Когда болеют

Глава 1

Во вторник утром, ровно в 8 часов 17 минут и 3 секунды (потому что часы у доски немного спешат, но зато очень уверенно), в 4 «Б» классе царила такая тишина, что даже пылинка, пролетавшая мимо глобуса, замедлила ход, чтобы не нарушить атмосферу драматического ожидания. Дети сидели на своих местах, словно мыши, которые только что украли сыр из-под носа у кота и теперь боятся чихнуть. Глаза каждого были расширены, как у совы, которая увидела блины. Уши — на макушке. Носы — чуть вздёрнуты, будто улавливали запах неизбежного.

И тут, как в кульминации детективного фильма, Вовка Петухов, самый информированный человек в школе (он знал всё: где прячутся запасные ключи, кто съел последний блин в столовой и почему у директора пятно на галстуке), выглянул из-за учебника по математике, будто шпион из-за шторы, и прошептал так тихо, что даже слуховой аппарат у завуча, если бы он был, не услышал бы:

— Слышали?.. (пауза) — Училка заболела.

Слово «заболела» повисло в воздухе, как воздушный шарик, наполненный радостью и ацетоном. Сначала — тишина. Потом — одинокий кашель Светки из последнего ряда. Потом — вздох Ленки, будто она осознала, что Вселенная наконец-то стала справедливой. И наконец — взрыв, сравнимый разве что с пробуждением спящего вулкана, если бы этот вулкан был наполнен энергетиком, конфетти и детским смехом.

— УРА-А-А-А-А-А!!! — закричал Артёмка Балаболкин, вскочив на парту так резко, что его стул, как старый конь, встал на дыбы и умчался в угол, где зарыдал в тряпку для доски.

— Нет уроков! — орал Артёмка, раскинув руки, как король, вернувшийся на трон. — Нет контрольной по математике! — Нет диктанта! — Нет домашки! — Нет «сделайте упражнение 37, но устно»! — Нет «а кто хочет ответить первым?»! — Нет «вы все мне надоели»! — Нет вообще НИЧЕГО!

Он начал кружиться по парте, как балерина, но с выражением лица, будто только что выиграл миллион мороженых.

— А может, и на всю неделю? — мечтательно произнесла Ленка, закрыв глаза и подняв руки к небу, будто молилась неизвестному богу школьных каникул. — А может, на месяц? А может, она уедет в Арктику изучать пингвинов и забудет, что у нас вторник?

— Только бы не выздоравливала! — добавил кто-то с задней парты (позже выяснилось — это был Вовка, но он отказался признаваться, потому что боялся, что его похвалят). — Пусть лежит! Пусть лечится! Пусть пьёт чай с малиной! Пусть ест бутерброды под одеялом! Пусть смотрит сериалы! Только бы не возвращалась!

И тут началось невероятное.

Кто-то включил магнитофон (откуда он взялся — загадка, как и то, почему в школе вообще разрешены магнитофоны). Зазвучала «Калинка-Малинка» на балалайке, с бубнами и хором.

— Ура! — закричал класс. — Это же праздник!

И начались безумства:

Максимка из третьего ряда превратил парту в трон, украсив её цветными мелками и надписью: «Здесь сидел король без контрольных».Два мальчика устроили танцы на столах, как в фильме про пиратов.Ленка и Светка сшили флаг из тетрадок, на котором было написано: «Да здравствует болезнь!»Кто-то вырезал из бумаги бюст Нины Петровны, но с надписью: «Пусть лежит!» — и поставил его на подоконник как памятник.Вовка начал писать приглашения на «Праздник болезни учительницы», в которых было:«Дорогие одноклассники! Приглашаем вас на торжество в честь временного отсутствия педагогического давления. В программе: танцы, конкурсы, бесплатный воздух и отсутствие домашних заданий. Дресс-код: пижама и улыбка. P.S. Если Нина Петровна вдруг выздоровеет — приглашение аннулируется».

Артёмка тем временем устроил пресс-конференцию, стоя на шкафу с учебниками (которые, кстати, никто не открывал с сентября):

— Уважаемые граждане 4 «Б»! — кричал он в ручку, как в микрофон. — Сегодня — великий день! День, когда школьная система рухнула под напором человеческого счастья! Сегодня мы не ученики — мы свободные люди! Мы — вольные казаки! Мы — дети без диктантов!

— А что будет завтра? — крикнул кто-то из толпы.

— А завтра, — торжественно объявил Артёмка, — мы объявим 4 «Б» независимым государством! Столица — парта у окна! Гимн — «Калинка-Малинка»! Официальная валюта — жвачки! И ни одного урока! Никогда!

Но в этот самый момент, когда Артёмка уже готовился подписать Декларацию о независимости 4 «Б» кроваво-красным фломастером, дверь класса открылась.

И вошла она.

Завуч Маргарита Семёновна.

Строгая. Выпрямленная. Спина — как линейка. Взгляд — как рентген. В руках — тетрадь, обёрнутая в кожу (на самом деле — в папку от старого дневника, но выглядело устрашающе).

Она не вошла. Она вторглась.

Как генерал на поле боя. Как буря после тишины. Как контрольная после каникул.

Класс застыл.

Артёмка упал с шкафа. Флаг из тетрадок сгорел от одного взгляда. Магнитофон выключился сам. Даже бубны перестали бить.

Завуч медленно оглядела разруху: флаг, трон, приглашения, парня в пижаме (это был Вовка, он «вжился в роль»).

— Ребята, — сказала она, голосом, от которого замерзали чернила, — завтра к вам приходит новая учительница.

Пауза. Глубокая. Как шахта. Как дыра в знаниях Артёмки.

— Молодая. — Энергичная. — С дипломом отличника. — С трёхлетним опытом работы в школе-интернате для трудновоспитуемых. — Любит контрольные. — Обожает диктанты. — Знает 17 способов выявить списывание. — И, по слухам, может читать мысли.

Тишина. Полная. Гробовая. Даже пылинка упала в обморок.

Глава 2

Артёмка Балаболкин, ещё секунду назад стоявший на парте как победитель Олимпийских игр по прыжкам на стульях, медленно опустился с парты, будто его подкосили не только известие, но и тяжесть собственных грехов. Его ноги дрожали. Глаза стали стеклянными. Лицо побледнело, как у человека, который только что понял, что съел последнюю конфету и теперь должен это признать.

— Энергичная?.. — прошептал он, будто пробуя слово на вкус. — Э-не-ри-ч-ная?..

Он повторил это слово ещё раз, медленно, как заклинание:

— Э-не-ри-ч-ная…

И вдруг вскочил, как пружина, и закричал, указывая пальцем в потолок:

— Да это же кошмар! Это хуже, чем когда мама говорит: «Я купила тебе дополнительный задачник!» Это страшнее, чем «Я посмотрю твои оценки в электронном дневнике!» Это ужаснее, чем «У нас сегодня внеплановая родительская встреча!» Это… это… это не учительница — это живое оружие против детства!

— Она точно даст контрольную! — вскричала Ленка, хватаясь за голову, будто уже видела себя в окружении десятка задач про поезда, которые никак не могут встретиться на одном пути.

— И не одну! — добавил Вовка, бледнея. — Она даст две контрольные в один день! Под видом «повторения»! А потом скажет: «Ну что, легонько было?»

— И диктант! — прошептал Максим, сжимая ручку так, что она треснула, а чернила брызнули на потолок, образовав пятно, похожее на карту несуществующей страны под названием «Паника».

— И диктант не просто так! — завопил Артёмка. — Диктант с пунктуацией! С дефисами! С запятыми, которые нужно ставить "по смыслу"! А потом она скажет: «Ты не понял смысл? А ты думал, что смысл — это необязательно?»

— Она задаст на лето весь учебник! — простонал класс хором, как заклинание. — И рабочие тетради! И тетрадь для контрольных! И тетрадь для дополнительных заданий! И тетрадь для летних сожалений!

— Она заставит читать вслух! — прошептала Светка. — А я читаю так медленно, что к Новому году дочитаю до запятой!

— Она будет спрашивать по журналу! — вскричал Вовка. — По алфавиту! А я — Петухов! Я — последний! Я буду сидеть, как осуждённый, ждать своей очереди, а потом она скажет: «Петухов, ты опять не готов?»

— Она проверит тетради синей ручкой! — добавил кто-то. — А у меня там все ошибки красным! Это будет как кровавая бойня!

— Она поставит двойку за молчание! — предрек Артёмка. — Потому что «молчание — не ответ»!

— Она введёт систему штрафов за шум! — прошептал Максим. — За каждый смех — минус балл! За улыбку — домашка! За танец — родительское собрание!

— Она будет приходить на 5 минут раньше! — закричал Вовка. — Чтобы мы не успевали списать! И скажет: «Дети, вы что, думали, я опоздаю? Я — машина для знаний!»

— Она не будет смеяться над шутками! — простонала Ленка. — Даже если Артёмка скажет: «А можно с рифмой?» — она ответит: «Можно. Но сначала — диктант. И без рифмы.**

— Она не поверит, что собака съела тетрадь! — добавил кто-то. — Она скажет: «А собака съела и домашку по математике? И по русскому? И по природоведению? И по жизни?»

— Она попросит родителей прийти! — прошептал Артёмка, падая на колени. — А у меня папа работает вахтёром, мама — на почте, и они услышат, что я двоечник! И тогда… тогда… мне не дадут планшет до 18 лет!

Тишина. Глубокая. Как в бункере. Как в космосе. Как в голове у отличника.

Все посмотрели друг на друга. Глаза блестели. Руки дрожали. Даже часы у доски замедлили ход, будто боялись следующего урока.

И вдруг — всё изменилось.

Артёмка медленно поднялся. Его лицо стало серьёзным. Глаза — полными решимости. Он подошёл к доске. Стер мелом надпись: «Нина Петровна — уйди и не возвращайся!» И написал крупно, чётко, с восклицательным знаком:

«НИНА ПЕТРОВНА, БЫСТРЕЕ ВЫЗДОРАВЛИВАЙТЕ!»

И тут раздался его голос — глубокий, как у диктора на похоронах, но полный надежды:

— Ребята… а может… мы пожелаем Нине Петровне скорейшего выздоровления?

Пауза. Длинная. Как домашка на каникулы.

Потом — всплеск эмоций.

— Точно! — закричали все. — Быстрее, быстрее выздоравливай, Нина Петровна! — Мы будем слушаться! — Мы не будем шуметь! — Мы будем поднимать руку! — Мы даже будем делать упражнение 37 устно! — Я самостоятельно выучу таблицу умножения! — соврал Вовка. — Я не буду есть чипсы на уроке! — пообещала Светка. — Я не буду прыгать по партам! — сказал Артёмка. — Ну, почти.

Кто-то принёс большую белую бумагу. Кто-то нашёл маркеры. Кто-то включил торжественную музыку (это был Вовка, у него в кармане оказался телефон с записью «Гимна школы»).

И началось создание письма.

На большом листе, под диктовку Артёмки, появилось:

«Здравствуйте, Нина Петровна!

Мы очень-очень скучаем! Класс стал пустым без вас. Даже стены плачут. Окно запотело от грусти. Даже мел не хочет писать — он помнит ваш почерк.

Быстрее поправляйтесь! Мы будем хорошо себя вести! Обещаем!

P.S. Мы убрали все плакаты с надписью "Ура, болей дальше!" P.P.S. Мы сожгли "Праздник болезни" и флаг из тетрадок. P.P.P.S. Артёмка больше не будет прыгать по партам… пока вы не вернётесь.»

А внизу — подпись, написанная всем классом, как клятва:

«Весь класс, особенно Артёмка. P.S. Мы шутили. Вы — лучшая.»

Письмо запечатали в конверт, украшенный сердечками, солнышками и надписью:

«Срочно! Жизнь 4 «Б» зависит от вашего выздоровления!»

Глава 3

На перемене, ровно в 10:15 (по школьным часам, которые, кстати, опять спешат на три минуты, потому что завуч не доверяет точному времени — вдруг дети начнут жить по расписанию?), по коридору 3-го этажа пронёсся огненный вихрь в форме дежурного по школе — Саши Тарелкина.

Он бежал так быстро, что его ботинки отстали от пола, как у Тома и Джерри, когда тот мчится от бомбы. Волосы развевались. Глаза горели. В руке он сжимал листок — не просто записку, а священный манускрипт, на котором дрожащей рукой было написано:

«Артёмка Балаболкин — заболел. Температура 38,5. Лежит. Не придет.»

Саша влетел в учительскую, как торнадо, распахнул дверь с такой силой, что та захлопнулась обратно, ударив завуча по носу (но он даже не заметил — настолько важна была новость), и, задыхаясь от эмоций, выдохнул:

— Артёмка Балаболкин заболел! Простудился! Лежит дома с температурой! И, по словам мамы, уже трижды спросил: "А можно с рифмой?" — но это, скорее всего, бред!

Слово «заболел» пронеслось по школе, как ветер перемен, как сирена победы, как звонок, но только в обратную сторону — от урока к каникулам.

В столовой упала ложка. В спортзале замер мяч в прыжке. В кабинете биологии забыл дышать аквариумный окунь. Даже школьный попугай из кабинета природоведения (да, у нас был попугай, его звали Профессор и он повторял: «Кто не знает — тот идёт к доске!») вдруг замолчал, сел на жёрдочку и сказал тихо:

— …Слава… Богу…

Но настоящий взрыв эмоций произошёл в учительской — святая святых, где кипит чай, гаснут нервы и рождаются приказы.

Когда Саша ворвался туда и выпалил:

— Балаболкин болеет! — в комнате наступила секундная тишина, как перед грозой.

Потом — апокалипсис радости.

— УРА-А-А-А!!! — закричала Нина Петровна, вскочив с табурета так резко, что чашка с чаем взлетела в воздух, как ракета, и приземлилась прямо в цветок герани, который тут же расцвёл в три раза больше — от счастья.

— Балаболкин болеет! — повторила она, закрыв глаза, как будто молится. — Он болеет… он болеет… он не прыгает по партам… он не кричит «А можно с рифмой?»… он не предлагает устроить урок по космонавтике в тапочках… он ЛЕЖИТ!

— Наконец-то тишина! — воскликнула учительница математики, Мария Ивановна, и впервые за три года улыбнулась, не прикрывая рот рукой. — Я смогу объяснить деление столбиком, не перекрикивая крик: «А давайте сделаем это в рэпе!»

— Ни одного «А я знаю!»! — добавила физрук, Тамара Петровна, смахнув слезу счастья. — Ни одного «А давайте переделаем урок в дискотеку!», ни одного «А можно прыгать через скакалку на одной ноге и петь „Голубую ласточку“?», ни одного «А если мы устроим Олимпийские игры прямо здесь — в коридоре?» — Я смогу провести нормальную разминку! Без того, чтобы кто-то вдруг начал кричать: «А если мы превратимся в пиратов и будем искать клад под шкафом?!»

— Я даже диктант проведу спокойно! — сказала русичка, Лидия Семёновна, и её голос дрогнул от предвкушения. — Без криков: «А можно с рифмой?», без предложений вроде: «Вчера я встретил крокодила, он играл на балалайке и пел про любовь к капусте», без того, чтобы кто-то вдруг встал и начал декламировать стихотворение о том, как он болел и видел сон про инопланетян!

— Я смогу сказать: «Пишем слова: лес, сад, дом…» — и никто не закричит: «А если это дом инопланетянина? А если в лесу живёт единорог? А если сад — это космическая база?»

В учительской начался настоящий праздник.

Завуч Маргарита Семёновна, обычно строгая, как генерал на параде, достала из шкафа банку варенья (которую держала «на чёрный день») и сказала:

— Сегодня — чёрный день наоборот. Открываем!

Директор школы, Василий Григорьевич, вошёл, услышал новость и упал в кресло, как герой, переживший войну.

— Не может быть… — прошептал он. — Это… это чудо? — Нет, — ответил кто-то. — Это болезнь. — Лучшее, что могло случиться, — добавил директор, закрыв глаза. — Пусть болеет подольше. Хоть недельку. Хоть месяц. Хоть до Нового года! — А если повезёт — до выпускного!

Он встал, подошёл к доске и написал крупно:

«28 октября — День тишины в 4 «Б»» (Празднуется один раз, но с надеждой на повторение)

Потом достал грамоту, которую давно держал на всякий случай, и написал:

«За выдающиеся заслуги перед школой в области временного отсутствия шума и абсурдных предложений — Артёмке Балаболкину. Пусть болеет. С глубоким уважением, Коллектив школы №34»

Грамоту повесили на доску почёта. Рядом — фотография Артёмки, сделанная на утреннике, где он был одет как космонавт-поэт. Подпись:

«Спасибо, что болеешь. Мы ценим.»

В столовой в честь события добавили вторую порцию макарон по-флотски. В библиотеке открыли выставку: «Тишина. Красота. Покой.» В кабинете музыки включили колыбельную, хотя был вторник и урок физики.

А в 4 «Б» классе, когда дети узнали, что Артёмки не будет, они не закричали «Ура!», как в прошлый раз. Они посмотрели друг на друга, замерли… и вдруг все одновременно выдохнули, как будто выдержали экзамен по выживанию в условиях Артёмки-апокалипсиса.

— Ну что, — сказал Вовка, — тихо? — Очень, — ответила Ленка, оглядываясь. — Слишком тихо… — Это хорошо, — прошептал Максим. — Это прекрасно. Это… рай.

Они сели по местам. Открыли учебники. Никто не прыгал. Никто не предлагал устроить урок-квест. Никто не пел. Никто не танцевал.

И в этот момент все поняли: Школа может быть… нормальной.

А где-то далеко, в своей комнате, Артёмка Балаболкин чихнул, посмотрел на потолок и прошептал:

— А можно с рифмой?

И тут же заснул — потому что болел.

А в учительской подняли чашки с чаем и тихо, как заговорщики, произнесли:

— За Балаболкина. Пусть болеет. — За тишину. — За покой. — За завтрашний диктант без криков. — За жизнь.

Эпилог

В тот день школа №34 жила по-другому.

Не было криков в коридорах. Не было внезапных танцев на переменах. Не было предложений переделать урок математики в космическое приключение с рифмами и костюмами.

Была тишина.

Но не та, что бывает, когда все затаились перед входом директора. Не та, что наступает, когда кто-то получил двойку. А другая тишина — тёплая, спокойная, почти благодарная. Тишина, в которой можно услышать, как работает доска, как шелестит страница учебника, как учительница говорит: «Молодец» — и это звучит искренне.

Учителя пили чай. Дети писали диктанты. Физрук проводил разминку без пиратов и инопланетян. А в 4 «Б» классе впервые за месяц никто не просил перерыв на танцы.

Но где-то в глубине души у каждого — и у детей, и у взрослых — звучал тихий вопрос:

А не слишком ли хорошо?

Потому что, когда в школе слишком тихо, начинаешь понимать: шум — это не всегда плохо. Хаос — не всегда враг. А тот, кого все считают «невыносимым», может быть тем самым человеком, который делает школу живой.

Артёмка Балаболкин болел. Он лежал под одеялом, чихал, смотрел мультики и мечтал вернуться. Он даже написал стихотворение:

«Я болею, я лежу, Никуда не потащу. Но зато теперь пойму — Как я класс свой полюблю!»