ведь он же не хочет с тобой разговаривать!» – сказал мой внутренний голос, но я рявкнула на него: «Заткнись! Он должен выслушать меня! И выслушает! Хотя бы ради нашего ребенка!». И тут я сама ужаснулась своей мысли – ну вот, я уже и до банального шантажа сыном скатилась, как какая-нибудь недалекая, скандальная баба.

Закладка:

Оставшись, наконец, одна я изо всех сил постаралась успокоиться, посидеть, осмыслить то, что со мной произошло. Но рассудок отказывался поверить в очевидное – я Владу не нужна. Совсем! Где? Где же мне найти слова, чтобы достучаться до него? Какие слова подобрать, чтобы он меня понял? «Но ведь он же не хочет с тобой разговаривать!» – сказал мой внутренний голос, но я рявкнула на него: «Заткнись! Он должен выслушать меня! И выслушает! Хотя бы ради нашего ребенка!». И тут я сама ужаснулась своей мысли – ну вот, я уже и до банального шантажа сыном скатилась, как какая-нибудь недалекая, скандальная баба.

Я вскочила и стала ходить по квартире, думая, как же лучше Владу все объяснить, но приходившие в голову слова казались не теми: дурацкими, фальшивыми, по-детски наивными. А я все ходила и ходила. И доходилась до того, что мне стала мерещиться всякая чертовщина: какая-то молодая женщина, которую я видела то за занавеской в ванной, то сидящей с ногами в кресле напротив телевизора, то лежащей на медвежьей шкуре, то накрывающей на стол в кухне – вот она повернулась к двери и что-то, смеясь, говорит, а глаза ее светятся таким счастьем, такой радостью! Нет, решила я, так недолго и с ума сойти – вот уже и галлюцинации начались. Утро вечера мудренее, завтра на свежую голову я, успокоившись, все отлично придумаю и, пока мы будем лететь, все Орлову объясню. Самое главное, успокоиться.

Я легла и, как всегда делала в детстве, чтобы поскорее уснуть, закрыла ухо одеялом. «Спать, спать, спать…» – уговаривала я себя и даже задремала, как вдруг услышала плач, горький, безутешный женский плач, от которого могут разорваться душа и сердце, в котором слышалась страшная, невыносимая, ничем неутолимая боль… Так плачут только, прощаясь навсегда с родным, единственным, самым близким, самым дорогим на свете человеком, без которого жизнь – не в жизнь, без которого жизнь хуже смерти, потому что мертвые не чувствуют боли, этой постоянной, ни днем, ни ночью не утихающей боли души. Я вскочила с кровати и накинула халат – сна не было и быть не могло.

– Это бред? – спросила я саму себя, схватив с тумбочки Снежинку – мою единственную опору и защиту сейчас – и прижав ее к груди – сердце колотилось где-то в горле. – Или ночной кошмар? Мне это приснилось? А если здесь действительно была женщина? И безразличие Влада именно из-за нее? А почему я, собственно, думала, что он, вернувшись после моего отказа в полк, должен жить один? Он человек совершенно свободный… Он мне ничем не обязан… Интересно, какая она? Ведь в доме обязательно должны остаться ее следы: фотографии, какие-нибудь заколки, что-то еще…

И я начала методично обыскивать квартиру Орлова, благо чего-чего, а этого опыта мне не занимать, вот где пригодилась милицейская школа. Я была противна самой себе, ненавидела и презирала себя за то, что делаю, но продолжала планомерно и целеустремленно осматривать все места, где могло хоть что-то сохраниться: за зеркалом, под столиком, тумбочкой и кроватью в спальне, под ванной, в кухне. Я поштучно перебрала все вещи в шифоньере, перерыла письменный стол, облазила все закоулки – ничего. Искать фотографию было бесполезно – она могла лежать между страницами любой из книг в кабинете, и, чтобы найти ее, мне потребовалось бы несколько дней, которых у меня в запасе не было. Обессиленная, я рухнула в кожаное кресло там же. Что ж, материальных следов присутствия женщины в этой квартире я не нашла – Ната с Татой постарались – но я была уверена, что она там была. И, хоть она и ушла, но вот ее душа осталась здесь, и дом бережно хранил память о ней, родной, и враждебно, даже со злостью отталкивал меня, совершенно ему чужую. Он просто выдавливал меня из этой квартиры – я это физически ощущала, кожей.

– Не надо! – сказала я вслух, глядя по сторонам и сжимая в руке Снежинку. – Не прогоняй меня! Я и сама скоро отсюда уйду. Просто поверь мне, что я не хотела никому зла… Я не виновата в том, что произошло. Я бы никогда сюда не приехала, если бы не ребенок… Ведь ты же не желаешь зла сыну своего хозяина, правда?

Я лепетала все, что только приходило в голову, мне нужно было выговориться, излить душу, выплеснуть все накопившееся напряжение, мне нужно было выплакаться, прореветься, прорыдаться, чтобы успокоиться. Слезы лились ручьем, а я вытирала их рукавом и все говорила и говорила, стремясь оправдаться перед этой старинной мебелью, перед картинами, перед часами, самая не зная за какую свою вину, но твердо зная, что она действительно была.

– Я обязательно постараюсь сделать его счастливым, поверь мне! – говорила я, обращаясь почему-то к роялю. – Я очень, очень хочу, чтобы он был счастлив… Я все для этого сделаю… – обещала я, хлюпая носом.

Но успокоения мне это не принесло, и рамы картин начали казаться мне хищными оскаленными пастями, готовыми вот-вот поглотить меня, а книжные шкафы стали угрожающе надвигаться, чтобы раздавить, расплющить врага своего хозяина. С трудом сориентировавшись, я бросилась к стене, примыкавшей к квартире Наташи и начала стучать по ней, как бешеная. Прекратила же я только тогда, когда она, в ночной рубашке и накинутом поверх халате, почти силой оторвала меня от нее.

– Что случилось, Елена Васильевна?

Она смотрела на меня круглыми от ужаса глазами и была перепугана ничуть не меньше, чем я.

– Наташа! – мои зубы выбивали мелкую дробь, а сама я дрожала от страха. – Кто была та женщина, которая жила в этой квартире с Владом. Кто она? Такая невысокая, стройная, молодая блондинка. Она еще в такой длинной тельняшке с укороченными рукавами ходила.

– С чего вы взяли, Елена Васильевна? – спросила она, отводя глаза, и я тут же все поняла.

– Я видела ее, Наташа, – устало произнесла я. – Она все еще здесь. – Вам надо одеться, Елена Васильевна, а то простудитесь, – явно смирившись с неизбежным, сказала Ната. – А Павел предупредил, что, если с вами что-нибудь случится, то он нам головы оторвет. И пойдемте на кухню. Чай попьем, что ли…

– Хорошо, – согласилась я. – Но только, пожалуйста, расскажи мне всю правду с самого начала. Ты ведь, наверное, все знаешь? – И она, соглашаясь, кивнула головой.

И вот, сидя в три часа ночи на кухне чужой, да-да, совершенно чужой для меня квартиры, я слушала историю, от которой мне стало так больно, что все мои предыдущие мучения показались сущей ерундой.

– Владислава Николаевича мать в роддоме оставила сразу же после его рождения. Вот он ни одной женщине никогда в жизни и не верил, думал, что, если уж родная мать могла с ним так обойтись, то остальные еще хуже, поэтому и не женился никогда. А вас тогда в «Сосенках» он просто пожалел. Он Саше сказал, что если на котенка в детстве натянуть львиную шкуру и воспитывать, как льва, то ничего хорошего в результате не получится – просто исковерканная кошачья жизнь.

«Вот это да! – невольно подумала я. – Оказывается Орлов, как и Игорь до него, смог понять мою истинную, глубоко запрятанную сущность, которую я и от самой-то себя скрывала самым тщательным образом! Да, впрочем, и неудивительно – его жизнь заставила научиться разбираться в людях, иначе бы не выжил и не добился бы ничего». А Наташа, тем временем, продолжала:

– Поэтому и ремонт в вашей квартире затеял, чтобы помочь как-то, только серьезно он на вас тогда не смотрел. А вот, когда он от друга вашего об Игоре узнал, то показалось ему, что он, наконец, встретил женщину, на верность способную, даже мертвому. Понимаете, Елена Васильевна, – она заглянула мне в глаза, – он подумал, что вы с ним потому, что он смог…

– Я поняла тебя, Наташа, – я покивала головой. – Он решил, что смог заменить мне Игоря, что к жизни сумел меня вернуть.

– Да, Елена Васильевна. А когда понял, что он вам на раз поиграться нужен, то разозлился здорово, и не на вас, а на себя, что так в человеке обманулся. Вернулся он в полк, а тут Светланка. Понимаете, они в Оренбурге в одном детском доме воспитывались, только он намного раньше, конечно. У них принято каждый год на вечер встречи выпускников приезжать туда – дом все-таки, хоть и не родной, но ведь они там столько лет провели – вот там-то они впервые и встретились, Светланке тогда пятнадцать лет было. Она рассказывала, что как увидела его, так и влюбилась с первого взгляда, а после торжественного собрания вечер был, вот он ее танцевать и пригласил. Они тут вспоминали этот свой первый танец, – невольно улыбнулась она, – и Владислав Николаевич смеялся и говорил, что Ланочка – он ее так называл – красная была, как рак, и в ордена его уставилась, глаза поднять боялась. А через два года она ему в любви призналась, а он ей: «Дочка! Да ты посмотри на меня! Я же по сравнению с тобой старик древний! Выбрось ты эти глупости из головы!». Потом Светланка медучилище закончила и стала добиваться, чтобы сюда на работу попасть – адрес-то в детдоме был, Орлов всегда поздравления к праздникам туда посылал. Добилась она, приехала. Тут многие холостые офицеры за ней ухаживать пытались, только для нее один Владислав Николаевич на свете и существовал. А он к ней все по-прежнему: «Дочка» да «Дочка». А ей, в общем-то, ничего от него и не надо было: только б видеть его, знать, что он рядом есть. Она хорошая, добрая… Действительно светлая… С нами дружила, с малышами возилась… На Орлова, вообще, как на икону, смотрела… Она ведь как думала? Он командир полка, а она кто? Медсестра простая. Не пара они. Говорила я ему и не раз, что любит она его. И Саша говорил, и Тата с Лешей… А он все отмахивался: «Старый я для нее!».

Закладка:

Наташа замолчала, уставившись в стол, а потом тряхнула головой, словно очнулась, и стала рассказывать дальше.

– Вернулся Орлов тогда в полк злой, как сто чертей, и пошел на следующий день перед полетом давление мерить, а Светланка увидела его такого, губы у нее задрожали… Он спрашивает: «Что с тобой, дочка? Кто обидел?», а она ему: «Мне за вас, Владислав Николаевич, обидно» и расплакалась. Посмотрел он ей в глаза и понял, что счастье-то его все это время рядом было, а он его не видел. Вот с того дня у них все и началось.

Каждое ее слово вонзалось в мою душу раскаленным кинжалом, и она уже кричала от боли в крик и истекала кровью. А я сидела, сцепив зубы, и про себя молилась о том, чтобы Наталья не поняла, как же мне сейчас плохо, как неистово я себя ненавижу за все совершенные глупости и ошибки.

– Перед тем, как нам из «Сосенок» после отпуска уезжать, Панфилов попросил Сашу передать Орлову, что у вас ребенок от него будет. А когда мы приехали и увидели, что Светланка уже у Владислава Николаевича живет, то решили ничего не говорить – вам-то он совсем не нужен, а она его любит. Да и сам Батя совсем другим человеком стал, у него даже взгляд изменился. Вы же знаете, какой он у него был.

– Помню, конечно: дерзкий, наглый, бесшабашный.

– Вот-вот. А тут у него глаза просто сиять начали, он каждую свободную минуту домой спешил, говорил, что у него, наконец-то, Дом появился. Настоящий, с большой буквы Дом.

– А почему они не зарегистрировались?

– Они хотели на Новый год в Оренбург поехать, чтобы там и зарегистрироваться, и прямо в детдоме свадьбу сыграть. Мечтали, как они своих друзей детства и воспитателей на нее позовут…

– Ладно, – перебила я ее, потому что слышать все это было для меня уже совсем невмоготу. – Что дальше было?

– Дальше? – мгновенно погрустнела Ната. – Дальше Панфилов ждал-ждал от Орлова каких-нибудь известий, а тот, естественно, молчал – он же не знал ничего. Вот дядя Володя ему и позвонил. Владислав Николаевич сказал ему, что потом прилетит и ребенка вашего усыновит, а нас отругал, что вовремя ему ничего не сказали. Только не хотел он жизнь со Светланкой с обмана начинать вот и рассказал ей все.

– Кретин! – невольно вырвалось у меня. – Ваш Батя законченный идиот! Да разве же можно было любимой и любящей женщине все это говорить!

– Он такой, какой он есть! – обиделась Наташа. – Светланка его и таким любит! – она гневно посопела носом, но стала рассказывать дальше: – А Светланка… Она же ваши фотографии видела… И мы о вас ей рассказали…

– Все ясно! Можешь не продолжать! Я уже все поняла! – я горько застонала и помотала головой. – Эта маленькая дурочка решила, что он на самом деле любит меня, а с ней связался от отчаянья или чего-то такого в этом же духе, и теперь не может бросить ее из благородства и прочих высоких чувств. А тут еще и ребенок! А поскольку она-то любит его, а не себя, то и счастья желает ему, а не себе, она и решила уехать сама, чтобы освободить его, чтобы он смог быть счастлив с, – я криво усмехнулась, – любимой женщиной. Так?

– Да, Елена Васильевна. Так! – у Наты на глазах выступили слезы. – Только Светланка Орлову ничего говорить не стала, а дождалась, когда его в округ вызовут, вещи собрала, даже все свои фотографии забрала, чтобы памяти у него в доме этой не было, и уехала. Только письмо Владиславу Николаевичу на столе оставила, написала, что сами они без родителей выросли, вот она и не хочет, чтобы его ребенок безотцовщиной рос, счастья ему пожелала и просила не искать. Орлов приехал, прочитал… Ой, Елена Васильевна! – горестно воскликнула она. – Мы его никогда таким не видели! Мы думали, он этого не переживет! Как же он плакал! И травма эта во время пожара была совсем не случайная – у него же в голове в это время совсем другие мысли были, вот он и пострадал.

– Наташа! Это лирика! – гораздо более жестко, чем следовало, сказала я, и она гневно на меня уставилась. – Я надеюсь, у него хватило ума начать поиски?

– Конечно! Только мы смогли узнать всего лишь, что она из Мурманска в Москву вылетела, а дальше ее следы потерялись.

– В Оренбург написали?

– Сразу же, только она там не появлялась.

– Павла с Панфиловым к поискам подключали?

– Нет! – она в ужасе замотала головой. – Они же о ней не знают ничего. Неужели вы думаете, что они отправили бы вас сюда, если бы знали?

– Пошли! – я резко поднялась с места и направилась в кабинет. – Бери бумагу и пиши мне на Светлану все установочные данные, включая номер рейса и дату вылета из Мурманска. Я завтра же, то есть уже сегодня, – сказала я, вспомнив, который час, – свяжусь с ними, и они начнут ее искать.

– Зачем вы это делаете, Елена Васильевна? – недоуменно спросила она, протягивая исписанный листок.

– Для собственного душевного спокойствия и безопасности, – резко ответила я. – Потому что не хочу, чтобы меня и моего сына проклинали на все корки столько человек.

– О чем вы? – удивилась она.

– О том самом! – меня понесло по кочкам. – Потому что вы все скопище кретинов! Орлов дурак! Повторяю по складам: ду-рак! Какой черт его дернул за язык говорить Светлане о том, что у него где-то там будет ребенок! Он, Наточка, сделал глупость или, как говорят подводники, аварийную ошибку! Но никогда себе в этом не признается, потому что искренне считает, что поступил порядочно! И поэтому крайними в этой ситуации стали мы с сыном! Это нас он ненавидит! А Светлана?! Тоже благородство фонтаном прет недуром! Ты думаешь, она меня не проклинает? А вы все четверо? Как эти милые братцы на меня окрысились? Как два волка-людоеда! А почему? А потому что Орлов и Светлана вам гораздо ближе и роднее, чем я и мой сын! Ясно тебе?! Мы-то с Игорьком не пропали бы и без этой печати в паспорте! И впредь, можешь быть уверена, не пропадем! Неужели ты думаешь, что, знай я о Светлане, я бы сюда приехала? Меня же сюда чуть ли не на пинках отправляли! Ничего! – злорадно пообещала я. – Вернусь в Баратов, Панфилов у меня «Цыганочку» с выходом плясать будет! Борец за справедливость чертов!

Тут я выдохлась и пошла на кухню допивать остывший чай, а испуганная моей гневной отповедью Наташа поплелась за мной, робко бормоча на ходу:

– Ну, почему вы обо всех нас так плохо думаете?

– Потому что я не только детектив, но еще и баба! И на всех этих делах свору собак съела! И не одну!

– Неужели вы в проклятия верите? – совсем уже затюканная моим напором осторожно спросила Ната. – Это же чепуха полная! Мало ли что сказать можно?

– Наташа! Я тоже когда-то так думала, – согласилась я. – А вот ты мне скажи, ты электрический ток руками потрогать можешь? То есть не два пальца в розетку – тут особого ума не надо? А радиоволны? Можешь? Так вот, дорогая, я как-то раз столкнулась с одной женщиной, самой-самой обыкновенной. Она не ведьма, не колдунья, не экстрасенс, да вот только все люди, которые когда-то причиняли ей зло, страшно поплатились за это: кто-то умер, кто-то вылетел с работы, кто-то попал в больницу и не с пустяковой царапиной и так далее. Но большинство их умерло досрочно, причем по совершенно естественным причинам: инфаркт, инсульт, почки отказали… А ведь она для этого ничего не делала: не ворожила, порчу не наводила… Не уверена, что правильно поняла все эти путаные научные объяснения, но просто у этой женщины такая бешеная энергетика, что в ответ на обиду у нее происходит совершенно непроизвольный страшной силы выброс черной энергии, направленный на врага. Ясно? Так вот, я рисковать собой и своим ребенком не хочу! А Светлана ваша предобрая не так проста, как кажется, иначе не бродила бы она, как привидение, по этой квартире. Я ведь тебе ее правильно описала?

Наташа испуганно кивнула, а я устало вздохнула и, опустившись на сиденье мягкого кухонного уголка, тоскливо спросила:

– Только, где я хотя бы пару часов теперь посплю? В постель Орлова я лечь не могу – не мое это место.

– А на диване! – тут же подскочила Наталья, тоже присевшая было рядом. – Я вам сейчас там быстренько постелю!

– Давай! – согласилась я. – Будем надеяться, что там они любовью не занимались. Хотя… Черт их знает! Может быть, они, как в том анекдоте, уже и до люстры добрались?

Когда я легла, Наташа, пожелав мне спокойной ночи, что в данной ситуации прозвучало, как издевательство, погасила свет и ушла. Я невольно хмыкнула, представив себе, как она сейчас поднимет всех на ноги, чтобы пересказать наш разговор, и постаралась уснуть. Но сон не шел, да и откуда ему было взяться после такого сумасшедшего дня? «Ну, Елена Васильевна, – подумала я. – И кем же ты себя теперь считаешь? Тебе же, дуре, совершенно правильно предсказали все твое будущее, но ты поперла, как Ленин, другим путем наперекор судьбе и теперь она мстит тебе за это, о чем тебя, кстати, тоже предупреждали. Так что не судьба тебе теперь с Батей. Может, раньше и была, а теперь – точно нет. А то, что ты вдруг поняла, что любишь его? Так и люби себе на здоровье потихонечку и втихомолку, а его отпусти, пусть хоть он из вас двоих счастливым будет. А выход из положения ты нашла единственно верный: разыскать Светлану и закрыть эту тему для себя раз и навсегда. Ничего! Мы с Игорьком и без всяких там Орловых проживем. Ушел мой поезд? Ну и пусть с ним!», – подумала я и, наконец, уснула и мне, к счастью, ничего не снилось.

Закладка:

Проснулась я от мелодичного звона часов и начала считать – они пробили восемь раз. Странно, подумала я, ночью я их совершенно не слышала. А, может быть, этот Дом с большой буквы, как называл его Орлов, действительно понял, что я не враг его хозяину и решил дать мне выспаться? Ладно, как бы там ни было, но я все-таки немного отдохнула. Приободрившись под душем, я побросала вещи в сумку и, закрывая навсегда за собой дверь в квартиру Орлова, сказала, обращаясь к этому Дому, как к живому:

– Не поминай лихом! Я никому не хотела специально причинить зла! И твой хозяин обязательно будет счастлив! Вот увидишь! Я все для этого сделаю!

В кухне Наташи вовсю кипела жизнь, она и Тата крутились около плиты, и я прошла в комнату, где, увидев Сашу с Лешей, только неодобрительно хмыкнула:

– Вы, что ж, графья, не могли мне вчера открытым текстом, без всяких прелюдий и реверансов про Светлану рассказать вместо того, чтобы ходить козьими тропами? И почему вы Павлу с Панфиловым правду не сказали?

– Орлов не велел, – хмуро ответил Леша. – Чтобы вы виноватой себя не чувствовали.

– Ага! – издевательски согласилась я. – У вас это так здорово получилось, что я чуть не умерла этой ночью.

После плотного завтрака на присланном Павлом самолете мы вылетели в Москву. Поговорю с Орловым уже в госпитале, решила я – надо же ему внятно объяснить, что я ему не враг и все такое прочее. Укутанный Влад лежал и, не отрываясь, смотрел в иллюминатор на свое любимое небо – ему сейчас было явно не до разговоров. Моя намерение во что бы то ни стало разыскать Светлану и соединить этих двух по моей невольной вине расставшихся людей крепло по мере приближения к столице все больше и больше, так что в Москву я прибыла настроенная очень решительно. В аэропорту нас уже ждали – машины подогнали прямо к трапу, и среди встречающих я увидела не только работников представительства Матвея, но и Лидию Сергеевну. Орлова сразу же погрузили в машину, а меня, когда я попыталась сесть туда же, остановила Печерская.

– Леночка, поздравляю вас с замужеством, – сказала она, приветливо улыбаясь. – Как вы себя ощущаете в новом качестве?

– Отвратительно, Лидия Сергеевна! – выразительно ответила я. – И очень хочу поскорее вернуться домой. Только вон с тем вот, – я кивнула на машину, – Чайльдом Гарольдом местного разлива пообщаюсь и в Баратов.

– Что-то случилось? – растерянно спросила она.

– Еще нет! Но, когда я вернусь в Баратов, обязательно случится! Это я вам твердо обещаю! – зловеще ответила я. – Кстати, мне позвонить надо!

Я достала свой сотовый и только тут обнаружила, что все это время он был у меня выключен. Только я включила его, как тут же раздался звонок и мамин бесконечно встревоженный голос спросил:

– Леночка! Родная! Где ты? Как ты?

– Мама! Не волнуйся! Я уже в Москве! А как я? – мой голос невольно сорвался. – Хуже, мама, не бывает!

Мама испуганно охнула, а я, чтобы не объясняться с ней по телефону, отключилась и тут же набрала номер Панфилова.

– Уважаемый Владимир Иванович! – медоточивым голосом сказала я и, судя по его недоуменному похмыкиванию, он насторожился: – Не могли бы вы в благодарность за то, что господин гвардии полковник Владислав Николаевич Орлов спас во время пожара жизнь майорам Репниным, оказать ему совсем незначительную услугу: найти его любимую женщину, которая проявила массу идиотского благородства и ушла от него, узнав, что у меня будет от него ребенок.

Он откашлялся и глухо сказал:

– Диктуй! Я пишу!

Слышавшая все это Печерская стояла бледная, как мел, и в ужасе смотрела на меня, а я, отключив телефон после разговора с Паном, повернулась к ней и довольно жестко, хоть она это ни в коей мере не заслужила, сказала:

– Вот так-то, Лидия Сергеевна! Все получилось с точностью до наоборот: благие намерения были у Павла с Панфиловым, а в ад попали я, Орлов и Светлана! – я глубоко вздохнула и, немного поостыв, спросила: – Ну, что, едем в госпиталь?

– Нет, Леночка! – решительно заявила она. – Сегодня я вас туда не пущу! Тем более, что там сейчас начнется такая суматоха, что поговорить с Владиславом у вас все равно не получится.

– Вы, Лидия Сергеевна, Орлову пока ничего не говорите, – попросила я. – Я хочу сама ему сказать, что все знаю, и его Светлану уже ищут.

– Хорошо, Леночка, – согласилась она. – Давайте договоримся так: вас сейчас отвезут в загородный дом Александра Павловича, там сейчас его мать живет – она всегда на зиму из города туда переезжает. Вы там отдохнете, отоспитесь, придете в чувство, а вот завтра мы с вами поедем в госпиталь. И я вас, Леночка, очень прошу, – тут в ее голосе прозвучал совершенно неожиданный для нее металл, – ни в коем случае не волноваться! Вам, в вашем положении, это категорически запрещено!

– Если бы все понимали это так же хорошо, как вы! – устало вздохнула я. – Поймут! – пообещала Печерская и улыбнулась мне хищной улыбкой вышедшей на охоту голодной пантеры.

Да-а-а, поняла я, скандал, который она закатит всем инициаторам и исполнителям этой авантюры с моим отправлением на Север по своим разрушительным последствиям перекроет произошедшие одновременно и в одном месте землетрясение, наводнение, извержение вулкана, тайфун и цунами, и с чувством честно выполненного долга отправилась в дом Александра Павловича Власова. Он же народный артист России, он же троюродный брат Матвея, он же отец Саши и Леши Репниных – получая паспорт, он взял фамилию матери, он же жених Лидии Сергеевны.

Его особняк, хоть и значительно уступал по своим размерам усадьбе Матвея, был все же очень большой и комфортабельный. Мать Власова, Анастасия Владимировна, величественная и, несмотря на возраст – ей было хорошо за восемьдесят, достаточно бодрая старуха, при видя меня искренне обрадовалась, но, разглядев, как следует, тут же отправила в гостевую комнату отдыхать.

– Прилягте, Леночка, вздремните, а, как проснетесь, так и пообедаем. Прилечь-то, я прилегла, да вот проснулась только на следующее утро, и с удивлением обнаружила сидевшего в моей комнате благообразного пожилого мужчину, который мило мне улыбнулся и сказал:

– Я домашний врач этой семьи. Таких, как я, в былые времена «земскими» называли, потому что на все руки мастера. Меня Анастасия Владимировна с Лидией Сергеевной попросили посмотреть вас. Как они говорят, вам за последнее время пришлось пережить много неприятного и они очень за вас волнуются.

Закончив осмотр, он подумал, а потом сказал:

– Вам бы, Елена Васильевна, домой надо, под теплое мамино крылышко. Пугать я вас не хочу, но береженого и бог бережет.

– Я сегодня же туда вылечу, – пообещала я. – Только поговорю кое с кем кое о чем, в том числе и о пряниках, и тут же отправлюсь.

– Это так необходимо? – спросил доктор и я кинула. – Ну, тогда поговорите, конечно, но только не волнуйтесь. Поберегите себя и малыша! – улыбнувшись, сказал он, поднимаясь, но вот за дверью, как я услышала, кому-то очень твердо заявил: – Волноваться ей ни в коем случае нельзя!

«А я и не собираюсь! – подумала я. – Пусть Орлов волнуется!».

По дороге в госпиталь Печерская сообщила мне, что Орлов отказался от отдельной палаты, сказав, что в компании ему будет веселее, и лежит сейчас в общей, где кроме него еще четыре человека. Это значительно осложнило мои планы, потому что позорить человека, тем более отца собственного ребенка в присутствии посторонних – последнее дело, но я решила, что смогу выпроводить его соседей в коридор, а вот под благовидным предлогом или без, мне было неважно – мыслями я была уже дома.

В палату я зашла одна, попросив Лидию Сергеевну подождать меня в коридоре – я, мол, быстренько. Орлов лежал в наушниках и, закрыв глаза, слушал музыку. Подойдя к нему, я похлопала его по руке, но он, коротко взглянув на меня, снова закрыл глаза и сделал вид, что меня на свете вовсе не существует. «Ах, ты, дрянь!» – мысленно возмутилась я и сдернула с него наушники – в комнате раздались какие-то невесомые, волшебные, словно танцующие в воздухе звуки.

– Влад! – жестко сказала я. – Попроси своих соседей выйти из палаты – нам с тобой нужно серьезно поговорить.

– Нам с тобой не о чем разговаривать, Елена, – спокойно сказал он, и собрался снова надеть наушники. – И я тебя об этом уже предупреждал.

– Ошибаешься! Есть! – начиная злиться, заявила я. – И для твоего же блага нам лучше поговорить наедине.

– Нет! – твердо сказал он. – И я очень прошу тебя уйти!

И в этот момент у меня за спиной раздался мамин голос:

– Здравствуйте!

Я удивленно обернулась – это действительно была моя мама в стареньких домашних тапочках, совершенно деревенской юбке, выглядывавшей из-под белого халата, и вечном платочке на голове, нагруженная какими-то кульками, пакетами и сверточками. Я испытала прилив такого жгучего стыда за ее вид, что у меня за левым ухом начал пульсировать маленький островок боли. А она подошла ко мне, улыбнулась, поцеловала, спросила: «Ну, как ты, доченька?» и, дождавшись моего невразумительного ответа, и села на стоящий рядом с кроватью Орлова стул.

Закладка:

– Влад! – жестко сказала я. – Попроси своих соседей выйти из палаты – нам с тобой нужно серьезно поговорить.

– Нам с тобой не о чем разговаривать, Елена, – спокойно сказал он, и собрался снова надеть наушники. – И я тебя об этом уже предупреждал.

– Ошибаешься! Есть! – начиная злиться, заявила я. – И для твоего же блага нам лучше поговорить наедине.

– Нет! – твердо сказал он. – И я очень прошу тебя уйти!

И в этот момент у меня за спиной раздался мамин голос:

– Здравствуйте!

Я удивленно обернулась – это действительно была моя мама в стареньких домашних тапочках, совершенно деревенской юбке, выглядывавшей из-под белого халата, и вечном платочке на голове, нагруженная какими-то кульками, пакетами и сверточками. Я испытала прилив такого жгучего стыда за ее вид, что у меня за левым ухом начал пульсировать маленький островок боли. А она подошла ко мне, улыбнулась, поцеловала, спросила: «Ну, как ты, доченька?» и, дождавшись моего невразумительного ответа, и села на стоящий рядом с кроватью Орлова стул.

– Шопен, – услышав музыку, которая продолжала звучать из наушников, тихонько сказала она. – Вальс до диез минор… – и, вздохнув, словно извиняясь, объяснила: – Я его когда-то играла… Давно… – она чуть виновато улыбнулась, как, впрочем, она улыбалась всегда, и, опуская свои вещи на пол, приветливо сказала: – Ну, давай знакомиться, сыночка, я Леночкина мама, меня Зинаидой Константиновной зовут.

А ведь действительно играла, неожиданно вспомнила я. Да, играла. Когда мы приходили в гости к ее маме, бабушке Зое, она садилась за пианино и играла. А куда потом делось пианино, когда бабушка умерла? К нам его точно не перевезли. Почему? Странно, почему же его не перевезли к нам? Я старалась отвлечься на посторонние мысли, чтобы не видеть и не слышать того, что происходило в палате. Я, как страус в минуту опасности, прятала свою голову в эти мысли, потому что боялась, что сейчас кто-нибудь засмеется над мамой, над ее словами – «Надо же, деревенская бабка играла Шопена!», над ее внешним видом. Но, когда я отважилась отвлечься от этих мыслей, то выяснилось, что ничего страшного не произошло, и никто над мамой не смеялся, а Батя, вообще, смотрел на нее каким-то потрясенным взглядом, которого я у него никогда не видела, и молчал. А вот мама, тем временем, продолжала говорить, словно и не видя его изумления.

– Представляешь, сыночка, я сегодня первый раз в жизни на самолете летела – страху натерпелась, ты себе представить не можешь! И как ты не боишься всю жизнь летать? – она привычным, с детства знакомым мне жестом приложила ему ко лбу тыльную сторону ладони и удовлетворенно сказала: – Ну вот, температурки у тебя нет. А что это у вас здесь так прохладно? Ты не мерзнешь ли, сыночка? – она запросто, словно родному, словно знала его с самого рождения и имела на это право, потрогала его ступню и воскликнула: – Ба, ноги-то ледяные! Ну, это дело поправимое. Смотри, сыночка, что мы тебе с бабой Варей связали, – и она достала из пакета носки. – Из Васькиной шерсти, – объяснила она. – Помнишь Ваську? Только ты не смейся, пожалуйста, мы торопились и один Варвара вязала, а второй – я, вот они и получились: один подлиннее, а второй покороче… Но теплые! Давай одену! – и она действительно стала одевать ему носки, а Влад все так же потрясенно молчал, смотрел на нее во все глаза и не думал возражать.

Я готова была провалиться от стыда сквозь землю, забиться в самый дальний и глухой угол, чтобы меня никто не видел. Сама я ни на кого не глядела, но мне все равно казалось, что Батины соседи по палате смотрят на меня с насмешкой, решив, что Орлову совершенно непостижимым образом досталась в жены скандальная деревенская девка – не иначе, как брюхом приперла и заставила жениться. Я отошла в сторону и присела на стул, боясь пошевелить, в глупой надежде, что так я буду незаметнее, и обо мне просто забудут, а островок боли, тем временем, все разрастался и разрастался. А мама все суетилась около Влада, взяла из тумбочки второе одеяло и укрыла его: «Так-то лучше будет», на что он просто кивнул, не в силах произнести ни слова. Потом она поставила на колени один из пакетов и достала, укутанную какими-то тряпками и старыми газетами кастрюлю, приговаривая:

– Я вот смотрю, сыночка, что завтрак-то у тебя нетронутый совсем, – она кивнула на стоявшую на тумбочке тарелку, на которую я и внимания-то не обратила. – Ты, что же это, капризничаешь?

И к моему величайшему изумлению, Батя вдруг как-то ошеломленно покивал головой и несмело, растерянно улыбнувшись, тихонько сказал:

– Ага… Немножко, – но глаза его при этом зажглись таким теплым, добрым, ласковым светом, в них появилась такая бесконечная нежность, что у меня горло перехватило.

– Ну, если немножко, тогда можно! – согласилась мама и поставила кастрюлю ему прямо на одеяло. – Вот эти с мясом, а там, в сумке еще сладкие есть – те тебе Варвара испекла. А я тебе сейчас бульончику куриного налью – очень хорошо тебе с пирожками будет. – И она действительно достала наш большой старенький термос, с которым папа обычно ездил на рыбалку, и налила в крышку душистый, домашний бульон. – Кушай, сыночка, – тут она повернулась к другим больным и радушно предложила: – Угощайтесь, пожалуйста, здесь на всех хватит.

И те действительно подошли и взяли из кастрюли крохотные мамины пирожки, которые у нас в доме назывались «на один укус».

– Ух, ты, вкусно-то как! – раздалось со всех сторон.

А мама продолжала угощать их:

– Кушайте! Кушайте! Я завтра еще принесу.

Влад ел пирожки, запивая их бульоном, и не сводил с мамы восхищенных глаз. – Ну, покушал? А теперь поспать тебе надо, – говорила мама, поправляя Бате подушки и одеяло. – Спи, сыночка. Спи.

Орлов послушно устроился поудобнее, но вдруг протянул сбоку из-под одеяла свою большую, сильную руку и очень осторожно, словно боясь повредить, взял маму за руку:

– А ты посидишь со мной? – попросил он и тихонько, робко, с трудом, почти по складам, словно боясь, что его сейчас кто-нибудь оборвет или высмеет, произнес: – Ма-ма…

– Конечно, сыночка. Конечно, посижу. Спи, родной, – сказала она, погладила его легонько по голове и положила свою теплую, добрую руку поверх его руки.

Все это время я просидела, не шелохнувшись и, кажется, даже не дыша. И, глядя на них, я вдруг очень остро поняла: а они в чем-то действительно родные, есть в них что-то настолько общее, что им одного взгляда хватило, чтобы понять – они одной крови. А я? Я-то тогда какой крови? Чужой? Я им чужая? Нет уж! Хватит с меня этой идиллии! И я, поднявшись, сказала севшим от невыносимой, охватившей, как обручем, голову боли:

– Мама, не торопись петь ему колыбельную. И, вообще, ты зря приехала. Жаль, что у тех людей, который, упиваясь собственным благородством, меня в этой гнусной истории, как пешку, двигали, не хватило ни ума, ни порядочности сказать тебе, что брак наш с Орловым временный и затеян именно и только для того, чтобы Игорек имел законного отца. Не так ли, Владислав Николаевич? Не вы ли не далее, как вчера сказали, что выполнили перед сыном все обязательства и разговаривать нам не о чем? Что, кстати только что и повторили. Так какого же черта вы теперь мою маму за руку хватаете? И, вообще, если вы не расслышали, ее зовут Зинаида Константиновна, так что извольте обращаться к ней, как положено!

– Извините, пожалуйста. Мы в коридоре подождем, – сказал один из соседей Орлова и они все чуть ли не на цыпочках вышли из палаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

– Что ты говоришь, Леночка? – испуганно спросила мама.

– То, что ты слышишь! Господину Орлову плевать с самой высокой колокольни и на меня, и на моего сына, и, соответственно, на тебя. Он любит совершенно другую женщину. Я права, Владислав Николаевич?

Орлов лежал, закрыв глаза, и лицо его было искажено такой мукой, что я на какую-то секунду почувствовала себя отмщенной: тебе больно, так и мне было не легче.

– Это правда, сыночка? – растерянно спросила мама и стала тихонько высвобождать свою руку.

Орлов закусил губу и ничего не ответил, только одинокая слеза украдкой выскользнула из-под опущенного века и торопливо, словно стыдясь, скользнула вниз по виску и быстренько нырнула в подушку. А я между тем продолжала:

– Мне не хотелось бы, господин полковник, произносить при маме те слова, которые единственно могут охарактеризовать ваши умственные способности, потому что только законченный идиот мог сказать любимой и любящей женщине о том, что у кого-то от него будет ребенок, а вы это сделали!

– Да оставь ты хоть ее в покое! – срывающимся от ненависти голосом, заорал Орлов. – Она-то тебе, чем не угодила? И, вообще, тебя это все не касается!

– Не касается?! – возмутилась я. – Еще как касается! Потому что теперь ее придется искать по всем городам и весям нашей немалой родины!

– Да зачем она тебе?! – в голос орал Влад.

Закладка:

– Не касается?! – возмутилась я. – Еще как касается! Потому что теперь ее придется искать по всем городам и весям нашей немалой родины!

– Да зачем она тебе?! – в голос орал Влад.

– А затем, чтобы ты, идиот, разведясь со мной, мог на ней жениться и жить долго и счастливо! – заорала в ответ я, почти теряя сознание от дикой боли в голове. – Мне твои кретинские ошибки исправлять приходится, как будто мне нечем больше заняться! – и я обратилась к совершенно убитой этим скандалом маме: – Собирайся! Пошли отсюда!

Массируя разламывавшийся от боли затылок, я повернулась и пошла к двери, когда Влад позвал меня растерянным, извиняющимся голосом:

– Лена!

– Чего тебе еще от моей грешной души надо? – не оборачиваясь, зло спросила я. – Спасибо тебе, Лена! – донесся до меня его срывающийся голос, в котором слышались слезы. – Лена, ты…

– Да пошел ты, знаешь куда?! – взорвалась я, резко повернувшись к нему, и тут… Тут я почувствовала, как от страшного нервного перенапряжения, в котором я пребывала все эти дни, у меня вдруг сильно закружилась голова и я начала шарить рукой вокруг себя в поисках чего-нибудь, обо что можно было бы опереться, но ничего не было. А голова, между тем, кружилась все сильнее и сильнее и ноги меня уже не держали. Мне показалось, что совсем рядом со мной стоит чья-то кровать. Вот же она совсем рядом. «Сейчас я дойду до нее, – решила я. – Тут ерунда, всего несколько шагов, – уговаривала я себя, делая первый неуверенный шал в ту сторону. – Боже, если даже я уже не могу выдержать такую нервотрепку, то, каково же сейчас моему сынуле, моему Игоречку. Он же ведь совсем маленький еще, ему же, наверное, ужасно больно слышать и чувствовать, как обращаются с его мамой, которую он еще не может защитить. Ничего, мой хороший, ты вырастешь большим и сильным и никому не позволишь меня обижать, правда?». Отвлекая себя таким разговором с сыном, я, вытянув руку, словно слепая, шла по направлению к кровати, которая почему-то вдруг оказалась ужасно далеко. И вдруг все вещи вокруг меня закружились в диком, безумном хороводе.

– Лена! – раздался дикий крик Орлова.

Как в замедленной съемке я увидела, что он, отбросив одеяло, встал на ноги и с искаженным от невыносимой боли лицом сделал в мою сторону шаг, потом второй и, не справившись с собой, упал во весь свой немалый рост прямо к моим ногам. «Только бы не упасть!», – подумала я и, почувствовав, что падаю, взмолилась: «Господи, только не на живот!». Каким-то непостижимым образом я все-таки сумела извернуться и упала боком прямо на Орлова. Меня мгновенно пронзила непереносимая боль в животе, я вскрикнула, вскрикнул Владислав, и надо мной сомкнулась спасительная темнота. Когда я очнулась, меня очень бережно кто-то поднимал с пола под аккомпанемент бешеного от ярости голоса Матвея:

– Осторожнее, черт бы вас всех побрал! – увидев, что я открыла глаза, он нагнулся ко мне и начал быстро говорить: – Леночка! Ты видишь меня? Это я, Павел! Я здесь, а значит, все будет хорошо! Ты веришь мне? Все будет хорошо! Ты только верь мне и все будет хорошо!

А рядом надрывался еще чей-то мужской голос:

– Кто позволил Орлову встать с кровати? Кто ему это разрешил? Откуда здесь столько народу? Здесь госпиталь или проходной двор?

– Он свою жену хотел поддержать, когда ей плохо стало, – услышала я голос Панфилова и запоздало поняла, что мама прилетела вместе с ними.

– Кретины! – бесновался врач. – На стол! Немедленно!

– Кого? – спросил чей-то женский голос.

– Обоих! – заорал врач. – Может быть, еще удастся что-то сделать! Меня положили на каталку, и я увидела вокруг себя Печерскую, Панфилова, Матвея, и плачущую маму, которая быстро-быстро крестилась и повторяла, как заведенная: «Господи! Не дай беды! Господи! Не дай беды!». В плавающем перед моими глазами тумане их склоненные надо мной лица казались искаженными, как в мутном кривом зеркале, и я, будучи уверена в тот момент, что никогда их больше не увижу, собрав остатки сил, тихонько сказала, обращаясь к Матвею:

– Зла ни на кого не держу… Сына Орлову не отдавай… Мачехи ему не хочу… – и потеряла сознание.

Первое, что я увидела, очнувшись после операции, было склоненное надо мной лицо мамы.

– Что с Игорем? – с трудом ворочая пересохшими губами и одеревеневшим языком, пробормотала я.

– Все хорошо, Леночка. Опасности нет, – она говорила что-то еще, но я уже ее не слушала – самое главное, что с сыном все в порядке, а до всего остального мне нет никакого дела. И я снова закрыла глаза, проваливаясь в темноту.

А на следующий день в моей палате – а лежала я в «люксе», появился Матвей и, едва увидев его потемневшие глаза, я тут же поняла, что он взбешен до предела. Он был краток и категоричен.

– Лена, во-первых, я хочу тебя сразу же и окончательно успокоить: с Игорьком все нормально. Я пригласил лучших специалистов Москвы, и они заявили мне это совершенно определенно. А, во-вторых… Лена, прости меня, если сможешь! Ведь это я настоял на том, чтобы ты поехала к Орлову, значит, я и несу всю полноту ответственности за последствия этого решения. Ты даже не представляешь себе, Лена, как мне сейчас больно и обидно! Подумай сама, полжизни прожито впустую – я воспитал подлецов, которые предали Семью ради чужого человека! Ведь из-за их безответственности ты была в полушаге от смерти и могла погибнуть вместе с ребенком.

– Ты о Репниных, что ли? – спросила я и он кивнул. – Так я же им не родственница. – Ну, уж нет, Лена! Ты точно такой же член моей Семьи, как и все остальные, и обижать тебя я не позволю никому. А потом они предали не только тебя! Они предали меня! Какими глазами я теперь должен тебе в лицо смотреть? Они, было, обрадовались, узнав от мамули, что ты не держишь ни на кого зла, да вот только я всепрощенчеством не страдаю! Не сомневайся, все уже огребли по заслугам в полной мере, включая Панфилова. Как видишь, я не скуплюсь!

– Павел, во всем виновата только я сама! – я попыталась остудить его праведный гнев. – Так что не надо никаких репрессий!

– Извини, Лена! Но вожак стаи я и мне виднее! Так что этот вопрос закрыт! Все! – А как там Орлов? – осторожно поинтересовалась я.

– Теперь тоже вне опасности. Ему же категорически запрещено было даже садиться, а он встал и кинулся тебя поддержать… Тут-то его позвоночник совсем и сдал, да еще и ты на него сверху свалилась, что, конечно, к лучшему для тебя и ребенка – все-таки на мягкое упала, а не на пол. Да вас же с ним одновременно оперировали.

– А прогнозы какие? Ходить-то сможет? – спросила я, замерев от страха. – Ходить? – удивленно переспросил Матвей. – Конечно, сможет! Я не специалист, но, как мне сказали, починили его на совесть, – и, немного поколебавшись, спросил: – Лена, ты не будешь против, если он в Баратове будет жить?

– Это, с какого же такого перепугу он в Баратов собрался? – изумилась я. – Он, что, обалдел? Как он себе это представляет? Бывшая жена с ребенком в Баратове и новую, как найдут, туда же привезут? По-моему, это, Павел, перебор!

Я нимало не кривила душой: я не хотела ни видеть Орлова, ни слышать его, а уж жить рядом с ним… Нет! Мне это было не под силу.

– Ты, Лена, с плеча не руби! – остановил меня Матвей, чьи глаза снова стали его обычного синего цвета – значит, он успокоился. – У тебя все-таки парень растет, не девка. А мальчику отец нужен!

– Знаешь, Павел! Я после общения с Орловым и так еле-еле живая осталась! – тут я подняла на него глаза и опасливо спросила: – Ты, что, опять что-то задумал?

– Нет, Лена, – серьезно сказал он. – Я уже неоднократно ругал себя последними словами за то, что мы с Панфиловым вмешались в твою жизнь, поэтому пусть теперь все будет так, как ты сама решишь. Но вот только решать не спеши, – попросил он, поднимаясь. – Ну, поправляйся! Отец твой отделку коттеджа уже почти закончил, так что в новый дом вернешься.

Он наклонился поцеловать меня в щеку, а у меня вдруг навернулись на глаза слезы, и я сказала:

– Спасибо тебе, Павел! Какое счастье, что меня есть такой друг, как ты! – Сам горжусь! – рассмеялся он, подмигнул мне и вышел.

Ухаживали за нами с Орловым и мама, и Печерская, и прилетевшие, узнав о моем несчастье, Наташа с Таней. Видеть их мне было неприятно, чего я не скрывала, но они так искренне старались искупить свою вину передо мной, что я, в конце концов, их простила. Мама периодически поглядывала на меня вопрошающими глазами и я, не выдержав, спросила ее, что случилось.

– Леночка, – присев рядом с моей кроватью на стул, осторожно начала она. – Павел Андреевич сказал, что ты не хочешь, чтобы Владенька в Баратове жил. Это так? – Я кивнула. – Как же так, Леночка? Он же все-таки Игоречку отец.

– Мама! – удивилась я. – Весь разговор был при тебе, ты знаешь, что наш с ним развод неизбежен, как и его брак с другой женщиной. Так о каком же Баратове может идти речь?

– Леночка, родная… Но он так хочет жить рядом с нами, со своим сыном, – искательно заглядывая мне в глаза, просила мама, но я перебила ее:

Закладка:

– Мама! Я с первого взгляда поняла, что для тебя он родной, а для меня? Он не любит меня, ты это понимаешь? Он любит Светлану, которая нарожает ему косой десяток детей, и он мигом забудет об Игоре. А вот каково это Игорю будет? Не будет ли он страдать от этого? Вот о чем надо думать, а не о том, кто из нас кого любит, а кто кого – нет. И именно поэтому нам лучше жить врозь, и чем дальше друг от друга, тем лучше. Для нашего же всеобщего спокойствия.

Мама сидела и плакала, а я, тут же почувствовав себя распоследней скотиной, начала ее утешать:

– Мама! Ну не надо! Не плачь! Ну, постарайся ты меня понять!

– Я понимаю, доченька! Понимаю! – всхлипывала мама, вытирая слезы, а потом сказала: – Леночка! Я тебя никогда ни о чем не просила, а вот сейчас прошу: поговори с ним. А вдруг вы до чего-то договориться сможете?

Услышав это, я только горько рассмеялась:

– Ну, до чего мы с ним сможем договориться? – начала было снова я, но увидев, что мама опять начала плакать, не выдержала и сказала: – Ладно! Я поговорю с ним! Дай только окрепнуть немного!

– Вот и хорошо, Леночка! Вдруг договоритесь! – мама счастливо заулыбалась и засуетилась: – Покушать тебе надо, доченька! Тебе сил надо набираться!

А я смотрела на нее и понимала, что она своими слезами действительно вынудит меня согласиться на то, чтобы Орлов поехал жить Баратов, и сделает это не только и не столько потому, что Игорю нужен отец, а потому что Влад нужен ей самой. Очень нужен!

Игорек находился в специальной палате для недоношенных детей, куда меня не пускали, но я могла смотреть на него через стекло, около которого, когда мне разрешили вставать и ходить, проводила большую часть времени. Там-то и подловил меня Орлов, просто подошел и встал рядом. Я посмотрела на него, и у меня сердце защемило от его потерянного вида. Обильную седину, появившуюся у него за последнее время, не могли скрыть даже его светлые волосы, щеки запали, а глаза… Я видела их дерзкими и бесшабашными, наглыми, веселыми, пустыми и равнодушными, а вот сейчас они были больными, как у умирающей собаки. И еще я очень отчетливо поняла, что будущее мое печально и незавидно – этот человек не любил меня, а вот я его – да, о чем ему знать совершенно не полагалось.

– Лена! – глухо сказал он. – Прости меня! Ради Игоря прости! Я очень виноват перед тобой, я вбил себе в голову совершенно дурацкие мысли и стал считать их единственно верными, а жизнь доказала, что я действительно, как ты говорила, законченный кретин и совсем не знаю тебя, точнее, не знаю тебя такой, какая ты есть на самом деле.

– А кошка в львиной шкуре, – не удержалась я от подковырки.

– И за это прости меня, дурака! – вздохнул он. – Лена! Я тебя очень прошу: не прогоняй меня! Позволь поехать с вами в Баратов!

– Зачем тебе все это надо, Влад? – устало поинтересовалась я. – Тебе ведь нет никакого дела ни до меня, ни до моего сына – будь иначе, ты вел бы себя со мной по-другому. Ты думал бы о том, что я мать твоего ребенка и со мной нужно обращаться бережно. Или, может быть, ты думаешь, что это не твой ребенок?

Он обалдело уставился на меня:

– Вот в этом-то, Лена, я абсолютно уверен, потому что ты, при твоем-то характере, никогда бы не стала вешать на меня чужое отцовство.

– Ну, слава богу, хоть это ты понимаешь! Уже легче! Так зачем же тебе в Баратов? Только, прошу тебя, не ври!

– Я хочу быть рядом со своим сыном, – глядя через стекло на Игорька, ответил он. – Врешь, Орлов! – устало сказала я. – А я ведь не только детектив, но и баба, которую обмануть у мужика никогда не получится, потому что у нее на вранье чутье крысиное. Это женщины сами обманывают себя часто и помногу, не видя очевидного и внушая себе то, чего и в помине нет. Я же обманываться не собираюсь! Поэтому повторяю свой вопрос: что ты забыл в Баратове?

– Лена, ни у одной женщины никогда не было от меня детей – я этого не допускал, а теперь у меня есть сын. Мой сын! Так что ты совершенно зря не веришь, что я сказал тебе правду! – гневно настаивал он, но я резко оборвала его.

– Но не всю правду, Орлов! Давай уж до конца! Но только, если вздумаешь вилять, то разговор наш будет окончен раз и навсегда. Итак?

– Хорошо, – с трудом выдавил из себя он. – Ты ведь уже знаешь, что я вырос в детдоме, потому что моя мать отказалась от меня сразу же после рождения. В 61-ом году таких случаев по Союзу были единицы и у всех моих товарищей, с которыми я вместе воспитывался, хоть какие-то матери, но были, а вот у меня – нет. Я никогда не знал, что такое мать, материнская забота, душевное тепло. Тебе трудно это понять, потому что у тебя это было с детства. Ты знаешь, что в мире ценится дешевле всего? Материнская любовь! Потому что она подразумевается сама собой. Она естественна, как солнце, вода и воздух. Ее не нужно завоевывать, потому что она изначально есть! Понимаешь? И это то, что тебе было дано с рождения. Ты всегда знала, что, если тебе будет плохо, то рядом будет мама, если ты заболеешь, то она будет о тебе заботиться… Вспомни, как она в детстве сидела около тебя! Ведь мать никогда не ждет, когда ребенок попросит ее о помощи. Если она видит, что ее помощь нужна, то, не задумываясь, бросится пешком, босиком на край света, чтобы согреть, утешить, помочь… А у меня этого никогда в жизни не было! У меня, вообще, не было детства! А теперь есть! Пусть запоздалое, но детство! И я хочу насладиться каждой его минутой, каждой секундой. У меня, наконец-то, появилась мама! Понимаешь? Мама! Настоящая! Ты даже не можешь себе представить, как мне тепло рядом с мамой, от одного ее голоса, вида…

– Хорошо, Влад. Я тебя поняла! Главное, что ты не врешь, говоря, что любишь меня.

– Но ведь и ты меня не любишь, Лена, – совершенно искренне возразил он. – Ты замечательный друг! Я даже представить себе не мог, что женщина способна быть таким другом!

– Да, – согласилась я, физически ощущая, как сердце обливается кровью. – Я тебя не люблю и друг я действительно хороший – водится среди моих немногочисленных достоинств такое. Значит, договоримся так: наш дом под Баратовом стоит как раз напротив поворота с шоссе на «Сосенки», там где-то с полкилометра будет, а для бешеной собаки сто верст – не крюк. Я договорюсь с Павлом, что ты будешь жить у него в усадьбе…

– Лена, – осторожно сказал он. – А мама говорила, что у вас большой дом и там… – Тетенька! – расхохоталась я. – Дай попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде! – и уже серьезно добавила: – Влад, для всех будет морально гораздо легче, если ты уйдешь к Светлане, когда ее найдут, из усадьбы, а не из нашего дома. Понял? И другого решения у меня не будет. Не знаю, о чем ты там договорился с мамой, но двигать себя, как пешку, я больше никому не позволю! Даже родной матери! Ты согласен с моим решением?

– Ты оставила мне выбор? – обречено вздохнул он. – Естественно согласен! – и, немного помолчав, спросил: – Ты не забыла, что завтра 31-ое декабря? Новый год! – медленно и с расстановкой сказал он, и я поняла, о чем и о ком он в этот момент подумал, отчего настроение у меня стало совсем уж паршивым, хотя и раньше-то радужным не было. – Давай посидим у тебя в «люксе» втроем: мама, ты и я, телевизор посмотрим…

– Давай посидим, – без особой радости согласилась я. – Жаль только, что Игорька с нами не будет – не дадут нам его.

На следующее утро ко мне в палату ввалился Матвей с большущей сумкой. – С наступающим тебя, Елена! Вот тут тебе к новогоднему столу девочки всего насобирали-наготовили!

– А они-то откуда знают? – удивилась я.

– Слухом земля полнится, – усмехаясь, отозвался он и я спросила: – Значит, ты не возражаешь, если Орлов у тебя в «Сосенках» поживет? – Конечно, нет, Лена. Я его в гостевом домике поселю. А там, глядишь, все перемелется и мука будет, – задумчиво сказал он, на что я возразила: – Не мука́ это будет, Павел, а му́ка, – поправила я его.

– Это ты брось, Лена! – серьезно сказал он. – И не надо грустить! Не стоит с таким настроением в новый год входить!

– Постараюсь, но не обещаю, – отозвалась я. – А вы все, что будете делать? – В Баратов полетим. И ты, и Орлов чувствуете себя уже вполне прилично, так что можно оставить вас здесь без особых опасений на одну Зинаиду Константиновну. А в случае чего, телефон моего представительства здесь ты знаешь – они расшибутся, но все, что нужно, сделают. Ну, с наступающим тебя! – он поцеловал меня и ушел.

А вечером мы втроем сидели в моей палате. Стол ломился от всевозможных вкусностей, в телевизоре фальшиво улыбались и вымученно шутили звезды поп, рок и всего прочего, и настроение у меня было совсем не праздничным. Орлов принес откуда-то гитару и негромко что-то наигрывал, мурлыча себе под нос.

– Владенька, сыночка! – попросила мама. – Сыграй свою любимую! – Да она, мама, невеселая, не к месту сейчас будет, – попробовал отговориться он, но мама настаивала, он согласился и запел:

Когда друзья уходят в никуда,Холодным ветром задувает свечи,И ясный день сменяется на вечер,И с неба грустно падает звезда.

Когда друзья уходят в никуда,Еще вчера родные и живые,Сегодня ж неподвижные, чужие,Приходит неизбывная беда.

Когда друзья уходят в никуда,Те, кто смеялся, небо рассекая,Кто веселился в двух шагах от рая –Они не ведали, что на пути туда.

Когда друзья уходят в никуда,Чтоб обмануть жестокую разлуку,Мы прижигаем сигаретой рукуВ память о них, ушедших навсегда,О тех, кто не вернется никогда.Друзья ушли навечно. В никуда.

– Да, сыночка! – сказала мама. – Песня действительно невеселая, но душевная… А сигарету? Это что?

Закладка:

– Да, сыночка! – сказала мама. – Песня действительно невеселая, но душевная… А сигарету? Это что?

– Это, мама, традиция такая у летчиков была… А, может, и сейчас есть – тушить сигарету о руку в память о погибшем товарище, – ответила я ей вместо Влада, на что он только согласно покивал головой – так, мол, и есть.

– Да… Грустная песня, – повторила мама. – А кто ее написал, сыночка? – Так… Парень один, – уклончиво ответил Орлов.

– А этого парня случайно не Владиславом Орловым зовут? – улыбаясь, спросила мама и он смущенно подтвердил:

– Именно так.

– Какой же ты талантливый, Владенька!

Они рассыпались друг другу в комплиментах, а я сидела и, мысленно повторяя «Друзья ушли навечно. В никуда», думала о том Игоре, который ушел из жизни два года назад, и о том маленьком Игоречке, который совсем недавно появился на свет при весьма трагичных обстоятельствах, так и не став моей маленькой обезьянкой, как я мечтала совсем недавно. Господи! Всего несколько дней прошло, а сколько событий! И большей частью нерадостных! Вот с этими невеселыми мыслями я и вошла в Новый год.

Глава 2

В Баратов мы, то есть я с мамой и Игорьком и Орлов, вернулись только в конце января. Еще в Москве мы договорились, что будем стараться изображать при посторонних нормальную семью и не станем никому, особенно папе, ничего рассказывать – зная его характер, я ни секунды не сомневалась, что это выльется в грандиозный скандал с непредсказуемыми последствиями, а то, что Влад будет жить в «Сосенках», объясним тем, что это ему по состоянию здоровья требуется, потому что там на первом этаже есть специально оборудованная под больничную палату комната со всем необходимым. Встречали нас по высшему разряду – машины подогнали прямо к трапу и домой, точнее, в новый дом, мы ехали только что без мигалок. Папа, никак не ожидавший столь торжественной встречи, был невероятно польщен и горд, что ради его дочери устраивают такой парадный выход шахиншаха. Наш частично обустроенный большой двухэтажный коттедж довольно сильно пах краской и другими малоприятными запахами, во дворе валялся всякий строительный мусор, но несколько комнат были уже пригодны для жилья и обставлены мебелью, собранной с бору по сосенке: что-то привезли из моей квартиры, что-то из родительского дома в деревне. Я с Игорьком расположилась на втором этаже в детской. В небольшой комнате рядом поселилась моя бывшая домработница, а теперь уже и непонятно кто, Варвара Тихоновна, или, по-домашнему, баба Варя, с то ли моим, то ли уже не моим, сибирским котом Васькой, которая собиралась всячески помогать мне с ребенком, а маме – по дому. Родители же, как я предполагала тогда, должны были жить в уже обжитой папой комнате на первом же этаже.

Папа встретил Орлова очень настороженно, вероятно опасаясь, что тот будет претендовать на лидерство в семье, но, увидев, что Влад к этому не стремится, да еще и жить будет отдельно, быстро успокоился и начал воодушевлено планировать, какую свадьбу он закатит в деревне. И подоплека его мечтаний была мне видна, как на ладони: еще бы! У него не только появился, наконец-то, долгожданный внук, но и при законном зяте, и не абы каком, а военном летчике, полковнике – то-то он утрет нос Федору, нашему живущему в той же деревне родственнику, чья дочь, родив без мужа, привезла ребенка к родителям.

– Ну, Владислав, ты родителям-то сообщил, что женился? – спросил папа. – Так некому сообщать, Василий Трофимович – я в детдоме вырос, – спокойно ответил Орлов.

– Ты детдомовский?! – потрясенно переспросил отец. – И полковником стал?! До командира полка дошел?! Ну, ты даешь! – восхищенно воскликнул он. – Тогда мы с тобой из Игоря такого мужика воспитаем, что он у нас генералом станет! – папа немного подумал и предложил: – Ну, коль нам никого ждать в гости не приходится, то предлагаю свадьбу на следующее неделе сыграть, под выходные. Заодно и внука окрестим в нашей церкви.

Но я, услышав это, категорически воспротивилась – только такого позора мне не хватало: закатить свадьбу, а потом быстренько развестись – и решительно заявила:

– Во-первых, папа, Игорек уже крещеный – его еще в Москве окрестили, когда Павел туда по делам приезжал, он-то и стал ему крестным отцом, а крестной матерью – Лидия Сергеевна. А, во-вторых, ты на наше с Владом здоровье посмотри, да и сынуля совсем крошечный и слабенький. Дорога же туда мало того, что разбитая, так еще часов пять-шесть ехать придется. Нам ее не вынести. Ты, что, хочешь, чтобы мы все свалились? А вот я этого не хочу и не допущу!

Услышав такое, папа расплылся в довольной улыбке – еще бы! Крестным его внуку стал не кто-нибудь, а сам граф Матвеев! Но открытым оставался еще вопрос со свадьбой, и папа вопросительно посмотрел на Орлова, который просто развел руками.

– Командирша ты у меня! – одобрительно заявил папа. – Нашей породы, луковской! Ладно, терпит. До весны подождем, когда дороги подсохнут. А то не по-людски как-то получается – без свадьбы-то. Не поймут нас в деревне.

И на следующий же день он снова уехал в деревню, не в силах расстаться со столь любезным его сердцу занятием – откормом кабанчиков, заявив на прощанье:

– На чужих людей хозяйство не бросишь! Буду приезжать, когда получится. Узнав о нашем возвращении, к нам потянулись гости, чтобы и Игорька посмотреть, и нас с Орловым поздравить, так что маме и бабе Варе работа хватало – угощение готовить. Влад ходил за мамой, как хвостик, и тоже торчал на кухне: он и тесто месил, и мясо крутил, и пельмени с ними вместе лепил, причем все это под классическую музыку – его музыкальный центр прочно обосновался именно там. Но очень часто Орлов бросал все и шел в мою комнату, где усаживался рядом с сыном, который таращил свои голубые, точно такие же, как и него самого, глаза на этот незнакомый и непонятный ему мир, и говорил, словно гладил: «Гошка! Ты же мой Гошка!». А уж, когда сынуля хватал его за палец и крепко держал, лицо Влада становилось таким довольным и глупо-счастливым, что я спешила тут же выйти из комнаты, потому что от мысли о том, что все это временно и скоро закончится, мне становилось так больно и горько, что я боялась разрыдаться прямо при Орлове и выдать себя. Влад два дня честно уходил ночевать в усадьбу, а потом как-то незаметно освоил маленькую комнатку на первом этаже окнами в пока еще несуществующий сад, на что я только тоскливо вздохнула – сбывались мои наихудшие предположения, что мне все-таки придется жить с ним бок о бок – вот мука-то!

Однажды, взглянув в окно, Влад удивленно воскликнул:

– А это что за кавалькада?

Я посмотрела туда же и рассмеялась: около дома остановился мой служебный джип «Мицубиси», а за ним еще два.

– Это мои лягушонки в своих коробчонках приехали! – объяснила ему я и пошла открывать дверь.

В дом ввалились Семеныч и Вячеслав с Сергеем, а за ними шли еще семь парней, высокие, крепкие, накачанные, они производили очень внушительное впечатление.

– Принимайте парад, Елена Васильевна! – сказал Семеныч, обращаясь ко мне так, как мы привыкли в официальной обстановке – вообще-то, мы на «ты». – Вот оно, наше пополнение, с вашей легкой руки приобретенное! – и ребята стали представляться, осторожно пожимая мне руку.

– Геннадий… Юрий… Анатолий… Вадим… Антон… Валентин… Денис… – Ну, рассаживайтесь! – пригласила их я, показывая на большой окруженный стульями раздвинутый обеденный стол, который мы даже не сдвигали из-за наплыва гостей. – И хвалитесь, как теперь ваша жизнь идет.

Ребята переглянулись и Геннадий, который, видимо, был у них за старшего, откашлявшись, сказал:

– Мы, Елена Васильевна, поблагодарить вас хотим, что вы… Ну, в общем, дали нам возможность новую жизнь начать. Славка сказал, что, если б не вы, то… Ну, в общем, совсем по-другому у нас всех повернуться могло. Так что вы в нас не сомневайтесь… А, если чего надо, так мы за вас…

– А вот это уже лишнее, Гена, – перебила его я. – Я не для того дала всем вам шанс начать новую жизнь, чтобы снова в прошлое вернуть. Так что тему эту считаю закрытой. А теперь все-таки присаживайтесь и рассказывайте, чем занимаетесь.

– Здравствуйте! – раздался вдруг голос Влада, который в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами (хорошо хоть руки от муки вытер), стоял в дверях кухни и вид имел самый не боевой. – Позвольте представиться: муж, гвардии полковник Орлов Владислав Николаевич. Пока в отпуске по здоровью, а там и в отставку выйду.

– Полковник милиции в отставке Солдатов Федор Семенович. В настоящее время являюсь заместителем вашей супруги в возглавляемом ей детективном агентстве. А вот когда-то она сама у меня в райотделе следователем трудилась.

– Просто Владислав, – сказал Орлов, пожимая ему руку, и хитро посмотрел на меня, не иначе, как вспомнив, что я Семеныча «Пончиком» называла – было у того в райотделе такое прозвище.

– Просто Семеныч, – сказал ему на это Солдатов.

Закладка:

– Здравствуйте! – раздался вдруг голос Влада, который в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами (хорошо хоть руки от муки вытер), стоял в дверях кухни и вид имел самый не боевой. – Позвольте представиться: муж, гвардии полковник Орлов Владислав Николаевич. Пока в отпуске по здоровью, а там и в отставку выйду.

– Полковник милиции в отставке Солдатов Федор Семенович. В настоящее время являюсь заместителем вашей супруги в возглавляемом ей детективном агентстве. А вот когда-то она сама у меня в райотделе следователем трудилась.

– Просто Владислав, – сказал Орлов, пожимая ему руку, и хитро посмотрел на меня, не иначе, как вспомнив, что я Семеныча «Пончиком» называла – было у того в райотделе такое прозвище.

– Просто Семеныч, – сказал ему на это Солдатов.

Рассевшиеся, тем временем, ребята, кроме Вячеслава с Сергеем, вид имели самый растерянный – им явно было неудобно в присутствии Орлова.

– Докладывать кто-нибудь будет или нет, – сказала я, чтобы разрядить обстановку. – Или мне нужно на работу выйти, чтобы последние новости узнать.

– Работаем мы! Работаем, Елена Васильевна! – успокоил меня Пончик. – Мы теперь в Пролетарском районе и в Промзоне два новых пункта открыли, да и штат у нас значительно прибавился – многие бывшие милицейские к нам на работу пришли. Дежурство установили: сутки через трое – а как иначе, если работы невпроворот?

– Вступительную часть считаю завершенной, – улыбаясь, сказала я официальным тоном. – Прошу переходить к основной теме доклада. Чем все-таки занимались, пока меня не было?

– А сволоту всякую давили! – влез в наш разговор Вячеслав. – Чего только не было? Ведь мы с Сережкой до вашего отъезда при вас охраной и водителями были, вот многого и не знали. А, как вы уехали, Федор Семенович нас к делу приставил. Ну вот, например, одному студенту иногороднему богатенькие родители квартиру здесь купили и начал он там устраивать такие гульбарии круглосуточные по несколько дней, что все соседи чуть с ума не посходили. Бутылки пустые и мусор с балкона выбрасывали, в общем, всего хватало. Вызывали соседи милицию, а он с компанией ей дверь не открывает – взламывать-то менты права не имеют. Вот Дениска с Антошей с верхнего балкона к ним и спустились, и нам с ментами двери открыли. Протокол, то се… А, как менты съехали, тут уж мы сами этим подонкам объяснили, как воспитанные люди себя вести должны.

– Представлю себе, как у вас это получилось! – хмыкнула я.

– Наверное, неплохо, – скромно пожал саженными плечами Слава, – потому что соседи больше не жаловались.

– А вот еще случай был, – сказал осмелевший Вадим. – Компания студентов на одной детской площадке повадилась пиво пить и испахабили ее бутылками, окурками, обертками и всем прочим так, что ногу некуда поставить. Соберутся компанией человек двадцать и горнистов из себя изображают. Оттягивались они там до поздней ночи. Жильцы говорили: мат висел такой, что хоть уши затыкай, причем девки матерились еще хлеще парней. А под туалеты ближайшие подъезды приспособили. Люди милицию вызовут, она приедет, а к чему придраться-то? Подонки эти, едва машину завидят, так такими кроткими да хорошими становятся – хоть к болячке прикладывай! А к тому, что мусора вокруг полно, не придерешься! Тут же отопрутся, что это не их рук дело. Не будут же с них отпечатки пальцев снимать. Ну, вот мы всей командой и подъехали. Провели разъяснительно-воспитательную работу. Девок заставили подъезды вымыть, все, прямо сверху донизу, а парням метлы с лопатами в руки – и вперед. Теперь там так чистенько стало. Детишки играют, мамаши с колясками сидят.

– Только вот с проститутками погано получилось, – скривился Сергей. – Понимаете, Елена Васильевна, по Казачьей – это улица такая, – объяснил он Орлову, чтобы хоть как-то включить его, сидевшего, молча, в разговор, – граница между двумя районами проходит. Шалавы эти на одной стороне стоят, а сутенеры их в машинах на другой стороне улицы пасут, то есть уже в другом районе. А машины-то с включенными моторами и выхлоп прямо в окна жильцам прет, да и музыка оттуда орет так, что мертвого поднимет. Милицию вызывать бесполезно – прикормленная она, вот люди к нам и обратились. Ну, мы приехали, объяснили мужикам, что не правы они, а те люди битые, понимают, что с нами связываться себе дороже выйдет, и клятвенно пообещали, что они впредь только в стороночке и тихонечко. А девки эти… Спросили мы их, что если, мол, кого силой этим делом заставляют заниматься, то пусть скажут и мы разберемся. А они в один голос: да нет, мы сами, по своей воле. Услышал я это и так муторно после этого на душе стало…

– Да, Елена Васильевна, – хмуро поддержал его Пончик, поглаживая, по своему обыкновению, наголо бритую голову. – И ведь девки-то все несовершеннолетние, школьницы-старшеклассницы из ближайших школ. И ведь что их на панель-то погнало? На кусок хлеба денег не хватает? – яростно спросил он. – Ан нет. Это раньше в проститутки от безысходности подавались, чтобы на необходимое деньги заработать! А теперь – чтобы на лишнее! Колготочки, косметика, мобильник и все такое прочее… И не абы какое, а навороченное! Которое им изо дня в день из телевизора в морду тычут!

– Вы меня, Елена Васильевна, знаете, – невесело сказал Сергей. – Я парень незлой. Но я бы того умника, который додумался словечко «всего» в рекламу вставить, за одно место подвесил и объяснил ему, что провисит он так всего лишь до тех пор, пока не оторвется. А фразочка эта: «Ведь вы этого достойны!». Кто достоин? На кого это рассчитано? На этих соплячек неумытых, которые, наслушавшись и насмотревшись, просят у родителей деньги на какую-нибудь ерунду бесполезную, объясняя, что она стоит «всего» столько-то рублей, а у родителей несчастных и на самое необходимое денег нет?

– Ой, робяты! – устало вздохнула я. – От нас все равно ничего не зависит. Так что давайте бросим этот бесполезный разговор! А то начали за здравие, а кончили за упокой! Лучше что-нибудь веселое расскажите! Да вы ешьте заодно и чай пейте, – пригласила их я, показывая на стол, куда мама с бабой Варей уже выставили тарелки с пирожками и чашки.

– Кстати о пирожках! – сказал Валентин. – Один придурок, нигде не работающий, взял себе за моду мать-пенсионерку гонять. На ее же пенсию, паскуда, живет и пьянствует, а, как надерется, начинает орать, что она ему жизнь сломала, и на лестницу выгоняет. А на улице-то не лето, а она-то в одном халате. Вот и бьется она об дверь, как рыба об лед, и орет, чтобы он ее впустил. Причем кричит: «Как тебе не стыдно?». Как будто у алкашей совесть бывает! Короче, вызвали как-то соседи милицию, когда им эти крики совсем уж невтерпеж слушать стало, а она ну его защищать: мать – она и есть мать. А тут мы приехали. Вместо милиции. Дениска опять через балкон в квартиру влез, а там эта сволота пьяная около двери куражится. Ну, он его мягко, – тут я хмыкнула, на что Денис скромно опустил глаза, – отодвинул, дверь открыл, и я этому сыночку ласково так говорю: «Слабую женщину ты уже погонял. Удовольствие справил. А теперь я тебя гонять буду. Сумеешь убежать – счастье твое, значит, жив останешься». Этот паскудник мухой протрезвел и так из родимого дома дунул, что только пятки засверкали. Только на вторые сутки вернулся, трезвый. Нам соседи – мы их об этом специально попросили – тут же позвонили и мы приехали. Вот тут я ему с лаской да любовью и сказал, что, если еще раз такое повторится, то ждет его такое невыносимо грустное будущее, какое я и своему врагу лютому не пожелаю. Так старуха эта, мать его, нам на Рождество пирожков принесла, а уж благодари-и-ила… Сказала, что за ум ее сынок взялся и теперь в их же домоуправлении дворником работает.

– А еще одна бабулька, – сказал Анатолий, – нам квашеную капусту принесла. Вкусная была! Она на первом этаже живет, окна во двор, а там мальчишки наладились в футбол гонять. Так у нее в окнах ни одно целого стекла уже не осталось, а на новые-то денег нет. Вот она их картонками от ящиков и закрывает – зима ж на дворе. Попробовала она с родителями этих пацанов поговорить, а те ее послали куда подальше. Ну, мы приехали, прикинули, сколько стекла вместе с работой стоить будут, дождались этих мальчишек, поймали – от нас-то не убежишь! – привезли к себе и заперли, объяснив, что отдадим их только родителям с рук на руки. А тем, когда они прибыли своих чад выручать, счет выставили – по сколько с чьего носа приходится за милые шалости их отпрысков. Один папаша вздумал было права качать – так ведь у нас не забалуешься! А другой папаша – алкаш алкашом – как сумму увидел, как прикинул, на сколько бутылок его сыночек выставил, начал орать, что он кровиночку свою ненаглядную на мелкие клочки самолично порвет, чтобы душеньку отвести, что никому другому такого удовольствия не доставит. Так что деньги мы собрали, мастера вызвали, и он бабульке все окна и остеклил. А родители, собравшись, в домоуправление пошли и такой хай там подняли, что на следующий же день там сеткой-рабицей специальную площадку огородили, чтобы больше никаких осложнений не было.

Закладка:

– А ведь вы, ребята, играете на грани фола, – задумчиво сказал Орлов, впервые подав голос.

– А вы, господин гвардии полковник, – с вкрадчивым, нехорошим интересом в голосе спросил Вячеслав, – из какой-такой благополучной страны в Расею-матушку приехали? Из Голландии? А, может, Дании? Или Швейцарии? Ну-у-у, – ехидно протянул он, – тогда вы действительно здесь ничего не знаете, – и зло заключил: – В России, господин гвардии полковник, вся наша жизнь на грани фола!

– Слава! – негромко прикрикнула я. – Угомонись! Владислав Николаевич детдомовский и всю нашу гнусную жизнь не хуже вас всех знает.

Лица у ребят застыли и вытянулись. Они переглянулись и с совершенно новым выражением уставились на Орлова – ведь оказалось-то, что этот седой мужик, все это время просидевший молча, такой же, как они сами, что он тоже нахлебался от жизни горячего до слез, но выстоял и вон кем стал. Они снова переглянулись и потупили глаза, потому что они-то, даже имея родителей, едва не скатились черт знает куда и, если бы не я, то будущее у них было бы совсем иным.

– Извините, Владислав Николаевич, – совершенно искренне сказал Вячеслав. – Погорячился я. Вам и Елена Васильевна может подтвердить, что характер у меня нелегкий.

– Так мужик без характера, это не мужик, а матрас, Слава, – спокойно сказал Орлов. – А обращаться ко мне по имени-отчеству или по званию необязательно. В авиационном полку, которым я до недавнего времени командовал, меня обычно называли Батя.

– Понял, Батя, – охотно, с готовностью согласился Вячеслав, и все остальные ребята точно так же подхватили:

– Вся ясно!.. Мы, поняли, Батя!..

А я смотрела на все это и думала: ну, зачем он все это делает? Ведь временно все это. Вре-мен-но! Но решила не педалировать ситуацию в присутствии посторонних и спросила:

– Федор Семенович, с милицией недоразумений не было по поводу ваших художеств?

– Да побойтесь вы бога, Елена Васильевна! – удивленно воскликнул Пончик. – В ноги кланяются! Мы же, считай, за участковых работаем! Разгрузили-то мы их как!

– Вот и славно! – удовлетворенно сказала я. – Эх, с каким бы удовольствием я на работу вышла, но… Сами понимаете!

Посидев еще немного и отдав должное пирожкам, ребята собрались уходить. Проводить их на крыльцо мы вышли вместе с Орловым, который, задумчиво глядя вслед машинам, негромко сказал:

– Ох, и непростое у этих ребятишек прошлое!

– Еще какое непростое! – подтвердила я. – У нас в Пролетарском районе были две ОПГ, то есть организованные преступные группировки. Одной командовал Морда, а второй – Дьяк. Морду, с подачи его подручного Наумова, по кличке Гадюка, Дьяк ликвидировал. Группировку подхватил Наумов и ушел с людьми Морды, то есть уже со своими людьми, в легальный бизнес. У меня с ним дела кое-какие были, вот я оттуда сначала Вячеслава с Сергеем забрала. А, когда Гадюку грохнули, то, уже по просьбе Славы, взяла к себе и этих семерых, потому что за всеми ними ничего особо криминального не было, иначе бы их Панфилов не пропустил – уж он-то никогда не допустил бы, чтобы на Павла откровенные уголовники работали. А, не сделай я этого, их бы тут же Дьяк подхватил, повязал кровью, и ходу назад у ребятишек уже не было бы. Вот и все!

– Знаешь, Лена, – потрясенно покачал головой Влад. – Чем больше я тебя узнаю, тем больше тебе поражаюсь! Какие еще сюрпризы ты мне готовишь?

– «Должна быть в женщине какая-то загадка», – весело и ужасно фальшиво пропела я – мне в детстве не то что медведь на ухо наступил, а целая медвежья семья там танец с саблями отплясывала – хотя чувствовала я себя при этом совсем невесело: непонятное что-то с Владом происходило и это мне совсем не нравилось.

Ответ на этот вопрос я получила вечером, когда после негромкого стука в дверь у меня в комнате появился Орлов, и написанное у него на лице намерение двойного толкования не предусматривало по определению. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга и он, все правильно поняв по выражению моего лица, сделал вид, что ничего не произошло, и приветливо сказал:

– Я просто зашел пожелать тебе спокойной ночи!

– Спасибо, Влад, – отозвалась я. – И тебе спокойной ночи!

Но вот только ночь, вопреки его пожеланию, у меня выдалась совсем неспокойная. Я долго не могла уснуть и перед глазами у меня стояла тонкая девичья фигурка в тельняшке с укороченным рукавом, а в ушах звучал горький, безнадежный плач. «Бедная Светланка! – думала я. – У меня есть папа с мамой, сынуля, работа, крыша над головой, а, если считать мою квартиру и дом родителей, то и не одна, а у нее? У нее никогда ничего этого не было. Был только Влад – весь ее свет в окошке. Как же она была счастлива, когда он, наконец-то, обратил на нее внимание, полюбил ее, оценил ее верность и преданность! И, если бы она захотела зарегистрироваться немедленно (а я уверена, что она этого, конечно же, хотела), то так оно и было бы – он бы не смог ей отказать. Но он решил сделать это в Оренбурге, и она уступила, потому что любила и верила ему. Как же она верила, что это теперь навсегда! И вот, когда она была уже в полушаге от счастья, появилась чужая тетка и разрушила все до основания. И она, глупенькая, всегда переживавшая, что не пара ему, ушла от него добровольно, чтобы освободить, наивно думая, что сделает его этим счастливым. И от того радостного и светлого будущего, о котором она столько лет мечтала, осталось только пепелище с обгоревшими руинами. Где ты теперь, девочка? Где ты сейчас льешь свои горькие слезы, оплакивая несчастную судьбу? Наверное, лежишь, свернувшись калачиком, замерзшая от горя, и, хотя ты сожгла все мосты и просила не искать тебя, но все равно где-то там, глубоко-глубоко в душе, втайне надеешься, что он найдет тебя, что настанет день, когда появится большой, сильный и надежный, как скала, Батя. Он поднимет тебя на руки – ты ведь такая маленькая по сравнению с ним – прижмет к себе и, с нежностью глядя в твои глаза, скажет: «Вот я и нашел тебя, Ланочка! Не убегай от меня больше, пожалуйста! Мне было без тебя очень-очень плохо, потому что я люблю тебя!». Бедная девочка! Не отчаивайся! Мы найдем тебя, – мысленно обещала я ей. – Мы обязательно тебя найдем! Вы с Орловым поженитесь и будете очень счастливы вместе! А то, что он пришел ко мне сегодня, так это ничего значит, потому что совсем не я ему нужна. Ему нужна моя мама, мой сын, но ты сама родишь ему сына, и не одного, и станешь для него и мамой, и женой, и любовницей, и дочкой. У вас все будет хорошо, Светланка! Обязательно будет!».

Вот так, разговаривая с ней, я лежала, смотрела в потолок и горькие, беззвучные слезы отчаянья сами собой лились по моим щекам, потому что я окончательно поняла, что мне никогда не исправить ту страшную, совершенную мной ошибку. Разве что ценой подлости, на которую я никогда не была способна.

Утром Орлов, отводя глаза, тихонько сказал:

– Спасибо, Лена!

– За что? – удивилась я. – За то, что я честная дура, которая скорее свое отдаст, чем чужое возьмет? – и добавила: – У тебя, Влад, была минутная слабость, вполне объяснимая – быть у источника и не напиться? Но она уже прошла и больше никогда не повторится. Я права?

– Как всегда! – улыбнулся он и, переводя разговор в шутку, спросил: – Луну с неба хочешь?

– С ума сошел! – рассмеялась я. – Что я с ней делать буду? На хлеб ее не намажешь и к хозяйству тоже не приспособишь! Так уж пусть себе висит в небе для украшения или чтобы звездам там скучно не было! – а потом уже серьезно добавила: – У нас с тобой, Влад, на двоих одна мама и один сын, так что предлагаю братско-сестринские отношения или дружеские. Пойдет? – И Орлов согласился – а что ему еще оставалось делать?

Не прошло и недели после нашего приезда, как у нас появился Панфилов и повез в «Сосенки». Но он почему-то не остановился около дома, а проехал на дальний край усадьбы и мы, выйдя из машины, остолбенели: на тщательно заасфальтированной площадке где-то двадцать на двадцать метров стоял вертолет, а рядом с ним, посмеиваясь, Матвей, который спросил у Влада:

– Ну, Батя? Как тебе игрушка? Пойдет? Только что с завода. Муха не сидела! Но Орлов, обалдело хлопая глазами, таращился на вертолет и был явно не в силах ответить что-то вразумительное. И, поняв это, Матвей продолжил: – Грех было не воспользоваться тем, что в Баратове теперь такой ас живет. Мне частенько по делам разъезжать приходится, а вот теперь летать буду: и быстрее, и удобнее. Ну, что, пойдешь ко мне работать?

– Ну и зачем же ты МИ-8 взял?! – обретя, наконец, дар речи, совершенно искренне возмутился Орлов. – Взял бы МИ-2! Я бы с ним и один управился! Где я тебе теперь «бортача» с «праваком» возьму?

– Да есть тут пара ребят, – задумчиво сказал Матвей, кивая на вертолет, за которым действительно, судя по видневшимся ногам, стояли два человека. – Поговори с ними… Может, подойдут… Эй, лоботрясы! Идите сюда!

И тут из-за вертолета вышли… Репнины. Орлов застыл, закрыв глаза и сжав губы так, что они превратились в бесцветную полоску. И только ходившее ходуном горло выдавало его волнение: он пытался и все никак не мог проглотить стоявший в горле ком. А близнецы тем временем представились:

Закладка:

И тут из-за вертолета вышли… Репнины. Орлов застыл, закрыв глаза и сжав губы так, что они превратились в бесцветную полоску. И только ходившее ходуном горло выдавало его волнение: он пытался и все никак не мог проглотить стоявший в горле ком. А близнецы тем временем представились:

– Штурман – правый летчик Александр Репнин.

– Бортмеханик Алексей Репнин.

И тут Орлова, понявшего, что они для того, чтобы быть рядом с ним, ушли из армии, прорвало:

– Балбесы! Орясины! Обормоты! Разгильдяи! Да вы!.. Да я вас!.. – он с трудом перевел дыхание и уже нормальным голосом сказал: – Вам же в этом году в академию ехать! – он повернулся к Матвею. – Павел! Может быть, еще не поздно все переиграть? Я имею в виду на службу их вернуть?

– Извини, Владислав, но это было их решение, а они взрослые люди. Мужчины. Офицеры. Так что это вопрос не ко мне, – спокойно отозвался Матвей.

Услышав это, Влад только покачал головой, но было видно, что он глубоко потрясен и необыкновенно польщен таким проявлением настоящей мужской дружбы и верности. Бросив мне на ходу: «Извини!», он направился к вертолету, а я подошла к Матвею.

– Что-то мне подсказывает, Павел, что ты эту бандуру купил не только для разъездов, но и для того, чтобы Орлова к Баратову привязать, а, точнее, ко мне и Игорю. Я права? – я заглянула ему в глаза и поняла, что действительно права, и на сердце потеплело от того, что у меня есть верный друг, который так искренне хотел сделать меня счастливой. – Но зря же это все, Павел! Ты же все знаешь! Или? – я внезапно похолодела от страшной мысли о том, что я-то пообещала Орлову найти Светлану, а ее могут, вообще, не искать из-за меня, точнее, ради меня, чтобы Влад остался со мной даже против своего желания.

– Владимир Иванович! – повернулась я к Панфилову. – А Светлану действительно ищут?

– Конечно, ищут, – явно очень удивленный и обиженный подобной формулировкой вопроса ответил Пан.

– Ну и, слава богу! – сразу успокоившись, сказала я и спросила Матвея: – А ты не боишься, что Влада во время полета здоровье подведет – травма-то у него нешуточная была?

– А вот для этого Сашка с Лешкой и нужны, – спокойно ответил он и объяснил: – Это было действительно их осознанное решение – уйти из армии, чтобы работать здесь с Батей. Они же ему, если не жизнью, то уж здоровьем своим точно обязаны.

– Пошли, Елена я тебя домой отвезу, – предложил Панфилов. – У Бати теперь такая новая и большая игрушка появилась, что его нескоро от нее оторвешь.

Но он ошибся – Влад, выглядевший, как объевшийся сметаны Васька, вернулся довольно скоро, и с порога воодушевлено предложил:

– Ну, с работой я определился, теперь пора досуг налаживать, а то сидим здесь, как мыши за печкой. Предлагаю театры, концерты и прочие культурно-массовые мероприятия. Мама, Елена, как вы насчет концерта симфонической музыки в филармонии завтра?

– В филармонии? – мамины глаза вспыхнули, но тут же погасли. – Нет! Отец ругаться будет.

– Глупости, мама! – возмутилась я. – Не вижу ничего страшного в том, что вы с Владом на концерт сходите – вы же с ним оба на классике помешаны. А вот меня, дорогие, увольте. Что-нибудь легенькое – ну, там эстрадное или инструменталки – я еще послушать могу, но вот симфонии всякие! Это не мое!

– Но отец… – начала мама, и я перебила ее:

– А отец, мама, ничего не узнает! Но вот только в чем ты пойдешь? – задумалась я, а потом предложила: – Так! Давайте быстренько перекусим чего-нибудь и поедем в город! И тебя одеть надо, да и мне самой обновить гардероб не помешает. Но сначала в салон, чтобы в порядок себя привести.

– Лена! – в маминых глазах плескался ужас. – Отец меня убьет за это! – Да кто бы ему дал! – расхохотался Орлов, которому эта затея пришлась явно по душе.

А стоявшая рядом с нами баба Варя тоже кинулась убеждать маму: – Езжай, Зинаида! Езжай! А то, страшно сказать, старше меня выглядишь, хоть и моложе намного!

– Вот-вот! – согласилась я. – А если отец ругаться начнет, то я ему сама все объясню. Все! Решено! А вот транспорт, уважаемый кавалер, дело ваше! Где хотите, там и берите!

Я быстренько договорилась по телефону с хозяйкой косметического салона, которую когда-то, еще будучи частным детективом, здорово выручила, и она чувствовала себя мне обязанной, а Орлов, позвонив в «Сосенки», попросил какую-нибудь машину, которую нам почти сразу же и подогнали к дому с уже оформленной на его имя доверенностью.

Около дверей салона мама попыталась трусливо удрать, но мы с Владом отконвоировали ее внутрь.

– Господи! – всплеснула руками моя бывшая клиентка. – Елена! Ты во что себя превратила? Кошмар! – и начала перечислять: – Массаж, краска, стрижка, маски, маникюр, педикюр… – и решительно заключила, обращаясь к Орлову: – Раньше, чем через четыре часа можете за своими дамами не приезжать.

– А что я буду делать? – уставился на меня Влад, на что я только развела руками: – А что хочешь!

– Ох, тяжела ты, мужская доля! – вздохнул он и уехал.

В салоне я отдала маму на растерзание мастерам, объяснив, чтобы они особо не увлекались – мне не эстрадная дива нужна, и занялась собой, а когда же мы с мамой встретились, я ее узнала только по одежде. Словно по мановению волшебной палочки затюканная жизнью старуха, сбросив, как минимум, десять лет, превратилась в очень симпатичную даму. Мамины длинные волосы, которые она всегда не только собирала в узел на затылке, но и закрывала платком, была беспощадно отрезаны и выкрашены в светло-русый цвет, и теперь у нее была довольно короткая стрижка. Кроме того, ей покрасили брови и ресницы, что в сочетании с ее светлыми глазами выглядело очень эффектно, довершали же картину губная помада и немного румян на щеках. Правда вот огрубевшие от работы руки, никогда раньше не знавшие маникюра, выглядели пока неухоженными, но это уже дело крема и времени.

– Мама! – воскликнула я. – Какая же ты у меня красавица!

– Да! – любуясь делом своих рук своих мастеров, сказала хозяйка салона. – Но каких трудов это стоило! Твоя мама, Елена, через каждые пять минут жалобно так повторяла: «А, может, не надо?». Ну, сейчас-то вы понимаете, что надо? – спросила она у мамы. – Ведь вам же теперь самой гораздо приятнее на себя смотреть?

– Конечно! – тихонько согласилась мама. – Только непривычно как-то! – Ничего! Привыкните! К хорошему человек быстро привыкает! – рассмеялась хозяйка и, поворачиваясь ко мне, протянула листок бумаги: – Здесь перечень кремов и косметики для твоей мамы. Это надо же было так капитально себя запустить!

Приехавший за нами Орлов при виде мамы открыл рот, как ребенок перед новогодней елкой, не в силах сказать ни слова, да и, обретя вновь дар речи, долго не мог сказать ничего вразумительного, постоянно повторяя:

– Ну, мама! Ну, мама!

Потом началась эпопея с покупками, в которой Влад принимал самое активное участие, не желая довольствоваться ролью носильщика, которую я ему определила. Он совал своей нос везде, где только можно, периодически оставляя нас, чтобы купить что-то самостоятельно, и снова возвращаясь. В конце концов, мама взмолилась:

– Ну, давайте уж успокоимся! Вы и так сегодня столько денег на меня выкинули! – Что значит «выкинули»? – возмутился Орлов. – Мы их, что, в карты проиграли?

Ты нам мама или нет?

– Мама, сыночка! – согласилась она. – Только устала я уже от всей этой суеты вокруг меня.

– Тогда поехали ужинать в «Русское поле»! – предложила я и объяснила Орлову: – Это ресторан Павла. Кутить, так кутить!

Но мама, действительно выглядевшая очень уставшей, попросилась домой и мы с Владом, переглянувшись, отменили кутеж. Зато дома баба Варя, поохав и поахав вокруг мамы, потребовала полного отчета и демонстрации покупок, чем мы, поев, и занялись. Мы с мамой по очереди появлялись из ее комнаты, а Влад и баба Варя совершенно искренне изображали восхищенную публику, да я и сама была потрясена не меньше их при виде произошедшей с мамой перемены. И пусть она пока еще не очень уверенно держалась на каблуках (дело нехитрое – научится!) и смущалась высокого разреза на длинной юбке, но ее светящееся от счастья и радостно оживленное лицо делали ее совершенно неузнаваемой. «Какая же ты у меня красивая, мама!» – с умилением думала я. Наконец, настал черед покупок, сделанных для нас с мамой лично Орловым. С видом фокусника он достал из большой сумки восхитительные домашние тапочки с пушистыми забавными помпонами, затем домашние брючные костюмы… Увидев, что ей предлагают одеть брюки, мама чуть в обморок не упала и все повторяла: «Ну, зачем мне это, сыночка?», на что Влад серьезно отвечал, что это необыкновенно удобно. И, как апофеоз, два комплекта для ванной, включавшие, в том числе, и махровые банные халаты. Васька и до этого лез во все щели-дыры. Ему нужно было все обнюхать, потрогать лапой, влезть в коробку из-под обуви, одним словом, освоить. При виде новой игрушки – ему необыкновенно нравилось вытягивать из махровых вещей длинные нити, кот воодушевился и тут же полез поточить когти на халатах, чтобы окончательно одомашнить их, но это покушение было грубо пресечено Владом, и Васька, демонстрируя жуткую обиду, залез на руки к бабе Варе и сердито насупился.

Закладка:

– А теперь главный сюрприз! – торжественно провозгласил Орлов и достал из кармана пачку билетов. – Вы, что же думали, что я, пока вас не было, дурака валял? Ничего подобного! Здесь на любой вкус есть, включая все гастрольные спектакли столичных звезд! И эстрада тоже! – успокоил он меня и, выйдя на минутку в кухню, вернулся с фужерами и бутылкой шампанского. – Предлагаю за удачное начало новой жизни! – он выстрелил пробкой и разлил по бокалам вино.

– Баловство все это! – посопела носом баба Варя, но шампанское выпила, а вот мама, отпив немного, смущенно улыбнулась и сказала:

– Вкусно-то как! Спасибо тебе, сыночка!

А Влад смотрел на нее, и в этот момент казалось, что это он ее отец – таким теплым и трогательно-заботливым был его взгляд, и без всяких слов было понятно, что он радуется всем произошедшим с ней переменам гораздо больше ее самой. А вот я, глядя на все это, думала, как же горько и больно будет маме, когда вся эта идиллия закончится с появлением Светланы, и, не желая портить праздничное настроение остальным, попросила у Влада сигарету, чтобы выйти покурить на крыльцо, на что Орлов недоуменно воскликнул:

– Так ты же бросила!

– Бросила, – согласилась я. – Когда узнала, что беременна. А теперь, поскольку сама Гошку не кормлю, снова могу начать.

– Ну, тогда пошли вместе подымим, – сказал он и мы вышли.

Первая после столь длительного перерыва сигарета повела себя, как ей и положено, очень коварно – у меня тут же закружилась голова, но я знала, что это скоро пройдет. Когда в голове немного прояснилась, я спросила:

– Влад! Я давно хотела тебя спросить: зачем ты приучаешь к себе моих людей? С парнями – ладно, они люди взрослые: все поймут и во всем разберутся. Гошка еще маленький и с ним тоже хлопот не будет. Но мама? Каково ей будет, когда весь этот спектакль закончится?

– Ты не права, Лена! – совершенно серьезно сказал он. – Ничего не закончится! Я приехал в Баратов, чтобы прожить здесь все годы, что мне еще отпущены, и уезжать никуда не собираюсь хотя бы по той простой причине, что Репнины ради меня из армии ушли и бросить их было бы предательством. Неужели ты думаешь, что, если я буду официально женат на другой женщине, то перестану любить маму или Гошку? Нет! Они, как были, так и останутся моими мамой и сыном. А друг, особенно такой надежный друг, как ты, останется мне другом навсегда. Ты же сама предложила считать наши отношения дружескими или даже родственными, не так ли? Так что ошибаешься ты, Елена! Никогда ни одна женщина, даже самая прекрасная на свете, между мной и всеми вами не встанет! Я этого не позволю!

– Ну, это уж, как пойдет! – с сомнением в голосе сказала я. – Самое главное, чтобы маме не пришлось из-за всего этого страдать!

Услышав это, Орлов как-то странно, даже дико глянул на меня, покачал головой, а потом, щелкнув в темноту окурком, сказал, поводя плечами:

– Пошли в дом. Холодно здесь, а нам сейчас простуды с насморками ни к чему. Мамины сборы в филармонию на следующий день довели меня до скрежета зубовного. Какой там к черту первый бал Наташи Ростовой! Он тут и близко не валялся! Начать с того, что мама, глядя на развалившуюся за ночь укладку, ударилась в слезы, но это было делом поправимым и много времени не заняло, потом последовали ее метания по поводу, какое платье с туфлями одеть.

– Господи ты, боже мой! – причитала она. – Как же раньше все просто было! Одно-единственное кобеднешнее платье и дело с концом! А теперь?

– Ничего! – успокаивала я ее. – Лиха беда начало! Потом привыкнешь! Остановились мы, наконец, на длинной черной бархатной юбке и белоснежной кружевной блузке. Орлов, злодей, во всем этом светопреставлении никакого участия не принимал, потому что сразу же после обеда съехал в усадьбу и пообещал появиться непосредственно перед отъездом, чтобы, как он выразился, насладиться уже готовым результатом. Правда, и он приготовил нам неслабый сюрприз, появившись в «парадке» со всеми своими наградами, среди которых, между прочим, был и орден Боевого Красного Знамени, что говорило об очень многом. Да-а-а… Если Влад постоянно повторял, что не устает удивляться мне, то и мне он начал открываться с совершенно неожиданной стороны. Увидев маму, готовую на выход, и в моей черной норковой шубе до полу, которую я со скандалом заставила ее одеть – мама испуганно отговаривалась, что она ее может потерять (!) или ее украдут – Орлов остолбенел, а потом, низко поклонившись, торжественно произнес:

– Карета подана, моя королева!

Когда же я их, наконец, выпихнула из дома, то рухнула в кресло совершенно обессиленная и решила, что, если такое будет повторяться каждый раз, то я из дома сбегу. И я пошла успокаиваться к сыну – только рядом с его кроваткой я чувствовала себя совершенно умиротворенной и всякие ненужные мысли мигом вылетали из моей головы. Как всегда в таких случаях, компанию мне составил Васька – одного его в детскую не пускали, потому что этот паршивец как-то раз по-хозяйски запрыгнул в кроватку к Гошке и устроился у него в ногах большой, пушистой, мягкой игрушкой. И, хотя он был беспощадно оттуда изгнан, но поползновений своих не оставил и за ним нужен был глаз да глаз.

Вернувшись из филармонии, мама светилась от счастья собственным светом, а ее глаза так подозрительно блестели, что я не выдержала и спросила:

– Вы там пили, что ли?

– В антракте шампанское в буфете, – честно призналась она, и я перевела гневный взгляд на Орлова, который тут же категорически заявил:

– Я пил кофе. И только кофе! – а потом укоризненно протянул: – Ну, Лена! Ну, не дурак же я! Понимаю же, что с мамой еду! Неужели рисковать буду?

Наши следующие выезды в город обставлялись не менее торжественно и проходили так же весело – я даже никогда не предполагала, что жизнь может быть такой радостной и насыщенной. Мама же потихоньку втягивалась в этот ритм и уже не паниковала, научившись сама укладывать волосы и накладывать макияж, да и на каблуках стала держаться довольно уверенно, так что я больше не волновалась за то, что она может подвернуть себе ногу.

Приехавший отец, увидев маму в ее новом виде: в брючном костюме, стриженую, крашеную и накрашенную, побагровел и взревел:

– Ты, что это, бабка, белены объелась? Или на старости лет ума лишилась? Ты чего это над собой сотворила? Ты перед кем это здесь хвостом крутишь? Это кто тебя на такое сподобил?

Мама испуганно сжалась, глаза ее погасли, как будто кто-то свет выключил, и она мгновенно стала прежней: забитой, робкой и бессловесной. И я при виде этого мгновенно взбесилась:

– Я, папа! – с металлом в голосе сказала я. – У меня здесь люди бывают! Павел Андреевич со своей невестой Ирочкой заезжает, например. А еще Панфилов, Печерская, Власов, Репнины! – Это было истинной правдой, потому что они частенько, возвращаясь в усадьбу, заезжали к нам посмотреть на Гошку. – И я не хочу, что моя мама компрометировала меня своим видом! – от души рявкнула я. – Я не могу позволить, чтобы моя мама, при моем-то положении, выглядела хуже, чем последняя прислуга из «Сосенок»! Тебе понятно?

– Ну-ну! – только и сказал папа и быстренько уехал.

– Спасибо тебе, доченька! – со слезами на глазах сказала мама, когда за ним закрылась дверь.

– За что? – удивилась я.

– За все, родная! За все! – непонятно ответила она, но я не стала вникать и переспрашивать, потому что от наших с отцом криков проснулся и заплакал сынуля, и я бросилась к нему.

Наше мирное житье-бытье закончилось в один момент. Мама с Орловым уехали на очередной концерт классической музыки, а я курила, стоя на крыльце и думала о том, что все больше и привыкаю к тому, что Влад есть в моей жизни. Я привыкаю видеть его каждый день, сидеть вместе с ним за столом, а вечерами, если мы никуда не едем, у Гошкиной кроватки, смеяться его шуткам, слушать, как он играет на гитаре и поет. А еще я понимала, что, если так и дальше пойдет, то недалек тот день, когда я сама приду вечером в его комнату. И вот после этого вся наша и так донельзя запутанная история уже ни в коем случае добром не кончится, по крайней мере, для меня. Одно дело любить человека (пусть даже он тебя не любит) на расстоянии, когда между вами ничего нет и быть не может, и совсем другое – врасти в него всеми корнями, привязаться, как к родному, а потом своими руками отдать другой женщине. Нужно было что-то срочно делать, только вот что? И, главное, как?

Я тоскливо вздохнула, поглядела на уходящую к «Сосенкам» дорогу, как будто оттуда мог кто-то прийти и дать мне ответ или, хотя бы, совет, и тут вдруг поняла, что что-то не так, что-то непонятное меня беспокоит и настораживает. Я начала внимательно осматриваться по сторонам и нашла. Дело в том, что по обеим сторонам этой, ведущей к усадьбе дороги были установлены бетонные столбы с закрепленными на них мощными прожекторами и камерами наблюдения, так вот, теперь две камеры были повернуты на наш коттедж. Зачем же за нами наблюдать? Чтобы оградить нас от грабителей? Но ничего ценного здесь нет, это с первого взгляда понятно – на фоне соседских особняков наш выглядит бедным родственником, да и не такие уж мы беззащитные – в доме два пистолета, мой и наградной Влада. Но тогда получается, что наблюдают за нами для нашей же личной безопасности. Но кому могут понадобиться две пожилые женщины, военный летчик, совершенно никого в городе не знающий, маленький ребенок и я? И получилось у меня, что именно я могу кому-то понадобиться с очень нехорошими целями. Я вернулась в дом и схватилась за телефон, чтобы позвонить Панфилову – он отвечает за всеобщую безопасность, значит, вопрос к нему. Мне ответила какая-то женщина, и я начала судорожно вспоминать, как зовут его жену, но так и не вспомнила и просто сказала:

Закладка:

Я тоскливо вздохнула, поглядела на уходящую к «Сосенкам» дорогу, как будто оттуда мог кто-то прийти и дать мне ответ или, хотя бы, совет, и тут вдруг поняла, что что-то не так, что-то непонятное меня беспокоит и настораживает. Я начала внимательно осматриваться по сторонам и нашла. Дело в том, что по обеим сторонам этой, ведущей к усадьбе дороги были установлены бетонные столбы с закрепленными на них мощными прожекторами и камерами наблюдения, так вот, теперь две камеры были повернуты на наш коттедж. Зачем же за нами наблюдать? Чтобы оградить нас от грабителей? Но ничего ценного здесь нет, это с первого взгляда понятно – на фоне соседских особняков наш выглядит бедным родственником, да и не такие уж мы беззащитные – в доме два пистолета, мой и наградной Влада. Но тогда получается, что наблюдают за нами для нашей же личной безопасности. Но кому могут понадобиться две пожилые женщины, военный летчик, совершенно никого в городе не знающий, маленький ребенок и я? И получилось у меня, что именно я могу кому-то понадобиться с очень нехорошими целями. Я вернулась в дом и схватилась за телефон, чтобы позвонить Панфилову – он отвечает за всеобщую безопасность, значит, вопрос к нему. Мне ответила какая-то женщина, и я начала судорожно вспоминать, как зовут его жену, но так и не вспомнила и просто сказала:

– Добрый вечер! Будьте добры, пригласите, пожалуйста, Владимира Ивановича к телефону.

– Здравствуй, Лена! – ответила мне женщина, и тут до меня дошло, что я разговариваю с Юлей.

– Юля! Это ты? – потрясенно воскликнула я. – Вы теперь вместе живете? – Потом поговорим, – шепотом ответила она и уже громко сказала: – Володечка!

Тебя Лена к телефону!

– Юлька! – раздался издалека голос Панфилова. – Последи пока за морковью, чтоб не пригорела!

– А не вы ли говорили, мой господин и повелитель, что плов дело чисто мужское и женских рук не терпит? – рассмеясь она.

– Юлька! – с притворной суровостью в голосе рявкнул Пан. – Без ужина останемся! – и уже мне в трубку: – Что случилось, Лена?

– Да, наверное, это мне у вас нужно спросить, – довольно сердито сказала я. – Почему камеры слежения на мой дом направлены? Что нам угрожает?

– Да, ничего, – начал Панфилов, но я оборвала его:

– Опять со мной втемную сыграть решили? Ну? Что происходит? – Дело в том, Лена, что Наумов свои акции Павлу оставил, – медленно ответил он. Услышав это, я тут же почувствовала, как у меня похолодели руки, и яростно взорвалась:

– Ну, не твою ли мать! Я же говорила этому придурку, чтобы он их государству завещал!

– Он так сначала и сделал, Лена. А потом, в декабре, завещание изменил и оставил акции Павлу, а все остальное – своей любовнице Машке.

– Вы выяснили, почему он это сделал? – с замирающим сердцем спросила я, хотя и так уже точно знала, что сама была тому причиной.

– Да говорил я с этой шалавой, – буркнул он. – Она сказала, что Наумов объяснил ей, что у государства их забрать смогут, а вот у Павла – шиш.

– Но ведь Павел же может отказаться от наследства? – спросила я, сама не веря в то, что такое в принципе может произойти.

– Уже нет, – безрадостно объяснил Панфилов. – Когда стало известно, что хозяином завода практически станет Матвеев, к нему целая делегация рабочих пришла, которые очень просили его завод принять – знают же, что он единственный, кто сможет его на ноги поставить и к жизни вернуть. И Павел им слово дал.

– Все ясно, – тоскливо сказала я, а потом решительно заявила: – Давайте договоримся так, Владимир Иванович: приезжайте завтра утром в «Сосенки» и я туда подойду… Разговор один есть… Как вы любите говорить, непростой…

Попрощавшись с ним, я, как ни странно это прозвучит, облегченно вздохнула: вот оно решение моей проблемы. «Если по-умному разыграть эту карту, демонстрируя опасение за жизнь моих родных, то все должно прокатить, – думала я. – А то, что «Осы» женщин и детей не трогают, маме с Орловым знать вовсе не обязательно. Таким образом, объяснение простое: я в этой гнусной истории замешана так, что дальше некуда, и они, находясь рядом со мной, подвергаются опасности, так что есть прямой смысл разъехаться. Я в целях безопасности своих близких и в связи с необходимостью участвовать в расследовании переберусь в город, а Влад с мамой и Гошкой – в усадьбу. Вот так мы и начнем отвыкать друг от друга, что нам всем в преддверии неизбежной разлуки и требуется». И я тут же позвонила Матвею.

– Павел, я уже в курсе всего. Завтра утром приду и кое-что объясню, только ты дождись меня обязательно. А теперь просьба: приюти в том же домике, где Орлова собирался поселить, еще и мою маму с сыном, чтобы я за них не беспокоилась. Сделаешь?

– Естественно, Лена. Зачем спрашивать-то? А о чем разговор пойдет? – Да все о том же, Павел, – грустно сказала я и вздохнула: – Я, дурочка, наивно полагала, что эта история уже закончилась, а ей и конца не видать. Так что наберись терпения – разговор нам предстоит длинный. Ну, все! – в заключении сказала я. – Значит, завтра утром я тебе свое семейство с рук на руки передам и выхожу на работу. Пора!

Потом я позвонила Вячеславу:

– Слава, собери завтра утром ребят, возьмите машины и приезжайте в коттедж. Вам нужно будет Зинаиду Константиновну с Орловым и Гошкой в «Сосенки» перевезти со всеми их вещами, а бабу Валю со всеми ее пожитками и мою мебель с прочим барахлом – в город, потому что я туда перебираюсь. Варвара Тихоновна вам объяснит, что где стоит. Да и вы и сами помните.

– Елена Васильевна, – осторожно и вкрадчиво спросил Вячеслав. – Вам кто-то угрожает, раз вы своих родных в безопасное место перевозите?

– Точно пока не знаю, но подстраховаться, думаю, будет нелишне. Если уж глупая птица уводит врага от своего гнезда, то мне это тем более надо сделать.

Распрощавшись с Вячеславом, я набрала до боли знакомый номер домашнего телефона, который за эти полгода так и не смогла забыть – номер моего бывшего друга Николая Егорова.

– Николай Владимирович? – ледяным официальным тоном спросила я, услышав его голос. – Это вас дура Лукова беспокоит. Правда, теперь я уже Орлова, но это дела не меняет. Когда-то вы рассказали нам с мужем одну историю, которую мы пообещали хранить в тайне, но сейчас, к сожалению, обстоятельства сложились так, что я вынуждена нарушить данное вам слово, о чем и ставлю вас в известность. Прошу заранее извинить за возможные последствия, но я теперь человек подневольный – на Павла Андреевича Матвеева работаю, что, как вы понимаете, обязывает.

– Делай, что хочешь, Ленка, – раздался тусклый, ко всему безразличный голос. – Я в Управе уже не работаю, нас еще в январе почистили так, что пух и перья летели. Безработный я теперь, Ленка, так что все равно мне. А насчет замужества знаю – Влад звонил. Поздравляю – поумнела, значит, – и в трубке раздались короткие гудки.

Вообще-то, Орлова я мужем не называла никогда, даже в мыслях, и сейчас сказала так единственно для того, чтобы позлить Кольку, а ему, оказывается, и так паршиво под самое под не могу. Да и обида моя на него дано уже прошла. Чего же обижаться, если правду он сказал? Как он тогда выразился? «Ты по собственной глупости сама свое счастье разрушила и я тебе только одно совершенно искренне желаю: чтобы ты никогда не поняла, какую же непоправимую ошибку совершила, отказавшись от человека, которому была по-настоящему нужна». Ох, Колька, Колька! Как же ты оказался прав! Да-а-а! Нужно будет с Панфиловым переговорить и к нам Егорова взять, что ли? Специалист-то он классный! Ладно, так и сделаю, но только не завтра – мне завтра самой придется выдержать жесточайшую головомойку. Эх, и достанется мне на орехи! Но по заслугам!

Конец ознакомительного фрагмента.