Князь Андер Арес 12

Глава 1

Тимофей Грехов

Князь Андер Арес. Книга 12

Вернувшись домой, я тут же устроил проверку.

—Сканер, — активировал я конструкт.

Прослушка стояла на месте. Ничего нового не добавилось, ничего не убавилось.

Честно говоря, я надеялся, что после смотрин генерал даст команду и хотя бы камеру уберут. Не дал, ну и хрен с ней.

Я разулся, снял джемпер, повесил новую рубашку на спинку стула, чтобы не мялась, и прошёл на кухню. Заварил чай в кружке, сел на подоконник и стал думать.

Разговор за столом не выходил у меня из головы.

Правители переживают за свою судьбу и за судьбу своих близких, конечно же, если близкие у них есть. На остальных им плевать. Их выбирают для того, чтобы они заботились о народе, а на деле забота начинается и заканчивается на них самих и на тех, кто их туда поставил.

И тут я поймал себя на мысли, от которой стало неуютно.

На Грее было точно так же.

Валадимир Ирвент заботился о своём роде, когда подставлял меня подЗов. Меньриэль Селани с его превосходством расы. Даже Наран, вождь драконов, который признал долг и тут же отказался воевать, потому что своих жалко, а людей не очень.

Так что говорить, будто на Земле всё хуже, я не мог. Это было бы враньём.

Единственное, что я мог сказать, глядя себе в глаза, что пока я жил на Грее, я старался улучшить жизнь простолюдинов. Школа имени Лилии, очистка воды в Виндаре, газета, дороги, големы, дворянство гвардейцам за службу. Но будем смотреть правде в глаза: делал я это без всякой великой доброты. Просто я понимал, что сильный народ — это сильный род. Всё взаимосвязано.

Встал вопрос!

КАК ЗАСТАВИТЬ ПОЛИТИКОВ СЕСТЬ ЗА СТОЛ?

Чтобы ответить, следовало задать себе другой вопрос, попроще. Чего правители боятся больше всего?

Я перебрал варианты. Потеря денег? Позор? Тюрьма? Всё это было не то.

Хотя ответ напрашивался простой и старый как мир: смерти.

Я старался идти по пути мира, исцеляя людей, давая им надежду в завтрашний день. Но, как оказалось, это было не той мотивацией.

Ни один из них не боится, что умрёт солдат. Каждый из них боится, что умрёт он.

Я сидел на подоконнике с остывшим чаем и крутил эту мысль. Несмотря на это, убивать я никого не собирался. Нужно было найти другой путь.

Я слез с подоконника и включил телевизор.

Ведущий вечерних новостей стоял на фоне карты и говорил, что завтра в Пекине состоится закрытая встреча мировых лидеров. Формулировки в анонсе были такие, что я заслушался. «Обмен видением по вопросам глобальной стабильности». «Консультации без заранее согласованной повестки и без итогового документа». Корреспондент честно признался, что состав участников подтверждён частично, что журналистов на площадку не допустят вовсе и что источники объясняют встречу «необходимостью снять взаимные озабоченности в связи с обстоятельствами последних дней».

Обстоятельства последних дней, значит.

Ведущий добавил, что в кулуарах встречу уже называют самой представительной за последние десять лет.

Я стоял посреди комнаты, смотрел в экран и почувствовал, как у меня медленно расползается по лицу улыбка.

— «Это будет самое безумное, что я делал за свою жизнь!» — пронеслась у меня мысль.

СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Утро я начал с обеспечения себе алиби, и получилось это на удивление буднично.

Я встал в семь, погремел посудой, сварил себе кофе. Потом сел за ноутбук и полчаса честно листал форум для стажёров адвокатских образований.

А в восемь я в ванной комнате создал двойника. Мой второй Я устроился в кресле у окна с ноутбуком на коленях, время от времени менял позу, тянулся за кружкой, разминал шею и раз в двадцать минут вставал похромать до кухни. Я закольцевал конструкт на самоподпитку из пространства, дал ему простую программу поведения на четыре часа и остался доволен.

Сам я накинул невидимость, вышел через балкон и телепортировался сначала на Камчатку.

Искра после Будапешта едва заметно просела, но идти на такое дело с неполным запасом мне не хотелось. Я вышел на застывшую корку у жерла Шивелуча, сел в медитацию и за несколько минут подзарядился энергией. После чего я снова телепортировался — в Пекин.

Подо мной лежала громадная площадь, вымощенная плитой, с широченными проспектами и с потоками машин.

Здание, которое мне было нужно, я узнал сразу, потому что видел его в новостях. Это был «Дом народных собраний». Он стоял на западной стороне площади и выглядел так, как в середине прошлого века представляли себе величие. Длинный фасад в две сотни метров, ряды светлых колонн под самую крышу, зелёный фриз по верху и широкая лестница у главного входа.

К подъездам с северной стороны один за другим подтягивались кортежи. Я снизился, повис в воздухе над карнизом и стал смотреть.

Работали китайцы красиво. Ни одной лишней машины, ни одного человека, стоящего без дела. Отдельно, метрах в двухстах, за оцеплением, топталась пресса. Над площадью не летало ни одного дрона. Небо в радиусе нескольких километров закрыли, я это чувствовал по тому, как далеко в стороне разворачивались самолёты, заходящие на посадку.

Вскоре я телепортировался внутрь. Под чарами невидимости меня никто не замечал.

Зал я нашёл на втором этаже, в западном крыле. Огромный, с колоннами по периметру и без флагов, что говорило о статусе встречи лучше любого анонса. Флаги ставят, когда потом будет коммюнике. Здесь коммюнике не планировалось.

В центре зала собрали круглый стол метров пятьдесят в поперечнике, с вырезом посередине, куда поставили низкие цветы в плоских вазах. Табличек с именами не было, только вода, блокноты, карандаши и наушники синхронного перевода на каждом месте.

Я устроился под потолком, меж двух люстр, поставил на себя скрыт и стал ждать.

Заходили они долго, минут сорок.

Первым появился правитель этой страны.

Дальше пошли остальные, и рассадка сложилась сама, если так можно сказать — по интересам. И вышло это настолько наглядно, что я хмыкнул.

Слева от хозяина устроился мой президент. Он приехал одним из последних, вошёл быстрым шагом, поздоровался с хозяином за руку, что-то сказал ему на ухо, и хозяин коротко улыбнулся. Рядом с ним сел его сосед и союзник, президент Беларуси.

Чуть дальше по дуге премьер Индии. За их

А напротив, через цветы, расположилась другая половина.

Заокеанский президент занял место точно по оси, лицом к хозяину, и сел, откинувшись, широко положив руки на подлокотники. Он что-то говорил соседу справа, не поворачивая головы, и сосед… глава крупнейшей европейской комиссии, женщина в тёмно-синем, как болванчик кивала после каждой фразы, не поднимая глаз от блокнота. Рядом расселись остальные европейцы. Француз поправлял очки, видимо снова получил фингал от жены. Британец листал бумаги, которые ему явно подсунули в машине. Дальше сидели поляк, скандинавка и ещё несколько человек, чьи страны я честно не опознал по лицам, но опознал по манере держаться, потому что все они смотрели не на хозяина зала, а на заокеанского гостя, ловя его настроение.

И почти на самом краю их дуги, меж двух пустых стульев, сидел человек в тёмной рубашке без галстука. Он приехал в том же полувоенном виде, в котором ходил последние годы, и было видно, что за этот стол его посадили из вежливости. Он бросал взгляды на президентов Америки и России, которые делали вид, что не замечают его.

Напряжение в зале стояло такое, что его можно было щупать руками.

Я снял поверхностные мысли по кругу.

Большинство хотело надавить на президента России, чтобы он допустил их больных в больницы. Чтобы их комиссии были допущены до анализов исцелённых. Чтобы он вернул войска в границы 1991 года, ведь именно его страна, ПО ИХ АВТОРИТЕТНОМУ И, БЕЗУСЛОВНО, ЕДИНСВТЕННО ВЕРНОМУ МНЕНИЮ, была агрессором. А то, что конфликт начался не с 22 года, и даже не с 2014, а раньше… когда НАТО начало расширение на восток, что и послужило главной причиной конфликта.

Честно, я не понимал, почему наш президент до сих пор не разместил военные базы и ядерные боеголовки на Кубе. Чтобы американцы на себе прочувствовали какого это… когда тебе отвечают той же монетой.

Вскоре заседание открыл хозяин. Он говорил недолго и очень аккуратно. Про важность прямого разговора, отсутствие протокола, закрытые для прессы двери и просьба высказываться откровенно. Ему вежливо похлопали.

Потом слово взял заокеанский гость, и я послушал ровно две минуты. Про «беспрецедентный вызов, стоящий перед всем человечеством», про «необходимость прозрачности в вопросах, затрагивающих глобальную безопасность», и про то, что односторонний доступ одной страны к «феномену неустановленной природы» создаёт «дисбаланс, который мировое сообщество принять не может».

— «Дисбаланс — хорошее слово, — мысленно усмехнулся я. — Как всегда, умение вертеть словами и обещаниями у американцев — на высоте».

Мой президент слушал, глядя в стол, и на скулах у него ходили желваки. Женщина в синем кивала. Человек в тёмной рубашке торопливо записывал.

Я досчитал до трёх и решил, что достаточно.

Оставалось одно. Показать им, что я не феномен, не голограмма, не предмет для консультаций и не строчка в их повестке.

Я тронул метаморфизм и изменил лицо. Поверх легла иллюзия серебряного доспеха, затем отрастил крылья и активировал чары перевода.

Заокеанский гость как раз произносил слово «ответственность».

Я снял скрыт и появился в центре круглого стола, над цветами, зависнув в двух метрах от пола.

Первую секунду не происходило ничего. Вообще ничего. Самым влиятельным людям планеты потребовалось время, чтобы поверить в то, что они видят.

Потом зал взорвался.

Охрана сработала быстро, надо отдать ей должное. Ближайшие телохранители рванули к столу, и я услышал одновременно щелчки расстёгиваемых кобур, чей-то короткий выкрик по-китайски и топот от двух дверей сразу. Двое американцев из личной охраны прыгнули к своему президенту, третий вскинул руку с пистолетом, но выстрелить не решился, потому что за мной, по прямой линии, сидела половина Европы. Китайцы не доставали оружия. Они просто выросли между столом и своим руководителем плотной стеной и застыли, глядя на меня снизу вверх.

А потом я увидел то, ради чего, наверное, стоило прожить две жизни.

Европейская сторона стола пропала.

Отступать и заслоняться помощниками она не стала. Она нырнула под стол, вся, сплошняком, за две секунды. Первым, как ни странно, ушёл вниз француз, за ним женщина в синем, у которой при этом с колен посыпались бумаги, за ней британец, скандинавка, поляк и все остальные. Заокеанский президент, тот, что минуту назад говорил про ответственность, потерял стул, потому что вцепился в столешницу и завалился под неё вместе с ним, и я слышал, как под столом он повторяет: «Get it away, get it away»*.(Убери это, убери это прочь.)

К слову, президент в тёмной рубашке оказался под столом раньше него. Он вообще, по-моему, сориентировался быстрее всех в зале, и рефлексы у него сработали правильные, что для человека, который несколько лет живёт под ракетными тревогами, вполне объяснимо.

И вот тут произошло то, чего я не мог придумать даже в самом злом настроении. Он полез не куда-нибудь, а к своему главному покровителю. Под стол, поближе, под защиту, как ребёнок в грозу лезет к отцу под одеяло.

А покровитель начал отпихивать его ногой.

Я видел это сверху, между цветочными вазами, отчётливо, как в кино. Дорогой чёрный туфель упирался в плечо человека в тёмной рубашке и толкал его от себя, толкал настойчиво, коротко, и в мыслях у толкающего билось совершенно ясное: «Он пришёл за ним, не за мной, пусть отползёт».

Я держал лицо, потому что архангелам не положено ржать. Но, откровенно говоря, далось мне это тяжело.

Я развернулся в воздухе на другую сторону.

И там всё было иначе.

Хозяин зала стоял. Он поднялся, когда я появился и остался на месте, у своего стула, опустив ладони вдоль тела. В глазах у него плескался страх, обычный человеческий страх, и он его не прятал, но и не показывал, а просто позволял ему быть. Смотрел он мне прямо в лицо.

Мой президент тоже стоял. Он не сказал ни слова и стоял, слегка развернувшись к столу боком, будто прикидывая, откуда пойдёт следующее движение. Президент Беларуси поднялся вместе с ним, набычился и упёр кулаки в столешницу.

Южный премьер сидел, сложив руки перед собой, и беззвучно шевелил губами. Как я понял, молился.

— Вы собрались здесь не для того, чтобы говорить о мире, — сказал я. Каждый в этом зале услышал меня на своём языке. — Два дня над больницей висит слово Божье. Видимо, вы не осознали, что я реален…

И выпустил силу.

Все, кто стоял, оказались на полу. Телохранители повалились там, где стояли, и оружие поехало по мрамору. Помощники сложились на своих стульях.

Когда я оглядел помещение, на ногах остались трое.

Хозяин зала, президент России и Беларуси.

— Подойдите, — прогрохотал мой голос, но показал я только на двоих.

И надо отдать этим двоим должное — они подошли.

Генеральный секретарь КНР отпустил спинку стула, обошёл стол по дуге. Второй пришёл с другой стороны, тяжело ступая, и остановился рядом с ним, плечом к плечу.

Выбор мой на них пал не просто так, и я хочу это объяснить, чтобы не выглядело капризом.

Первый за годы у власти вытащил страну из нищеты в первую экономику мира. Он накормил миллиард с лишним человек. Как он это делал, мне нравилось не всё, но результат того стоил.

Второго я уважал по другой причине. За всё время, что я жил на Земле, я не услышал о нём ни одного плохого слова от обычных людей. Ни от мужиков в курилке, ни от таксистов, ни от соседей по палате… ругали всех. Его — нет.

— Высшее исцеление — регенерация, — беззвучно создал я два конструкта.

Зелёное свечение накрыло обоих сразу и держалось секунд восемь.

Когда свечение погасло, я увидел двух мужчин, которым нельзя было дать больше тридцати пяти. Кожа разгладилась, спины выпрямились, волосы у обоих потемнели, и оба стояли, ошалело ощупывая собственные лица. Второй расстегнул ворот, потрогал шею и вдруг присел два раза, будто проверяя колени, а потом коротко и совершенно по-мальчишески засмеялся. В этот момент его усы выглядели совершенно несуразно.

Из-под стола на это уже смотрели. Я видел бледные лица в темноте под столешницей, видел, как кто-то тянется за телефоном, и не мешал.

— НЕ ЗЛИТЕ НЕБЕСА! — сказал я так, что задрожали витражи в дальнем конце зала.

После этого я повернулся к своему президенту.

— Не разочаруй, — сказал я, и пусть думает сам, что я имел в виду.

Больше добавлять было нечего. Всё, что нужно, я написал пять дней назад крупными буквами, а объяснять текст дважды, значит признать, что он был слабым.

Я собрался прыгать.

— Стой, — позвал меня президент Беларуси.

Я обернулся.

— Я благодарен тебе, — сказал он. — Но моя жена…

И вот тут я зауважал этого человека уже по-настоящему.

Ему только что вернули четыре десятка лет жизни. Ему в этот момент можно было просить что угодно, и он это понимал, потому что человек, доросший до его должности, соображает быстро. Семья для него и есть родина. Ради неё он столько сил и времени тратил. И омолодив только его… я нарушал это вИденье.

Я посмотрел на ген. секретаря. Тот молчал, но взгляд у него дёрнулся в сторону, и в мыслях у него тоже стояло женское лицо.

— Да будет так, — сказал я.

Я легко узнал по их мыслям, где сейчас находятся их жёны, и телепортировался.

Первая была в концертном зале.

Пустой партер, зашторенные окна, на сцене ряды стульев для оркестра, а сама она стояла у рояля с папкой в руках и слушала, как молодая девушка поёт под аккомпаниатора.

Я появился у неё за спиной, и первым меня увидел аккомпаниатор. Он перестал играть, и в тишине женщина обернулась.

Кричать она не стала. Она посмотрела на крылья, на венец, на серебро, и медленно опустила папку на крышку рояля.

— Высшее исцеление — регенерация,— произнёс я.

Зелёный свет окутал её, и девушка на сцене закрыла рот обеими руками и осела на пол.

— Он о тебе просил, — сказал я по-китайски. — Помни об этом.

И прыгнул дальше.

Второй дом стоял за городом, в стороне от трассы, среди сосен. Обычный дом, добротный, с широким крыльцом и с огородом сбоку, каких по нашей полосе стоят миллионы. Женщина в тёмном платке возилась у грядки, подвязывая помидоры к колышкам, и рядом с ней стояло ведро, накрытое тряпкой.

Она разогнулась и увидела меня.

И, честное слово, из всех реакций, что я собрал за это утро, эта мне понравилась больше всех.

Она перекрестилась.

Отшатываться и кричать она не стала. Перекрестилась, отставила лейку, вытерла руку о фартук и сказала негромко.

— Господи.

— Муж попросил за тебя, — сказал я.

Женщина смотрела на меня, и глаза у неё наполнились слезами. А потом она спросила совсем не о том, о чём я ожидал.

— Он живой? Он просил оттуда? — посмотрела она наверх.

И только теперь я понял, как это выглядело.

— Живой, — тут же ответил я. — И теперь будет жить долго.

Зелёное свечение накрыло её вместе с грядкой. К слову, у неё в теле нашлось много всего, что накопили годы, и я вычистил всё до последнего, включая то, о чём она сама, скорее всего, не знала. Регенерация вернула ей лет сорок, и в конце передо мной стояла симпатичная молодая женщина в старушечьем платке и в галошах на босу ногу.

Она подняла руки к лицу, потрогала щёки и заплакала, а я телепортировался домой.

Послал двойника в ванную, развеял там иллюзию и вернулся в кресло. Откинулся на спинку, положил ногу на ногу и стал ждать.

По моим прикидкам, тем людям требовалось минут двадцать, чтобы вылезти оттуда, отдышаться и вспомнить, кто они такие.

— «Надеюсь, теперь-то мне удалось их заинтересовать?» — пронеслась у меня мысль.

Глава 2

Сутки после Пекина мир молчал.

Экстренного выпуска, срочной строки внизу экрана, взъерошенного корреспондента у чужого посольства… ничего этого не было.

О встрече говорили, куда там без этого.

Пресс-служба хозяев встречи сообщила, что «консультации прошли в конструктивной атмосфере взаимного уважения». Наш МИД добавил, что «состоялся обмен мнениями по широкому кругу вопросов международной повестки», и отдельно уточнил, что итоговых документов не предусматривалось изначально. Заокеанский Белый дом выдал формулировку, от которой я даже присвистнул: «Президент провёл ряд двусторонних и многосторонних контактов; о деталях закрытых консультаций мы не сообщаем». Европейская комиссия ограничилась двумя абзацами про «важность прямых каналов коммуникации».

Журналисты, надо отдать им должное, землю рыли.

На брифинге в Брюсселе какая-то девушка из итальянского агентства встала и спросила прямо: правда ли, что заседание было прервано? Пресс-атташе ответил, что не располагает информацией о ходе заседания. Она переспросила, был ли инцидент, связанный с безопасностью. Он сказал, что вопросы безопасности не входят в его компетенцию, и предложил обратиться в соответствующие службы. Тогда она спросила, почему из зала не вышли шестнадцать человек разом, а выходили по одному с интервалом в двадцать минут. Пресс-атташе поблагодарил за вопрос и перешёл к

В Вашингтоне пошли дальше. Там на прямой вопрос про «сообщения о появлении неопознанного объекта в зале» представитель администрации ответил, что «не будет комментировать спекуляции, основанные на анонимных источниках». А потом добавил, что президент «находится в отличной форме и продолжает работу по графику».

Немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что у участников встречи была какая-то договорённость. Все, включая тех, кто друг друга терпеть не может, решили, что о произошедшем молчат. И я даже понимал, почему.

Признать публично, что в зал влетел архангел и уложил всех на мрамор одним движением, значило признать, что твоя охрана, твоя разведка, твои радары и твои триллионы не стоят ничего. Что тебя, властелина полумира, можно взять за шкирку в любой момент. А хуже всего… что половина зала это увидела из-под стола.

Особенно тот эпизод с туфлёй. Я до сих пор его помнил в деталях и меня разбирало каждый раз, как вспоминал.

Честно, я даже немного поругал себя за то, что не остался и не послушал, что происходило после моей телепортации. Но не сильно… ведь я понимал, что шило в мешке не утаишь. В зале находилось много человек, не только главы стран, также переводчики, помощники и охрана. Плюс камеры, которые в таких залах есть всегда, как бы их ни отключали для протокола.

Кто-то уже вечером рассказал жене. Кто-то любовнице. Кто-то за третьей рюмкой другу, который «умеет держать язык за зубами».

— «Дня три, — прикинул я, — максимум четыре. Потом это вылезет, и вылезет так, что мало кому понравится».

Меня, к слову, это устраивало. Я своё сказал, а дальше пусть главы государств работают. Так сказать, отрабатывают свой заработанный хлеб.

А пока же следовало жить как обычно.

Соня, как и обещала, позвонила в начале второго и объявила, что забирает меня на весь день, потому что «в агентствах дурдом» и ей крайне необходимо отдохнуть и привести мысли в порядок.

Возражений с моей стороны не последовало.

И когда она подъехала за мной, мы начали выбирать в какой кинотеатр пойдём и на какой фильм. Выбор пал на какую-то отечественную комедию, потому что на постере у неё было честное обещание, что думать не придётся. Обещание оказалось правдой. Полтора часа герои путали чемоданы, роняли торты и бегали друг за другом по коридорам санатория, а зал старательно смеялся.

Я сидел с попкорном на коленях и наслаждался этим временем.

— Ты чего улыбаешься? — шепнула Соня. — Смешного же ничего не было.

— Да так, вспомнилось.

— Расскажешь.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил я.

Ужинать поехали в ресторан на Весенней. Соня заказала рыбу и белое вино, я взял стейк и кружку пива.

Когда с едой было покончено, Соня отставила бокал, положила локти на стол и посмотрела на меня.

— Соколов, — сказала она, — скажи честно: у тебя на вечер планы есть?

Тот момент, что уже был вечер, она, видимо, пропустила.

— Планы у меня грандиозные, — не растерялся я. — Дома лежит распечатка перечня вопросов к квалификационному экзамену. Двести восемьдесят пунктов. Собирался начать с этики.

— С этики, — повторила она. И медленно, глядя мне в глаза, провела носком босоножки по моей ноге под столом, снизу вверх. — А если я скажу, что у меня к тебе есть вопросы по этике поинтереснее?

Я хмыкнул.

— Например?

— Например, — она понизила голос, — этично ли отпускать девушку домой в десять вечера, если она весь фильм думала совсем не про кино.

Вот тут я и задумался.

Потому что первым делом в голове у меня всплыли не Сонины слова и не её нога под столом, а картинка моей квартиры.

Я прекрасно понимал на что она мне чуть ли не прямым текстом намекает. Я представил себе оперативника в наушниках, который ЭТО слушает и делает пометки в журнале. Потом представил, как эту запись, чисто по служебной необходимости, слушает начальник смены. А потом, теоретически, отец.

Нет уж. Такого удовольствия я им не доставлю.

— Этично, — сказал я, — но глупо. Только у меня проблема. Меня вчера соседка сверху затопила.

Соня подняла брови.

— Сильно?

— Прихожая и половина комнаты, — с чувством я вздохнул. — Она стиральную машину поставила и ушла в магазин. Пришла, а у неё шланг слетел. Ламинат вздулся, обои снизу отходят. Сегодня утром я сушилку у Артёма забрал, она там гудит и воняет мокрой пылью. Спать в этом можно, но приятного мало.

— Бедный ты, — Соня даже не расстроилась. Она просто достала телефон. — Значит, поступим иначе.

— Иначе, это как? — спросил я, думая, что она пригласит к себе домой. Она тоже жила отдельно от родителей, и у неё я ни разу не был.

— Иначе, это «Кристалл-люкс», — сказала она. — Пять минут отсюда. Я туда клиентов селю, там нормально. И у них в люксах джакузи.

— Джакузи, — повторил я.

— Джакузи, Соколов. — Она подняла глаза. — Ты против?

Против я, разумеется, не был.

Номер оказался на шестом этаже, с окном во всю стену и видом на подсвеченный мост. Обстановка стандартная для такого места: светлые стены, огромная кровать, два халата на плечиках и дверь в ванную, за которой стояла купель на изогнутых ножках.

Я аккуратно прислонил трость к креслу, снял джемпер и заказал в номер вино и закуски. Мне принесли бутылку белого в ведре со льдом, тарелку с сыром, виноград, оливки и креветки на шпажках.

Дальнейшее я, пожалуй, оставлю при себе.

Скажу только, что джакузи мы испробовали честно, по всем режимам, включая тот, где струи бьют снизу. Вино почти не тронули, бутылка так и осталась в подтаявшем льду, зато креветки ушли все.

Проснулся я утром от того, что меня разбудили. Причём разбудили таким способом, что я не сразу понял, сплю ещё или уже нет.

Одеяло было откинуто, в комнате стоял серый рассвет, а Соня, судя по всему, встала раньше, успела умыться и решила, что уходить на работу просто так, это невежливо.

— Доброе… — начал я и осёкся.

— Молчи, — произнесла она, оторвавшись от процесса. — Это благодарность.

— За что?

Она подняла на меня глаза, и в них плескалась чистая, ничем не разбавленная вредность.

— За ночь, Соколов. Ты вчера очень хорошо себя вёл.

Что я мог на это ответить? Я откинулся на подушку и решил, что спорить с женщиной, которая делает тебе приятно, глупо.

Ушла она через двадцать минут, взъерошенная и довольная собой. Схватила сумку, поцеловала меня в плечо и уже от двери сказала, что позвонит вечером.

Вскоре я встал, оделся, оставил ключ на стойке и вызвал такси.

Дорога до дома заняла минут пятнадцать,

Серой легковушки у выезда с гостиничной парковки не было.

Я не поверил и активировал сканирующие чары.

— «Хм… пусто», — поймал я себя на мысли.

У моего подъезда я вышел, расплатился, постоял, изображая человека, который ищет в кармане ключи, и прогнал сканирующие чары ещё раз. Двор был чистый.

В квартире я повторил проверку. И с радостью отметил, что технику они тоже сняли.

Я сел на диван с мыслью, что, скорее всего, у конторских появилась настоящая работа, а не следить за парнем дочери начальника.

И это значило, что я мог продолжать помогать людям и заодно раскачивать общество.

Этой же ночью я и начал.

Кемерово, свой родной онкоцентр, я взял первым. Прошло почти две недели с моего первого визита, и корпуса за это время не опустели. Наоборот, койки заполнились новыми пациентами, теми, кто ждал очереди месяцами и вдруг рванул в город, где случилось чудо. В приёмном я насчитал в два раза больше раскладушек в коридоре, чем в прошлый раз.

— Сканер, —чтобы убедиться, что никто не лежит под скальпелем. Площадныйсомнумна дежурную смену. Дальше реанимация, взрослые отделения, детский корпус в конце.

— Высшее исцеление — сканер — регенерация…

К половине третьего я закончил с Кемерово и прыгнул в Новокузнецк. Оттуда, в Новосибирск, и напоследок заглянул в Томск.

И в каждом городе я, уходя, оставлял в небе над больницей одну вещь: иллюзорные чары в форме крыльев. Решил, что пора оставлять свою визитную карточку.

Пусть люди смотрят, снимают на телефоны и разгоняют новости по СМИ. К слову, этой ночью я обнаружил иностранцев. Шесть человек в четырёх городах. Немец в Новосибирске, двое англичан — один в Кемерово, второй в Томске, араб в Новокузнецке и двое китайцев — женщина в Томске и парень в Новосибирске.

Я помог только последним. Остальные… остальные пусть требуют от своих правителей изменить политический курс.

И пока их правители не сядут за стол, не будет ни исцелений, ни знамений, ни заступничества.

Закончил я в начале шестого утра по томскому времени. Искра просела процентов на восемь, что для четырёх городов было смешной ценой, но я всё равно прыгнул на Шивелуч и посидел несколько минут у жерла, заполняя резерв.

Домой вернулся к семи, прогнал по квартире сканирующие чары, убедился, что мне снова не повесили прослушку и завалился спать.

(ОТ АВТОРА: напоминаю, это альтернативная реальность. Прошу не проводить параллелей с нашим миром.)

Российская Федерация,

г. Москва, Кремль,

Ситуационный центр.

За овальным столом собрали двадцать два человека, среди которых находился генерал-лейтенант Лебедев Александр Николаевич.

Свет в помещении держали приглушённым, потому что на двух больших экранах по левой стене крутили материалы. На одном застыл кадр из Будапешта, золотой пергамент над больничным корпусом. На втором стояла на паузе картинка из пекинского зала, снятая китайской камерой с потолка, где над цветочными вазами висела фигура с развёрнутыми крыльями.

Лебедев говорил стоя, положив папку на стол и почти в неё не заглядывая.

— Товарищ президент, разрешите по существу. Сводка подготовлена сводной группой. Привлекались специалисты Института религиоведения, историки, лингвисты-текстологи, психологи и наши аналитики. Работали по двум эпизодам. Будапештское обращение и пекинский эпизод.

Он перевернул страницу.

— По тексту обращения. Лингвисты дают однозначное заключение. Текст написан на современном русском языке. Калек с английского нет, переводных конструкций нет, порядок слов естественный. Архаический слой в тексте есть, но он наносной, стилизация. Автор владеет юридической и военной лексикой. Слова «обет», «клятвопреступление», «заступничество» употреблены терминологически верно, в церковном значении, а не в бытовом. При этом рядом идут вполне современные обороты. — Он сделал паузу. — Вывод группы: автор либо носитель русского языка, либо владеет им на уровне носителя.

— Дальше, — коротко сказал президент.

— По содержанию. Религиоведы отмечают, что автор укладывается в канон. Архангел Михаил, и в православной, и в католической традиции, являлся архистратигом, воином небесного воинства, и он же взвешивает души на весах. В обращении дважды упомянуты весы, причём как требование к политическому устройству. Печать в виде круга с мечом соответствует иконографии. Ошибок канона группа не нашла ни одной.

Лебедев выдержал секунду.

— И отмечают ещё одно. Автор ни разу не назвал имени Христа в тех местах, где христианский проповедник назвал бы его обязательно. Он говорит «Небеса», «Господь», «Творец». Богословы затрудняются трактовать.

— А историки? — спросил кто-то с дальнего конца.

— Историки указывают, что все исторические отсылки в тексте точны и все они относятся к спорным точкам современной политики. Расширение блока на восток и данные при этом обещания. Применение атомного оружия по японским городам. Поведение наших солдат в сорок пятом году в отношении гражданского населения противника. — Лебедев поднял глаза. — То есть автор в курсе современной политической повестки на уровне человека, который читает новости. Он не вневременная сущность, которая проснулась после тысячелетнего сна. Он живёт с нами в одном информационном поле. И он выбирает сторону сознательно.

По столу прошло движение.

— И последнее, товарищ президент, психологи отработали пекинскую запись покадрово. Их вывод — это демонстрация и она выстроена как спектакль. Объект не причинил вреда ни одному человеку. Он не уничтожил ни одного предмета. Он положил на пол всех неугодных и поощрил тех, кого он считает достойным.

— Спасибо, Александр Николаевич. Садитесь. — Президент повернул голову. — Валерий Игнатьевич, вы у нас с чем вернулись?

Поднялся сухой человек в очках, с папкой потолще генеральской.

— Товарищ президент, я вчера вернулся из Минска. Работали три дня, группа семь человек, плюс белорусские коллеги. Обследовали двоих. — Он открыл папку. — Заключение согласовано с обеих сторон и подписано.

Он говорил быстро, глотая слова.

— Биологический возраст обоих обследуемых — тридцать три и тридцать шесть лет. Паспортный Вам известен. Сердечно-сосудистая система в состоянии, характерном для тренированного человека этого возраста. Хронических заболеваний нет ни одного. Все ранее задокументированные диагнозы отсутствуют. У супруги обследуемого в анамнезе была операция двадцатилетней давности, послеоперационных спаек нет, рубец на коже отсутствует. Костная мозоль на старом переломе левого предплечья не обнаружена, кость однородна. Зубы… — Он поднял глаза. — Зубы восстановлены, полностью. Коронки и пломбы просто вытолкнуты из ткани.

В центре стало очень тихо.

— Следов вмешательства нет, — продолжил специалист. — Кровь чистая, ни одного неизвестного соединения, никаких инородных частиц, никакой остаточной радиоактивности, гормональный фон в норме. Онкомаркеры нулевые. Теломеры… — Он замялся. — Товарищ президент, теломеры длинные. Как у молодого человека. Я не могу это объяснить, я могу это только зафиксировать.

Он перевернул страницу.

— И второе. Я связался с китайскими коллегами по закрытому

Специалист сел, снял очки и стал их протирать, и было видно, что руки у него подрагивают.

— И что мы имеем? — задумчиво спросил президент.

— Кхм, — подал голос Лебедев. — Если позволите?

— Да, конечно, Александр Николаевич. — Президент сделал паузу и обвёл стол взглядом. — Это всех касается. Если есть хоть какие-нибудь мысли, даже безумные, не стесняйтесь и говорите. Потому как, — он усмехнулся, — то, что творится, иначе, как безумием назвать нельзя.

Лебедев дождался, когда президент замолчит.

— Ангел явно хочет нашей победы и завершения войны. Товарищ президент, он работает на нас. Он лечит только в России, он написал текст по-русски над европейским городом, он вылечил двух руководителей, которые нам союзники или партнёры, и он на глазах у всего мира унизил тех, кто нам противостоит. Он буквально подталкивает других лидеров отступить.

— Тогда почему, — министр обороны положил ладонь на стол, — он не решит дело силовым путём? Извините, но человек, который валит на пол глав государств одним усилием, может закрыть вопрос за одну ночь. И второй вопрос, — он сделал паузу. — Вы, Александр Николаевич, говорите, что он на нашей стороне. Но тогда почему архангел омолодил только генсека КНР и президента Беларуси?

Все перевели взгляд с министра на Лебедева. Даже президент.

Генерал ответил не сразу.

— Я думаю, что это проверка. Достойны ли мы сами разобраться в том, что натворили. — Он поднял палец. — И последние слова, сказанные Вам, товарищ президент:«Не разочаруй», об этом и говорят. Он не собирается воевать за нас. Он смотрит, как мы поступим… и от Ваших поступков зависит достойны Вы омоложения или нет.

Глава 3

— Хм, — произнёс президент. — Интересная мысль.

Он помолчал, глядя в стол. Потом сказал совсем другим тоном, намного тише.

— Хотя я эти слова понял по-другому.

— Как именно? — спросил министр обороны, и стало видно, что интересно это стало всем.

— Знаете, в тот момент я словно почувствовал, что он мне лично не простит, если кровь, пролитая в эту войну, будет предана. — Президент положил обе ладони на столешницу. — Что получится, будто наши солдаты… люди, — поправился он, — погибали напрасно. Ради красивых жестов перед главами других стран, в надежде, что мы сможем вынести нынешние ошибки и жить в мире. Мне кажется, — он обвёл всех взглядом, — архангел словно предупредил меня, что они снова попытаются нас обмануть. Вы все знаете, что они сначала говорят одно, потом не держат обещаний, даже закрепленных на бумаге.

— И что нам тогда делать? — спросил министр обороны.

Президент тяжело вздохнул.

— Сложный вопрос. Думаю… — ненадолго замолчал президент. — После того, что мы услышали из доклада генерала Лебедева, можно предположить, что ангел и впрямь хорошо разбирается в существующих реалиях. И если так, то он поможет нам создать систему весов, о которой говорил, или как-то закрепить хотя бы общие принципы, сделав их нерушимыми.

— А такое вообще возможно? — спросил кто-то за столом.

— Будем исходить из таких вводных.

Несколько минут в помещении царила тишина.

— Поэтому готовьте полный пакет мирных переговоров, — вдруг произнёс президент. — И готовьте его так, чтобы мы говорили с позиции силы, потому что сила у нас есть, и не только та, что с крыльями.

Помощники синхронно взяли ручки.

— Первое. Юридическое признание Крыма, Севастополя и всех новых регионов в составе Российской Федерации, с фиксацией границ. Не «принятие к сведению», не «отложенный статус», а полное признание.

Второе. Полная и безусловная отмена санкционных режимов, всех пакетов, с обязательством не вводить новые по тому же основанию. Здесь мне нужна юридическая конструкция, при которой откат назад для них будет дороже соблюдения. Продумайте с Минюстом.

Третье. Возврат замороженных государственных активов и активов частных лиц в полном объёме, с процентами за пользование. Отдельным пунктом — компенсация по тем средствам, которые уже успели передать третьей стороне. Они это называли конфискацией, мы это будем называть по-русски — воровством.

Четвёртое. Внеблоковый нейтральный статус Украины, закреплённый в её конституции и подтверждённый гарантами. Никаких иностранных контингентов, баз, инфраструктуры двойного назначения и «инструкторов» на её территории.

Пятое. Ограничение вооружённых сил по численности и по номенклатуре вооружений. Списки готовит Генштаб, я хочу их видеть в четверг.

Шестое. Государственный статус русского языка, наряду с украинским. Возврат языка в школы, в вузы, в суды и в документооборот. И полное восстановление в правах канонической церкви, с возвратом изъятых храмов и снятием всех запретов.

Седьмое. Законодательный запрет героизации нацизма и коллаборационизма. Ликвидация всех форм государственного и муниципального увековечивания их памяти. Роспуск структур с соответствующей идеологией и персональная ответственность их руководителей.

Восьмое. Обмен всех удерживаемых лиц по формуле «всех на всех», без изъятий, и раскрытие мест захоронений.

Президент помолчал.

— Дальше по списку идёт технический блок. Энергетика, транспорт, черноморская логистика, водоснабжение, отвод сил, порядок верификации. Всего должно получиться двадцать три пункта. Ни одного пункта, который мы не готовы выполнить сами со своей стороны. Ни одного, который мы вставили для торга. Это принципиально, и я объясню почему. — Он поднял глаза. — Потому что документ будет опубликован. И его будут читать не министры, а люди. В Париже, в Берлине, в Варшаве и в Огайо. И каждый пункт должен читаться так, чтобы обычный человек сказал: а что тут несправедливого?

По столу прошёл шорох, и Лебедев поймал себя на том, что кивает.

Когда президент закончил, поднялся пресс-секретарь.

— Товарищ президент, разрешите. Я считаю, что Вам надо первым обратиться к народу и рассказать, что произошло в Пекине.

— Зачем? — спросил президент.

— Затем, что европейцы постараются исказить события. У них сейчас идёт двое суток внутренних консультаций, и я вам гарантирую, чем это закончится. Выйдет версия, в которой была применена «российская психотронная технология», а их лидеры «сохранили выдержку и не поддались на провокацию». — Пресс-секретарь развёл руками. — Через неделю в это поверит половина их избирателей. Через месяц — все остальные, потому что других версий им не покажут.

— Так какая тогда разница, кто будет первым? — спросил министр энергетики.

— Мы будем первыми! К слову, я уже дал указание и в течение часа всё, что происходило за закрытыми дверями в Пекине, будет переведено на большинство языков мира, включая арабский, хинди и испанский, с субтитрами и без монтажа. Эти файлы ждут

Президент задумался. Потом посмотрел вдоль стола.

— Кто-нибудь видит причину так не поступать?

Все были согласны с пресс-секретарём. Поэтому все молчали.

Президент вздохнул.

— Готовьте СМИ. Вместе с началом выступления запускайте видео в интернет. — Он сделал паузу. — И предупредите наших китайских и белорусских коллег о том, что мы планируем сделать. По-человечески предупредите, за несколько часов, а не за пять минут. Мы их в это втягиваем, они имеют право знать первыми.

Прошло три дня.

Две ночи из трёх я нёс людям добро. Взял Красноярск с Иркутском в одну ночную смену, потом Урал, Челябинск с Казанью, потом, на третью ночь, ушёл в Поволжье и закрыл Самару с Нижним. Крылья над корпусами я продолжил оставлять.

И к началу третьего дня никто не сомневался, что ангел потворствует русским. Спорили только о причинах.

Так ещё вчера выступил президент.

Обращение поставили в семь вечера по Москве, и я смотрел его в прямом эфире, сидя на диване с тарелкой макарон на коленях.

Говорил он минут двадцать. Начал с того, что считает себя обязанным рассказать гражданам страны о событиях, которые касаются каждого, и рассказать до того, как об этих событиях расскажет кто-то другой. Сказал, что четвёртого числа в Пекине состоялась закрытая встреча, что участники условились не разглашать её содержание, и что он это условие нарушает сознательно, потому что молчание в данном случае выгодно только одной стороне.

Дальше он описал, что произошло. Что в зал явилось существо, назвавшее себя тем же именем, что стояло над Будапештом. Что оно уложило почти всех на пол, при этом не причинило никому вреда. Что оно исцелило двоих, и что медицинские заключения по этим двоим уже переданы и будут опубликованы. Что лично ему было сказано два слова.

—«Не разочаруй»,— произнёс президент, глядя в камеру. — Я эти два слова понимаю так. Мир, купленный ценой предательства тех, кто за него погиб, нам не нужен и нам его не позволят.

И следом пошло видео.

Кремль слил его в ту же секунду. Двадцать шесть минут пекинской записи с четырёх камер, без монтажа и с субтитрами. Как влетает в зал фигура с крыльями. Как европейская сторона стола исчезает под столешницей за две секунды. Как заокеанский президент валится вместе со стулом и как его ботинок отпихивает человека в тёмной рубашке. Здесь видео прокрутили с разных ракурсов. Такой троллинг мне, честно говоря, понравился. Также на видео показали, что стоять остались лишь трое. Был сделан стоп кадр, как они стояли в одну линию, и я даже усмехнулся про себя — им только нимбов над головами не хватало. Наверное, только тут я заметил небольшой монтаж, в котором свет сходился именно на них.

Потом показали, как к ангелу подходят двое и как прошло их омоложение.

Дальше президент сообщил, что через посольства всем заинтересованным сторонам передан документ из двадцати трёх пунктов, который может лечь в основу мира. Что документ опубликован целиком и любой желающий может его прочитать. Что Россия готова разговаривать конкретно по этим пунктам и разговаривать сегодня же.

Но только с лидером Украины.

— Что касается европейских руководителей, — сказал президент, и я отставил тарелку, — которые за три года не сделали ни одного шага к миру, зато сделали сотню шагов в противоположном направлении… Всякий желающий запихнуть свой длинный нос в чужие дела будет послан в далёкое эротическое путешествие.

Я поставил тарелку на пол и захлопал. Нравились мне Его такие выражения.

Закончил президент тем, что ангел, судя по всему, видит всё. И что он до сих пор помогает больным в российских больницах, а над двадцатью с лишним городами висят его крылья, и это лишний раз подтверждает, что мы поступаем правильно.

Сколько воя поднялось в Европе вообразить сложно.

Их пресс-службы сработали быстро и предсказуемо. К полуночи вышло заявление о «беспрецедентной информационной провокации» и о «сфабрикованных с использованием искусственного интеллекта материалах». К утру платформы начали снимать видео «нарушение правил о синтетическом контенте».

Вот только чем плох интернет. Если новость в него просочилась, её уже не удалить. Файл на двадцать шесть минут весит немного, а желающих его перезалить оказалось несколько миллионов. Наши службы, я уверен, следили за удалениями и по каждому факту вываливали ролик на трёх новых ресурсах. Через сутки он лежал везде, включая площадки, о существовании которых я до этого не знал.

А потом начались демонстрации.

Париж вышел первым. Площадь Республики к вечеру забили так, что дроны СМИ показывали сплошное поле скандирующих людей. Берлин вышел через два часа, и там несли распечатки двадцати трёх пунктов на немецком, с изображением ангельских крыльев над ними. Брюссель встал у здания комиссии. В Вашингтоне пошли к Капитолию, в Нью-Йорке заняли всё вокруг здания ООН, и там уже мешались лозунги про мир с лозунгами про медицину, потому что американцы очень быстро сложили два и два и поняли, за что именно их страну лишили заступничества.

Правители попытались это остановить.

Они вышли к народу, один за другим, и все сказали примерно одно и то же. Что Россия должна уступить. Что справедливый мир возможен только на условиях, которые обеспечат безопасность Европы. Что нельзя вести переговоры под давлением, тем более под давлением «неустановленного явления».

То есть уступать должны были мы. Опять…

Я смотрел на это и думал, что человек, у которого есть только власть и договор с теми, кто его туда поставил, действительно не способен произнести другие слова. Просто не умеет. Генерал Лебедев мне это за столом объяснил, а теперь я видел подтверждение в прямом эфире.

А потом выступил президент Украины.

Он говорил недолго и на этот раз без бумажки. И он назвал людей, которые вышли на площади европейских и американских городов с требованием мира, трусами и предателями.

Я выключил телевизор.

Сидел в темноте и понимал, что мне придётся сделать ещё один ход. Какой именно, я пока не знал. Стена оказалась толще, чем я рассчитывал.

И вот в этот момент у меня зазвонил телефон.

Я глянул на экран и увидел «Кудесник».

— Здоров, брат! — обрадовался я.

В трубке грохнуло.

Не в динамике фонило, а именно грохнуло. Дальний разрыв, потом ещё один, ближе, потом сухой стрёкот и осыпающийся шорох, который я знал слишком хорошо. Так шуршит бетонная крошка, когда сыпется со стены после попадания.

— Кудесник, ты

— Херово, Белый, — голос у него был странный. — Нас обложили и… — он замолчал на секунду. — Я до своих не дозвонился, а подыхать одному… Прости, что позвонил.

— Ты где? Что с отрядом? — закричал я в телефон.

— Меня отрезали от них. Синие элиту на нас бросили, с той стороны работают грамотно. Голову поднять не могу. Птички висят.

— ТЫ ГДЕ!

— Какая нахер разница, Белый, — он мокро кашлянул, словно ему что-то мешало. — Я… я, у меня остался один рожок и граната. Ты, Белый, чёткий пацан, поэтому прошу, скажи моим, когда меня привезут, что я умер за родину. Матери скажи, что последние слова, что я люблю её… жену…

— ТВОЮ МАТЬ АНДРЕЙ, ТЫ ГДЕ!

Он назвал населенный пункт. Название я повторять не стану, оно ничего не добавит.

И следом рвануло так, что связь на секунду умерла.

Миг, и я телепортировался.

Вышел я в километре над небольшим городом, на ночной высоте, где меня никто не разглядит. Внизу находились коробки многоэтажек…

Времени думать не было.

— Aristide СОМНУМ, — произнёс я и вывернул конструкт на весь город.

Меня продавило изнутри. Площадные чары сна на пятнадцать квадратных километров жрут неприлично много, и я почувствовал, как из искры вынесло седьмую часть резерва.

Зато город уснул весь. И их элита, которая грамотно работала, тоже уснула. И операторы, сидящие с пультами в подвалах, уснули вместе со своими птичками, и я даже увидел, как один дрон, потеряв команду, повалился с трёхсот метров и разбился о дорогу.

— Сканер — диагнозис.

Дальше я изменил лицо метаморфизмом, накинул поверх иллюзию серебряного доспеха, отрастил крылья и пошёл вниз.

Телефон я держал в руке. Линия не оборвалась, и это было главное. Я сложил крылья, спикировал к тёмному массиву девятиэтажек и заорал в трубку одно слово.

— АНДРЕЙ!

Свой собственный голос я услышал через две секунды. Я развернулся на звук и заорал снова, и снова услышал себя, уже ближе, уже точно понимая, какой подъезд и какая высота.

Пятый этаж. Окно с выбитой рамой и чёрным потёком копоти по внешней стене.

Я влетел в него.

Кудесник лежал у дальней стены, вполоборота, и то, что я увидел, я не хотел бы видеть никогда.

Птичка достала его и попала в бронник. Он не был рассчитан под кумулятивную струю и разлетелся на куски вместе с тем, что было под ней. Грудная клетка у него была вскрыта. Я видел рёбра, обломанные внутрь и наружу, белые на изломе и красные по краям. Видел, как под ними что-то шевелится, потому что легкое ещё пыталось работать. Кровь расплывалась под ним лужей, и в этой луже лежала его правая рука с зажатой в ней гранатой без кольца.

Кольцо он выдернул. И держал прижатым рычаг предохранителя.

Понятно. Он не планировал, чтобы его взяли.

—Стазис,— рявкнул я.

Время вокруг него почти остановилось. Кровь замерла на середине толчка, шевеление под рёбрами прекратилось, и лужа перестала расползаться по бетону.

Я упал на колени, аккуратно вынул гранату из намертво стиснутых пальцев, нашёл кольцо в двух шагах, у ножки перевёрнутого стула, и загнал усики обратно.

— Высшее исцеление — регенерация.

Изумрудное свечение накрыло его целиком, от сапог до сожжённого затылка.

Дальше я работал минут пять. Сердце было надорвано по стенке, и я собирал его первым. Потом лёгкое, потом крупные сосуды, потом рёбра, которые срастались с тихим щелчком, один за другим, будто кто-то складывал сухие ветки. Мышцы наросли поверх, кожа сошлась и закрылась без шва…

Заодно я прошёлся по всему остальному. По старому осколку в бедре, который сидел в нём с двадцать третьего года. По контузионным следам в голове. По убитой печени, по зубам, по слуху, выбитому на левое ухо давним разрывом, и по спине, которую он таскал в бронежилете три года.

Когда я снял стазис, Кудесник вдохнул.

На миг он пришёл в себя. Видимо, сработавшая дезактивация чарстазиса, сняла конструкт сонных чар. По идее, у них общие производные, но раньше такого не происходило.

Я быстро погрузил его в сон, тем не менее, он успел сказать с усмешкой.

— А я думал, меня в ад заберут…

Я стоял над ним и понимал, что вот тут-то и начинается самое интересное.

Потому что дальше вариантов было ровно два, и оба мне не нравились.

Прыгнуть отсюда домой и оставить его одного. Или закинуть его к своим. Тоже так себе идея.

Сегодня ему просто повезло, что он успел позвонить мне. А что будет завтра? Штурмы ведь никуда не денутся…

— Блядь, — сказал я вслух. — И что мне теперь делать?

Я посмотрел в разбитое окно… и решил задержаться.

Раз Небо уже вмешалось, пусть вмешается как следует. Пусть весь мир увидит, на чьей стороне ОНО стоит, и увидит так, чтобы у площадей Парижа и Берлина появился новый повод не расходиться.

Глава 4

Рация у Кудесника висела на разгрузке слева. За время, что мы служили вместе, я уже успел привыкнуть к чёрной «баофенга» с обмотанной синей изолентой антенной.

Я взял её и встал у разбитого окна, посмотрел на улицу, где догорал «козлик» с распахнутыми дверями.

Потом вышел через окно, оттолкнулся и взлетел.

Город внизу буквально уснул.

В трёхстах метрах от земли я остановился, повисел, привыкая к высоте.

—Иллюзия, — активировал я конструкт. И рядом со мной в небе раскинулась многокилометровая иллюзия архангела Михаила

Я растянул образ так, чтобы его видели на много километров от этого населенного пункта.

После чего я поднёс рацию к губам и, изменив голос, произнёс.

— Этот населённый пункт спит, — ничего лучше не придумал я.

Эфир молчал секунд восемь. Потом в динамике появился голос.

— Э-э… это «Ясень», начштаба второго. Кто на канале? Представьтесь по форме.

Кнопку он не отпустил, поэтому я услышал следующие слова.

— Тарасов. Тарасов! Глянь на север… да не в монитор, глазами глянь, я тебе говорю, на север глянь! Мать твою… Пресвятая Богородица…

Командный ПВД наверняка был далеко, но, судя по всему, не настолько чтобы не увидеть мою иллюзию.

— Кто это? Кто это, товарищ майор?

— Я знаю⁈ Я знаю, кто это⁈

— Оно шевелится…

— Я вижу, что оно шевелится!

Ещё секунд двадцать они шумели. Потом командир видимо вспомнил про кнопку.

— «Ясень» в канале, — сказал он на полтона выше прежнего. — Наблюдаем… наблюдаем объект. Крупный. Севернее нас. Это вы?

— Я. Позови старшего.

— Понял. Понял, работаю. Оставайтесь… оставайтесь на связи, пожалуйста.

Он

Ждать пришлось минуты две с половиной.

Благодаря скандирующим чарам я знал, что подо мной находятся почти пять с лишним тысяч человек. И, к сожалению, у меня не был чар с помощью, которых смог бы разобрать, где наши и где чужие. Поэтому работу с ними я собирался скинуть на чужие плечи.

— «Дунай» на связи, — послышался новый голос. — Командир полка. Слушаю тебя, кто бы ты ни был. И, прежде чем мы начнём разговор, скажи, почему мои подчинённые не могут выйти на связь со своими людьми?

— Город подо мной спит.

— Повтори, что они делают?

— Спят.

Он отключился на минуту, потом в его голосе появилось раздражение.

— Мы ведь говорим не про вечный сон?

Я аж усмехнулся от полёта мысли этого офицера. Хотя чего я хотел. Он на войне, и мыслит совершенно другими критериями.

— Нет, — коротко ответил я.

— Ага, — сказал Дунай. — Ага… ясно.

Судя по тону, ясно ему не было ни черта.

В эфире зашумело сильнее, кто-то воткнул ретранслятор, фон изменился, стал шире, и я понял, что канал вывели наверх. Прошла секунда, вторая, и услышал голос нового действующего лица.

— Моя фамилия Верещагин. Командующий группировкой войск. Кто со мной разговаривает?

— Ты уже знаешь ответ, генерал, — мне приходилось слышать эту фамилию, поэтому его звание мне было известно. — Иначе не вышел бы на связь лично.

— Допустим, — сказал он и некоторое время он молчал. — Зачем ты усыпил солдат?

— А как сам думаешь? — спросил я.

Скажу честно, я примерно понимал, что хочу, но как организовать это своими силами — нет. Хотя бы потому, что у меня не было подчинённых. Поэтому тянул ответ с генерала.

— Ты предлагаешь мне ввести войска в спящий город? — предположил он.

— Я не предлагаю. Я говорю, что у тебя есть время.

— Мы говорим о непростом походе.

— Я дам тебе сутки.

— Мало… так быстро войска не вводят, — продолжил Верещагин. — Мне нужно перебросить сюда два батальона с усилением, инженерную роту, медицину, транспорт под пленных, элементарно транспорт под пленных! Тем более, как только колонны пойдут по трассе, противник увидит движение и ударит всем, что есть у них на этом направлении. Реактивные системы и дроны накроют нас на марше в первые же минуты.

— Хорошо, у вас три дня, — перебил я.

И… тишина.

— Повтори, — сказал Верещагин.

И я немного добавил пафоса в голос.

— Да, три дня. Семьдесят два часа. Всё это время ни одна стрела нечестивых не долетит до города. Ни одна железная саранча не сядет вам на броню. Небо я беру на себя целиком.

— Стрела нечестивых, — повторил он медленно, будто пробовал на зуб. — Ты имеешь в виду ракеты.

— Я имею в виду всё, что летит.

Дунай на своём канале хмыкнул. Слышно было отлично.

— Дальше, — продолжил я. — Над каждым зданием, подвалом и окопом, где лежат люди, я подниму знак. Красный меч. Ваши, чужие, гражданские… все без разбора. Заходите и выносите. Считать не придётся, знак горит ровно до тех пор, пока внутри есть хоть одна душа.

Кто-то в эфире, всё тот же нервный майор, выдохнул в открытый микрофон, забыв, где он находится:

— Как в игре, бл… как в игре, товарищ генерал, честное слово, я такое в танках видел…

Верещагин его проигнорировал.

— Условия, — сказал он. — Ты чего-то хочешь взамен? Все чего-то хотят, я за сорок лет службы не встречал исключений.

— Одно условие, генерал. Никто не должен умереть, ни один человек. Ни твой солдат, ни чужой, ни гражданский, ни пленный, ни раненый, если он, конечно, не тяжелый. — Я сделал паузу, поняв, что употребил несвойственную для ангела лексику, но делать было нечего. В своё оправдание напомню, что этот «поход» был спонтанным. Вскоре я продолжил. — И я не приму оправданий, что спящий шевельнулся и потянулся к автомату.

— Ты понимаешь, что просишь?

— Понимаю.

— В городе тысячи вооружённых людей противника, — сказал Верещагин. — У каждого второго граната. А если часть из них проснётся раньше, чем ты обещаешь.

— Не проснётся.

Генерал замолчал, видимо, взяв время на подумать. Но даже он понимал, что упускать такой возможности нельзя. И если он сейчас спасует, наверху ему этого не простят. Потому как от командиров ждут решительных действий… а тут сами Небеса протянули руку.

— Хорошо, работаем, — сказал он наконец. И тут же обратился к командиру полка. — Дунай, ты на связи?

— Так точно.

— Ты слышал весь разговор, — говорил, а не спрашивал генерал. — Довести до каждого командира взвода всё, что ты сейчас слышал. Кто нарушит, пойдёт под трибунал впереди своей роты, и я лично прослежу, чтобы там не было ни одного смягчающего.

— Понял, — хрипнул Дунай.

На этом я отключил рацию и убрал её за пазуху, после чего приземлился на крышу двенадцатиэтажки, активировалсканирующийконструкт,раскинув его в пространстве на десятки километров.

Вскоре по трём дорогам с востока поползли колонны. Тягачи с погашенными фарами, «Уралы» с тентами, санитарки, а следом автобусы. Откуда-то пригнали два десятка старых «пазиков» с выбитыми стёклами и заклеенными скотчем боками. Я видел, как водители курят в кулак у обочины и задирают головы вверх, смотря на раскинувшуюся иллюзию, и видел, как многие из них крестятся.

Не боясь, но остерегаясь атаки с воздуха, инженерная рота довольно быстро разминировала въезд.

Над каждым домом, где спали люди, я поднял красный меч в полтора человеческих роста. Клинок вниз, рукоять вверх, лёгкое свечение по кромке. Простенькая иллюзорная привязка к скоплению живых аур.

В темноте город стал похож на карту с открытыми маркерами. Красные точки в окнах, красные точки в лесополосе на юге, где сидели в окопах две густые грозди на позициях у элеватора, россыпь в частном секторе.

Ракеты я заметил в четыре двадцать утра.

Чары на Земле не умели глушить и через долю секунды я уже знал, что к городу приближается шесть ракет.

Я телепортировался и раскинул руки.

— Okt о кровавые иглы, —и тысячи игл полетели наперерез ракетам.

Первая ракета вспыхнула в трёх километрах от меня. Вторая и третья взорвались почти одновременно. Четвёртая попыталась дёрнуться, у неё сработала какая-то маневренная схема.

—Молния,— и нет ракеты. После чего ещё прыжок. —Oktо кровавые иглы, —Пятая и шестая тоже были обезврежены.

Обломки посыпались вниз, где не было ни души.

Я вернулся к городу и видел, что люди попрятались, услышав взрывы. Но когда поняли, что они гремят далеко от них, вернулись к работе.

Дроны пошли с рассветом.

Их было много, разведывательные «птички» на большой высоте, сбросники с гроздьями ВОГов

Зато с ними было проще. Я активировалчарыпомех, и ни один дрон не мог пресечь невидимую для них линию. К слову, чары работали в обе стороны, и наши БПЛА тоже рухнули. Но мне, честно говоря, некогда было разбираться наш это дрон или нет.

Враг хотел понять, что здесь творится, но я ему этого не давал.

Второй день пошёл веселее.

Зачистка раскрутилась в полную силу. Штурмовики заходили в подъезды, поднимались по этажам, ориентируясь на красное свечение над крышей, вязали спящих пластиковыми хомутами и выносили вниз на плащ-палатках. Работали быстро, зло и с матом, потому что таскать взрослого мужика по лестнице с седьмого этажа работа для грузчиков, а не для штурмовиков.

Я слышал их разговоры, когда снижался. Разумеется, они меня не видели.

— Серый, бери за ноги.

— Да чтоб он треснул, он же сто двадцать весит, не меньше! Что он, сука, жрал так много-то?

Из подвала бывшей школы вытащили одиннадцать гражданских. Честно, я никогда не понимал, почему люди остаются в подвалах или домах, если знают, что к ним идёт война.

Тем не менее, когда я смотрел на это сверху, подумал, что ради одного этого стоило задержаться.

А потом противник понял, что происходит, и начал работать всерьёз.

Пакеты пошли один за другим, с трёх направлений, вперемешку с дронами. Дроны, как всегда, повалились за городом.

А вот ракеты так легко не глушились. Восемь ракет с юго-запада. Через двенадцать минут ещё четыре с запада. Ещё через семь — сразу двадцать с лишним.

И в какой-то момент я поймал себя на очень неприятной мысли, что не успеваю.

Я телепортировался из места в место. И каким бы сильным я не был, но всесильным не являлся.

С ними что-то надо было делать.

Поэтому я, прежде чем уничтожить ракеты, сканировал их, и благодаря этому смог взять след.

И когда я отбил очередную волну, телепортировался.

Пусковая стояла в восемнадцати километрах, в глубине лесопосадки, накрытая сетью с нашитыми лохмами. Расчёт из четырёх человек как раз перезаряжался, двое на кране, один с планшетом.

—Сомнум, — и бойцы уснули там, где стояли.

После чего я приземлился, подошёл к пакету транспортно-пусковых контейнеров, подхватил расчёт телекинезом и погрузил их в ста метрах от установки, защитив их магическим щитом. И забрал себе планшет, который, к слову, чуть позже мне пригодился.

— Рёв огненного дракона,— произнёс я, и установка через секунду взорвалась.

К вечеру второго дня я сжёг четыре установки. Одну вместе с грузовиком перезарядки, аккуратно, предварительно оттащив спящих водителей в посадку и уложив рядком.

Видимо, противник, почуяв, что дело пахнет керосином, подтянул аж три «Пэтриота», с которыми я поступил иначе.

Причём что-то мне подсказывало, что целью был Я! Как они узнали обо мне…

Ёб@нные спутники Маска…! Не сосчитать сколько крови они пролили в этой войне.

Три пусковые установки, развёрнутые на подготовленной позиции у трассы, с расчётами, с кабельным хозяйством, с генераторами, я обнаружил с помощью планшета, реквизированного в самом начале. А было там очень много интересного.

В общем, я телепортировался, осмотрелся, прикинул массу и остался очень доволен.

Отцепил телекинезом одну от кабелей. Обхватил, зафиксировал, стянул с грунта и телепортировался.

Прыжок с грузом такого веса отнял многоманы, но запас ещё был. Была мысль наведаться к жерлу вулкана, но решил, что не стану рисковать жизнями людей, тем более что оставалось подождать всего один день.

Также я не забывал поддерживать связь с домом, но при этом не забывал о методах конспирации. Для этого я открывал мини портал в Кемерово, просовывал в него телефон и отвечал на сообщения и звонки родителей и Сони.

Новости я тоже читал, но урывками.

В новостях СМИ обсуждали мирный план из двадцати трёх пунктов. Европа продолжала стоять на площадях.

А потом пошли ролики из этого города.

Километровый архангел, красные мечи над домами. Автобусы со спящими пленными. Ролик, где сапёр снимает меня и его матерят за кадром, собрал восемьдесят миллионов за сутки.

В последний день на горизонте показались три вертолёта.

— «И не побоялись же…» — подумал я.

Город к этому времени был почти чист. Оставалось вывести пленных из южного квартала, там их скопилось человек четыреста, и колонна автобусов стояла на выезде с работающими двигателями. Красных мечей осталось десятка полтора.

«Ми-восьмые» сели на площадь перед разбитым домом культуры, подняв тучу серой пыли. Винты крутились ещё минуту, потом стихли.

Из машин вышли пятнадцать человек.

Первый нёс белый флаг на короткой палке. Второй держал российский триколор. Третий шёл со знаменем Спаса Нерукотворного и нёс его с большим уважением.

За ними охрана, пятеро в лёгких броневиках без нашивок, стволами вниз. Двое связистов с чемоданами. Мужик в штатской куртке поверх формы, с планшетом в сумке через плечо. Невысокий полковник с седым ёжиком, лет пятидесяти пяти, который вышел из вертолёта последним и сразу оглядел площадь, крыши, окна.

Плечистый полковник в тельняшке под распахнутым бушлатом и в красном берете. В какой-то момент он обогнал знаменосцев и пошёл впереди.

А потом я разглядел среди этой делегации Лебедева.

Они ждали минут двадцать.

Лебедев стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел на разбитый фасад дома культуры, где на уцелевшем куске стены болталась афиша концерта, назначенного на позапрошлый год.

Потом полковник в красном берете сплюнул под ноги и сказал громко, на всю площадь.

— Он не придёт. Видишь же, он даже с места не сдвинулся.

Тогда я снял невидимость и появился в метре от него. Разумеется, в образе ангела с изменённой внешностью и голосом.

Пять стволов взлетели одним движением.

— ОТСТАВИТЬ! — рявкнул Лебедев. Стволы тут же опустили в пол.

Лебедев обошёл своего десантника, встал напротив меня и опустил руки по швам.

— Генерал-лейтенант Лебедев, Александр Николаевич. Уполномочен вести переговоры.

Я молча кивнул.

— Ты хотел поговорить со мной, человек. Говори, слушаю.

— Кто ты? — спросил Лебедев.

— А разве ты не видишь?

— Я вижу образ, — сказал он, внимательно разглядывая меня. — Образ можно нарисовать. У нас в двадцатом веке нарисовали столько образов, что хватило на две мировые войны.

Мне это понравилось. Он не трусил.

— Если ты не веришь в Небеса, это ещё не значит, что Небеса не верят в тебя, — сказал я.

Он свёл брови. Думал три секунды, затем спросил.

— Почему ты говоришь «Небеса», но не говоришь «Бог»?

Я тоже помолчал.

— Потому что он мёртв.

Стоявшие за спиной Лебедева переглянулись.

— Но… как? — выдавил Лебедев.

— Какая разница, — я обвёл

— Тогда почему ты нам помогаешь? — спросил Лебедев.

— Я уже оставил ответ на этот вопрос. Над больницей, в другой стране.

И снова тишина. Лебедев усиленно старался построить разговор так, чтобы узнать от меня как можно больше.

— Что дальше? — Лебедев шагнул ближе. — Ты поможешь нам взять так каждый город? Или это была разовая… акция?

— Передай своему правителю, — сказал я, — что я жду от него завершения этой войны. Он её начал… он должен положить ей конец. Я уже сделал очень много для того, чтобы она закончилась.

Полковник в красном берете вышел вперёд, оттеснив плечом охрану.

— Погодите. Погодите-ка. — встав передо мной, он поклонился, чем сильно удивил. Но благодаря иллюзии на лице он этого не мог заметить. Он продолжил. — Если мы правильно поняли, ты хотел, чтобы Россия вышла из этой войны победителем. Так? Так! Нам нужно время, чтобы дожать. Чтобы выйти на рубежи, чтобы закрепиться, чтобы…

Я покачал головой и посмотрел вверх.

— Вы не понимаете, — сказал я. — Вы просто не представляете, какие опасности вам оттуда грозят. Для них ваша возня — игра в муравейнике. За один бой они теряют больше, чем вы потеряли за всю свою Великую Отечественную войну.

Тут десантника проняло.

— Матерь Божья… Да что же за чудовища там живут?

— Не ты, так твои дети или внуки могут об этом узнать, — ответил я.

Вот это добило их окончательно.

— У вас есть десять часов, — закончил я. — После этого я перестану защищать этот город.

— Десять часов, — повторил Лебедев.

— Десять, — повторил я и исчез.

Но, скрывшись от их глаз, я не ушел совсем, а лишь отошёл в сторону, потому что мне было интересно послушать, что будет дальше.

Лебедев постоял ещё секунд двадцать, глядя в пустоту на том месте, где я был. Потом повернулся к молчаливому с планшетом.

— Гончаров, ты всё записал?

— Так точно, товарищ генерал. Оба канала, звук и видео. Второй носитель тоже пишет.

— Не выпускай из рук. Первый обязательно захочет посмотреть.

— Принял.

Грузились они молча, и только у самой рампы прорвало.

— Саш, — обратился Гончаров, и я понял, что они хорошо знакомы. — Ту часть, где он про «Бог мёртв», в открытую выкладывать нельзя. Ни в каком виде, ни в каком монтаже.

— Почему? — спросил Лебедев, устраиваясь на боковой скамье и пристёгивая ремень.

— Потому что я представляю, что начнётся. У нас сейчас вся страна в церквях стоит, очереди с улицы. Половина Европы туда же. Ты им это дай послушать и получишь такое, по сравнению с чем митинги в Париже покажутся утренником в детском саду.

— Представляю, — покачал головой Лебедев. — И всё равно ты неправ.

— В чём?

— Бог жив, — сказал Лебедев и добавил: — Михаил и есть он. Ты сам подумай. Он города усыпляет. Он останавливает ракеты… больных исцеляет тысячами. Разве на такое способен просто ангел?

Десантник в красном берете, сидевший напротив, кивнул, соглашаясь с ним.

— Саша, — с ухмылкой произнёс Гончаров. — Ты же, вроде, атеист.

— Ты тоже был атеистом, — Лебедев посмотрел на него в упор. — Но я своими глазами видел, как ты крестился. — Гончаров открыл рот и закрыл. — И думаю, — добавил Лебедев, — после сегодняшнего и вообще всего, что Михаил сделал за это время, особенно в этом городе, никто уже не станет сомневаться в существовании высших сил. Ни ты, ни я, ни те, кому мы это привезём.

Глава 5

Домой я вернулся заполночь, и на всякий случай не снял чары невидимости.

—Сканер, — активировал я конструкт прямо с порога. Прослушки за трое суток заново не появилось. Похоже, у конторских теперь хватало дел и без парня генеральской дочки.

Я разулся, стянул куртку и прошёл на кухню. Щёлкнул чайником, заварил чай покрепче и устроился на подоконнике.

Спать не хотелось совершенно.

— «Раз не спится, можно немного поработать», — пронеслась у меня мысль.

Города на эту ночь я выбрал ещё позавчера, по карте, и выбрал с умыслом. Владивосток и Калининград, восточный край страны и западный. Пусть утром люди проснутся и увидят, что крылья висят от Тихого океана до Балтики.

Я допил чай, накинул невидимость, вышел через балкон и телепортировался на восток.

Во Владивостоке шёл четвёртый час ночи.

— Сканер — сомнум,— накрыл я дежурную смену.

Дальше по отработанной схеме, и иначе чем рутиной я назвать не мог.

К слову, я не мог не обратить внимание, что у ворот диспансера вырос палаточный лагерь. Три десятка туристических палаток, и в них спали люди, приехавшие из других регионов. Слух о том, что ангел ходит по онкоцентрам, давно разлетелся по стране, и теперь у каждой крупной больницы жили своим табором те, кому не хватило коек. Я прошёлся исцелением и по палаткам. Раз уж пришёл.

Над корпусом я развернул световые крылья, полюбовался секунду и прыгнул на другой конец страны.

В Калининграде ещё был вечер. Между двумя этими городами лежала вся страна, десять тысяч километров, а у меня дорога заняла одно мгновение. В областной онкологии шла вечерняя жизнь. Посетители, ужин по палатам, обход. Пришлось повисеть над крышей минут десять, пока в операционной заканчивали с последним пациентом. Усыплять хирурга, когда у него в руках зажим, идея так себе.

Потомсомнумна всё здание, и я пошёл по этажам.

На стоянке у ворот я насчитал машины с номерами доброй половины регионов страны и даже пару с польскими табличками. Народ ехал за чудом через границы, невзирая на политиков и новостные страшилки.

Закончив, я поднял над больницей крылья и ушёл на Камчатку.

Я сел на застывшую корку у кромки, открыл искру потоку и приготовился к обычным пяти минутам медитации.

Резерв заполнился через полторы минуты.

Я открыл глаза и прислушался к себе. Искра потребляла энергию в разы быстрее прежнего, и энергоканалы будто увеличились.

—Диагнозис, — произнёс я и тут же получил полный отчёт.

Тело в норме. Энергоканалы целые. Искра… искра стала чуть больше, только рост шёл на тысячные доли процента, на грани погрешности измерения. Ничего подозрительного я так и не нашёл, сколько ни вглядывался в строки.

— «Прокачался», — решил я.

Я пообещал себе

Уснул я, стоило мне упасть на подушку.

POV

Королевство Бельгия,

г. Брюссель, бульвар Леопольда III,

штаб-квартира НАТО.

Второй день с момента появления Архангела Михаила в зоне боевых действий.

Зал для закрытых заседаний готовили с ночи. Аппаратуру проверили дважды, телефоны собрали в свинцовые боксы на входе, переводчиков оставили по одному на делегацию. У дверей встала охрана с приказом не пускать никого, включая министров.

За овальным столом собрались первые лица альянса.

Во главе сидел массивный немецкий канцлер. Британский премьер раскладывал перед собой документы. Седой польский премьер вполголоса выговаривал что-то помощнику. Президент Франции занял место подальше от окна, и жёлтый след под его левым глазом уже почти растворился под тональным кремом. Подтянутый загорелый президент Финляндии крутил в пальцах карандаш. Небритый венгерский премьер сложил руки на груди и разглядывал столешницу перед собой. Были главы государств других стран участниц НАТО, но именно эти имели вес больше всего.

Заокеанского президента в этот раз не было. После Пекина он на общие площадки не выезжал. Вместо него прилетел молодой вице-президент с густой тёмной бородой и жевал жвачку. Мнение об этом собрании у него, судя по позе, сложилось ещё в самолёте.

Президента Украины ждали к середине заседания и, к слову, начали специально по раньше… без него.

Двери закрыли.

— Итак, что мы имеем, — произнёс канцлер.

— Мы проигрываем эту войну, — сказал британец.

— Полностью с вами согласен, — отозвался поляк.

Слово взял генеральный секретарь. Рютте поднялся, застегнул пиджак и включил экран за спиной. Улыбку, с которой он обычно выходил к прессе, сейчас нельзя было рассмотреть и под микроскопом.

— Господа, начну с внутренней обстановки, — заговорил он. — Париж. Площадь Республики занята седьмой день, полиция получила приказ не разгонять. После первой попытки разгона численность митингующих удвоилась. Берлин. Профсоюзы провели предупредительную забастовку, к ним присоединились железнодорожники, учителя, врачи и энергетики. Гаага, Рим, Мадрид, Вена… там палаточные лагеря у парламентов. В Лиссабоне и Афинах проходят шествия каждый вечер. Лозунги везде совпадают до запятой — мир и допуск к исцелениям.

Он перелистнул слайд. На экране выстроились графики, и все они смотрели вниз.

— Теперь политические последствия. Правящие партии теряют от четырёх до девяти пунктов в неделю. Избиратель уходит к любому, кто произносит слово «переговоры». Если бы выборы в Европе прошли в это воскресенье, треть кабинетов, представленных за этим столом, сменилась бы.

Молчание за столом стало плотнее. Про свои рейтинги каждый знал и без генсека, но общий список падающих на большом экране действовал сильнее любых сводок от помощников.

— Что с блокировкой роликов? — спросил канцлер.

— Бесполезно, — Рютте развёл руками. — Мы удаляем, их перезаливают. На каждый снятый файл к вечеру появляются три новых зеркала. Хуже другое, что после пекинской записи любое наше опровержение читается как признание. Комментарии под удалёнными роликами вы, полагаю, видели сами.

Канцлер видел. Под каждым висело одно и то же: «Что вы там прятали под столом?» — и миллионы отметок согласия.

— И последнее, — Рютте щёлкнул пультом. — Зона боевых действий.

Пошла запись. Снимали военные с наблюдательного пункта, если верить служебной метке… с пятидесяти двух километров. Картинка дрожала, оператор за кадром сбивался с английского на ругань. Над серой полосой горизонта, над дымами, висел лик с распахнутыми крыльями. Даже с такого расстояния он читался целиком, и красные искры мечей над городом угадывались без всякой оптики.

— Объект удерживал этот населённый пункт трое суток, — сказал Рютте. — За семьдесят два часа до города не долетело ничего. Подавлены или уничтожены сто процентов применённых средств поражения, включая три батареи «Пэтриот». Гарнизон вывезен в плен в полном составе. С момента появления ангела, ни с той стороны, ни с другой потерь нет. — Он положил пульт на стол. — Прошу понять меня правильно, господа. Мы имеем дело с фактором, который обнуляет всё, что мы вкладывали в этот конфликт три года.

— Мы всё это знаем, — перебил британец, постучав пальцем по своей папке. — Тем более, что именно наша разведка предоставила союзникам эти кадры. — Напоминание повисло над столом… а именно: кто в этом зале информацию добывает, а кто потребляет её за чужой счёт. — Лучше скажите мне, Рютте, у вас есть план, как снова вернуть чашу весов на нашу сторону?

— Да, — ответил генсек.

— Снова хотите эскалировать ситуацию? — подал голос американец, продолжая жевать.

— Да, — во второй раз ответил Рютте и опёрся ладонями на стол. — Люди должны увидеть, что русские это ЗЛО ВО ПЛОТИ. Что серебряные крылья их ангела всего лишь маскарад, под которым прячется дьявол. И что долг любого человека на Земле, уничтожить русских, сломить их и показать, где их место.

— Эй, — американец перестал жевать и подался вперёд. — Мне показалось или в твоих словах я слышу нацистские призывы? Скажи, тебе мало было тысяча девятьсот сорок пятого года?

— Но… — Рютте опустил взгляд. — Я думал, мы союзники.

— Так и есть. Мы союзники, — согласился американец. — Но возрождение нацистской Германии или другого нацистского государства в наши планы не входит и, думаю, дураков в этой комнате думать иначе нет. — Он выдержал паузу, дав каждому время примерить последнюю фразу на себя. — Мы готовы продолжить продавать вам оружие. Мы готовы гарантировать защиту согласно пятой статье, а именно нападение на одного члена альянса считается нападением на всех и, если Россия решит применить по вам ядерное оружие, Соединённые Штаты ответят. Но не больше. А когда мы разберёмся с этим вопросом, вся эта героизация нацистов на Украине подойдёт к концу. И всем следует помнить об этом.

В помещении наступила тишина. Затем поляк повернулся к Рютте.

— Скажите, как именно вы хотели выставить русских поборниками зла?

Рютте посмотрел на американца. Смотрел долго, будто прикидывал, говорить ли при нём или дождаться, пока за океаном сменится настроение.

— Провокацией. — Он выпрямился. — Русские должны ударить ядерным оружием по Украине.

— ВЫ С УМА СОШЛИ⁈ — американец рявкнул так, что у переводчиков дёрнулись наушники.

— Нет! — впервые за утро Рютте повысил голос. — Я предлагаю разумный ход, который навсегда отвратит людей со всего мира от поддержки России. Один гриб над украинским городом, и на площадях Парижа и Берлина не останется никого. Никакие чудеса ангела больше не помогут России. И если у кого-то есть другое предложение, как нанести России поражение, я весь внимание!

Желающих предложить не нашлось.

— В этом цирке мы участвовать не будем! — американец поднялся, и

— Я согласен с Соединёнными Штатами, — венгерский премьер встал следом.

Оба вышли, и двери за ними хлопнули так, что качнулись флажки на столе.

Несколько минут в зале снова стояла тишина.

— Он прав, — произнёс наконец президент Финляндии и положил карандаш. — Это уже перебор. Тем более, ваш карманный президент вряд ли на такое пойдёт.

— Он сделает то, что ему скажут, — французский президент проговорил это будничным тоном. — И насчёт Америки переживать не стоит. Если мы пойдём на этот шаг и покажем результат, если демонстрации прекратятся у нас, они прекратятся и у них. И американцы снова вернутся к нам за стол. Они уже не в первый раз за последние годы хлопают дверью. Но всё равно возвращаются за него. Осталось, — сделал он паузу, — подумать, как выставить всё-так, будто именно Россия ударила по Украине.

— Я думаю, у меня уже есть предложение по этому поводу, — сказал британский премьер, и он уже открыл рот, но договорить не успел.

Двери зала открылись, и вошёл президент Украины в полувоенной тёмной рубашке. Он замер на пороге, обводя глазами полупустые кресла, и все взгляды скрестились на нём. Он привык к другим встречам, к аплодисментам стоя, к объятиям на камеру, к первым рядам. Здесь ему никто даже не кивнул.

— Проходите, — канцлер указал на свободное кресло между собой и поляком. — Мы вас заждались. У нас есть к вам разговор, и разговор этот потребует от вас… мужества.

Британец при слове «мужество» аккуратно закрыл свою папку. Француз налил гостю воды. Со стороны это выглядело почти заботой.

Роль, которую ему здесь отвели, президент Украины ещё только начинал понимать.

* * *

Через два дня после заседания НАТО.

(Один день как Гг вернулся с зоны боевых действий)

Проснулся я в одиннадцатом часу и, пока на сковородке шкворчала яичница, включил телевизор.

По всем каналам крутили одно и то же.

Президент Украины стоял за трибуной на фоне плаката размером с двухэтажный дом. С плаката на зрителей смотрел ангел. Художник изобразил его в серебряном доспехе, с перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями и с вампирскими клыками в палец длиной. В когтях нарисованный ангел держал младенца, кровь стекала с его подбородка вниз, на разрушенный город, а под руинами белели тысячи черепов.

Врать не буду, сделано было талантливо. Композиция, свет… клыки особенно удались.

Наши каналы гоняли запись его вчерашнего эфира с переводом и стоп-кадрами, а бегущей строкой внизу шли ночные новости.Крылья над Владивостоком, крылья над Калининградом, сотни выписанных из областной онкологии.

Ведущий у президента был свой, глядел на него снизу вверх, и листы с вопросами лежали перед ним в открытую.

— Господин президент, вчера вы обратились к нации с призывом, которого страна ещё не слышала за всю войну. Вы просите людей покинуть крупные города.

— Я требую, чтобы люди покинули крупные города! — президент говорил, наклонившись к микрофону всем корпусом. — Киев, Харьков, Одессу, Днепр. Каждый областной центр! Мне известно… известно на сто процентов, из источников, которым я верю, как самому себе… Россия готовит ядерный удар по нашей стране. Решение у них принято, носители развёрнуты. Открытым остаётся один вопрос — КОГДА⁈

— Но русские заявляют о готовности к переговорам. И их… их ангел…

— Какой ангел⁈ — президент хлопнул ладонью по трибуне. — Вы видели, что он сделал с нашим городом? Он усыпил его! Целый город, десятки тысяч наших защитников, и всех их сонными, связанными вывезли в лагеря! Скажите мне, ангелы так поступают? Так поступает или прислужник сатаны, или секретное оружие москалей. Психотронное, лучевое — какое угодно. НО ЭТО ОРУЖИЕ!

— Вы допускаете и третью версию…

— И я обязан её озвучить, потому что отвечаю за СВОЮ страну! — президент выпрямился и обвёл студию взглядом. — Россия могла выйти на контакт с внеземной цивилизацией. Могла продать пришельцам нашу планету, как продаёт всё, до чего дотянется. И тогда все эти так называемые исцеления всего лишь подготовка. Сначала мирная экспансия! Чудеса, крылышки над больницами, исцеления, слёзы благодарности. А потом начнётся завоевание, и молиться станет некому!

— Господин президент, скептики возразят. Ангел же лечит. Тысячи людей…

— А вы читали его послание? — президент выдернул из папки распечатку и потряс ею над трибуной. — Я перечитал его двадцать раз. Двадцать! Он пишет о весах. Дважды пишет о весах, на которые лягут народы. Вдумайтесь! Существо с неба уже разделило нас по сортам и прикидывает, кто сколько весит! В прошлом веке это называлось селекцией, и все мы помним, чем закончилось! — он перевернул страницу. — Дальше, он сам, открытым текстом, объявил: исцелений не будет, пока правительства не примут его условия. Разве так говорит спаситель? Так говорит рэкетир — плати, или твои больные умрут! И наконец, его знаменитое «НЕ ЗЛИТЕ НЕБЕСА». Это угроза! Прямая угроза каждому свободному человеку планеты!

— Однако он исцелял и за пределами России. Будапешт…

— Будапешт! — президент скривился, будто раскусил лимон. — Спросите себя, почему из всей Европы он выбрал столицу единственной страны, что три года блокирует помощь нам. Совпадение? Я в такие совпадения не верю с детского сада!

— И последний вопрос, господин президент. Куда людям ехать? Страна не готова принять миллионы переселенцев за считаные дни.

— Куда угодно! — президент рубанул ладонью воздух. — В сёла, к родственникам, в малые города, на запад, в горы! Лучше месяц пожить в тесноте, чем остаться в миллионнике под прицелом московских ракет. Правительство продолжит работу из защищённого пункта, армия останется на позициях, и я лично… лично! — никуда из страны не уеду. Мы переживём и это. Слава Украине!

Я отставил тарелку. Есть расхотелось.

Скроено было умно, вот что следовало признать. Каждая цитата хорошо продуманная и ни к одной не придерёшься. А главное, как перевернул-то всё? Говорить о селекции, которой занималась нацистская Германия, которых Украина сама же в настоящее время героизирует.

— Блядь… — выругался я, выключая звук. — По-хорошему соседи, значит, не понимают.

Самое поганое, что сработать это могло. Обычный человек в Полтаве или во Львове не видел моих больниц изнутри. Он видел плакат с клыками, слышал про усыплённый город и про вывезенных в плен земляков, а теперь ему с трибуны обещали ядерный гриб над головой. Попробуй тут разберись, где правда, когда страшно за детей. Страх вообще удобная штука…

В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось «Соня».

— Привет, ты как? — спросила она.

— Нормально. Выспался, и жар пропал, — отчитался я.

Про простуду с температурой я сообщил три

— Костя… — она замялась, и мне это сразу не понравилось. — Мне папа звонил. В общем, он скинул мне координаты одного места и просит, чтобы я с мамой ехала туда. — Она сделала паузу. — Ты и твои родители тоже можете поехать с нами.

— Что происходит? — тут же спросил я.

В трубке пискнула вторая линия. Я отвёл телефон от уха и глянул на экран. «Тёма».

— Боюсь, европейцы сошли с ума, — ответила тем временем Соня. — И они готовы развязать третью мировую войну. Подробностей мне не известно, но вроде как они готовят провокацию, и последствия возложить на Россию.

— Сколько у меня времени есть?

— Завтра утром выезжаем. Так ты поедешь?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но буду благодарен, если возьмёшь с собой моих родителей.

— Меня не устраивает такой ответ, — отчеканила Соня. — Костя, ты понимаешь, что я не шучу? Папа за всю жизнь ни разу не звонил мне с такими просьбами. А тут он продиктовал координаты и потребовал повторить их вслух, представляешь?

Я представлял. И даже лучше, чем ей хотелось бы.

Вторая линия запиликала снова.

— Сонь, у меня телефон разрывается. Я перезвоню, — сказал я и, не дожидаясь возражений, переключился. — Алло.

— Здоровей видали, — бросил Тёма и с ходу перешёл к делу. — Костя, дело дрянь. Все мои связи в минобороны говорят, что всё очень плохо. В общем, я беру Ксюху и уже движусь за твоими родителями. У тебя есть двадцать минут.

— Погоди-погоди, ты о чём вообще? — спросил я, хотя уже догадывался, что услышу.

— Я говорю, что договорился вывезти тебя и всю твою семью вместе с моей в бомбоубежище.

— Всё настолько плохо?

— Да.

Немного подумав, я сказал.

— Соня предлагала мне то же самое. И про моих родителей она тоже договорилась.

— Да? — с облегчением воскликнул Тёма. — Так, подожди, дай подумать. — В трубке зашуршало. — Смотри, в общем, так. Я родителей беру на себя, а ты тогда с Соней. Как раз смогу на твоё место взять троюродного брата.

Про этого брата я знал немного. Плотных отношений Артём с ним не поддерживал. Насколько помню, братец был спесив, и когда-то, в начале карьеры, Тёма попытался пристроить его к себе в фирму, но ничем хорошим та история не закончилась. Раз вспомнил о нём сейчас, значит, прижало по-настоящему. И было приятно, что между мной и ним он выбрал меня.

— Хорошо, — сказал я. — Так и поступим.

— Всё, отбой, я подъезжаю к твоим, — сказал Тёма. — Матери своей сам позвони, ладно? А то она решит, что я тебя бросаю. И, Костян… — он запнулся. — Береги себя.

— И ты, — ответил я.

Я положил телефон экраном вниз, и Соне, разумеется, перезванивать не спешил.

Вместо этого я подошёл к окну и стал усиленно думать.

Ехать в бункер мне было… смешно. Человек, который на днях в одиночку глушил «Пэтриоты», прячется под землю от ядерной войны в компании генеральской семьи. С другой стороны, отказаться наотрез я тоже не мог. У Кости Соколова, не имелось ни одной внятной причины оставаться на поверхности, и любая отговорка сейчас смотрелась как попытка закончить жизнь суицидом.

С близкими вопрос решался, и за них я буду спокоен настолько, насколько вообще можно быть спокойным, когда континент играет с ядерной кнопкой.

Главный вопрос стоял иначе. Как остановить ЭТИХ СУМАСШЕДШИХ?

Вариантов у меня набиралось несколько. Можно было наведаться в Киев и послушать поверхностные мысли в правительственном квартале. Можно было навестить Брюссель (судя по хору европейских заявлений, дирижёр сидел где-то там). Можно было объявиться в Москве и прощупать, что известно там.

Смущал меня только масштаб вранья. Одно дело подставить соседа на рынке и совсем другое сжечь собственный город ради телекартинки. Мне очень хотелось верить, что где-то в этой цепочке найдётся человек, у которого дрогнет рука.

И ещё меня не отпускал плакат. Клыки, младенец, черепа, кровища. Меня старательно превращали в дьявола, причём превращали до удара. Публику готовили заранее, чтобы в час икс никто не удивился, на кого укажет палец.

— ЧТО за чертовщина… — подумал я. Меня накрыло энергией без предупреждения.

Прилив сил был такой, что я ухватился за подоконник и услышал, как хрустнула под пальцами пластиковая панель. Магия оказалась повсюду. И было её столько, сколько я не встречал никогда… ни у жерла вулкана, ни даже на Грее в лучшие мои дни.

— Сканер — диагнозис,— активировал я чары, чтобы понять, что со мной происходит.

И каково же было моё удивление, когда я разобрал отчёт.

Я поглощал духовную энергию.

Диагностические чары показывали, что искра переполнена, каналы раскрыты на предел, энергетическая оболочка растёт.

— «Главная силафинаров— ВЕРА! — всплыли в памяти слова Арес. — НО У МЕНЯ НЕ БЫЛО БОЖЕСТВЕННОГО МЕХАНИЗМА!» — пронеслась у меня мысль.

Когда прародительница рассказывала мне об этом, я пропустил её слова мимо. И сейчас у меня не было ответа, объясняющего происходящее.

В этот момент по телевизору показали церкви. По всему миру молились, ставили свечки архангелу Михаилу! То есть мне! Люди просили не допустить войны. Просили спасти их и не дать свершиться злодеянию.

Простые люди были напуганы. Потому что понимали, что только единицам найдут места в подземных бункерах.

Память дёрнула за ниточку и вытащила день, о котором я не вспоминал, наверное, целую вечность.

Виндар. Вильям Грасс в зелёной мантии гонял Лилию по теории.

— Потому что наше тело имеет как физическую оболочку, так и энергетическую, астральную, теневую… и ментальную, которая хранит все наши мысли и воспоминания, — отвечала Лилия, загибая пальцы. — Каждая из этих оболочек тесно взаимосвязана с остальными и выполняет свою уникальную функцию в общей структуре человеческого организма.

— Подробнее… что, почему и как? — строгим тоном произнёс Грасс.

— Физическая оболочка является основой нашего материального существования. Она воспринимает внешние воздействия и служит домом для всех остальных тел. Через неё мы взаимодействуем с миром на уровне чувств и действий. Энергетическая оболочка, или эфирное тело, служит проводником магической силы. Она на несколько сантиметров выходит за пределы физического тела и перерабатывает все возможные виды энергии, что потом поступают в искру. Чем больше эта оболочка, тем сильнее одарённый. Хотя её тоже можно маскировать и…

— Про маскировку позже, — Грасс постучал пальцем по столу. — Астральная.

— Астральная оболочка связывает нас с миром духа. Через неё мы видим сны, через неё работают менталисты, и она же первой страдает, если одарённого коснулась чужая воля. Теневая хранит отпечаток наших поступков… по теневой оболочке опытный маг прочитает человека лучше, чем по его дневнику. — Лилия

— Достаточно, — кивнул Грасс.

Сейчас же каждое слово того урока встало передо мной.

Потому что моя энергетическая оболочка росла. Разворачивалась слой за слоем, далеко за пределы тех сантиметров, о которых рассказывала Лилия, и духовная энергия текла через неё мимо искры, напрямую в душу.

Менялся я сам. Ощущение было странным, словно у меня отрастала рука, которая вроде всегда была при мне, но я почему-то ей не пользовался. Или открывался третий глаз, который всю жизнь был при мне, просто я ни разу не удосужился поднять веко.

Искра, каналы, скорость наполнения у жерла… всё это были первые звоночки, а я, дурак, списал их на усталость и нагрузку. Процесс шёл не первый день, тихо набирал ход, и сегодня его прорвало окончательно.

И в этот момент я услышал голос:

— Я глазам своим не могу поверить… а времени зря ты не терял…

* * *

От автора: ну как вам пятая глава? Понравилась⁈

Идём дальше!)

Глава 6

— Я глазам своим не могу поверить… а времени зря ты не терял…

Я повернулся на голос.

В трёх шагах от меня, между диваном и стеллажом, из пустоты проступал силуэт. Сначала обозначился контур, потом плечи и голова, а ещё через секунду посреди моей съёмной квартиры стоял Януш собственной персоной.

В усыпальнице его аура давила. Сейчас давление было в разы меньше.

— «Либо тело научилось гасить его фон самостоятельно, либо духовная энергия работает как подушка», — пронеслась у меня мысль.

Проверять на практике, какой из вариантов верный, желания у меня как-то само собой поубавилось.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил я.

— Я? — Януш искренне удивился. — Никакого почтения кфинарам! Вообще-то ты должен быть мне благодарен за то, что я вернул тебя домой.

— Я не просил тебя об этом! — я сделал шаг к нему.

— Знаю, — спокойно ответил он. — Но разве ты не хотел вернуться?

— На Грее остались мои близкие… — начал я.

— Я их не трогал, — Януш поднял ладонь, дочитав фразу за меня. — Даю тебе слово.

— И я должен тебе просто так поверить?

— Андер… Андер… Андер, — покачал головой он. — Ты, видимо, принимаешь моё доброе отношение к тебе за слабость? Зря. Если продолжишь разговаривать со мной подобным тоном, я убью тебя. Потом убью твоих родственников на Земле, включая беременную сестру. Потом вырежу род Арес до последнего младенца. Ты этого хочешь?

Я отрицательно покачал головой, поняв, что он читает мои мысли.

— Ну вот и молодец, — сказал Януш.

— Зачем ты прибыл? — спросил я ещё раз.

— А разве не очевидно? Я прибыл посмотреть на феномен под названием «Андер Арес». На смертного, который без механизма СОЗДАТЕЛЕЙ смог переступить границу бессмертия.

— ЧТО⁈

— Не кричи, — махнул рукой Януш.

Меня отбросило в кресло, будто в грудь врезался мешок с песком. Руки прижало к подлокотникам, а шею стянуло невидимыми путами и ноги словно вросли в пол. Я мог дышать и говорить, но не более.

— Нервируешь, — добавил он.

Сопротивляться я даже не пытался. Разница между нами измерялась категориями, для которых у людей толком и слов нет. С таким же успехом табуретка могла бы качать права перед плотником.

Януш неторопливо подошёл, наклонился и посмотрел мне в глаза.

Зрачки у него оказались без дна. Я успел подумать об этом, а потом моя жизнь понеслась перед нами обоими. Госпиталь, спор с хирургом за ногу. Мелькнула крыша с начерченным мелом кругом и первыми крохами восстановленной магии. Дальше пошли жерло Шивелуча, ночные онкоцентры с палаточными лагерями у ворот, пекинский стол с цветами в плоских вазах, спящий город под красными мечами.

Ощущение было гадкое. Мою жизнь листали, как подшивку старых газет, а мне оставалось только стиснуть зубы и терпеть.

— Ясно, — выпрямляясь сказал он. — Значит, вот почемуфинарыбросили эту планету без внимания.

Я молчал, но немой вопрос, видимо, был написан у меня на лице, потому что Януш снизошёл до лекции.

— Энергия, магия, прана… называй, как хочешь. Она идёт из сосредоточия Вселенной и окутывает все планеты. Однако на Земле, как ты уже понял, энергии в пространстве почти нет. Вместо этого она концентрируется внутри… — Он сделал паузу и нахмурился. — Странно. По всем законам твоя планета давно должна была взорваться… если только… — Януш задумался, — если только эта энергия куда-то не переправляется.

Он отвернулся к окну и с полминуты разглядывал двор с таким вниманием, словно просвечивал планету до самого ядра. Возможно, именно этим он и занимался.

Пока он смотрел, я переваривал услышанное. Выходило, что Земля в масштабах мироздания — аномалия. Магия здесь есть, просто заперта внутри планеты, и, если я правильно понял, кто-то качает её, как нефть через скважину.

— А куда переправляется? — не удержался я.

— Если бы я знал, то уже занимался бы этим вместо разговоров с тобой, — поморщился Януш. — Поток размыт. Чтобы взять след нужно время, а тратить его на вашу глухомань мне пока жалко. Интересно… — протянул он, и сделав паузу повернулся ко мне. — Ладно, с планетой твоей я потом разберусь. Лучше скажи мне, как ты смог разблокировать божественную оболочку?

— Я не знаю, — честно ответил я.

Я ждал вспышки гнева. Вместо этого древнейшее существо мироздания возмутилось совершенно по-человечески.

— Я знаю, что ты не знаешь! Всё-таки я просмотрел все твои мысли. Но ты же можешь подумать? Предположить, в конце концов? А?

— Может, проще спросить у Арес?

Януш покачал головой и повёл кистью, словно отгонял назойливую муху.

— Я развеял её физическую оболочку, сломал еёмеханизми отправил её в духовный план. Оттуда она, я надеюсь, уйдёт в колесо мироздания, и я больше никогда о ней не услышу.

Я помнил, что Арес говорила мне в усыпальнице о том, что пока живы её потомки, жива и она. Кровный мост, если пользоваться её словами. Именно поэтому я так трясся за родных. И, к слову, Януш прекрасно об этом помнил. Мою потугу спрятать сознание он даже не заметил и прочёл меня, как раскрытую книгу.

— Безбожественного механизмав физической оболочке, она не сможет вернуться, — сказал он. — Или думаешь, почему она не возродилась раньше, до твоего появления на Грее? Всё просто. Она ждала, когда в ком-то из потомков пробудится механизм. И дождалась… после чего перенесла твою душу.

В этот момент меня вихрем окутала духовная энергия. Поток пришёл волной, закрутился вокруг

— Я вижу в тебе началофинар, — задумчиво продолжил Януш. — Оно в самом зародыше… я никогда подобного не видел. ТАКОГО БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО!

Некоторое время царила тишина, после чего я спросил.

— И что это для меня значит?

— Понятия не имею, — ответил Януш, и от этой честности стало неуютно. — Оболочка будет расти вместе с верой в тебя. До чего дорастёт, увидим, если доживёшь.

— Но как это возможно? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Януш. — СОЗДАТЕЛИ специально создали живых существ такими, чтобы путь к уровнюфинарбезмеханизмаоставался закрыт. Это правило вшито в саму ткань мироздания. — Он посмотрел на меня, и в бездонных зрачках впервые за весь разговор мелькнула растерянность. — Что же мне с тобой делать?

Вопрос повис в воздухе, и понравился он мне мало. Я понимал, если Януш увидит во мне угрозу, избавится от меня. Или же заставит служить.

— Оставить в покое, — тем временем предложил я. — И хорошо бы помочь вернуться на Грею.

Я прекрасно понимал, что этого он делать не станет. Но старался показать, что я не опасен для него. И вообще славный парень. Насколько это было действенным я мог только догадываться.

— Зачем тебе туда? — тут же спросил он. — Фриранцы поработили её. — Он сделал паузу, и усмехнулся. — А-аа, ты хочешь сражаться с ними! — Януш наклонил голову набок. — А знаешь… лет через сто ты смог бы им противостоять.

— Так позволь мне защитить родных.

Он покачал головой.

— Хватит отвлекать меня, — резко разозлился он.

Перемена произошла мгновенно, без всякого перехода. Секунду назад он лениво философствовал, а теперь раздражённо смотрел куда-то в сторону, сквозь стену, и мне показалось, что мыслями он давно в другом месте.

Напоследок Януш скосил взгляд на экран телевизора, где без звука показывали очередь у храма, и хмыкнул.

Прошёл миг, и он пропал. Несколько секунд я старался привести мысли в порядок. Вот уж не думал, что Януш так просто уйдёт.

Но потом вспомнил, чтофинарымыслят иначе. И понять их логику практически невозможно.

— И что это было? — спросил я у пустой комнаты.

Возможность шевелиться вернулась ко мне вместе с его исчезновением. Путы растаяли, я поднялся с кресла, покрутил головой и поймал себя на удивительной вещи.

Я даже испугаться не успел.

Более того, его визит принёс мне больше пользы, чем вреда. Я узнал про семью, про энергию Земли, про судьбу Арес и про собственный«зародыш финара».

Вскоре я заварил свежий чай, сел на подоконник и стал раскладывать услышанное по полочкам.

Первое. Во мне раскрылось начало — оболочка, через которую можно оперироватьдуховной энергией. Миллионы людей по всей планете ставили свечи архангелу Михаилу и просили остановить войну. Арес когда-то говорила, что главная силафинаров— это вера, и тогда я пропустил её слова мимо ушей.

При этом казалась странной оговорка Януша касательнофинар. А именно, то, что он сказал, что бросили её. Получалась противоречивая ситуация, которую я не понимал. Люди ведь никуда не перевелись, и вера в Бога никуда не делась.

Второе. Энергия Земли куда-то переправляется. Даже Януш, у которого за плечами вечность, заинтересовался этим. Планета, которая по всем законам обязана была взорваться, спокойно существует.

Третье. Арес. Януш утверждал, что развеял её и сломалмеханизм. Вот только сама прародительница рассказывала мне о кровном мосте, а веритьфинаруна слово я посоветовал бы разве что врагу. Похоронила ли её эта встреча окончательно… навряд ли.

Четвёртое.«Лет через сто ты смог бы им противостоять».То есть Януш предполагал, что я буду и дальше развиваться. Значитдуховная энергияменяет моё тело.

— Ладно, буду разбираться с этим позже. Сейчас главное не допустить начало Третьей мировой войны.

План у меня был простой до безобразия.

С помощью метаморфизма я изменил лицо. Поверх легла иллюзия серебряного доспеха, за спиной развернулись крылья, и напоследок я изменил голос.

Затем я набросил невидимость, шагнул с балкона и телепортировался. Я оказался на километровой высоте, прямо над Кремлём. Внизу лежали зубчатые стены, соборы с золотыми куполами, жёлтые административные корпуса и брусчатка площади.

—Сканер, — произнёс я.

Кабинеты, коридоры, посты охраны, лестницы и лифтовые шахты. Скопление людей я нашёл глубоко под землёй, в просторном зале. Двадцать с лишним аур, и одну из них я узнал — Лебедев.

После чего телепортировался внутрь.

Надо было видеть лица первых людей государства, когда я появился в зале буквально из ниоткуда.

Люди сидели без пиджаков, с красными от недосыпа глазами, и по количеству пустых кружек на столе я прикинул, что совещание тянется далеко не первый час.

Помощник за дальним краем стола выронил папку, и листы разлетелись по сторонам. Офицер у экрана замер с поднятой указкой. Кто-то потянулся к тревожной кнопке и передумал на полпути. Охрана у дверей выхватила оружие, но стволы смотрели в пол. Седой военный в дальнем углу медленно поднялся и перекрестился.

На большом экране, по злой иронии, застыл стоп-кадр с украинским плакатом: клыкастый ангел с младенцем в когтях.

Первыми из ступора вышли двое.

— Давно не виделись, — сказал президент.

— Ты пришёл помочь нам? — спросил Лебедев.

— Да, — ответил я ему, после чего повернулся к президенту. — Ты помнишь, что я тебе сказал?

— Помню, — он выдержал мой взгляд. —«Не разочаруй».

Я кивнул.

— Ты не выполнил моей просьбы. Играешь в благородство, когда мог уже давно сам закончить эту войну. И чем дольше ты медлишь, тем ближе точка невозврата.

Я подплыл к президенту вплотную. Охрана по периметру подобралась, как псы перед командой «фас», но глава государства сделал короткий жест рукой, и бойцы остались стоять смирно.

А я в это время читал его.

Раньше мне доставались поверхностные мысли, верхняя пена сознания. Теперь, после приливадуховной энергии, силы мои выросли многократно, и я мог копнуть в глубину.

Первое, что меня порадовало, было то, что Россия не планировала наносить удары ядерным оружием. Стратегические силы несли службу в обычном режиме и каждое перемещение носителей согласовывалось теперь только с ним. Потом я наткнулся на воспоминание об отношении к заокеанским игрокам. Так я узнал, что американский вице-президент хлопнул дверью в Брюсселе, и это внушало осторожный оптимизм.

Копнув дальше, я узнал откуда в стране паника пополам с выдержкой. О готовящейся провокации здесь знали. Предупреждение пришло по нескольким каналам сразу.

Тревогу поднял Пхеньян. Китайская

Закрытое заседание в Брюсселе, звук и картинка, слово в слово. На записи генеральный секретарь альянса предлагал «удар по украинскому городу».

К слову, было интересно, как китайцы дотянулись до зала. И я сделал себе заметку на будущее, отблагодарить генсека КНР за помощь.

Пекин распорядился добытыми сведениями красиво, я бы даже сказал элегантно. Фрагменты записи показали Вашингтону и европейским столицам, сопроводив коротким пояснением: один шаг от планирования к действию, и полная версия уйдёт на все платформы мира одновременно, с зеркалами, торрентами, субтитрами и переводом на сорок языков. После истории с пекинским круглым столом все прекрасно представляли, как это делается и чем заканчивается.

Вот почему третий день над соседней страной висела тишина, а провокация буксовала на стадии планов.

Я задержался на следующем воспоминании чуть дольше. Президент трижды за последние сутки собирал совет. Москва готовилась к ядерной войне и следила за тем, что творится в других странах.

Вместе с этим готовили ПВО, госпитали, убежища и транспорт. Надо было сохранить культурный класс населения… президент понимал, что всех спасти не получится. И выживание нации будет зависеть от тех, кто будет находиться в бункере.

К чести или глупости президента… (я, честно, не берусь судить) в общем, он собирался оставаться в Кремле, на поверхности, если мировая война всё-таки произойдёт.

И сквозь все эти воспоминания тянулось не то чтобы бессилие, а сожаление, что всё складывалось именно так. Он держал в руках армию, флот и разведку, а исход зависел от чужого безумия и от крылатого гостя… то есть меня.

Ну и последнее, что я вынес из его памяти, касалось самого человека передо мной. Я увидел годы решений, компромиссов, потерь и торга с совестью. И могу сказать однозначно: человек на этом посту сидел достойный своего места. Не безгрешный, разумеется… но пусть первым кинет в меня камень тот, кто сам без греха. Лично я за две жизни нагрешил на десятерых. Так что в судьи я и в этот раз идти отказывался. Копаться в памяти дальше я тоже посчитал лишним… чужая жизнь затягивает, а времени оставалось в обрез.

Я отлетел на шаг и заговорил.

— Ты порадовал меня, человек. К этой мерзости твои руки непричастны. И ты же меня огорчил. Тебе навязывают игру, а ты лишь приспосабливаешься к её правилам.

Президент промолчал, только желваки на скулах дрогнули.

В тот момент, честно, очень хотелось… прямо до зуда в ладонях хотелось… пройтись телепортом по паре европейских адресов. Первые лица тамошних государств уже расползлись по правительственным бункерам, и координаты этих нор российская разведка собрала давным-давно. Я только что прочёл их в памяти верховного главнокомандующего, вместе с глубинами залегания и сроками автономности. Вытащить бы всю эту компанию наружу за шкирку, выстроить на Красной площади и сжечь к хренам перед камерами журналистов.

Но я всё ещё хотел идти путём мира… блядь, МИРА!

— Готовьте пресс-конференцию на Красной площади, — сказал я. — Сообщите всем СМИ мира, что через четыре часа Архангел Михаил предстанет перед людьми и ответит на все вопросы. Каждый больной, кто окажется в этот час на площади, получит исцеление. Но главное… я сделаю заявление. Обращусь ко всем народам Земли. И объявите отдельно, что приглашаются журналисты всех стран, включая недружественные. Разговор пойдёт со всеми сразу.

В зале повисла пауза, потом Лебедев шагнул вперёд.

— Мы не успеем подготовить такое мероприятие! — возмутился он. — Четыре часа! Наверняка будут провокации и попытки терактов!

— Я возьму это на себя, — ответил я.

Лебедев открыл рот, перевёл взгляд на президента и закрыл. А тот уже тянулся к аппарату правительственной связи.

Зал ожил. Один из военных диктовал в трубку про оцепление, штатский рядом будил пресс-службу. Государственная машина со скрипом разворачивалась в сторону самой странной задачи за всю свою историю.

— Может, — подошёл ко мне президент, — я могу Вам чем-то помочь?

Глава 7

— Может, я могу Вам чем-то помочь? — повторил президент.

— Мне — нет, — ответил я. — Помогайте своим людям.

В этот момент я поймал себя на мысли, что семь лет назад точно бы так не ответил президенту. Сейчас же я был хозяином положения. И от меня зависело не только будущие России, но и буквально всех жителей Земли.

Тем временем президент выдержал короткую паузу, будто ждал продолжения, потом кивнул и вернулся к столу.

А я отлетел в дальний угол зала, опустился на пол, сложил крылья и застыл безмолвным изваянием. В подготовку я решил не лезть. Люди на этой работе съели по десятку собак, и мои советы им были не нужны.

Наблюдать за происходящим оказалось по-своему увлекательно. На большие экраны вывели схему Красной площади, и по ней поползли цветные отметки. Синим легли кольца оцепления, зелёным — коридоры для прохода людей. Сектор прессы у сцены выделили жёлтым.

К исходу первого часа на экраны вывели картинку с самой площади. Монтажники ставили сцену у Лобного места, автокраны снимали с платформ бетонные блоки ограждений, колонны автобусов с ОМОНом занимали переулки.

Лебедев работал с двух телефонов сразу. По одному он поднимал по тревоге столичный гарнизон, по второму согласовывал коридоры для машин скорой помощи. Третья трубка лежала перед ним на столе и принимала доклады о проверке зданий. Кинологи с собаками уходили в подвалы ГУМа, сапёры вскрывали чердаки и вентиляционные шахты.

Анонс пресс-служба выдала через двадцать минут после моего появления, и формулировку я запомнил дословно: «Через четыре часа на Красной площади Архангел Михаил обратится к народам Земли и ответит на вопросы журналистов, включая представителей недружественных государств. Каждый больной, находящийся в этот час на площади, получит исцеление».

Мир тряхнуло. Аккредитацию открыли через посольства, и за первый час заявки подали четыре тысячи изданий. Недружественные, как позже докладывали Лебедеву, запрашивали подтверждение по три раза — им никак не верилось, что приглашение настоящее. Борта с журналистами разворачивались в воздухе на Москву, бросая расписания. Мировые каналы прервали вещание и гнали в эфир пустую сцену, которую монтажники ещё только собирали.

А ко мне тем временем потянулись ходоки.

Первым не выдержал министр обороны. Он подошёл, остановился в двух шагах и откашлялся.

— Разрешите вопрос. Вы упоминали угрозы… оттуда, — он повёл глазами вверх. — Нам следует пересматривать программы противокосмической обороны? Хотя бы в общих чертах, по срокам.

Я смотрел сквозь него. Секунд через двадцать он понял, что ответа не дождётся, дёрнул подбородком и отошёл.

Следом явился

Молчал я осознанно. Любое слово, произнесённое в этом зале, через час стало бы политикой, через день — доктриной, а через месяц — параграфом в чьей-нибудь военной программе. Говорить я собирался со всеми сразу, с площади, где мои слова услышат без пересказчиков.

Если бы взгляды умели сверлить, во мне к третьему часу появилось бы десятка два аккуратных отверстий.

Лебедев подошёл последним, когда остальные уже отчаялись.

— Там, в городе, — сказал он вполголоса, — ты говорил о Творце. Эти слова сегодня прозвучат?

Я перевёл взгляд на него. Он выдержал его секунд десять, потом наклонил голову.

— Понял. Вопросов не имею, — и вернулся к своим экранам.

За час до начала президент поднялся наверх готовиться. За полчаса доложили, что во «Внуково-2» сел борт генерального секретаря КНР. Когда он успел поднять машину в воздух, я уточнять не стал. Москва предупредила союзников сразу, и те, судя по всему, восприняли приглашение серьёзнее некуда. Белорусский президент прибыл ещё раньше с женой… чуть позже я увидел, что времени они даром не теряли, и скоро в их семье появится пополнение. Этот человек нравился мне всё больше.

В назначенный час я телепортировался.

Сцену собрали у Лобного места, спиной к собору Василия Блаженного. Слева тянулся фасад ГУМа, на него повесили два экрана размером с теннисный корт каждый. Справа поднималась кремлёвская стена с тёмными елями и Спасской башней. Перед сценой отгородили сектор прессы, и частокол объективов начинался в пяти метрах от трибуны. Дальше, до Исторического музея, стояли люди. Я прикинул по аурам, тысяч триста-четыреста, и через оцепление до сих пор продолжали пускать. Толпа забивала Никольскую с Ильинкой, и там тоже поставили экраны.

Что бы ни говорил Лебедев про нехватку времени, его ведомство сотворило чудо. Крыши ГУМа и Исторического музея кишели сотрудниками в сером. Снайперские пары и расчёты со станциями помех. Чердаки соседних зданий стояли опечатанными после проверки. На подходах ждали рамки и столы досмотра, очередь к ним растянулась до бульваров. Каждого прогоняли через металлоискатели и мимо собак, и люди стояли в этих очередях часами без единой жалобы. Я на всякий случай прогнал по площади собственный сканер. Оружие имелось только у тех, кому положено.

На сцене ждали трое.

Президент России стоял у трибуны. Слева от него президент Беларуси, справа — генеральный секретарь КНР. Эта пара смотрелась своеобразно. Молодые лица при строгих костюмах, и весь мир, глядя на них, вспоминал пекинскую запись.

Я появился в центре сцены ровно в назначенную секунду. Куранты на Спасской башне как раз отбивали час.

Крик покатился от первых рядов к музею, вспышки фотокамер слились в сплошное мерцание, и с сектора прессы сквозь гул пробивалось многоголосое «he's real… he's real…»*(Он настоящий).

Я поднял руку, и очень быстро наступила тишина. После чего активировал конструкт, и чары перевода растянулись на всю площадь и дальше.

Говорить я собирался позже. Сначала полагалась демонстрация, и начать её пришлось с экспромта.

Ещё сверху, снижаясь, я прошёлся по поверхностным мыслям пресс-сектора и почти сразу наткнулся на заготовку. Иностранные журналисты из первой линии держали в голове один вопрос, отрепетированный до запятой: «Вы омолодили лидеров Китая и Беларуси. Почему вы обошли президента страны, на чьей стороне выступаете? Считаете ли вы его недостойным?» Под оба варианта ответа в редакциях лежали готовые материалы. Скажу «достоин», выйдет «Ангел покрывает Кремль». Уклонюсь, «Небеса вынесли приговор российскому режиму».

Признаться, план у меня был другой. Омоложение президента я приберегал на день подписания мира, наградой за результат. Но раз мне заранее выстроили вилку из двух вопросов, следовало выбить доску из-под неё до того, как прозвучит первый.

— Подойди, — повернулся я к президенту.

Он повернул голову. По мыслям я видел… он решил, что понадобился для какого-то объявления, и уже прикидывал слова. Он спокойно подошёл и встал в шаге от меня.

— Высшее исцеление — регенерация, —зелёное свечение окутало его с головы до ног. Площадь ахнула и замерла. Экраны ГУМа давали крупный план, и почти полмиллиона человек смотрели, как разглаживается кожа и как уходит седина. Свечение держалось секунд десять.

Когда оно погасло, у трибуны стоял мужчина лет тридцати пяти.

Он поднёс ладони к лицу, тронул щёки и медленно опустил руки. Площадь молчала ещё секунду, а потом восторженно закричала. Женский голос где-то у ограждений кричал «Господи, слава Тебе», и его подхватывали десятки других.

В пресс-секторе тем временем рушились заготовки. Я с удовольствием послушал, как редактор одного заокеанского издания диктует корреспонденту в гарнитуру: «Снимайте материал про недостойного, весь блок снимайте, срочно…» Вилка, которую мне готовили, сложилась, так и не раскрывшись.

— Времени у тебя теперь достаточно, — сказал я так, чтобы слышал он один. — Потрать его на людей.

Он посмотрел на меня и молча кивнул. Ему было что ответить, я видел это по глазам, но микрофоны стояли слишком близко.

А я слетел со сцены к первым рядам.

Первые ряды за сектором прессы отвели под тех, ради кого всё затевалось. Инвалидные коляски стояли в четыре линии, за ними каталки с лежачими. Списки собирали через московские больницы, но, как я понял по обрывкам мыслей, добрая половина этих людей приехала сама, из других городов, едва прочитав анонс.

— Сканер — диагнозис, —запустил я чары и пошёл вдоль линии.

Женщина лет сорока с рассеянным склерозом. Парень с перебитым позвоночником. Старик после двух инсультов, у которого слушалась только левая рука. Девочка с врождённым пороком сердца, синюшная от слабости. Я шёл, и за моей спиной вспыхивало зелёное свечение, и после каждой вспышки площадь взрывалась криком. Парень со сломанным позвоночником поднялся из коляски, постоял и упал, расплакавшись.

Старик с единственной работающей рукой после исцеления долго рассматривал правую ладонь, сжимая и разжимая пальцы, потом закрыл ею глаза и заплакал.

А у восьмой коляски я остановился.

В ней сидел мальчик лет восьми. Раскосые глаза за толстыми стёклами очков, приоткрытый рот… синдром Дауна читался с первого взгляда. За коляской стояла мать и нет слов описать выражение её лица. В нём читалась гамма эмоций. Усталость, боль, страх и… надежда.

—Диагнозис,— произнёс я… и никак не ожидал увидеть этого на

Крохотную, сжатую в точку, полумёртвую искру неинициированного одарённого.

Я прогнал диагностику трижды, но ошибки не было.

Тогда я прошёлся сканером по остальным рядам и нашёл ещё четверых с нарушениями развития. Взрослая женщина с таким же синдромом, двое парней и девочка-подросток. В каждом из них тлела искра.

Картина сложилась быстро, и от неё стало муторно.

Инициация одарённых на Грее проходит в подростковом возрасте. И до этого возраста определить активируется ли искра практически невозможно. Однако даже неодарённые потребляют магическую энергию. Потому как она окутывает всю планету. И даже не видя потоков, человек за день может пересечь их огромное множество. Наверное, поэтому я никогда не встречал больных синдромом дауна на Грее.

Видимо на Земле, из-за отсутствия энергопотоков, произошла мутация. Лишняя хромосома, генетический сбой, причины здешней науке пока неизвестны. Врачи разводили руками, и винить их было не в чем. Причина лежала в слое, для которого у их приборов нет и никогда не будет глаз.

— «Сколько же вас таких по планете…» — пронеслась у меня мысль.

Этих пятерых я оставил напоследок и провозился с ними дольше, чем со всеми остальными вместе взятыми.

Перестроить тело оказалось задачей средней сложности. Правда пришлось погрузить их всех в трехдневный сон. Мозг предстояло достроить… миллиарды нейронных связей, которые за годы так и не сложились, должны были вырасти за трое суток. Если проделать такое с человеком в ясном сознании, он скорее всего не справится и умрёт. Цвета, звуки, лица, смыслы обрушатся разом, и психика просто не справится. Большой выброс гормонов, сбой организма, и привет инсульт.

Однако во сне мозг уложит новое сам, слой за слоем, в собственном темпе. Поэтому каждого из пятерых я сперва погружал в глубокий сон и только потом запускал регенерацию.

С искрами пришлось поступить жёстко. Я погасил их совсем, до тёмной точки, без права на возрождение.

Иначе было нельзя.

Инициировать? В мире без энергетического фона и без наставников? Первый же спонтанный выброс в школьном классе или в вагоне метро уложил бы вокруг новоиспечённого одарённого десятки людей. На Грее за погашенную искру меня прокляло бы всё магическое сообщество. Здесь это было милосердием, и другого выхода я не видел.

Матери мальчика я сказал, задержавшись на секунду:

— Он проспит трое суток. Не буди и не бойся. Потом ему понадобится твоя помощь, но самое тяжелое время закончилось. И через пару лет это он будет помогать тебе во всём.

Она попыталась поймать мою руку губами. Я мягко отвёл ладонь и пошёл дальше, потому что ещё секунда, и стотысячная площадь увидела бы, как у архангела дёргается лицо. Я тоже не железный.

За полчаса я исцелил без малого полсотни человек. Каждую вспышку площадь встречала криком, над головами качался лес поднятых телефонов, люди плакали, и где-то у ограждений молились вслух, не стесняясь камер.

Я вернулся на трибуну, и тишина установилась сама собой.

— Я — АРХАНГЕЛ МИХАИЛ, ПОСЛАННИК НЕБЕС И ПОСЛЕДНИЙ ИХ ВОИН.

Что началось на площади описать сложно. Над толпой поднялся гул, в него вплёлся женский плач и выкрики «спаси нас». Помолодевший президент повернул голову и уставился на меня, на секунду забыв про камеры. Про«последнего»я раньше нигде и никому не говорил, и он это отлично помнил.

Мысль объявить себяпоследнимпришла ко мне вместе с духовной энергией. Раз молитвы кормят меня, пусть идут мне одному. Жадность? Возможно. Только от силы, способной останавливать войны, отказываются одни дураки, а я себя к ним не относил.

— Наверху шла война, — продолжил я, когда гул осел. — Она началась раньше, чем ваши предки сложили первые буквы. Мы сражались с силами, для которых у вас нет названий, и называть их я не стану… это знание никому из вас счастья не прибавит. Скажу главное. В последней битве воинство пало. Мы победили, но я остался один.

Площадь слушала так, что было слышно, как хлопает на ветру растяжка оцепления.

— Я долго спал. Война истощила мои силы. И когда я пробудился, спустился к вам, потому что услышал молитвы. Миллионы голосов просили остановить войну, и просили за детей, за соседей, за чужих солдат по обе стороны фронта. Над больницей в Будапеште я оставил слова о весах, на которые ложится каждое дело человека и каждое дело народа. Кто не читал — прочтите. Сегодня добавлю то, чего там не было. — Я выдержал паузу. — Весы уже качаются. И раскачивают их люди, которым нужна сама война, бесконечная и прибыльная.

По сектору прессы прокатился шорох перелистываемых блокнотов.

— Народы кладут на чаши свои дела, — продолжил я. — Милосердие к пленному и снаряд, пущенный в дом со спящими детьми, ложатся на разные чаши.

— Но Россия хочет нанести по нам ядерный удар! — закричал кто-то их толпы.

— Вам лгут, — повысил я голос. — Россия ядерного удара по соседям никогда не готовила. Эту ложь сочинили в высоких кабинетах, чтобы сорвать мир именно тогда, когда он стал возможен. Запись их сговора существует, её уже видели в десятке столиц. Спросите своих правителей, почему они молчат. — Я обвёл взглядом объективы. — И человек, называющий себя президентом Украины, знал об этой лжи, когда гнал миллионы людей из городов. Он готов положить сотни тысяч своих граждан, лишь бы война продолжалась. Потому что мир для него страшнее любого удара.

Свист начался с дальнего края пресс-сектора и перекинулся за ограждения. Свистели человек сто на стотысячную площадь.

Позволить такое я не мог. Сегодня решалось, кем меня запомнят. Люди должны были видеть во мне сверхсущество… Бога! Который не друг им, но и не враг…

Я не мог позволить освистать себя тем, кто считал, что мои слова лживы. Поэтому поднял руку и почти сотня человек взмыла над толпой. Кто-то выронил микрофон, кто-то засучил ногами в воздухе, женский визг ударил по ушам. Я плавно провёл их по воздуху над головами, через всю площадь, и опустил у полицейских автозаков за оцеплением. Полиция несколько секунд разглядывала свалившийся с неба подарок, потом засуетилась и начала принимать.

К слову, пока сотня плыла над площадью, я послушал их мысли. Молилась примерно половина, включая тех, кто пять минут назад в Творца ни капли не верил. Вторая половина, из журналистской братии, уже сочиняла, как будет описывать этот полёт в редакции. Профессионализм у этих ребят оказался покрепче страха.

— Я пришёл к людям с добром, — мой голос прокатился по площади. — Но добро не путайте со слабостью. Тому, кто перепутает, исправить ошибку я уже не

Людей проняло. Площадь стояла молча, и в тишине было слышно, как в дальнем конце хлопают дверцы автозаков. У ограждений крестились.

— А теперь спрашивайте, — сказал я и опустился к самому краю сцены.

Лес рук над пресс-сектором вырос мгновенно. Первым я указал на канадца с побелевшим лицом. Он стоял в трёх метрах от места, откуда я только что снял его свистевшего соседа.

— Вы… — он сглотнул. — Вы говорите о добре. И только что подняли в воздух сто человек. Как это сочетается со свободой слова?

— Свобода слова… Вы думаете мне есть до этого дело? — вопросом на вопрос ответил я.

— Архангел Михаил, простите, можно мне сказать? — Я кивнул президенту России, и его голос раздался из многочисленных колонок, установленных на площади. — Людей, проявивших неуважение к архангелу, довезут до отделения, проверят документы и отпустят к вечеру. Целыми и здоровыми.

После чего президент сделал шаг назад, заняв место между белорусом и китайцем.

Следом поднялся седой японец из крупной газеты.

— Как был сотворён мир? Наша наука говорит о Большом взрыве, о четырнадцати миллиардах лет…

— Ваша наука разглядела след от первого шага Творения, — ответил я. — И честно его описала, за что ей поклон. Мир создан. Создан осознанно, и жизнь в нём задумана. Остальное знание счастья не прибавит.

Он поклонился и сел, и по его мыслям я понял, что ответ он получил больший, чем ждал.

Дальше встала итальянка с диктофоном наперевес.

— Каким был Бог? И где Он сейчас? Почему с нами говорите вы?

Щекотливее вопроса придумать было сложно. Полминуты я молчал, и площадь ждала вместе со мной.

— «Эхъ, знали бы вы какие эгоистичные сволочифинары, вас бы мандраж хватил!» — про себя подумал я. При этом я понимал, что правду говорить нельзя. Земляне не были готовы к правде. Уж точно не сейчас.

— Он создал вас по образу и подобию своему. Но смотря на вас я понял одно — вы другие. И это… не хорошо и неплохо. Просто так сложилось. — Я сделал паузу. — Возможно, Бог сотворил вас такими, чтобы вы могли избрать свой путь. Что же до вопроса, где он сейчас. То я уже ответил, он мёртв. Погиб в одном из сражений, защищая созданные им планеты от других высших существ.

По сектору прошёл шорох. Ответ пришёлся им не по вкусу.

— Инопланетяне существуют? — выкрикнул кто-то из толпы, и я ответил коротко.

— Да, существуют. Об этом я говорил в послании в Будапеште.

Руку тянул американец из крупной телесети, и я кивнул ему.

— Почему Россия? — спросил он с вызовом. — Почему вы выбрали её? Почему не Соединённые Штаты, не Китай, не Европу?

— Я не выбирал страну, — ответил я. — Я спустился туда, где решалась судьба войны, способной сжечь всех. В ваших странах больше всего лгали, а здесь громче всего молились о мире. Молитвы звучат на всех языках, и поверьте — я слышу каждую. Появись такая точка в другом полушарии, я стоял бы сейчас там.

Я помолчал.

Американец хотел уточнить, но микрофон уже перехватила британка из информационного агентства.

— Вы будете исцелять людей в других странах? В частности, на Украине?

— Буду. Каждого, кто придёт, — я дал людям на площади секунду переварить мои слова, продолжил. — Но для этого ваши правители должны подписать мирные договоры. Войн на планете хватает и без этой… они тлеют на востоке и в Азии. Подпишут, и исцеления придут в каждую страну. — Я снова сделал паузу. — НО ЕСТЬ ЕЩЁ КОЕ-ЧТО! — повысил я голос. — Есть люди, их меньше сотни, которым лучше ко мне не подходить. Души их черны, а кровь пропитана дурманом. Для таких у меня приготовлено другое.

Площадь поняла, о ком речь. По рядам прокатился глумливый смех, и даже в пресс-секторе кое-кто спрятал ухмылку за объективом. Британка открыла рот для уточняющего вопроса, покосилась на автозаки в дальнем конце площади и передумала.

В этот момент речь зашла про НАТО. И честно, я надеялся, что этот вопрос подниму не я первым.

— Североатлантический альянс, — начал ещё один американец, — объединяет тридцать два государства и называет себя оборонительным союзом. Как вы относитесь к его существованию?

— Он изжил себя, — ответил я. — Его строили против врага, которого нет уже треть века, и всё это время он искал, кем бы этого врага заменить. Находил, как видите, исправно. Упраздните его. — Я подумал секунду и решил дожать. — И передайте своим столицам. Страны, состоящие в военных блоках, подобных этому, исцелений не получат, пока блок существует. Больным гражданам этих стран стоит спросить со своих правительств.

Вот теперь пресс-сектор загудел всерьёз. Кто-то уже орал в телефон, кто-то требовал уточнений, и из общего шума вынырнула девушка с миниатюрным микрофоном.

— Я из Нидерландов. Допустим, блоков не станет. Кто тогда гарантирует безопасность малым странам? Эстонии, Латвии, моей Голландии?

Вопрос был хороший, и отвечать на него следовало без экспромтов. Я взял паузу и прикинул то, что давно крутилось в голове.

— Ваши правители сядут за один стол, — сказал я, — и подпишут договор. Божественный договор, скреплённый мной, в котором каждая страна откажется от нападения на соседей. Первый, кто его нарушит, узнает об этом раньше собственных генералов, и его судьба станет уроком для остальных желающих.

— А если страна откажется подписывать? — выкрикнула она.

— Подпишут, — изобразил я усмешку на лице. — Простые люди заставят политиков сесть за стол.

Про территории спросил дотошный немец, поднявшийся с раскрытой папкой.

— Остаются спорные земли. Каждая сторона считает их своими, у каждой — история и могилы. Никакой договор этого противоречия…

— Посмотрите наверх, — перебил я.

Я потянулся чарами к небу. Облака над центром города поползли в стороны, а потом на весь небосвод развернулась иллюзия. Огромное черное пространство, в котором виднелись звёзды, туманности, спирали далёких галактик, чужие системы с вереницами планет. Полмиллиона человек задрали головы, и по площади прокатился общий вздох.

— Там земель больше, чем вы освоите за сто тысяч лет… даже за миллион, — сказал я. — Зачем резать друг друга из-за полоски в несколько километров?

Иллюзию я продержал с полминуты, потом свернул, и облака сомкнулись обратно. Кого-то внизу проняло, я видел это по лицам. Другие, я чувствовал по мыслям, остались при своём. Земля для них была могилами предков, и отмахнуться от могил у них попросту не получалось. Что ж, их можно было понять.

— Есть и земные пути, — добавил

Немец записывал, шевеля губами. По его мыслям я понял, что колонку он назовёт: «Небесная дипломатия», и мысленно пожелал ему огромного тиража. Он тоже предпочитал войне мир! И к слову, таких собралось на площади большинство.

— Кто станет гарантом такого мира? — дождался кивка француз в первом ряду. — Вы? Вы останетесь следить за исполнением?

— Нет, — ответил я, и по сектору прокатилось разочарованное «о-о». — Я закончу с бедами Земли и уйду. Меня ждёт свой путь. Гарантами мира станете вы сами, на то вам и дана свобода воли. — Я обвёл взглядом площадь от кремлёвской стены до музея. — И запомните. Добродетель записывается. Таланты, с которыми рождаются ваши дети, это награда за праведно прожитую прошлую жизнь. Живите достойно, и когда-нибудь достойнейшие из вас смогут прийти ко мне. Дорогу им подскажут их дела.

Вброс лёг куда надо. Я почти видел, как по планете разбегается новость «праведникам открыт путь к ангелу». Пусть богословы ломают головы над формулировками, а люди тем временем лишний раз подумают, прежде чем пакостить ближнему.

Вопросы сыпались дальше. Спрашивали про рай, и я ответил, что каждому воздаётся по делам его, и подробностей не будет. Просили обозначить правителям стран сроки мирных переговоров, допытывались о других ангелах и о конце света.

На четвёртом десятке я понял, что пора закругляться, и поднял руку. Площадь стихла.

— И последнее, — сказал я. — Те, кто задумал непоправимое, слышат меня сейчас в своих бункерах. Сделаете шаг, и я приду за вами, и вашу историю допишут другие. Убежищ, где я вас не достану, на этой планете нет.

После чего я повернулся к троим на сцене. Говорил я для них, но микрофоны разнесли слова на весь мир, на что я и рассчитывал.

— Соберите глав государств за одним столом. Всех, включая Украину. Подпишите мир и начните разговор о том, как этому миру жить дальше. Времени у вас меньше, чем кажется.

Генеральный секретарь КНР поклонился. Президент Беларуси кивнул, и я разобрал только «сделаем». На меня снизу вверх смотрел помолодевший президент России.

— Мы соберём, — сказал он.

Каким должен получиться этот новый мировой порядок я, честно говоря, и сам представлял смутно.

Пусть для начала перестанут копать друг другу могилы, а дальше разберутся всем миром.

— Мира вам, — сказал я площади и телепортировался.

Дома я развеял иллюзию, вернул себе лицо Кости Соколова и первым делом поставил чайник. Потом сел на подоконник, глотнул кипятка и включил телевизор. По всем каналам крутили Красную площадь, космос во весь небосвод и летящую к автозакам сотню свистунов. Строка внизу экрана сообщала, что экстренные заседания правительств объявили уже в одиннадцати странах.

Процесс пошёл.

— «Надеюсь, теперь до них дойдёт», — пронеслась у меня мысль.

Глава 8

Прошло два дня, а мир продолжал разбирать пресс-конференцию.

Утром я включил телевизор, пока закипал чайник, и убедился, что за ночь ничего не изменилось. По федеральным каналам крутили Красную площадь уже, наверное, сотый раз. Западные каналы, судя по обзорам, гоняли то же самое, только с другими комментариями. Богословы спорили с физиками, физики с политологами, и никто из них даже близко не подобрался к правде. Ролик с омоложением президента перевалил за четыре миллиарда просмотров. ЧЕТЫРЕ МИЛЛИАРДА, ВДУМАЙТЕСЬ. Половина планеты посмотрела, как седой мужчина за десять секунд скинул тридцать лет.

И судя по потокудуховной энергии, молиться мне стали ещё больше. Теперь энергия текла широкой полноводной рекой. Это как ничто другое доказывало, что земляне окончательно поверили в моё божественное происхождение.

Что ещё произошло за два дня… да ничего особенного. Разве что родные вернулись из бункеров по домам. Война отменялась, вроде как отменялась.

Правда, с их возвращением могла всплыть одна неприятная деталь. Моя ложь.

Маме с папой я сказал, что пересидел тревожные дни с Соней и её семьёй. Соне сказал, что в последний момент решил остаться с родителями, потому что отец упёрся и без меня ехать отказался. Схема держалась до тех пор, пока мама не позвонит Соне поблагодарить за заботу о сыне. Или пока Соня не спросит у мамы, как им сиделось в убежище у Тёмы.

— «И что ты будешь делать тогда, гений конспирации?» — спросил я сам себя, глядя в окно на двор.

Ответа у меня не было. Оставалось надеяться, что ложь не вскроется никогда, а если вскроется, я к тому времени придумаю что-нибудь получше, чем «понимаешь, я в это время останавливал начало ядерной войны».

Признаюсь, врать близким было некрасиво. Но и правду я сказать им не мог. Так что я врал дальше и старался поменьше об этом думать.

По ночам работа продолжалась.

Схема отточилась до автоматизма.Сомнумна дежурную смену, обход этажей… и крылья над корпусом на прощание. Новосибирск, Омск, Кемерово по второму кругу, Хабаровск. Палаточные лагеря у больниц не рассасывались, наоборот, обрастали полевыми кухнями и волонтёрскими штабами. Государство, к его чести, быстро сориентировалось и подтянуло к лагерям медиков с автобусами, чтобы народ не мёрз.

Не забывал я и про Китай.

За его разведку я вообще должен был отдельно, и оставлять такое без ответа было бы свинством. Пекин я уже навещал, поэтому на этот раз выбрал Чунцин. Город я нашёл по карте ещё днём и, признаться, долго разглядывал снимки. Тридцать миллионов человек, если считать с агломерацией.

Ночью я телепортировался на высоту и завис над этим муравейником.

—Сканер, — запустил я чары и повёл ими по городу.

Больницы здесь оказались размером с наши микрорайоны. Я выбрал три. Онкологический центр на северном берегу, госпиталь при медицинском университете и детскую больницу в старой части города.

В онкоцентре я провозился дольше всего. Двадцать шесть этажей, и на каждом лежали люди.Сомнумомя накрывал по три этажа за раз, шёл по коридорам, и зелёные вспышки отражались в тёмных окнах. В реанимации на восемнадцатом этаже лежал старик, подключённый к аппаратуре, от него к стойкам тянулось проводов больше, чем к серверу. Я восстановил ему лёгкие, печень и всё остальное и пошёл дальше.

Университетский госпиталь «встретил» меня работающей ночной хирургией, и снова пришлось

А на выходе меня ждало то, чего я не видел ни в одной стране.

Я поднялся над крышей, развернул крылья и глянул вниз, на площадь перед больницей, и замер.

Площадь была заполнена людьми. Тысячи человек, наверное, тысяч десять или пятнадцать, стояли ровными рядами в поясном поклоне. Никто не шумел и не толкался. Ни одного крика, ни одной вспышки в лицо. Полицейские стояли в оцеплении по периметру и кланялись вместе со всеми. Чуть дальше я разглядел военные грузовики и солдат, и солдаты тоже стояли, согнувшись в поклоне, с оружием за спиной.

Пока я ходил по этажам, ни один человек не вошёл в здание. И никого не пускали.

Я повисел над ними с полминуты. Потом опустился ниже, метров до пятидесяти, чтобы меня разглядели, прижал ладонь к груди и склонил голову в ответ.

По рядам прошло движение, и люди согнулись ещё ниже.

— «Странный и интересный народ», — пронеслась у меня мысль, когда я уходил ввысь.

Уже поднявшись, я заметил в первом ряду старуху, крохотную, в стёганой куртке. Она держала над головой бумажный фонарик, и огонёк в нём дрожал на ветру. По её мыслям, которые я зацепил краем, услышал, что она пришла благодарить за правнука, того я вылечил час назад в детской. Она не знала наверняка, что его вылечили, ей никто ещё не звонил. Она просто верила, что раз я вошёл в это здание, то выйду не раньше, чем закончу. Родители мальчика погибли, потом погибли родители родителей. И прабабушка взяла ребёнка к себе и заботилась о нём, несмотря на свои преклонные года. Даже когда у ребёнка нашли страшное заболевание, она не оставила его.

— Регенерация — высшее исцеление, —и вместо седовласой, сгорбившейся бабушки, склонившись в поклоне осталась стоять женщина на вид не старше сорока лет.

Утром китайские СМИ крутили записи по всему миру. В особенности их зацепил момент с моим поклоном и омоложение бабушки. И потокдуховной энергиив тот же день стал ещё шире.

* * *

Через неделю пришли новости, которых я ждал больше всех остальных.

Армия Украины начала отвод войск. Сначала из ДНР, потом из Запорожской области и следом из всей Херсонской. ЛНР к тому моменту и так уже была наша целиком, там отводить было нечего. Колонны техники уходили на запад своим ходом, без боёв и без прикрытия, и наши их не трогали. По кадрам с дронов было видно, как танки идут по трассам с включёнными фарами, в открытую.

Такое не делается по прихоти командующего. Такое делается, когда за столом уже ударили по рукам и осталось согласовать формулировки. Что лучше всего говорило, что шла полномасштабная подготовка к мирным переговорам.

По телевизору при этом не говорили ничего конкретного. «Стороны продолжают консультации». «Достигнуто понимание по ряду вопросов». «Комментарии преждевременны». Дипломатический язык изобрели специально для того, чтобы говорить часами и не сказать ничего, и владели им многие стороны виртуозно. Я мог бы слетать в любую из столиц и прочитать все протоколы прямо из голов, но решил не лезть. Процесс шёл в нужную сторону, а моё вмешательство на этом этапе принесло бы больше шума, чем пользы.

В какой-то момент я решил узнать, как дела у моего боевого друга. Так сказать, всё от первого лица, что происходит на «передке».

Гудки шли долго, я уже собрался сбрасывать, когда трубку сорвали.

— БЕЛЫЙ! — заорал Кудесник так, что я отодвинул телефон от уха. — Костян, брат, ты не поверишь, а я тебе набирать собрался сегодня! Брат, тут такое творится!

— Здорово, Андрюх, — улыбнулся я. — Что творится-то?

— ЧТО ТВОРИТСЯ⁈ — он засмеялся. — Синие отходят! Сами! Мы вчера на их бывшие позиции зашли! Не знаю какой им приказ сверху пришёл, но они бросают всё… блиндажи целые, печки, оружие с патронами… даже телик нашли в одном подвале. Блядь, неужели мир? МИР, БЛЯДЬ! Белый, ты понимаешь?

Эмоции так и рвались из Кудесника.

— Понимаю, — улыбнулся я.

— Ни хрена ты там на гражданке не понимаешь, — беззлобно отрезал он. — Тут мужики ходят как пьяные. Полкан вчера приехал и построение собрал, говорит:«товарищи бойцы, провокациям не поддаваться, огонь не открывать».А какой огонь, по кому? По колонне, которая от тебя уезжает? Да пусть едут, скатертью дорога, я им вслед рукой помашу. — Он выдохнул и заговорил тише. — В общем, мы очень надеемся, что скоро по домам поедем. Не в отпуск, а насовсем, — он сделал паузу. — Дембель… ДЕБЕЛЬ СУКА БЛЯДЬ!

— Андрюх, я каждый день молюсь, чтобы так и было. И тоже от телика не отхожу.

Почти минуту Кудесник молчал.

— Вчера слух дошёл, что списки уже составляют. Я как услышал, у меня аж руки затряслись, представляешь? Три года, Костян. Три года! Я ДОМОЙ ХОЧУ. — И пропел: — Я так давно… не видел мааму!

— Увидишь, Андрюх, — ответил я. — Всех увидишь!

— Твои бы слова… — Кудесник шумно выдохнул. — Ты, кстати, как сам? Нога как?

— Нормально нога. Хожу, почти не хромаю.

— Слушай, а этот ваш… ну, крылатый, — Кудесник понизил голос, будто нас могли подслушать. — Он же тут был, у нас. Меня спас… Я уж думал всё. Нет больше Андрюхи из Ленинск-Кузнецка. А ангел меня спас и город, говорят, целиком усыпил. Представляешь?

— Тебе честно? — спросил я. — Нет. Не представляю. Однако, — я сделал паузу, — раз он спас тебя, то душа у тебя светлая.

— Ай, Белый, ты сам-то в это веришь? После того, что мы тут творили?

— Да ладно тебе, Андрюх. Вот что-что, но честь мы свою не попрали.

— Думаешь?

— Знаю, — ответил я.

— Эх, Белый, как мне тебя не хватает.

— Андрюх, короче, слушай мою команду, — сказал я. — Как дембельнёшься, первым делом звонишь мне. Берёшь пацанов… два-три дня для них погоды не сделает. Я вас встречу и поляну накрою, понял? Шашлык, всё как положено. Баню закажем, девочек…

— Ой, да ладно тебе…

— Не ладно. Ты меня с той высотки на себе тащил? Тащил. Так что не спорь с инвалидом, нам нервничать вредно.

— Тьфу на тебя, — засмеялся Кудесник. — Инвалид он… Ладно, Костян. Договорились. Пацанам пойду скажу, чтобы они планы не строили!

— Жду. Береги себя там. Немного осталось.

— И ты себя. Всё, отбой, у

Я положил телефон и улыбнулся. Скоро он вернётся домой… как и сотни тысяч таких же… по обе стороны, между прочим. Ради одного этого стоило устраивать цирк с крыльями.

Оставшееся до вечера время я посвятил одному важному делу.

Артефакт договора.

Обещание, данное с трибуны на Красной площади, требовало исполнения. «Божественный договор, скреплённый мной». Теперь этот договор следовало изготовить, и вот тут начинались сложности.

На Грее подобные вещи делались по отработанным рецептам. Пергамент из шкуры магической твари, чернила на вытяжке из синелиста, связующий контур из толчёного магического кварца, и всё это напитывается силой через ритуальный круг. Стандартная работа для артефактора средней руки.

Но на Земле не росло ни одной магической травы. Ни единого магического минерала в здешней коре тоже не завалялось, как и не водилось магических зверей.

Выход из этого следовал очевидный — придётся использовать мою кровь.

Благо, рецептуру кровных договоров я знал назубок… спасибосистеме. Ещё на Грее, в лучшие времена, когда она не вредничала и не показывала «характер», я получил от неё базы знаний. И эти знания остались при мне, в отличие от самойсистемы.

Пергамент я купил каллиграфический, в художественном магазине на проспекте Советском. Продавщица ещё удивилась, зачем мне самый большой лист. «Для семейного древа, — соврал я, — у нас род старинный». Дома я расстелил лист на столе, вскрыл вену над серебряной плошкой и наполнил её на две трети.

Дальше пошла тонкая работа. Каждую руну связующего контура следовало вывести без отрыва, напитывая силой в момент написания. Рунная вязь ложилась по краю листа рамкой, потом сплеталась в узлы по углам. Узел подчинения, узел памяти, узел наследования, чтобы договор держал и преемников подписавших, и узел воздаяния, самый ёмкий по силе (на него ушла треть плошки).

Провозился я до глубокой ночи. Зато к утру на столе лежал лист, от которого ощутимо тянуло силой даже без сканера. Руны впитались в фактуру и стали невидимы, осталось только лёгкое алое свечение по краю, различимое в полумраке. Текст я решил нанести позже, когда правители согласуют свои пункты миропорядка.

Приближался конец октября.

Беларусь я взял в оборот со второй недели, начал с Минска, потом прошёлся по областным центрам, от Бреста до Витебска. Больницы там оказались ухоженными, а народ сдержанным.

Китай я навещал под выходные, по два-три города за ночь, и всякий раз повторялась чунцинская картина. Оцепление, тишина и тысячи спин, согнутых в поклоне. Однажды в Чэнду поклониться пришёл, судя по машинам и охране, весь городской комитет партии в полном составе.

Три страны получали исцеления. Остальной мир смотрел на это по телевизору. И закипал. А мира во всём мире не предвиделось. Снова.

Европейские лидеры выкручивались, как могли.

Я специально просматривал их выступления, это было по-своему познавательно. Французский премьер с трибуны Национального собрания объяснял, что «уступка шантажу сегодня означает проигранную войну завтра». Немецкий вице-канцлер, говорил о «стратегическом терпении» и о том, что «нашим детям достанется куда худший мир, если мы сейчас дрогнем». Британцы давили на «ценности, которые не продаются за чудеса». Прибалтийские президенты хором твердили про «русскую психотронную операцию» и просили граждан «не поддаваться на когнитивную атаку».

Схема у всех выступлений совпадала до строчки. Но потушить разгорающейся пожар политики уже не могли. Им не верили…

Политики словно нелюди… не понимали, что у простых людей болели родные. У каждого второго европейца имелся кто-то, кому ангел мог спасти жизнь, и этот кто-то умирал, пока политики рассуждали о стратегическом терпении.

Показателен был случай в Дании. Тамошний премьер вышел на дебаты с матерью больного мальчика, решил, видимо, показать человечность в прямом эфире. Женщина выслушала его рассуждения о недопустимости капитуляции перед шантажом, помолчала и спросила одно: «Сколько стоит ваша стойкость в детских жизнях за месяц? Назовите цифру, вы же её знаете».

Ответить в эфире он не смог, промямлил про сложность вопроса, и на следующий день эта запись стала главным роликом континента. Через неделю премьер подал в отставку. Сам.

Площади не пустели. Они росли.

* * *

А в конце октября рвануло.

В Пекине прошёл очередной раунд переговоров, широкий формат, с европейскими делегациями. По его итогам наш президент вышел к прессе, и эту пресс-конференцию я смотрел в прямом эфире.

Выглядел президент на свои новые тридцать пять и говорил спокойно, что само по себе уже бесило половину зала.

— Договориться не удалось, — без предисловий сказал он. — Констатирую это с сожалением. Российская делегация была готова подписать рамочное соглашение ещё вчера утром.

Руку тут же вскинул американец из крупной телесети.

— Господин президент, в чём причина срыва? Ваша сторона говорит о готовности, европейская сторона говорит о готовности. Кто лжёт?

— Никто не лжёт, — ответил президент. — Просто под словом «договориться» мы понимаем разные вещи. Хотите конкретику? Извольте. Нам выдвинули предварительные условия. Первое, отвод российских войск к границам девяносто первого года. Заметьте, не двадцать второго, а девяносто первого. Второе, беспрепятственный допуск граждан их стран в лечебные учреждения российских городов, с квотами, которые они сами себе определили. Третье, передача, цитирую по тексту меморандума, «феномена, известного как архангел Михаил, под управление международного консорциума» с участием их представителей. От нас, видимо, ожидалось, что мы упакуем его в ящик и доставим в Брюссель с сопроводительными документами.

По залу прокатились смешки. Президент выдержал паузу.

— Я поинтересовался у коллег, обсуждали ли они этот пункт с самим архангелом? Мне ответили, что это техническая деталь.

Зал засмеялся уже в голос. Я тоже хмыкнул.

Следом поднялся немец с раскрытым блокнотом.

— Господин президент, позвольте о другом. Считаете ли вы справедливым, что архангел помогает исключительно жителям трёх стран? Миллионы больных в Европе лишены того, что получают ваши граждане. Разве это соответствует представлениям о милосердии?

— Справедливым? — переспросил президент и вдруг усмехнулся. — Знаете, странно слышать это слово от представителей Европы.

— Почему же? — немец даже привстал.

— Потому что ваши правительства четвёртую неделю требуют от меня вовсе не справедливости, — ответил президент. — Через закрытые каналы они требуют, чтобы я договорился с архангелом об исцелении и омоложении их самих и их близких. В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ! — повысил голос президент и, выдержав небольшую паузу, продолжил. — Заметьте не для всех больниц и простых граждан! Более того, они хотят заведовать списками. Определять, кого из их сограждан можно допустить к исцелению, а кого нельзя. Критерии отбора предлагались разные, не стану их зачитывать, чтобы не позорить авторов. Так что, когда ваши руководители говорят вам о справедливости, уточните у них, что они имеют в

Он кивнул залу и ушёл от трибуны под гробовое молчание, в котором отчётливо скрипели сотни ручек.

Я сидел на подоконнике и, честно, хотел аплодировать стоя. Одним ответом, без единого оскорбления, человек вскрыл европейские кабинеты, как консервную банку.

— «Ну, сейчас начнётся», — пронеслась у меня мысль.

Я ошибся только в масштабах. Началось такое, чего не ждал даже я.

Глава 9

Уже через час на улицы Европы вывалили тысячи недовольных людей.

Пресс-конференцию переводили в прямом эфире, и слова про списки разлетелись по континентам быстрее, чем пресс-службы успели составить опровержения. Люди выходили из домов, из офисов, из метро и шли к правительственным кварталам. Без организаторов, без колонн… просто шли.

В Берлине толпа заполнила площадь Республики перед Рейхстагом быстрее всего. Полиция, которой полагалось защищать государственный строй, выстроилась в жидкую цепочку, посмотрела на прибывающее людское море, а потом офицер снял шлем, и цепочка расступилась. Люди вошли в Рейхстаг через парадные двери, и депутаты бундестага знакомились с избирателями прямо в кулуарах, вжавшись в стены.

В Париже под Елисейским дворцом жандармы просто открыли ворота. Кадры облетели мир за минуты. Решётка отъехала в сторону, толпа влетела во двор, и ни одной дубинки, ни одной гранаты с газом…

В Риме толпа дошла до палаццо Киджи, и там на балкон вышла председатель совета министров. Единственная из всех, между прочим. Вышла без охраны, с мегафоном, и час говорила с площадью. Что списков от Италии не подавала и что заявку на переговоры с Москвой её кабинет отправил неделю назад. Ей поверили. Проверить было легко, в утёкших позже документах Италии действительно не оказалось.

Вильнюс, Рига и Таллин полыхнули следом, туда же добавились Гаага с Мадридом и Вена. Сеймы и парламенты брались толпой, и полиция везде поступала одинаково: отходила в сторону и поднимала забрала.

Но, как ни странно, никого из глав государств и министров, высыпавшие на улицу люди не нашли. Они испугались и правильно сделали, что сбежали. Таким образом остались живы, но надолго ли… я сомневался.

Захлестнуло и Украину. Там люди тоже вышли, в Киеве, во Львове, в Одессе, в Днепре. Только там протест выдохся у ограждений правительственного квартала. Мужчины призывного возраста в большинстве своём находились на фронте, а те, кто оставался в городах, слишком хорошо помнили, как работают люди из ТЦК с теми, кто громко разговаривает. Толпа постояла у Банковой, покричала и разошлась. Но на саму Банковую так никто и не ворвался.

Как бы я этого не хотел, всё равно пролилась кровь.

Военные Европы смотрели на исчезающие правительства двое суток. На третьи они перешли к действию.

Началось с Германии. Глубокой ночью спецназ вошёл в загородную резиденцию, где отсиживался канцлер с ближним кругом. Личная охрана канцлера открыла огонь, и до рассвета усадьбу штурмовали по всем правилам, со светошумовыми гранатами и вертолётами над крышей. Итог, четверо убитых охранников, двое раненых штурмовиков и канцлер, которого вывели на лужайку в наручниках, в пальто, наброшенном поверх пижамы. И к полудню эти кадры смотрела вся планета.

Дальше посыпалось по цепочке, страна за страной. Во Франции жандармерия и армейский спецназ брали министерства. Министр обороны попытался поднять верный ему полк, полк выслушал приказ и арестовал министра силами собственного караула. В Польше прошло жёстче всего: там у власти оказалась охрана из частных контрактников, и бой у канцелярии премьера шёл почти три часа. Одиннадцать погибших. Премьера взяли в подземном гараже, в машине с перебитыми колёсами.

Британия обошлась малой кровью, но не обошлась совсем. При аресте премьера на Даунинг-стрит застрелился начальник его аппарата. Как выяснилось позже, именно через него шла переписка о «списках на исцеление».

Скандинавия и юг континента прошли эту ночь тише. Там политики, посмотрев на кадры из Германии, начали сдаваться сами, звонили военным прокурорам и договаривались о явке с адвокатами. Испанский премьер записал видеообращение с извинениями перед нацией и приехал в трибунал на собственной машине, чем, подозреваю, спас себе если не карьеру, то хотя бы репутацию. Австрийский канцлер попытался уйти через горную границу пешком, с рюкзаком и в туристических ботинках, и его сняли с тропы егеря, которым он же годом раньше урезал финансирование. Судьба, что тут скажешь.

Я смотрел это по телевизору, и с каждым сюжетом настроение у меня портилось. Колонны бронетехники на улицах европейских столиц. Автозаки у парламентов. Военные, зачитывающие в камеры обращения о «временном управлении до проведения свободных выборов». За неделю временные военные администрации взяли на себя власть в большинстве стран Европы, каждая в своей, и удивительным образом никто не попытался под шумок откусить у соседа.

Международная прокуратура, спешно собранная из уцелевших юристов в Гааге, выписала ордера на арест шестерых: канцлера Германии, президента Франции, которого сняли с частного борта на Азорах, премьера Британии, премьера Польши, президента Финляндии и генерального секретаря альянса, того улыбчивого голландца, что предлагал ядерный взрыв в одном из городов Украины.

И стоило Европе немного поуспокоиться, как Пекин нанёс удар… но не ракетами, а записью.

Они слили в сеть запись брюссельского совещания целиком. Видео и звук, слово в слово. Генсек, предлагающий выставить русских «злом во плоти». Обсуждение, как выдать за российский удар взрыв во Львове. Британский премьер со своим «у меня уже есть предложение». Полтора часа записи, сорок языков субтитров, зеркала на каждой платформе. Города, которые уже отбушевали, вышли на улицы по второму разу.

Реакция на запись вышла страшнее любых штурмов. Люди выходили на площади молча, со свечами, и стояли ночами напролёт. Во Львове, городе, над которым планировался «гриб», на центральной площади собралось, по разным оценкам, до двухсот тысяч человек. Они стояли и молчали, и это молчание давило с экранов сильнее любого крика. Я смотрел на эти свечи и чувствовал, какдуховная энергияидёт через меня сплошным потоком, люди молились всю ночь, на десятках языков сразу.

Следом, будто по расписанию, утекли списки. Полторы тысячи фамилий, аккуратные таблицы, кого архангел должен исцелить и омолодить первыми. Политики, их супруги, дети, спонсоры партий, парочка медиамагнатов. Королевская семья Британии.

Я открыл интернет и легко нашёл копию этого документа. И на восьмой странице споткнулся о знакомую фамилию.

Президент Украины. Строка сорок два, с пометкой «полное омоложение, приоритет А».

Я перечитал трижды. Человек, который с трибуны называл меня прислужником сатаны и вампиром, параллельно бронировал у сатаны место в очереди на омоложение. ПРИЧЁМ С ПРИОРИТЕТОМ.

— «Если это не фейк, —

Соединенные Штаты Америки на общем фоне удержались. Там объявили военное положение, вывели на улицы национальную гвардию, и пару недель страну потряхивало, но власть устояла. Во многом потому, что вице-президент в своё время хлопнул дверью в Брюсселе, и запись это подтверждала на весь мир. Америка смогла честно сказать своим гражданам, что в подготовке третьей мировой не участвовала.

Но финальную точку в этом безумии поставили не военные и не прокуроры.

На заседание Совбеза ООН в Нью-Йорк прилетел президент Украины. Прилетел, как ни в чём не бывало, просить денег на «восстановление обороноспособности», просить союзников надавить на Россию касательно репараций и передачи замороженных средств на Украину… и многое, многое другое.

Думаю, он до последнего верил, что старые правила ещё действуют. Прямо в здании ООН его задержали, предъявили ордер и под конвоем повезли на военный аэродром, чтобы охраняемым бортом доставить к месту содержания.

Борт до места не долетел. Упал через сорок минут после взлёта, над Атлантикой, вместе со всей украинской верхушкой, летевшей тем же рейсом. Комиссия позже напишет про отказ обоих двигателей. Комментировать вероятность одновременного отказа двух двигателей на подготовленном военном борту я не возьмусь, скажу лишь, что за штурвалом сидели американские пилоты, и оба катапультировались за минуту до падения.

Я узнал об этом вечером, из экстренного выпуска. Посидел немного, подумал.

— «Что ж, — пронеслась у меня мысль. — Добрые дела должны быть вознаграждены».

Той же ночью я телепортировался в Вашингтон. Белый дом, Пенсильвания-авеню, тысяча шестьсот. Найти спальню хозяина оказалось делом двух минут. Секретная служба несла службу образцово, жаль только, что от гостей вроде меня она не защищала никак. Президент Соединённых Штатов спал на левом боку и всхрапывал. Я постоял над ним, накрылсомнумомпоглубже, чтобы не проснулся в процессе, и запустилвысшее исцеление с регенерацией. Морщины разгладились, вернулся цвет волос, ушли старческие пятна с рук. Лет тридцать пять я ему отсыпал, не мелочась.

Оттуда я перелетел через город и прошёлся по двум вашингтонским больницам, университетскому госпиталю и детскому медицинскому центру.

Проснётся Америка, увидит крылья над своей столицей и помолодевшего президента, и посыл прочитает без переводчика. Тех, кто не роет другим ядерную яму, здесь лечат. Вопросы?

Понимал ли я, что манипулирую целыми странами, как фигурками на доске? Разумеется, понимал. Я не строил на этот счёт иллюзий. Кнут и пряник, страх и надежда, показательные награды и показательные наказания. Классика управления.

Только альтернативу мне никто предложить не мог. Захвати я европейских правителей сам, выстрой на площади и казни, как мне хотелось, я получил бы враждебно настроенных людей. Они простили бы своим мерзавцам всё в ту же секунду, потому что чужак, казнящий твоих, всегда хуже своих мерзавцев.

Вместо этого европейцы разобрались со своими сами. Своими руками, своими судами, своей армией. Обиду им теперь держать не на кого, кроме собственных элит, а это обида полезная, она прививает.

Менял ли я их сознание? Надеюсь, что да. Хотя бы понемногу, хотя бы у части. Кто-то скажет, что горбатых лечит только могила и через поколение всё вернётся на круги своя. Может, и так. Только я считал иначе. Это было всего лишь начало пути… и только от людей зависит, что будет дальше.

И наконец,девятого ноября две тысячи двадцать пятого годаправители более чем пятидесяти стран прилетели в Пекин подписывать многосторонний мир.

* * *

В Пекин я, разумеется, отправился тоже. Под невидимостью, за час до начала.

Дом народных собраний я уже знал, бывал, так сказать. Только в этот раз вместо круглого стола на пятнадцать персон в главном зале выстроили огромное кольцо столов и табличек на нём, которых, к слову, я насчитал пятьдесят четыре. Переводчики за стеклом, армия протокольщиков вдоль стен, и через одного среди официантов ходили люди с военной выправкой, которую не спрячешь ни под каким фраком.

Я устроился под потолком, между хрустальными плафонами, и стал наблюдать.

Публика съезжалась занятная. Азия прибыла в полном составе, от Индии до Вьетнама. Латинскую Америку представляли почти все, Африку — десятка полтора делегаций. Ближний Восток расселся, старательно чередуясь через нейтральных, чтобы враждующие короны не оказались локтем к локтю, и протокольщики, видимо, поседели, пока выстраивали эту рассадку.

А вот Европа выглядела непривычно. Больше половины кресел под европейскими флажками занимали люди в форме или свежеиспечённые «временные главы», которых месяц назад не знал никто в мире. Прежние хозяева кабинетов сидели теперь в местах поскромнее, с решётками на окнах, а кое-кто, вроде верхушки соседней страны, уже нигде не сидел. Из старого европейского состава на своём месте усидела одна-единственная итальянка, председатель совета министров. Она вошла в зал, и я заметил, как временные военные главы соседних держав по очереди подходили к ней за советом. За месяц она превратилась в старейшину европейской политики, а всего-то потребовалось вовремя не подписать одну людоедскую бумажку.

Все улыбались. Вот что бросалось в глаза сильнее всего. Полсотни правителей ходили по залу и улыбались друг другу, жали руки, склонялись к переводчикам, смеялись чужим шуткам. После трёх лет, когда эти же люди или их предшественники цедили слова через губу и высылали дипломатов пачками, зал выглядел декорацией к другому фильму.

Отдельное представление разворачивалось вокруг нашего президента. К нему шли сами. Выстраивались, без преувеличения, в очередь. Премьер Индии обнял его, как родственника. Латиноамериканцы фотографировались. Глава одной ближневосточной монархии, подойдя, поклонился так глубоко, что протокольщик за его спиной болезненно сморщился. Помолодевшее лицо победителя интересовало всех, и каждому хотелось постоять рядом, будто молодость передавалась через рукопожатие. Также подходили и европейские друзья, и честно, многим стоило задуматься об актёрское карьере, а не о военной службе.

Я от нечего делать прошёлся по поверхностным мыслям зала, и чтение вышло занятное. Половина прикидывала, как продать договор своим элитам дома. Четверть гадала появлюсь ли я лично, и репетировала позы на этот случай. Один африканский президент, например, твёрдо решил при моём появлении опуститься на колено. Ещё сколько-то голов было занято даже здесь чистой бухгалтерией — кто кому и сколько теперь должен по снятым санкциям. И лишь у немногих под протокольными улыбками лежала простая усталая мысль, которую я читал с особым удовольствием: «Лишь бы получилось. Лишь бы на этот раз получилось». И меня радовало, что также думал президент России.

Перед каждым правителем на столе лежала папка с договором. Пятьдесят пунктов открытой части, я успел изучить финальную. Подлетел

Открытая часть начиналась с украинского блока, и по его формулировкам никто в мире не усомнился бы, кто в этой войне победил. Признание Крыма, Севастополя и четырёх областей в составе России, с юридической фиксацией границ и отзывом всех исков. Снятие санкций пакетом, с механизмом, делающим их повторное введение равнозначным выходу из договора. Возврат замороженных активов с процентами. Внеблоковый статус Украины, закреплённый в конституции, с запретом на иностранные базы и с потолком численности армии в двадцать тысяч человек. Государственный статус русского языка, наравне с украинским, и возврат прав канонической церкви.

Отдельным разделом шёл блок о нацизме, и написали его очень дотошным юридическим языком. Уверен, больше всего к этому руку приложила русская сторона. Потому как больше всех помнит и знает, как опасен нацизм.

Говорилось в разделе вот о чём. «Публичная героизация нацизма, коллаборационизма и их пособников, включая присвоение имён улицам и учреждениям, установку памятных знаков и проведение массовых мероприятий, признаётся Сторонами преступлением, не имеющим срока давности. Стороны обязуются привести национальное законодательство в соответствие с настоящей нормой в шестимесячный срок, предусмотрев персональную уголовную ответственность должностных лиц, вплоть до пожизненного лишения свободы, за организацию либо финансирование указанных деяний». И дальше на четыре страницы, с механизмом взаимной выдачи и с международным реестром запрещённых организаций.

Третий раздел учреждал новый орган при ООН. Назвали его Палатой Согласия, и вот тут составители размахнулись всерьёз. Любой межгосударственный спор передавался в Палату в обязательном порядке, её решения получали прямую силу, а ведение военных действий без её санкции объявлялось вне закона для всех подписантов без исключения, включая Соединённые Штаты, о чём в тексте говорилось прямо, отдельной строкой, видимо, чтобы ни у кого не осталось иллюзий. Гарантами исполнения назначались четыре державы: Россия, Китай, США и Индия, с ротацией председательства и с правом коллективного принуждения нарушителя.

Четвёртый раздел расписывал похороны альянса. Поэтапное расформирование НАТО за три месяца, с графиком по неделям. Сначала роспуск объединённых командований, затем вывод иностранных баз с чужих территорий, передача инфраструктуры национальным армиям и в финале юридическая ликвидация организации с архивированием документов под международным контролем.

А дальше начиналась чистая утопия, и читая её я улыбался. Сокращение военных бюджетов на пять процентов ежегодно в течение десяти лет, с перенаправлением высвобожденных средств в общий фонд медицины и образования. Совместная космическая программа с открытым членством. Свободное передвижение учёных и врачей поверх любых виз. Запрет экономических блокад, как инструмента давления. Обязательство рассматривать спорные территории через референдумы либо через режим совместного управления. Я узнавал в этих строчках собственные слова с Красной площади, пересказанные канцелярским языком, и, честно, испытывал что-то вроде авторской гордости.

Заработает ли из этого хотя бы половина, покажут десятилетия. Только ещё год назад за предложение вписать подобное в международный договор автора отправили бы к психиатру, причём во всех столицах одновременно.

Когда все расселись, к микрофону вышел молодой и радостный председатель КНР.

— Уважаемые главы государств и правительств, — размеренно заговорил он, и переводчики зашелестели во всех наушниках. — Сегодняшний день войдёт в историю человечества. Позади остались годы, когда народы смотрели друг на друга через прицел. Позади бессонные ночи, когда судьба мира зависела от одного неверного движения. Мы собрались здесь, потому что у наших народов хватило мудрости остановиться у последней черты. — Он обвёл зал взглядом. — Работа, которую проделали делегации за минувшие недели, была тяжелейшей за всю историю дипломатии. Мы спорили до рассвета. Мы теряли терпение, но всё равно продолжали работать, чтобы каждая сторона была услышана. И сегодня перед каждым из вас лежит документ, в котором нет проигравших народов. Есть проигравшая эпоха, эпоха войн, и я поздравляю всех нас с её завершением. Пусть наши потомки, читая эти страницы, удивляются лишь одному. Тому, как долго мы к ним шли.

Зал поднялся и аплодировал стоя, долго, почти три минуты. Аплодировали даже военные администраторы Европы, неумело, как люди, отвыкшие от этого жеста.

Председатель поклонился и объявил церемонию подписания. Правители потянулись к своим папкам, защёлкали ручки, засверкали вспышки фотографов.

И вот тут настал мой выход.

Глава 10

Я дезактивировал невидимость прямо над центром кольца столов. Серебряный доспех, крылья, мягкое свечение. По залу прокатился общий вздох, несколько человек вскочило, охрана по периметру дёрнулась и замерла по неслышной команде. Трое на дальней стороне кольца — наш, белорус и хозяин зала, — переглянулись без всякого удивления. Похоже, эти как раз чего-то подобного ждали.

— Небеса рады, что благоразумие восторжествовало, — произнёс я, и чары перевода разнесли слова на все языки разом. — Вы подписываете сегодня бумагу, и это достойная бумага. Однако я попрошу вас подписать ещё кое-что.

Я повёл рукой, и над столами развернулся пергамент. Лист, над которым я просидел ночь, только теперь он был исписан убористой вязью и светился лёгким алым.

— Сюда скопированы все пункты вашего договора, — продолжил я. — Включая закрытую часть. — По залу прошло шевеление, обладатели папок с красным обрезом переглянулись. — Не тревожьтесь. Закрытые статьи увидят лишь те, кто к ним причастен. Остальным пергамент покажет только открытый текст. Если коротко, то капнув на него кровью, каждый из вас свяжет этим договором себя и своих преемников. Всех, кто займёт ваши кресла после вас.

Секунду в зале стояла тишина, а потом со своего места подскочил президент США. Свежее тридцатипятилетнее лицо не скрывало недовольства.

Американцы у британцев переняли помимо языка ещё и несколько жизненных принципов. Я не буду говорить обо всех, но уверен, все со мной согласятся, что американцы, как и британцы, вруны или, как одни себя называют, джентльмены, которые являются хозяевами своего слова: захотели — дали, захотели — взяли обратно…

— А что будет, если мы решим нарушить его? — спросил президент США.

Я неторопливо повернулся к нему.

— Как вам молодость? Нравится?

Американец набрал воздуха в грудь.

— Нравится, — выдохнув, ответил он.

— Так, может, стоит оценить мой подарок и проявить чуть больше уважения?

— Простите, — сказал он и, к его чести, прозвучало это искренне. — Но всё же я хотел бы получить ответ.

Что ж, вопрос был задан, и ответа ждал весь зал.

— Для начала, — сказал я, поднимаясь выше, чтобы видеть всех, — каждый из собравшихся должен вспомнить, зачем он вообще пришёл в политику. Я вижу лишь одну достойную

Судя по лицам, не находилось. Кое-кто из делегатов смотрел на пергамент уже с откровенным ужасом, и это меня устраивало полностью. Договоры о вечном мире пишутся чернилами, а держатся страхом, увы, другой человеческой природы мне за две жизни не завезли.

— И ещё одно, — добавил я. — Настоятельно рекомендую каждой из стран внести изменения в конституции и в законы, определяющие порядок замещения высшей государственной должности. Установите цензы. К руководству страной допускается лишь человек, состоящий в браке и имеющий детей, хотя бы один из которых достиг возраста двадцати одного года и прошёл действительную военную службу. Дочь или сын, значения не имеет.

По залу прокатился удивлённый гул, и я его понимал. Требование выглядело странно, пока не вдумаешься.

А вдуматься стоило. Человек, отправляющий на войну чужих детей, обязан знать, что его собственный ребёнок наденет форму первым. Одно это знание отрезвляет лучше любых парламентских слушаний. И правитель, у которого есть внуки, волей-неволей думает о стране на поколение вперёд, а бездетному… будущее чужих людей безразлично по определению.

Со стула поднялся француз. Сухой седой генерал в полевой форме без наград, временный глава Франции. Я знал о нём то, чего не показывали ни по одному каналу. Когда его группа брала загородный бункер, прежний президент Франции молил на коленях о пощаде, а этот человек лично всадил ему пулю в голову. В сводках написали «погиб при задержании». Генерал понимал, что оставь он в живых президента, имеющего раздутое ЭГО и желающего увековечить себя в истории наравне, а то и выше, чем Бонапарт, то элиты, поддерживающие президента, съедят его. Этого он допускать не собирался.

— Архангел Михаил, — заговорил он, — Вы говорите, что нужен мир. И тут же говорите про военную службу, про армию. Как это совмещается?

— Хороший вопрос, генерал, — ответил я. — Наверняка вы видели на записях с Красной площади, как я показывал небо? Так вот, я уже не раз говорил, что там, наверху, есть космические цивилизации. Когда какая-нибудь из них однажды доберётся до Земли, я не поручусь, что встреча выйдет дружеской. Скажу честно, не все там враждебны, среди звёзд хватает разумных, которым от вас ничего не нужно. ОДНАКО КОСМОС НЕ ЛЮБИТ СЛАБАКОВ, — повысил я голос. — Так уж он устроен, и переустроить его не в силах даже я. Поэтому армии землянам содержать придётся. Только работайте отныне над качеством, а числом меряться между собой прекращайте.

Генерал медленно кивнул и сел.

— А теперь подписывайте, — сказал я и повёл кистью.

Пергамент сорвался с места и по дуге спланировал к нашему президенту, зависнув перед ним в воздухе. Тот посмотрел на светящийся лист, потом на меня.

— И что мне делать? — спросил он. — Резать руку?

— Нет, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Просто прикоснитесь. Пергамент сам возьмёт каплю вашей крови.

Президент приложил ладонь к листу. Вязь под его пальцами вспыхнула, по алым линиям пробежала волна, и на нижнем поле проступила строка с его именем, выведенная так, будто он расписался собственной рукой. Он отнял ладонь, посмотрел на подушечку пальца, где не осталось даже следа укола, и покачал головой.

Дальше пергамент пошёл по кругу. Председатель КНР приложил руку спокойно, белорус перекрестился и приложил. Американец помедлил секунду и прижал ладонь всей пятернёй, раз уж подписываться, так по-крупному. Итальянка, прикладывая руку, что-то прошептала, и я разобрал по губам молитву. Кто-то касался листа кончиком пальца, зажмурившись, кто-то с достоинством. Пятьдесят четыре имени проступили на нижнем поле одно за другим, и с каждым именем свечение пергамента набирало силу.

Когда последняя строка легла на место, я устроил то, ради чего стоило прожить обе жизни.

Пергамент взмыл под потолок и вспыхнул. Алый свет залил зал, прошёл сквозь стены и, как потом я смотрел по новостям, столб света над Домом народных собраний видели за десятки километров. Рунная вязь развернулась в воздухе гигантским кольцом, медленно провернулась над головами правителей и втянулась обратно в лист.

Я усилил голос магией, и он раскатился по залу.

— Свершилось. Я сдержу своё слово. И моя последняя просьба: вам следует получить подписи всех глав государств Земли. — Я сделал паузу. — После чего, надеюсь, на планете начнётся новая эра. — Я обвёл взглядом кольцо столов, всех этих генералов, президентов, премьеров и монархов, замерших с задранными головами. — Ведь я могу вернуться…

Последнее, что я увидел, покидая зал, были лица троих на дальней стороне кольца. Председатель КНР смотрел на гаснущий пергамент. Белорус улыбался. А наш президент глядел прямо мне в глаза, и одними губами прошептал.

— «Спасибо».

После чего я телепортировался домой.

С плеч будто сняли гору.

Не побоюсь этих слов, но я сделал великое дело. Война, которая могла сжечь планету, закончилась миром.

Сложности, с которыми я столкнулся по дороге, я не мог предвидеть при всём желании. Я слишком плохо знал здешние реалии, когда начинал. Я думал достаточно показать чудо, и люди сами потянутся к свету. Ага, конечно. Люди, имеющие власть, не готовы были расставаться с ней. Сначала объявили чудо психотронным оружием, потом попытались встать к нему в очередь по блату, а под конец чуть не взорвали ядерную бомбу над собственным союзником, лишь бы чудо досталось им.

Что же про кровь, что пролилась при штурмах правительственных зданий… что ж, она лежала на мне.

Каждый из них погиб в цепочке событий, которую запустил я. Только рядом с этой арифметикой стояла другая. Война, где каждые сутки стоили сотен жизней, прекратилась. Ядерный сценарий, в котором счёт шёл бы на сотни миллионов, отменён и похоронен.

Мне даже представить было страшно, до чего дошла бы эта война, не появись я на Земле. Точнее, представить я как раз мог… фильмов про постапокалипсис было снято много.

И я очень надеялся, что мир получился долгосрочный

Теперь можно было заняться своими вопросами, которых оставалось два.

Первый. Куда девается магическая энергия Земли? Планета, которая по всем законам мироздания должна была лопнуть от переизбытка энергии, преспокойно крутится дальше, а значит, кто-то или что-то качает из неё силу. Даже Януш при этой мысли завис, а Януш, на минуточку, старше некоторых галактик.

Второй. Вернуться на Грею. Там оставались Нанали с Артуром, братья, Бель, вся моя семья, и над ними висели фриранцы со своим орбитальным флотом. Каждый день моего отсутствия там мог стоить кому-то из них жизни.

И что-то мне подсказывало, что задачи эти связаны. Решу первую, найду ключ ко второй. Дыра, в которую утекает энергия целой планеты, могла мне помочь открыть портал. Логика, конечно, дырявая, признаю. Только другой у меня не имелось.

С чего начинать поиски я не представлял даже приблизительно. Януш след взять не смог, или смог и промолчал, сфинарасталось бы. Значит, копать предстояло самому, с нуля, методом научного тыка. Замеры фона по планете, карта аномалий, поиск мест, где отток сильнее.

— «Вот завтра и начнёшь, — сказал я себе. — А сегодня ты, Костя, заслужил выходной».

И набрал Соню.

— О, какие люди, — радостным голосом отозвалась она после второго гудка. — Решил, что подписание мира хороший повод для праздника?

— Разумеется. Собирайся, я тебя похищаю.

— Так, — в голосе прорезался интерес. — Куда это?

— Ужин в «Прованс», потом по обстоятельствам.

— Хм. Задача понятна, — серьёзно ответила она. — Заезжай через полтора часа. И учти, сегодня я тебя заезжу так, что это не я не смогу стоять на ногах, а ты.

— Какая страшная угроза. Уже жду не дождусь ощутить её исполнение. — Боже, обожаю тебя, — промурлыкала довольным тоном Соня. — Всё, жду тебя. За десять… нет, лучше за пятнадцать минут позвони мне, поторопишь меня, чтоб я выходила. А заодно номер такси продиктуешь.

— Договорились, — сказал я и положил трубку.

«Прованс» находился на последнем этаже торгового цента «Променда-3», и центр города из его окон лежал, как на ладони.

Соня вышла ко мне в тёмно-зелёном платье.

— «Угадала, что зелёный цвет мой любимый!» — подумал я.

— Годится? — она повернулась вокруг оси.

— Ты совершенство, — произнес я, подавая руку.

— Блин, Соколов, ещё немного и я влюблюсь с тебя, — промурлыкала Соня.

Ужинали мы долго и вкусно. Соня рассказывала про своё агентство, что, как только пришли новости из Пекина, у неё началось твориться форменное безумие. Люди после отмены войны кинулись путешествовать, будто им завтра снова закроют небо. Туры сметали на полгода вперёд, и она стала задумываться об открытии ещё одного офиса или расширения штата уже имеющихся. Я слушал, кивал и ловил себя на том, что мне хорошо. Просто хорошо…

— За мир, — предложила Соня, поднимая бокал. Мы чокнулись и, сделав глоток, Соня продолжила. — Слушай, до сих пор не верится, что это всё закончилось. К слову, — усмехнулась она, — папа вчера позвонил и сказал, что выходит в отставку весной. Говорит, что пора освобождать дорогу молодым. Представляешь?

— Слабо, если честно, — сказал я. — Тридцать лет человек ловил шпионов, а теперь придётся осваивать дачу.

— Дурак, — фыркнула Соня и тут же рассмеялась. — Папа и дача две несовместимые вещи. Думаю, они с мамой путешествовать будут. Главное, чтобы с его допуском ему это разрешили.

— В общем, он решил пожить для себя, — подытожил я.

— Да. Хотя, если бы года позволяли, думаю он бы продолжил службу. Да и… — сделала она паузу.

— Что и? — спросил я.

— Честно, я бы хотела, чтобы отец вышел на пенсию, но мирная жизнь не для него. Да и не отпустят его так просто. Слишком ценят его наверху.

— Мама, поди, так сказала?

— Ага, — кивнула Соня. — Про тебя, кстати, он тоже спрашивает.

— И что спрашивает? — насторожился я.

Она смутилась, и я прочёл в её голове, и недодумав ляпнул.

— Неужели на внуков стал намекать?

— Блин, у меня что, это на лице было ярким фломастером написано? — возмутилась Соня.

— Что-то около того, — ответил я и, прочитав мысли сидящей напротив меня девушки, добавил. — Торопиться нам некуда, но о том, чтобы подумать съехаться, я готов.

— Ещё немного и я решу, что ты читаешь мои мысли.

— Вот уж глупости. Мы всего лишь оба думаем рационально.

— Ой, не нуди, — проворчала Соня, тем не менее ей понравились мои слова. Правда, продолжать эту тему она была не готова.

После ресторана мы завалились в клуб на набережной. Благодаря своим способностям я неплохо двигался, но при этом не забывал о травме ноги. Зато Соня танцевала так, что вокруг неё образовалось пустое пространство, народ отступил и смотрел. Она двигалась легко и, честно сказать, бесстыже, смеялась, ловила ритм всем телом, и подол зелёного платья взлетал довольно высоко. Я стоял в двух шагах, смотрел на неё и понимал, что ещё немного, и мне станет плевать на приличия, на охрану заведения и на уголовный кодекс. Забрать её прямо отсюда хотелось до звона в ушах.

Она поймала мой взгляд, подошла вплотную и потянула меня за ворот к себе.

— Так, Соколов, — промурлыкала она мне в ухо, перекрикивая музыку. — У тебя лицо человека, который сейчас или подерётся, или…

— Второе, — сказал я. — Едем.

— А я ещё не натанцевалась.

— Дома дотанцуешь.

До квартиры мы доехали за пятнадцать минут, и все пятнадцать минут её ладонь блуждала по моей ноге от колена… выше и обратно. Дразнила, засранка.

Таксист поглядывал на нас в зеркало с плохо скрытой завистью. А в лифте Соня стояла у зеркала и невинно поправляла причёску, поглядывая на меня через отражение.

Дверь я открывал одной рукой, потому что вторая была занята Соней, а Соня была занята моей шеей. В прихожей зелёное платье проиграло короткую борьбу с молнией и капитулировало на пол.

— Свет не включай, — шепнула Соня.

А я и не собирался. За окном горел город, и его хватало, чтобы видеть её всю, с рассыпанными по плечам волосами. Я подхватил её на руки, она обвила меня ногами и куснула за ухо.

— Однако, — выдохнула она, когда я донёс её до кровати, не запнувшись в темноте ни об один угол. — Откуда столько прыти у инвалида третьей группы?

— Лечебная физкультура, — ответил я, укладывая её на покрывало. — По специальной методике.

— Покажешь методику?

— Кто-то же говорил, что я не смогу стоять на ногах. А сейчас ты мне отводишь роль учителя? — В этот момент Соня снова хотела назвать меня занудой. И меня это слово-паразит

Надо было видеть каким возмущенным взглядом она на меня посмотрела. Но в благоразумии Соне не откажешь, она восприняла угрозу серьёзно. И потянулась ко мне целоваться.

Дальше разговоры у нас пошли на убыль… почти.

— Что ты… делаешь… — выдохнула она где-то между вторым и третьим разом, глядя на меня шальными, абсолютно счастливыми глазами.

— Мне показалось, что тебе нравится.

— МММ… БОЖЕ, ДА!!!

Глава 11

Проснулся я в седьмом часу утра. Соня спала на мне, как на спасательном круге. Щека на груди, ладонь на плече, нога поверх моих ног, а одеяло целиком перекочевало на её сторону ещё ночью. Держалась она крепко, будто под кроватью плескался океан и любое неловкое движение грозило ей падением за борт.

Спать мне, строго говоря, давно не требовалось.Духовная энергияподдерживала тело лучше любого отдыха. Однако лежать вот так, слушая, как сопит красивая девушка, было приятно.

Соня завозилась, устраиваясь удобнее, и её волосы защекотали мне подбородок. Но ещё минут пять я честно пролежал неподвижно. Потом организм напомнил, что после вчерашнего вечера он рассчитывает на завтрак размером с хорошего поросёнка, и вопрос эвакуации встал ребром. Попробуй я выбраться из этого захвата обычным способом, Соня проснётся. А будить её в такую рань совесть не позволяла.

—Сомнум, — шепнул я, вложив в чары самую капелюшечку силы. Ровно столько, чтобы её сон стал глубже на несколько минут.

Дыхание Сони выровнялось. Я аккуратно снял её ладонь со своего плеча, выскользнул из-под ноги и переложил девушку на подушку.

На кухне я первым делом поставил на плиту турку и полез в холодильник. Яйца, копчёная грудинка, помидор и остатки вчерашнего хлеба. Грудинку я настрогал толстыми ломтями и кинул на сковородку. Пока мясо схватывалось по краям, я разбил сверху четыре яйца, посолил и убавил огонь. Готовить я любил, и когда яичница почти дошла, а кофе в турке начал подниматься, за спиной послышались шаги.

— Ммм… — Соня, босая и растрёпанная, в моей футболке до середины бедра, привалилась к дверному косяку. — Ты всё-таки идеальный мужчина, Соколов. Колись, в чём твой секрет, а?

— Ты сказку про царя Салтана читала? — спросил я, снимая турку с огня.

Соня непонимающе уставилась на меня.

— При чём здесь Салтан?

— Ну как же, — я разложил яичницу по тарелкам. — Царевна Лебедь убегала от коршуна, помнишь? — Она кивнула. — Моя фамилия, конечно, не Коршунов… но соколы, к твоему сведению, тоже хищники. Так что ты, лебедь моя, попала в лапы к злому колдуну.

— Дурак ты, Соколов, но мне нравится в лапах у злодея. — Соня подошла, поцеловала меня в щёку и добавила. — Я тоже тебя люблю.

После чего тут же ушла в ванную.

Прозвучало это настолько буднично, настолько между делом, что смысл слов дошёл до меня, когда за дверью уже шумела вода.

— «Интересно, она сама-то поняла, что сказала?» — пронеслась у меня мысль.

О любви вслух Соня заговорила впервые. До этого были намёки, было её «ты мне нравишься», или там «обнажаю тебя». А тут «люблю»…

Из ванной Соня вышла посвежевшая, с влажными волосами, забранными в хвост, и мы сели завтракать.

— Кость, — она отпила кофе и посмотрела на меня поверх чашки, — а какие у тебя планы?

— В каком смысле?

— Ну… на жизнь, — Соня повертела в пальцах вилку. — Ты говорил, что собираешься устраиваться в юридическую контору. Времени прошло вагон, а ты туда так и не сходил.

Я наклонил голову набок.

— Я так понимаю, ты стала задумываться, насколько я перспективный жених?

— Да, ты прав, — Соня даже не моргнула. — И отпираться я не стану. Ты мне нравишься. И, как я сегодня утром ляпнула, я, кажется, начинаю в тебя влюбляться, — она подпёрла щёку ладонью. — Так что у меня к тебе шкурный интерес, Соколов. Я хотела бы тебе помочь. Только сначала расскажи, чего ты сам хочешь от жизни

Выходит, «ляпнула» она вполне осознанно и отступать не собиралась. Отметил я это с удовольствием, но лицо удержал. Вопрос она задала прямой, и отвечать на него захотелось также прямо.

— Сонь, наверное, я хочу того же, чего и все, — сказал я, отставив чашку. — Веры в завтрашний день, здоровья, красоты, куда ж без неё, и крепкой счастливой семьи. А если ты про работу, то я пока не решил. Пенсия мне, как инвалиду боевых действий, выходит сорок две тысячи с копейками в месяц. Плюс страховые выплаты лежат на счёте, я их почти не трогал.

— Этого мало, — заметила Соня.

— Мало, — согласился я. — Только, поверь, деньги для меня сейчас имеют небольшое значение.

— Это как? — она приподняла бровь. — Просвети.

— А вот так, — я откинулся на спинку стула. — До войны я жил по принципу «потом». На море съезжу потом. Курсы закончу потом. Позвоню человеку, который мне дорог, тоже потом, сейчас неудобно, он занят, я занят… — Соня слушала, не перебивая. — А на передке я на это «потом» насмотрелся со стороны. У одного парня из нашего подразделения свадьба ждала дембеля. У другого дом стоял замороженным на фундаменте. Почти каждому было кому позвонить, и звонок этот вечно откладывался до затишья. — Я помолчал. — Далеко не все из них до своего «потом» доехали, Сонь. И я себе там пообещал, что вернусь и попробую вычеркнуть это слово из жизни насовсем.

— И как, получается?

— Стараюсь, — я усмехнулся. — Ты, между прочим, живое доказательство.

— Я? — удивилась Соня.

— Ты, — подтвердил я. — В школе я на тебя два года смотрел. С девятого класса. И так и не подошёл, духу не хватило. — Я посмотрел ей в глаза. — Кто знает, как сложилась бы наша жизнь, подойди я тогда. Может, у нас бы уже школьник рос. Так что теперь я никуда не тороплюсь и ничего не откладываю. Работа найдётся, никуда она не денется. А вот это утро с тобой второй раз не повторится.

Соня отложила вилку. Взгляд у неё сделался серьёзным, и несколько секунд она молча смотрела на меня.

— Знаешь, Соколов, — сказала она, — в школе ты таким разговорчивым не был.

— Война меняет людей, — ответил я чистую правду.

— Ладно, — Соня побарабанила пальцами по столу. — Тогда зайдём с другой стороны. Чем ты занимаешься целыми днями, пока я работаю? Только не говори, что телевизор смотришь, я в это не поверю.

— Смотрю телевизор, — сказал я. — Читаю. Гуляю пешком, врачи прописали разрабатывать ногу. Веду,

— И тебе не скучно?

— Поверь, скука — это самое недооценённое удовольствие на свете. Я ей наслаждаюсь.

Соня покачала головой.

— Хочешь, я с папой поговорю? — Соня вернулась к деловому тону. — У него полгорода знакомых, пристроит тебя так, что через год партнёром станешь.

— Вот только не с папой, — я поднял ладони.

— Почему?

— Потому что я мужчина. Не лишай меня гордости. — Я проглотил последний кусок яичницы. — Не подумай, я не из тех, кто лбом пробивает стены, стараясь всего добиться собственными силами. Но сейчас я принимать помощь от твоего отца не собираюсь.

Мне была приятна забота Сони. Просто она как-то уж резко взялась. Я даже быстренько «подслушал её мысли», но ничего подозрительного не нашёл. Мне было с ней хорошо, и нравилась она мне сильнее, чем я готов был признать вслух. Но проблема в том, что рассказывать «кто я» в скором времени не собирался. Слишком рано.

Имелась и сторона сугубо практическая. Мне нужно было много времени для того, чтобы заниматься своими делами. Поэтому наши отношения я хотел пока оставить как есть. Насколько затянется это «пока», я старался не думать…

Соня вздохнула, набрала воздуха, явно собираясь развивать тему… и тут у неё зазвонил телефон.

— Да, слушаю, — она глянула на экран и поморщилась, потому как девушка на том конце слишком быстро тараторила.

— Соня, у нас завал! Полный! После новостей про возобновление рейсов народ как с цепи сорвался, брони висят вторые сутки! Оператор квоты подтверждает через раз, по весенним чартерам вылезли двойные продажи. У людей путёвки на руках, а мест в самолёте нет, понимаешь⁈ Требуют либо деньги сегодня, либо свои же даты, а даты давно проданы! В новосибирском офисе очередь на улицу выходит, девочки не выдерживают, одна уже заявление положила…

— Так, стоп. По порядку, — Соня прижала телефон плечом и подтянула к себе салфетку. Ручка нашлась рядом с сахарницей. — Оператору звонишь и требуешь письменное подтверждение квот, устные обещания мы больше не принимаем. Возвратникам предлагаешь деньги в течение недели либо перенос с доплатой за наш счёт. Скандалистов записывай отдельным списком, с ними я поговорю сама. Заявление пусть заберёт, премию выпишу… Всё, я через час выезжаю. — Соня посмотрела на часы. — К обеду, если на трассе снова ремонтных работ не затеяли, буду в Сибе.

Она положила телефон и посмотрела на меня.

— Не думай, что этот разговор закончен, — сказала Соня. — Но сейчас мне очень надо в Новосибирск и, судя по масштабу бедствия, меня не будет несколько дней. Как только вернусь, продолжим с этого же места. — Она помолчала и прищурилась. — Слушай… а поехали со мной? Посмотришь изнутри, чем я живу. Кто знает, вдруг понравится, и станешь моим замом. Юрист с боевым прошлым в турагентстве… да у меня половина проблем рассосётся от одного твоего вида.

— Сонь, это плохая идея, — тут же сказал я.

— Почему это?

Причин имелось несколько. Смешивать работу и отношения — затея из тех, что исправно губят и первое, и второе. К тому же на ближайшие недели у меня были собственные планы, о которых ей знать не полагалось. Вслух я озвучил третью причину:

— Потому что единственное место, где я готов выполнять твои приказы — это постель.

Соня поперхнулась кофе и рассмеялась.

— Засчитано, — она поднялась из-за стола. — Так и быть, в следующий раз мы порепетируем этот сценарий. Уж что-что, но с фантазией у меня всё в порядке.

— Буду этого ждать.

Соня покосилась на часы, потом на меня.

— Нет, — отговаривала она себя. — С тобой по быстренькому не выйдет, да и после секса с тобой нужно ещё полчаса приходить в себя… Так что, Соколов, сегодня твоя царевна Лебедь оставит тебя без сладенького.

Я кивнул, не став наставить, и пока она собиралась вызвал ей такси. Ей нужно было доехать до своего дома, собраться нормально, и уже потом отправляться в путь.

Сев в такси, Соня опустила стекло, поцеловала меня на прощание и велела не скучать.

— И всё-таки, подумай над моим предложением, — добавила она.

— Хорошо, — ответил я и такси тронулось. Я постоял во дворе, глядя вслед машине, и поднялся домой.

Дома я заварил свежий чай, устроился на диване и включил телевизор.

Смотрел я его теперь почти постоянно. Ведь быстрее источника информации о том, где я нужен, у меня попросту не имелось.

Мир после подписания бурлил.

Шёл обмен пленными по формуле «всех на всех». Колонны техники тянулись по домам, эшелоны с дембелями обещали к декабрю, и я не забывал про данное Кудеснику слово про поляну с шашлыком.

В Европе временные администрации разбирали завалы, оставшиеся от прежних кабинетов, и параллельно стартовала первая неделя расформирования НАТО. Объединённые командования распускали строго по графику, с комиссиями и описями.

Показали и репортаж из Гааги, где шли слушания по делам прежних европейских кабинетов. Бывший генсек альянса на скамье с наручниками на руках, больше не улыбался своей знаменитой улыбкой. Защита строилась на том, что планы «не были приведены в исполнение», и приглашённые юристы в студии спорили потянет ли это на смягчение. Судя по лицам в зале, верилось в такой исход слабо. Попытку организации ядерного взрыва ему вряд ли простят.

— «Работает, — пронеслась у меня мысль. — Со скрипом, с оговорками, но работает».

Через час я начал телепортироваться по городам России.

Скрываться я больше не собирался. Надобность в сонных чарах отпала вместе с ночными вылазками. Я проявил себя, обо мне знали во всём мире, так какой смысл скрываться? Никакого…

Договор подписан, обещание«исцеления придут в каждую страну»я дал с трибуны на весь мир, и прятаться после такого стало бы попросту нелепо. Теперь я появлялся открыто, средь бела дня, при полном стечении народа.

Первым в списке стоял Воронеж.

Телепортировался прямо в холле областной больницы, между регистратурой и гардеробом. Очередь к окошкам тянулась от входных дверей, человек на сорок, с талончиками и файликами анализов в руках. Секунду стояла тишина. Потом бабушка у окошка выронила номерок, охранник у турникета медленно стянул с головы фуражку, и очередь распалась. Люди отступали к стенам и крестились, кто-то дрожащими пальцами тянул из кармана телефон, и регистраторша за стеклом так и застыла с чьей-то картой в руках.

— Здравствуйте, — сказал я. — Работайте, я никому не помешаю.

Фраза, честно говоря, вышла глуповатой. Однако ничего умнее для первого открытого визита я не заготовил. Так, потихоньку, я пошёл по этажам. Из палат выглядывали головы, по коридорам за мной тянулся шёпот пополам с молитвами. Старушка в

На выходе из корпуса меня ждала уже вся площадь. Люди выстроились живым коридором, и по этому коридору я прошёл пешком, хотя мог исчезнуть в любую секунду. Захотелось пройти. Пусть видят вблизи, что я настоящий… после украинских клыков на баннерах близкое знакомство работало лучше любых опровержений.

В Перми меня встретило приёмное отделение.

Точнее, встретила каталка, которая вылетела на меня из распахнутых дверей. Санитары гнали её бегом в сторону реанимации, врач на ходу диктовал что-то сестре. и На каталке под съехавшей простынёй лежала девушка лет двадцати. Лицо в ссадинах, шейный воротник, у виска засохшая кровь. ДТП — понял я по обрывкам мыслей санитаров. Лобовое столкновение на трассе, водителя встречной машины спасать было уже поздно.

—Диагнозис, — чары сработали быстрее, чем санитары успели затормозить.

Перелом позвоночника в двух местах, осколок позвонка в спинном мозге. Жить она будет, но ходить ей с такими травмами уже не суждено. Двадцать лет девчонке, и вся оставшаяся жизнь в инвалидном кресле, между процедурами и пандусами, которых в половине подъездов страны отродясь не водилось.

Ладонь я положил поверх простыни прямо на ходу, шагая рядом с каталкой. Зелёное свечение прошло по телу от шеи до пят. Осколок встал на место, разорванные волокна срослись, заодно ушли ссадины и трещина в запястье, которую в этой суматохе никто ещё и не нашёл. Санитары остановились. Девушка открыла глаза, посмотрела на потолок, потом на меня… и пошевелила пальцами ног под простынёй.

— В реанимации ей делать больше нечего, — сказал я врачу. — Оформляйте наблюдение и выписку.

Врач с открытым ртом кивнул. Один из санитаров сполз спиной по стене и сел на корточки прямо в коридоре. А я пошёл дальше по отделениям, и в спину мне нёсся девичий плач. В тот день я посетил ещё четыре больницы.

В Ростове кардиологию и госпиталь ветеранов, где было полно инвалидов.

Управлениемдаром кровиидуховной энергиейвышло на новый уровень. Собирание по новой рук, ног сотни раз подряд дало понимание более тонких энергетических планов. И честно я думал куда уж сильнее, но, когда это произошло, понял, что расти ещё есть куда.

К исходу третьего дня такой работы я понял, что не хватает систематизации.

Городов в стране сотни. В каждом крупном по десятку больниц, а ведь были ещё райцентры, посёлки и сёла, откуда до областной клиники человек добирается полдня на перекладных. Ходить по стране, снимая по одной больнице за визит, означало растянуть дело на годы. И это только Россия, а в очереди стояло больше полусотни государств, подписавших договор. Схему следовало менять, причём на уровне, до которого я сам, при всех своих способностях, дотянуться не мог. Тут требовалась государственная машина.

Вечером я телепортировался в Москву.

Президент нашёлся в рабочем кабинете, за столом с двумя помощниками и ворохом бумаг.

Помощник, увидев меня, вскочил, опрокинув стул. Второй прижал папку к груди на манер бронежилета. Президент поднял голову от бумаг, пару мгновений смотрел на меня и поднялся сам.

— Оставьте нас, — сказал он помощникам.

Тех, как ветром сдуло, и дверь мягко щёлкнула замком.

— Чем обязан? — президент вышел из-за стола

— Мне нужна помощь, — сказал я.

Судя по затянувшейся паузе, эту фразу от меня здесь ждали в последнюю очередь.

— Всё, что в наших силах, — ровно ответил он.

— Я теряю время, — начал я. — Сообщите всем странам, подписавшим договор, пусть свозят всех, кому нужна моя помощь, в крупные областные больницы. Составьте график, города и даты, и объявите его заранее, чтобы люди успели добраться.

— Разумно, — президент кивнул. — А очерёдность стран? Передерутся за первые числа.

— Пусть тянут жребий, — ответил я. — Или отдайте вопрос в Палату Согласия. Ей полезно потренироваться решать дела миром.

Уголок его рта дрогнул.

— И ещё момент, — он сцепил руки за спиной. — Страны, где вас… публично называли иначе. Схема распространяется и на них?

— На всех подписантов без исключения, — сказал я. — Кто подписал, тот в графике. А кто решит своих больных не свозить, пусть сам объясняет это своим гражданам. В чужие внутренние дела я лезть не стану.

Президент кивнул. По его мыслям я видел, что примерно такого ответа он и ждал. Где-то в недрах министерств наверняка лежала аналитическая записка о моём отношении к недружественным странам, и теперь в неё внесут правку.

— Охрана пунктов, — уточнил он. — Там, где соберутся десятки тысяч людей, найдутся и желающие этим воспользоваться.

— Порядок на земле, ваша забота, — сказал я. — И передайте организаторам, что давки я не потерплю. Просто покину эту страну и больше не явлюсь.

Президент вернулся за стол и снял трубку, и следующие десять минут я наблюдал государственную машину в действии.

Первым он поднял министра здравоохранения. Приказал разворачивать на базе областных клиник сборные пункты, готовить койки и питание, привлекать военных медиков и студентов-старшекурсников. Следом настала очередь министра иностранных дел. Ноты всем странам-подписантам, с подробным описанием схемы, отправить до полуночи. Ещё один звонок ушёл в МЧС насчёт бортов для лежачих из дальних регионов. Четвёртый, последний, достался пресс-службе. График и координаты пунктов выводить в эфир федеральных каналов постоянной строкой и обновлять в реальном времени. Говорил он короткими рублеными фразами, без единого лишнего слова, и я в который раз отметил, что наблюдать профессионала за работой — удовольствие само по себе.

— Сроки приёма? — спросил он меня, прикрыв трубку ладонью. — Сколько городов в день вы способны…

— Я не устаю и не сплю, — ответил я. — Сколько свезёте, столько и приму.

Президент передал в трубку и это.

Прощаться я не стал, телепортировался прямо из кабинета. К слову, схема заработала на вторые сутки.

Теперь в правом верхнем углу экрана на федеральных каналах постоянно висела строка: город, название медучреждения, координаты и примерное количество пациентов. Я включал телевизор, читал строку и телепортировался. На месте меня уже ждали. Оцепление с коридорами для скорых, размеченные площадки, волонтёры в зелёных жилетах и очередь…. Городские власти соревновались в организации так, будто от этого зависела их карьера. Хотя, почему «будто»? Пару раз мне попадались трибуны с микрофонами, заготовленные явно под моё выступление, и я проходил мимо них молча. Речей произносить я не собирался.

Работал я буквально двадцать четыре на семь. Закончив в одном месте, прыгал в следующее, и единственное, что позволял себе между странами, это пять минут

Родителям я звонил по вечерам, подгадывая под кемеровское время, и рассказывал, что гуляю, разрабатываю ногу и жду Соню из командировки. К слову, её командировка затянулась. Конкуренты решили воспользоваться ситуаций. Была мысль влезть, но не стал этого делать. С папой генералом мои потуги будут выглядеть смешными.

Порядок в больницах отработался сам собой. Сначала я проходил всех, кто лежал в самой больнице, этаж за этажом, от реанимации до дневного стационара. Потом выходил к тем, кто приехал своим ходом и ждал снаружи. Исцелял я и тех, кто вовсе не подозревал о своих болячках:сканерпоказывал опухоли размером с рисовое зерно, тромбы, которым до инсульта оставалось недолго, и я исцелял их походя, вместе с гастритами и грыжами. Человек приезжал показать больное колено, а уезжал здоровее, чем родился. Знать об этом ему было незачем, пусть живёт спокойно.

Дни слились в одну длинную смену. Первой по жребию выпала Беларусь, где половину работы я успел сделать ещё раньше, и её график закрыли за двое суток. Дальше пошли страны, в которых меня прежде видели только с экранов, и каждая добавляла к общей картине собственный оттенок.

В одной очередь пела на итальянском, и полчаса я работал под многоголосое пение, от которогодуховная энергиятекла ко мне полноводной рекой. Это было интересным наблюдением.

Честно признаюсь… на фоне всей этой работы во мне скреблась одна мысль. Я тратил время. Возможно, именно в эти часы моим близким на Грее — Артуру, Нанали, всему роду — нужна была помощь.

Только теперь, когда я влез в разборки на Земле, сам водрузил на себя груз ответственности. Брось я сейчас, на середине, и посыплется всё, что выстроено такой ценой. Да, договор сдержит человечество на какое-то время от больших войн. Но объединение землян под одним флагом остановится.

Поэтому я продолжал.

В начале третьей недели заметил на первом канале новую строку. Послушав ведущую, узнал, что там написаны координаты московского медицинского центра. И туда, как я понял, свезли политиков и ведущих учёных в почтенном возрасте.

Но омоложением я пока не занимался. Прежде чем дарить кому-то вторую молодость, я хотел убедиться, что передо мной человек, а монстры в человеческом обличье среди сильных мира сего попадались чаще, чем хотелось бы. К тому же имелся у меня к этой публике и корыстный интерес, чего уж скрывать. Головы ведущих учёных хранили столько научных секретов, что у меня заранее чесались руки. Материаловедение, генетика, энергетика — я собирался прочитать всё, до последней формулы, и сложить в собственную память рядом с базами знаний, что дал мнебожественный механизм.

Однако глубокое чтение памяти требовало времени и в конвейерный темп оно никак не вписывалось. Так что московский центр я оставил на потом.

Настала очередь Америки.

Нью-Йорк встретил меня толпами, каких я не видел даже в Китае. Улицы вокруг госпиталей были забиты наглухо. Люди стояли на проезжей части, сидели на капотах припаркованных машин, свешивались с пожарных лестниц и глазели из каждого окна. Национальная гвардия держала коридоры для скорых, вертолёты новостных каналов висели над кварталами гроздьями.

Работал я здесь по прежней схеме, и госпитали Манхэттена запомнились мне разве что масштабом. Корпуса в двадцать этажей, лифты размером с мою кухню и огромные очереди.

Дальше был Лос-Анджелес, за ним другие города, и везде повторялось одно. Люди при моём приближении расступались и крестились. Кто-то опускался на колени прямо на асфальт, и таких с каждым городом становилось больше. Родители и близкие плакали, стоило мне подойти к очереди. Они понимали, что скоро их ребёнок, брат, сестра или мать вернутся домой, к нормальной жизни, и от этого понимания их отпускало прямо на глазах. Ради таких лиц, пожалуй, и стоило затевать весь этот спектакль с крыльями.

Мысли в американских очередях, к слову, отличались от наших. Люди здесь чаще прикидывали, как чудо отразится на их страховке и не выставит ли госпиталь счёт за парковку. Молились они при этом искренне.

Потом настала очередь Невады.

Окружной госпиталь, куда свезли больных со всего штата, ничем особенным среди сотен предыдущих не выделялся. Очередь на площади перед входом, оцепление, поднятые над головами телефоны и волонтёры с водой… всё как в сотне мест до этого. Я отработал приёмный покой, поднялся по этажам, прошёл терапию с хирургией. В детском отделении задержался у бокса, где лежала девочка лет шести с лейкозом. После исцеления она первым делом спросила у медсестры, вернут ли ей теперь волосы, и я, уходя, отрастил ей кудри погуще прежних. Медсестра расплакалась и прижала девочку к груди будто родную дочь. Только потом я понял, что девочка была сиротой, и приёмная семья, узнав, что та смертельно больна, сдала её обратно…

Я вышел из палаты и направился в следующий блок.

Навстречу мне из-за поворота шагнули двое мужчин в чёрных костюмах. Один афроамериканец, второй белый, оба рослые, при тёмных очках посреди больничного коридора. Я ещё успел подумать, что вот и клоуны нашлись, решили разыграть «Людей в чёрном» посреди госпиталя, сейчас достанут вспышку-нейтрализатор и попросят посмотреть в объектив…

— УМРИ! — заорал чернокожий, вскинул руку, и ВЫСТРЕЛИЛ В МЕНЯ ЛАЗЕРОМ.

— Кровавый барьер,— на инстинктах я активировал магический щит. Слепящий луч ударил в щит в полуметре от моей груди, расплескался по нему и погас. Снаряд меня не задел, и щит выдержал.

Я уже не был обычным человеком и знал, что моя кожа выдержит пули любого калибра без всякого щита, осколки ракет тоже, это я проверил на собственной шкуре. А вот лазер был чем-то новым.

Ставить эксперименты и выяснять, что станет с барьером под лазером или чем там в меня стреляли, я не собирался. Уж точно не в коридоре, полном больных. Второй, который белый, уже поднимал руку с точно таким же оружием. Ничего похожего в земных арсеналах я не встречал.

Недолго думая, я подхватил обоих телекинезом. Стрелка приложило спиной о потолок, излучатели вырвало из ладоней, поднял их над полом, отчего оба «смокинга» забились в невидимой хватке, как караси в садке.

— ДА, ЛАДНО… — прочитал я поверхностные мысли чернокожего, после чего телепортировался вместе с ними.

Глава 12

8 июля 1947 года,

Соединённые Штаты Америки,

Штат Невада.

Палаточный городок стоял шестой день. Ещё неделю назад

В штабной палатке работал вентилятор, толку от него было немного. Генерал-майор Роджер Рэйми, командующий Восьмой воздушной армией, сидел без кителя, в мокрой на спине рубашке. Напротив него, спиной к брезентовому пологу, стоял генерал Натан Твайнинг, прилетевший с Райт-Филд накануне вечером, и Твайнинг за последние двадцать минут не сел ни разу.

— Натан, ты сядь, — сказал Рэйми. — Ты меня утомляешь.

— Насижусь ещё, — отозвался Твайнинг. — Тебе доложили про борозду?

— Мне доложили про всё, — Рэйми серьёзно посмотрел на коллегу. — Мне вторые сутки докладывают про всё, и вторые сутки я по телефону рассказываю газетчикам про метеорологический зонд. Вот только где найти дураков, которые поверят в то, что зонд пропашет пустыню на четыре мили.

Твайнинг откинул полог и придержал его рукой.

От палатки борозда была видна целиком. Она начиналась у дальнего края котловины, сначала как бы царапая спекшийся на солнце песок, потом борозда уходила глубже, и на последней миле она уходила в грунт, вывернув наружу пласты глины. При этом песок по краям спёкся в стекло. В конце борозды была яма, а в яме лежало то, ради чего сюда согнали две роты охраны, инженерный батальон и всех, кого удалось собрать по проекту без лишних вопросов.

— Триста сорок метров, — сказал Твайнинг. — Насколько ушло вглубь, мы не знаем, бурение бросили на восемнадцати метрах, сломали две коронки. Над дном ямы торчит меньше трети.

— Но мне докладывали про тела.

— При столкновении с землей разорвало кормовой отсек… вернее то, что мы принимаем за кормовой отсек, — сказал Твайвинг.

Рэйми молчал.

Корпус был серый, с холодным отливом, будто ртуть загустили и дали ей остыть. Швов на нём не нашли. Заклёпок не нашли тоже, как и сварки, как и вообще каких бы то ни было следов сборки. Инженеры трое суток ползали по обшивке с приборами и вернулись ни с чем.

— Я вчера положил на него ладонь, — сказал Твайнинг. — Когда солнце пекло почти под сорок градусов, корпус остался холодным.

— Мне это уже говорили.

Рэйми наконец поднялся, подошёл и встал рядом, и с минуту оба генерала смотрели в яму молча. Внизу, на дощатых мостках, копошились люди в комбинезонах, и на фоне корпуса они выглядели как муравьи на боку у автомобиля.

— Показывай, — сказал Рэйми, возвращаясь к столу.

Твайнинг достал из портфеля плотный конверт и вытряхнул на стол пачку снимков. Чёрно-белых, глянцевых, восемь на десять, ещё пахнущих реактивом. Разложил их в два ряда, развернул к Рэйми и отступил на шаг.

Рэйми взял верхний.

На снимке было снято тело… металлический стол, мерная линейка вдоль борта, и на столе, существо ростом в полтора метра. Череп крупный, вытянутый назад, подбородок узкий, скулы отсутствуют почти полностью. Глаза огромные, чёрные, без белка и без века, занимающие едва не треть лица. Носа как такового не было, только две щели. Ушных раковин не было тоже. На кистях по четыре пальца, длинных, с лишним суставом, кожа гладкая, и вот с кожей вышла отдельная история: цветных снимков не делали, но патологоанатом в сопроводительной записке написал прямо — оттенок зеленовато-серый, без пигментных пятен и без волос на всём теле.

— Четверо, — сказал Твайнинг. — Остальные, если они там есть, в кормовом отсеке за переборкой, которую мы вскрыть не смогли. Резак её не берёт. Автоген её не берёт. Мы пробовали.

— Сколько их всего должно быть?

— Понятия не имею. Может, десять. Может, сорок. Я, — сделал паузу Твайнинг, — первый раз стакиваюсь с инопланетным кораблём. А ты?

— Ха-ха-ха, хорошая шутка, — произнёс Рэйми, после чего переложил снимок и взял следующий.

Здесь тело сняли крупно, по пояс, и хорошо был виден костюм. Он облегал существо целиком и по фактуре походил скорее на кожу с очень мелкой чешуёй, чем на ткань. На груди костюм был вспорот скальпелем, и края разреза выглядели неправильно.

— Что с ним не так? — Рэйми поднёс снимок к лампе.

— С ним всё не так, — Твайнинг сел наконец на угол стола. — Первое, он не снимается. Он не надет, Роджер. Он растёт из них или на них, черт его разберёт. Второе, когда его режут, из разреза идёт жидкость. Телу она не принадлежит, у костюма она своя. Третье… и вот тут я прошу тебя не смеяться. Первые сутки он затягивал порезы. Медленно, миллиметр в час, но затягивал. К вечеру второго дня перестал.

— Ты хочешь сказать, что скафандр был живой.

— Я хочу сказать, что так считает мой патологоанатом, а он воевал в Италии и не склонен к фантазиям. Он написал в заключении слово «организм» и трижды его подчеркнул.

Рэйми положил снимок обратно и налил себе виски на два пальца.

— Хорошо, — сказал он. — Давай проговорим вслух. Что это такое?

— У меня две версии.

— У всех две версии. Излагай.

Твайнинг взял со стола карандаш и постучал грифелем по столешнице.

— Первая. Это разведка. Они пришли посмотреть, что мы из себя представляем. Какие силы им понадобятся для нашего полного захвата.

— А вторая? — нахмурился Рэйми

— Вторая мне нравится больше. Это была попытка выйти на связь.

Рэйми хмыкнул и покачал стаканом.

— Натан, если ты идёшь знакомиться, ты садишься на лужайку перед Белым домом.

— Ты предполагаешь, что они сели туда, куда хотели.

— Я предполагаю, что они падали.

— Вот и я о том же, — Твайнинг положил карандаш. — Их сбили, Роджер. Или у них что-то отказало. Лучше бы второе, чем первое.

— А если всё-таки их сбили? Это… о, Господи.

В палатке стало тихо.

Встал вопрос, ради которого Твайнинг, собственно, и прилетел.

— Докладываем? — спросил Рейми и потёр лицо ладонями и с минуту молчал.

— Собирайся, — сказал Твайнинг. — Полетим вместе. Одного тебя президент сожрёт и не заметит.

* * *

Овальный кабинет, в котором обоих генералов встретил Гарри Трумэн, был завален документами и папками. Сам Трумэн сидел за столом без пиджака, в очках.

В те недели президент занимался переустройством военной машины страны, и на подпись ему готовили закон, из которого потом вырастут и министерство обороны, и новая разведывательная служба.

Он снял очки, выслушал доклад целиком и ни разу не перебил.

Твайнинг говорил двадцать две минуты. Про борозду, про корпус без швов, про сломанные коронки и про переборку, которую не берёт автоген. Про образцы в ячейках и про отсутствие оружия, вернее про то, что его не

Трумэн поправил очки.

Он рассматривал их долго, дольше, чем длился весь доклад. Брал в руки, подносил к настольной лампе, откладывал и брал следующий.

Трумэн снял очки, положил их поверх бумаг и потёр переносицу.

— Летать он может? Ваш аппарат.

— Не знаю, сэр, — ответил Твайнинг. — Мы не нашли ни двигателя, ни топлива, ни того, что могли бы назвать этими словами. Мы вообще пока не понимаем, на что смотрим.

Президент помолчал.

— И что нам с этим делать? — спросил Трумэн.

— Изучать, — ответил Твайнинг. — Их технологии ушли на сотни лет вперёд.

— Если не на тысячи, — добавил Рэйми.

Вот тут президент поднялся из-за стола и подошёл к окну, и стоял к ним спиной, наверное, с полминуты.

— Ваш зонд, — не оборачиваясь, сказал он, — пусть остаётся зондом. Копать не будете ни вглубь, ни вширь, объект не трогается с места. Вместо этого будете строить вокруг него. Людей отбирать таких, кто умеет держать язык за зубами.

Он повернулся.

— Гриф «совершенно секретно» здесь не годится. Слишком много народу с таким допуском ходит по этому зданию. Заведёте новый, выше всех имеющихся. Доступ — президент и первые лица управления, которое вы для этого создадите. Больше никто. Ни Конгресс, ни комитеты, ни министры, ни, упаси боже, пресса.

— Название управления, сэр? — спросил Рэйми.

Трумэн взял со стола карандаш, потянул к себе чистый лист и написал два слова, а потом развернул лист к генералам: «Вектор-13».

Приказ был подписан в тот же день.

* * *

Шестнадцать лет спустя, ноябрь 1963 года, тот же Овальный кабинет.

Джон Кеннеди стоял у стола, упершись в столешницу кулаками, и перед ним лежали четыре папки с цветным обрезом, который в правительстве Соединённых Штатов не значился ни в одной открытой инструкции. Напротив, у камина, стояли двое: директор Вектора-13 и человек, которого в бумагах называли куратором научной программы. Оба в тёмных костюмах, оба спокойные, оба уже примерно час объясняли президенту, почему он неправ.

— Транзистор, — сказал Кеннеди, шлёпнув ладонью по верхней папке. — Декабрь сорок седьмого. Пять месяцев, джентльмены. Вы хотите сказать, что это совпадение?

— Сэр, работы по полупроводникам велись независимо и…

— Здесь написано, что вы передали через подставные контракты. Здесь, — он открыл папку и ткнул пальцем в подчёркнутую строку, — написано, куда именно вы это передали и через кого. Интегральная схема. Лазер. Покрытия, которых не должно существовать при нынешней химии. Сплавы, которые мы якобы получили методом подбора, а на деле переписали с готового.

Он захлопнул папку и взял вторую.

— А вот это мне понравилось больше всего. Мы называем себя нацией изобретателей. Мы двадцать лет объясняем миру, что наше превосходство, это свободный человек.

— Сэр, — мягко сказал директор, — содержимое, надо было ещё понять. Двадцать тысяч человеко-лет* ушло на то, чтобы понять одну схему. Это и есть американский гений.

(*мера объёма труда или времени участия людей в чём-либо: она показывает, сколько работы могли бы выполнить люди за определённое количество лет.)

— Красиво, — Кеннеди даже усмехнулся. — Приберегите для мемуаров, которые вам никогда не позволят написать.

Он обошёл стол и сел, сцепил пальцы перед собой.

— Это должен знать мир, — сказал он. — Не Конгресс, не комитет, не ваши семнадцать человек с допуском. Мир. Мы не одни во вселенной, и это самая крупная новость за всю историю человеческого рода, а мы держим её в сейфе, чтобы обыгрывать русских на выборах.

— Русские, сэр, — вставил куратор, — узнают в тот же час, что и все остальные. Со всеми вытекающими.

— Русские, — Кеннеди посмотрел на него в упор, и усмехнулся. — Знаете, иногда мне кажется, что с ними разговаривать проще, чем с вами.

Директор чуть склонил голову.

— Сэр, я обязан сказать. Обнародование остановит программу. Начнутся комиссии, слушания, требования допуска союзников, требования допуска ООН. Церковь потребует своего. Через год у нас не останется ни программы, ни преимущества, зато на планете будет полтора миллиарда напуганных людей.

— Через два дня я лечу в Техас, — ровно ответил Кеннеди. — Поездка предвыборная, площадки будут заполнены, прессы там будет столько, что хватит на десять таких новостей. Я скажу это там. И, джентльмены, если ваше управление попробует мне помешать, я его расформирую в течение недели, а объект передам под гражданский контроль.

Куратор посмотрел на директора. Директор посмотрел на президента.

— Как скажете, сэр, — произнёс он.

Через два дня в Далласе открытый лимузин вышел на Элм-стрит, сбросил скорость на повороте, и мозги тридцать пятого президента Соединённых Штатов разлетелись по капоту, по платью его жены и по асфальту.

Президентам после этого о Неваде не докладывали. Каждому вновь избранному приносили тонкую папку про испытательный полигон, про программы малозаметности и про режимные аэродромы, и на этом знакомство заканчивалось. Управление Вектор-13 перестало числиться где бы то ни было, финансирование пошло через четыре министерства мелкими долями, а объект тем временем ушёл в землю на восемьдесят этажей.

Наши дни.

Соколов Константин — Андер Арес

Всё это я узнал, прочитав мысли чернокожего агента Вектора-13.

Мы находились посреди пустыни, километрах в десяти от города. Оба «смокинга» валялись у моих ног в песке, глубоко спящие, а я держал ладонь над лбом чернокожего и досматривал его память. Занятие, надо сказать, было увлекательное. Куда интереснее телевизора.

И, домотав до конца, я усмехнулся.

— «Американцы, такие американцы», — подумал я.

Получалось, что своей экономикой, своим технологическим рывком и половиной того, чем они последние семьдесят лет тыкали в лицо остальной планете, они были во многом обязаны зелёным человечкам. Оговорюсь: во многом, но не во всём. Работать они умеют, этого не отнять. Однако факт оставался фактом… стартовый капитал им упал с неба в буквальном смысле слова, и они на этом капитале очень удачно поднялись.

Но возвращаясь к пришельцам и тому, что американцы о них узнали. Расу свою зеленёные человечки называли, если американцы правильно перевели, вали.

Корабль им достался исследовательский, по крайней мере сами они считали именно так. И за семьдесят с лишним лет непрерывной работы, при тысячах привлечённых специалистов и при бюджете, которого не увидели бы ни NASA, ни Пентагон, они расшифровали менее процента корабельной памяти. Меньше процента!!! Однако даже эта кроха представляла собой такие объёмы информации, что у них имелось отдельное здание под одни только каталоги нерасшифрованного.

Телефоны у обоих недоделанных агентов в чёрном вынул и раздавил, вместе с наушниками, часами и двумя коробочками на поясе. Излучатели оставил себе, оба. Штуковины были размером

Агентов я будить не собирался. Проспятся к вечеру, дойдут до трассы, и пусть объясняются с начальством как хотят.

— «И что же мне делать? — задумался я. — А не наведаться ли мне в Зону-51⁈»

Появился я сразу над базой, на высоте метров триста, и первые несколько секунд просто висел и смотрел.

Внизу отчётливо виднелось дно высохшего озера. Взлётная полоса, ангары стояли рядами, часть из них была вкопана в грунт по самую крышу. Дальше тянулись корпуса без окон, антенные поля, ёмкости, парковки, забор в три линии, и по забору через равные промежутки располагались вышки.

—СОМНУМ, — сказал я, активируя мощный магический конструкт.

Вход в подземную часть нашёлся не сразу. Сканер показывал под базой плотную структуру. Восемьдесят уровней… и я знал об этом заранее из памяти агента, но одно дело знать, а другое «увидеть» собственными глазами, вернее чарами.

Спустился я через грузовую шахту, срезав створки ворот.

Дальше пошла работа монотонная. Сонные чары через камень не проходят, точнее проходят, но вязнут метров через двадцать, поэтому я летел вниз вдоль шахты и на каждом ярусе активировал сонные чары. Первый уровень — склады и техника, второй — лаборатории.

Вот на втором я и притормозил.

Коридор здесь был широкий, с зеленоватым линолеумом и с лампами дневного света под потолком, как в областной поликлинике. По полу вдоль стен лежали люди в халатах. Я прошёлся сканером и выбрал одного, лет шестидесяти, с сединой, с бейджем на груди и с зажатым в руке планшетом.

— Просыпайся, — я тронул его за плечо и снял чары. Так было немного быстрее проникать в его разум.

Он открыл глаза, увидел над собой доспех и крылья, и на лице у него отразилась такая гамма, что мне даже стало его жалко. Он не закричал. Он подобрался спиной по стене, сел и вцепился в свой планшет, будто планшет мог его спасти.

— Не бойтесь, — сказал я по-английски. — Больно не будет.

Память я читал минуты две. Он проработал здесь двадцать шесть лет, вёл группу по материаловедению, дважды разводился и трижды писал заявление об уходе, которое трижды рвал сам. А ещё он знал ровно то, что мне требовалось: корабль занимает ярусы с шестидесятого по восьмидесятый, вход в него один-единственный, через переходной тоннель на семьдесят первом, и людей туда пускают только по спискам.

Заодно я узнал, что сегодня внутри работают около двухсот сорока человек.

— Спасибо, — сказал я и снова уложил его спать.

Спуск занял ещё минут десять. Шахта уходила вниз ровным колодцем, стены сначала были бетонные, потом пошёл голый камень с анкерами, потом опять бетон, и по ходу мелькали площадки с номерами. Сороковой. Пятидесятый. На пятьдесят восьмом бетон кончился.

С пятьдесят девятого начиналась выработка, и вот тут я сбавил ход и полетел медленно.

Корабль был огромный. Прожекторы били на него с двадцати точек, и в их свете обшивка светилась изнутри серым светом. За семьдесят восемь лет никто из них так и не нашёл ни одного стыка.

Триста сорок метров в длину, семьдесят с небольшим в высоту. Форма — вытянутая капля, сплюснутая сверху и снизу, с уплотнением в кормовой трети. Носовая часть была разорвана, и разрыв затянули в шестидесятых стальным кессоном, чтобы держать герметичность.

Я завис напротив корпуса, метрах в тридцати, и минуту просто смотрел.

— «Красавец», — пронеслась у меня мысль.

Врать не буду, зрелище пробирало. Я видел флот фриранцев на орбите Греи, но здесь была другая история. Эта штука рухнула в пустыню, когда мой дед ещё не родился, пролежала под землёй, при этом корабль выглядел так, будто его собрали вчера.

Я начал снижение. В тамбуре, в шлюзе и в дезкамере тоже спали люди.

Троих пришлось подлечить. Один при падении расшиб бровь о край стола, второй приложился затылком о поручень, у третьего от удара о косяк была трещина в скуле. Ничего серьёзного, зашили бы и отпустили, но уронил-то их я, так что подлечить я посчитал своим долгом. Зелёная вспышка, полторы секунды, и все трое сопели дальше уже целыми.

А потом я шагнул через пропил и оказался внутри.

Глава 13

Коридор был низкий. Хотя при росте пришельцев в полтора метра запас вполне себе нормальный.

К третьему повороту я поймал себя на том, что двигаюсь быстрее обычного и совсем не устаю от ходьбы. Стены были тёплые. Свет шёл от них самих, без ламп и без теней, и когда я проходил, он разгорался вокруг меня и тянулся дальше по коридору, освещая мне дорогу метров на двадцать вперёд. При этом за спиной он так же гас.

Кабелей внутри стен не было. Труб, коробов, лючков и прочего добра, которым набита любая наша конструкция, не было тоже. Стены шли сплошным материалом, и лишь изредка по ним пробегали утолщения, похожие на рёбра, как в грудной клетке очень большого зверя.

Однако снаружи кабелей, прихваченных скотчем, было полно. Думаю, легко догадаться кто их протянул. По стенам стояли строительные леса. Через каждые несколько метров висели прожекторы на струбцинах, а рядом таблички на бумаге в файлах: «SECTOR 13», «DO NOT TOUCH PANELS», «CABLE — DO NOT STEP».

Люди спали везде.

Они лежали в коридорах, в отсеках, в двух больших залах, которые оборудовали под рабочие зоны, а один умудрился заснуть, сидя на корточках у стены, и так и остался сидеть, привалившись плечом. Ноутбуки продолжали работать, на планшетах горели какие-то графики. Я насчитал восемнадцать человек с камерами на штативах, они, судя по разложенному оборудованию, снимали обшивку в каком-то хитром спектре.

До капитанского мостика я добирался минут сорок, и это при том, что дорогу я уже знал из чужой памяти.

Корабль был устроен без нашей логики. Никаких палуб и никаких этажей. Коридоры шли под уклоном, свивались, расходились и снова сходились, и общая схема больше напоминала кровеносную систему, чем чертёж. Дверей не было тоже. Вместо них в проёмах стояли перепонки, серые и матовые, и они расходились в стороны, стоило подойти вплотную. По крайней мере передо мной расходились все. Америкацы же, как я понял по подпоркам, распирали их домкратами и держали открытыми годами, боясь, что те закроются и не откроются.

Мостик оказался овальным залом метров сорока в длину.

Пол в центре опускался чашей, и в этой чаше стояло восемь низких кресел, выращенных прямо из пола, с высокими

Здесь тоже спали люди, семнадцать человек, и стояли четыре стойки с аппаратурой, притащенной сверху.

Я обошёл чашу по кругу, наклонился и положил ладонь на пульт.

Поверхность под пальцами потеплела, узор налился светом, и над пультом развернулась панель символов. Полупрозрачных, висящих в воздухе, выстроенных в семь столбцов сверху вниз.

И я их прочитал.

Секунды три я стоял и тупо смотрел, а потом расхохотался в голос, и смех этот пошёл гулять по мостику.

Язык я знал. Знал так же спокойно, как русский, как язык Греи, как агму драконов и как руны погибшего Талинару. Спасибобожественному механизму, который когда-то, ещё в самом начале, загрузила мне в голову базы знаний, и в этих базах оказался этот язык.

Про себя я усмехнулся, вспомнив американцев. Семьдесят восемь лет и тысячи учёных. И меньше процента расшифровки.

А я подошёл и прочитал.

— «Ребята, — пронеслась у меня мысль, пока я разглядывал спящих вокруг научных сотрудников, — вы даже не представляете, как вам сейчас должно быть обидно».

Я сдвинул с ближайшего кресла чей-то ноутбук, сел, упёрся коленями едва не в подбородок и положил обе ладони на пульт.

* * *

На двое суток я пропал.

Корабельный разум оказался чем-то невообразимым. При этом личности в нём не было, как иногда показывают в фильмах искусственный интеллект на космических кораблях. Это был архив с навигационным ядром, работающий на трёх процентах мощности. Меня, к слову, он опознал как оператора без всяких проверок, и я вначале подозревал, что дело вбожественном механизме, точнее в том следе, которыймеханизмво мне оставил. Но потом понял, что дело в магической энергии.

Начал я с главного вопроса: кто вы такие?

После чего ответ мне начал поступать прямо в голову. Вернее, я специально транслировал информацию в голову, иначе просто просидел бы там не два дня, а гораздо дольше.

Корабль принадлежал расе вали. Она была с планеты Ун-Валь, третьей у жёлто-белой звезды на внутреннем краю рукава. От Земли располагалась на расстоянии одиннадцат тысяч четыреста световых лет. Вышли в космос они около сорока тысяч лет назад по нашему счёту. Колонизировано у них двести четырнадцать систем, разбитых на шесть секторов, причём колонизировано по-разному: где-то стоят полноценные миры с городами, где-то только добыча, а где-то вообще одна станция и автоматика.

Земля в их реестре тоже была.

И вот это меня, пожалуй, задело сильнее всего остального. У Земли имелся инвентарный номер. Именно номер, шестизначный, с буквой сектора впереди, и рядом стояла строка: «источник четвёртого класса, освоен», и дата постановки на учёт, девятнадцать тысяч лет назад по нашему летоисчислению. Строкой ниже стоял регламент обслуживания: контрольный визит раз в четыреста-пятьсот лет.

Планета, на которой я родился, числилась у них хозяйственной единицей. Чем-то вроде скважины по получению магической энергии.

Дальше я вытащил историю самого корабля.

Судно было исследовательско-обслуживающим, экипаж — сорок одна особь. Шло оно сюда планово: проверить оборудование, взять пробы, обновить биологические образцы. На подходе, у узла перехода, его перехватили. Керты — раса, с которой вали воюют семьсот с лишним лет, и воюют, судя по сводкам в архиве, вяло, на периферии, вырезая друг у друга транспорты и станции.

Корабль ушёл в прыжок повреждённым и вслепую. Вывалился он у Земли, с разорванной носовой частью и с мёртвой половиной систем. Пилот успел дотянуть до пустыни и положить машину на брюхо, вместо того чтобы войти в атмосферу под углом и распылить её вместе с половиной штата.

Последняя запись в бортовом журнале была короткой. Навигатор написал, что кислорода в отсеке осталось на четверть цикла, что помощь по регламенту придёт через триста восемьдесят лет, и что он просит внести в реестр его дочь как получателя выплаты.

Я прочитал это и несколько минут сидел молча.

Тридцать шесть тел, кстати, никуда не делись. Они лежали за кормовой перегородкой, которую американцы не смогли вскрыть ни резаком, ни автогеном за семьдесят восемь лет. Решил, что сначала разберусь с «бумагами», а потом решу, что с ними делать.

Потом я нашёл ответ на вопрос, ради которого, собственно, сюда и полез: почему на меня напали.

Ответ оказался логичным до отвращения.

В архиве имелся раздел с грифом, и раздел этот американцы как раз расшифровали, вернее, расшифровали и хватило им этого с избытком. Раздел был посвящёнфинарам. Вали называли их своим словом, которое переводилось примерно, как «пожиратели молитв», и относились к ним так, как санитарная служба относится к чуме. Потому чтофинарыотметились в истории вали, проводя над ними опыты. А когда проходила одна из божественных войн,финарыуничтожили тридцать одну населённую планету.

И Вектор-13 записал меня во враги. У них не было полноты информации, и они рассмотрели во мне зло.

По их данным, на Земле разворачивался паразит, который через некоторое время сожрёт планету целиком. Оружие у них было, девять излучателей, снятых с корабля, из которых работали четыре. И они пошли и попробовали, зная, что шансов у них немного, потому что другого случая могло не представиться.

Дальше я вытянул из архива всё, что касалось вали, как расы.

Агрессивными они не были. Совсем. За сорок тысяч лет в космосе у них числилось два завоевания, оба древние, оба против соседей, которые полезли первыми. Они не воевали с младшими цивилизациями, не порабощали и не выдвигали ультиматумов. Они вообще старались не показываться, и правило это соблюдали настолько строго, что за нарушение полагалось что-то похожее на трибунал.

При этом себе на уме они были в высшей степени.

И, как я уже говорил, именно вали стояли за тем, что Земля лишилась магических потоков.

В Марианской впадине, на глубине почти одиннадцать километров, у них стоял ретранслятор. Прибор описывался в справочнике как «стебель малой мощности», и по их меркам он действительно был мелочью — шестьдесят метров в высоту, якорь, вбитый в дно, ствол и корона из семи колец наверху. Свободную энергию планеты, ту, что по всем законам должна разливаться в пространстве и питать всё живое, он стягивал к себе и выбрасывал в подпространство по закреплённому каналу. Канал вёл на Ун-Валь(материнская планета вали)

Вот и разгадка, над которой завис даже Януш. Планета не взорвалась от переизбытка

К слову, качают они не только у нас. В реестре стояло четыреста с лишним источников по всем шести секторам, с классами, с номерами и с графиками обслуживания. Как я уже сказал, Земля числилась в четвёртом классе, это значило, что мы были в середнячках.

Понятно стало и другое. Вали одарённые, все поголовно. При таком питании было бы странно, если бы вышло иначе. Я сверил их шкалу с нашей, и если понятия уровней у нас совпадают хотя бы приблизительно, то среди их элит трёхсотый уровень вещь не то, чтобы рядовая, но встречающаяся. А у них есть ещё и хранители, о которых архив писал скупо, парой строк, и в этих строках стояла цифра порядка тысячи.

Я, со своими тремястами тринадцатью, против хранителя вали был бы всё равно что мальчик с зубочисткой.

Про фриранцев информация тоже нашлась, и она меня, признаться, обрадовала мало. Вали вели с ними торговлю: навигационные данные, биоматериалы, кое-что из сырья и редких сплавов. Ни те, ни другие друг к другу не лезли, потому что зоны влияния лежали слишком далеко и делить им было нечего. То есть надеяться, что вали случайно вступятся за Грею, не приходилось. Им это невыгодно и вдобавок не по регламенту.

Домой я телепортировался прямо из капитанского кресла.

За окном стоял вечер. На подоконнике так и торчала кружка, заваренная двое суток назад, чай в ней покрылся плёнкой, и я вылил его в раковину и поставил чайник заново. Сел в кресло и стал думать про ретранслятор.

Сломать его я мог. Шестьдесят метров конструкции на глубине одиннадцати километров… с моим нынешним резервом я бы справился. Вопрос был другой, что будет после.

Сначала я посчитал плюсы.

Земле возвращается фон. Через поколение, максимум через два, здесь начнут рождаться одарённые, и человечество из беззащитного стада превратится хоть во что-то, с чем придётся считаться. Перестанут рождаться дети с синдромом Дауна.

Потом я посчитал минусы, и минусов вышло больше.

Первое, раз в четыреста-пятьсот лет сюда приходит вали, и последний визит, судя по журналу, был в тысяча шестьсот сорок первом. То есть следующего ждать ещё лет полтораста. Но одно дело, когда прибор тихо работает, и совсем другое, когда он резко перестаёт отдавать. Я не знал, есть ли у них сигнализация на обрыв канала. В базе данных корабля об этом не говорилось ни слова…

Второе, сам выброс. Девятнадцать тысяч лет планета жила без магии, и всё это время внутренние процессы подстраивались под нехватку. Что случится, если… назовём этот ретранслятор — краном, сорвать разом, я даже приблизительно не знал. Могло рвануть так, что потом придётся тушить целые континенты.

Третье, и самое неприятное, люди. Магический фон — это среда обитания. На Грее в ней рождаются, привыкают к ней с младенчества, там есть роды, школы, инициации и наставники, которые бьют ученика по рукам, пока он не научится не убивать соседей. Здесь ничего этого нет. Вернув Земле магию, я всё равно что своими руками пролью кровь.

И что-то мне подсказывает, что люди… главы стран первым делом будут думать, как разрушить магический договор, не позволяющий им воевать друг с другом.

Я допил чай и признал, что ломать пока рано.

Потом я включил телевизор, и мысли про Марианскую впадину пришлось отложить.

На экране был Вашингтон.

Национальная аллея от Капитолия до памятника лежала сплошным человеческим полем. Камера с вертолёта шла над толпой, и толпа не заканчивалась. Плакаты, картонные крылья на палках, и это в январе, при плюс четырёх и с ветром. Внизу бегущей строкой шло: «третий день протестов», «Белый дом не комментирует».

Я прибавил звук.

Началось всё, как я понял из сюжета, ровно в тот час, когда двое в чёрных костюмах вскинули руки в больничном коридоре в Неваде. Разумеется, их сняли, там же вдоль стены стояли люди с телефонами. В эфир попало всё, включая слепящий луч и всплеск по щиту в полуметре от моей груди. Ролик крутили каждые десять минут, с замедлением, покадрово, с пометками и стрелочками.

А дальше я исчез на двое суток.

График, который висел строкой в углу экрана на всех каналах планеты, встал. Города в списке шли по расписанию, люди туда съезжались, лежачих везли бортами МЧС и санитарной авиацией, и в трёх десятках городов их встретили пустые площадки.

И люди сделали единственный вывод, который в этой ситуации напрашивался. В архангела Михаила стреляли в американской больнице, и после этого архангел больше не пришёл.

Мир встал на уши.

В Вашингтоне требовали ответа от собственного президента, и требовали жёстко, я разобрал по плакатам сразу несколько формулировок, из которых самой мягкой была «КТО ОТДАЛ ПРИКАЗ». Дальше пошли включения из других стран. Лондон, где перед посольством стояли со свечами. Дели, где толпа заняла проспект на четыре километра. Рим, Мадрид, Варшава, Сеул, Джакарта. В Бразилиа люди шли с фотографиями родственников из очереди, которая теперь никуда не двигалась. В Найроби пели.

И везде, на всех языках, звучало одно, пусть Соединённые Штаты ПОПЛАТЯТСЯ!

Потом показали запись брифинга из Белого дома. Пресс-секретарь, молодая женщина, двадцать минут повторяла, что администрации ничего не известно о принадлежности лиц на видеозаписи, что расследование ведётся и что президент лично заинтересован в скорейшем установлении истины. Зал её съел живьём. Один за другим вставали корреспонденты и спрашивали, как в закрытое отделение окружного госпиталя попали двое с оружием, которого нет ни у одной армии мира, и почему национальная гвардия, оцепившая квартал, их пропустила.

Ответов не было.

Последним показали помолодевшего президента США. Он вышел к прессе на лужайку, сказал, что происшествие расследует межведомственная комиссия, что виновные будут названы, кем бы они ни были, и что он лично обращается к архангелу с просьбой вернуться. Выглядел он при этом крайне помятым, хоть и молодым. Рейтинг одобрения за два дня рухнул к трём процентам. И конгресс поднял вопрос об импичменте.

Я выключил телевизор и посидел в темноте.

В этот момент позвонил Кудесник, я взял телефон, и он закричал.

— ДЕМБЕЕЕЕЛЬ! Я еду, Белый! Ты готов?

— Да, — тут же ответил я. — Когда ты будешь?

— В смысле, когда ТЫ будешь! — явно захмелевшим голосом ответил он. — Ты же звал всех, так что жди! Со мной едет тридцать три богатыря!

— Ты шутишь? — спросил я.

— Да расслабься, конечно, шучу. Нас всего семнадцать, сели вчера на поезд.

— Договорились, — ответил я и добавил. — Андрюх, поздравляю с возвращением домой.

— АААА! БЕЛЫЙ, — закричал он, — Я ЕДУ ДОМОЙ! ДОМОЙ СУКА! АААР!

На фоне криков Кудесника послышались пьяные крики остальных бойцов.

— Всё, Белый, жди! Мы рассчитываем на тёплый приём.

— Я обещал, значит всё сделаю.

Положив телефон, я, недолго думая, набрал Артёму. Он мог подсказать мне куда лучше увезти пьяных ЧВК-шников, чтобы они могли расслабиться по полной. И когда я обрисовал ему проблему, он продиктовал мне телефон.

— Её зовут Марго. Она занимается организацией мероприятий, но и берёт не мало.

— Разберусь, — сказал я и, поблагодарив друга, сбросил вызов.

Да, кто-то скажет, что я снова занимаюсь ерундой. Но ко мне ехали те, с кем я три года шёл в атаку… в окопах, подвалах, многоэтажках, в лесу… не суть важно. Важно другое. Эти ребята были самыми дорогими мне людьми в этой забытой Богом стране. И я не мог сказать, что у меня есть дела важнее ИХ!

Глава 14

Номер Марго я набрал минут через десять после того, как попрощался с Артёмом.

Гудки шли долго. Я успел дойти от кресла до кух

ни, заглянуть в холодильник, закрыть его обратно и вернуться в комнату, и только тогда трубку сняли.

— Слушаю, — сказал женский голос.

— Добрый вечер, — сказал я. — Меня зовут Соколов Константин. Ваш номер мне дал…

И я назвал ФИО Артёма, которого по батюшке звали Сергеевич, а фамилия была Ермолаев.

В трубке щёлкнуло, будто её перехватили другой рукой, и там же, на заднем плане, кто-то приглушил музыку.

— Я вас внимательно слушаю, — произнесла Марго.

Тон поменялся полностью. Из усталого он стал деловым. Фамилия друга сработала лучше любого пароля, и я в очередной раз отметил, что Артём за последние годы оброс связями куда основательнее, чем рассказывал.

— Мне нужно организовать мероприятие, — начал я. — Загородное, закрытое, с проживанием. Нас будет восемнадцать человек, считая меня. Семнадцать возвращаются с фронта. Дембель, поезд уже идёт, послезавтра утром будут в Кемерове.

— Понимаю, — сказала Марго.

— Вряд ли, — вежливо возразил я. — И говорю я это не ради скидки по случаю, скидка мне не нужна. Говорю затем, чтобы вы понимали, какой контингент вам предстоит обслуживать. Взрослые мужчины, три года на передке, у некоторых первая мирная неделя за всё это время. Праздновать они будут громко. Очень громко. Пить будут соответственно.

Марго выдержала паузу секунды в три. Я слышал, как на том конце скрипнула ручка по бумаге.

— Спасибо за честность, — наконец сказала она. — Обычно мне это сообщают постфактум, когда уже подписан акт приёма-передачи и в доме нет ни одного целого зеркала. Что ещё?

— Ещё нужна приятная женская компания, — сказал я. — Такая, чтобы досуг бравых героев был скрашен по высшему разряду. Думаю, вы понимаете, о чём я.

Ручка на том конце замолчала.

— Константин, — Марго заговорила медленнее, — а мы можем встретиться лично? По телефону такие вещи обсуждать не совсем удобно.

Вот тут я задумался, и понял, что по большому счёту бояться нечего.

— Могу, — сказал я. — Завтра.

— Час дня вас устроит? Ресторан «Волна», это на набережной.

— Знаю. Буду.

— Тогда до завтра, Константин, — сказала Марго, и в её голосе прорезалось что-то похожее на азарт. — И захватите, пожалуйста, примерный бюджет.

— Захвачу, — пообещал я и отключился.

Телефон я положил на подлокотник и посидел в темноте ещё с минуту.

Оставалось решить второй вопрос, и он был посложнее первого. Потому что мероприятие, которое я только что заказал, включало в себя пункт, за который девушки обычно перестают с тобой разговаривать. А Соня разговаривать со мной перестать могла запросто. Она в очередной раз вернулась из Новосибирска три дня назад, вымотанная и злая на конкурентов, и первое, что я собирался ей преподнести после этого, называлось «ко мне приезжают семнадцать мужиков, и я снимаю им дом с эскортом».

Врать я не хотел, поэтому набрал телефон Сони.

— Соколов, — сказала она вместо приветствия, и по фону я понял, что она за рулём. — Я как раз с работы еду. Ты дома?

— Дома.

— Хочешь, зарулю? Я мимо тебя всё равно проезжаю.

— Хочу, — сказал я. — Сильно хочу. Ты когда будешь?

— Через час где-то. Мне ещё в офис заскочить, забрать документы. — Она помолчала. — А ты чего такой?

— Какой?

— Вежливый, — объяснила Соня. — Ты, когда вежливый, обычно что-то натворил.

— Приезжай, — сказал я. — Накормлю.

— О, — обрадовалась она. — Тогда точно натворил. Всё, еду.

Я положил трубку и пошёл на кухню инспектировать холодильник.

Инспекция заняла пару секунд. В холодильнике стояла початая банка солёных огурцов, лежал кусок сыра, задубевший до состояния подмётки, и на дверце скучал кетчуп с истёкшим сроком. Как говорила моя бабушка, шаром покати. Как говорил Кудесник, мышь повесилась. Обе формулировки описывали ситуацию одинаково точно.

Час на магазин у меня был. Только вот в магазине у дома лежало то же самое, что и в любом другом магазине у дома, а мне для разговора, который предстоял, требовалось что-то посерьёзнее пельменей.

Я усмехнулся и надел куртку.

Сначала я завернул под Новокузнецк.

Тайник Дружинина, вернее то, что от него осталось после моего визита, лежал в двадцати минутах езды от города, если ехать на машине. Мне езда не требовалась. Я телепортировался в берёзовом закутке, отсчитал шаги от приметного пня, снял дёрн и вытащил свёрток. Шесть миллионов, которые я спёр у предателя, лежали в вакуумных пакетах, аккуратно перетянутых скотчем, и чёрный день для этих денег наступил как-то незаметно.

Пачку я распечатал, отсчитал сколько-то тысяч на текущие нужды и сунул в карман. Остальное убрал обратно.

Вторым прыжком я оказался в Таиланде.

Часовой пояс, кстати, совпадал с кемеровским, что меня даже порадовало. На Пхукете стоял вечер, как и дома… только тёплый. Рынок работал в полную силу. Вдоль рядов тянулись лотки со льдом, на льду лежали крабы, тигровые креветки размером с мою ладонь и лобстеры, разложенные по калибру, и над всем этим велась торговая суматоха на четырёх языках.

Я прошёл мимо трёх лотков и остановился у четвёртого, где мужик лет пятидесяти жарил на углях уже готового лобстера, поливая его чесночным маслом.

— Two, — сказал я, показав пальцами. — Cooked. Now.

Мужик расплылся и затараторил про то, что сегодня утренний улов,

Накрутка меня не волновала.

— Рубли берёшь? — спросил я и вытащил пачку.

Вот тут на лотке случилось небольшое оживление. Подошёл сосед, подошла жена соседа, потом подошёл парень с телефоном, и вчетвером они минуты полторы гоняли курс, тыкая в экран. Рубль после мирного соглашения укрепился так, что финансовые аналитики по всему миру ходили с лицами обманутых вкладчиков. Тридцать один рубль за доллар. Ещё осенью за такой прогноз человека отправили бы лечиться.

Торговец поднял голову и назвал сумму, при которой я едва не рассмеялся вслух. По здешним меркам он меня, конечно, обувал. По кемеровским — я покупал двух отваренных лобстеров дешевле, чем килограмм приличной говядины на нашем центральном рынке.

— Идёт, — сказал я.

Расплатился, забрал коробку, добавил сверху пакет с креветками, потому что жаба во мне окончательно сдохла, и телепортировался обратно.

По дороге, уже в Кемерово, я заскочил в супермаркет за бутылкой белого, лимонами и салатом. Свечу искать не пришлось, она нашлась в тумбочке с новогодних времён, слегка кривая, но вполне рабочая.

Соня приехала на сорок минут позже обещанного, что дало мне возможность подготовиться получше.

Я услышал её каблуки ещё на лестнице, открыл дверь до звонка, забрал у неё сумку и пальто, и Соня, разуваясь, потянула носом воздух.

— Соколов, — сказала она подозрительно, — чем это у тебя пахнет?

— Ужином.

Она прищурилась и прошла на кухню, остановилась стоять в дверях.

На столе, под кривой новогодней свечой, лежали на блюде два разделанных лобстера, рядом стояло вино, лимоны и салат в керамической миске, а сбоку скучали креветки, которым уже не хватило места в композиции.

Соня медленно повернулась ко мне.

— Соколов, — сказала она, — только не говори, что ты мне предложение решил делать.

В голосе у неё было всё сразу. И надежда, вполне отчётливая, и раздражение, тоже вполне отчётливое, и ещё какая-то опаска, будто она заранее готовилась к тому, что придётся отвечать быстрее, чем ей хочется.

Я легонько коснулся её разума.

Внутри у Сони шла ускоренная работа мозга. Она за две секунды успела прикинуть, что мы знакомы недостаточно долго, что мама будет счастлива, что папа будет несчастлив, что она вообще-то согласна, но всё слишком быстро, а ошибаться не хочет. И на самом дне всего этого столпотворения лежал последний, добивающий аргумент, который она сама себе привела с абсолютной серьёзностью.

— «И секс с ним классный!»

Вот тут я чуть не заржал, но удержался. Взял со стола штопор и покрутил его в пальцах.

— Нет, — сказал я.

Лицо у Сони на долю секунды сделалось таким, что я тут же поправился.

— Сонь, ты мне очень нравишься. Правда. Но я не хочу торопиться. И тебя торопить не хочу.

Она выдохнула. Вышло у неё это разочарованно и облегчённо одновременно.

— Ладно, — сказала Соня. — Тогда что это?

— Это ужин, — вытаскивая пробку, сказал я. — Сначала ты ешь. Потом у меня к тебе будет разговор.

— Со-ко-лов, — прищурившись, по слогам произнесла она.

— Сначала ешь, — повторил я и подвинул ей стул.

Вино пошло хорошо. Лобстер пошёл ещё лучше, и первые минут пять Соня просто ела, изредка прикрывая глаза, а я сидел напротив и получал от этого зрелища удовольствия больше, чем от собственной тарелки.

— Где ты это взял? — спросила она наконец, вытирая пальцы салфеткой.

— Места надо знать.

— В Кемерово-то?

— В Кемерово, — подтвердил я.

Соня посмотрела на меня, снова прищурившись, но копать не стала. Вместо этого она отпила вина, откинулась на спинку и вдруг заговорила сама, будто её прорвало.

— Слушай, я сегодня чуть не убила человека, — сказала она. — По-настоящему, Кость. Стояла и думала, где в офисе взять что-нибудь тяжёлое.

— Кого?

— Оператора. Точнее, их менеджера по чартерам. — Соня отставила бокал. — Ты же помнишь, что я недавно из Сиба? — Я кивнул. — Так вот, я думала, что мы разгребли двойные продажи по весне, я выбила письменные подтверждения по квотам, я даже премию выписала девочке, которая заявление приносила, чтобы она его забрала. А сегодня выясняется, что у нас летний блок висит на честном слове.

— В смысле?

— В прямом. — Она подпёрла щёку ладонью. — Ты понимаешь, что происходит? Открылось всё. Вообще всё. Рейсы в Европу, рейсы в Азию, страховки подешевели, рубль укрепился так, что люди считают путёвки по новой. Отменяются брони по старым ценам и тут же берутся новые, но уже в два, а то и три раза дешевле.

— И это плохо, потому что…

— Потому что операторы, твари такие, тоже умеют считать деньги. — Она сделала паузу. — И вот тут выясняется: кто с оператором дружит, а кто ему просто перечисляет деньги. Конкуренты мои, кстати, с ним дружат гораздо теплее. Они его коммерческого директора возят на рыбалку с шестнадцатого года.

Она замолчала, покрутила ножку бокала.

— Я сегодня, — сказала она уже тише, — сидела с ним два часа. Улыбалась. Соглашалась. Обещала объёмы, которых у меня нет. Выторговала блок под гарантию депозита, и мне придётся под этот депозит залезть в кредит. И знаешь, что самое мерзкое? Он всё это время смотрел на меня как на девочку, которой папа купил бизнес.

— А папа купил?

— Папа дал полтора миллиона в две тысячи девятнадцатом, — спокойно сказала Соня. — И я их вернула через одиннадцать месяцев. С процентами, между прочим, потому что мне так было спокойнее. Всё остальное я построила сама. Четыре офиса, двадцать шесть человек, из них девятнадцать женщины, и у восьми дети. Мне их кормить.

Я слушал и не перебивал.

— Хочешь совет? — спросил я.

— Хочу, — сказала Соня и подобралась.

— Не дружи с коммерческим директором. Дружи с тем, кто его снимет.

Соня открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня очень внимательно.

— Костя, — сказала она. — Ты сейчас пошутил или ты серьёзно?

— Серьёзно. У любого оператора, который три года просидел в убытках, а сейчас захлебнулся деньгами, через полгода поменяется половина руководства. Это всегда так работает. Люди, которые умели выживать, редко умеют расти. Так что найди в их конторе того, кто сейчас на втором уровне, злой и с амбициями, и работай с ним. Через год он будет сидеть в кресле, а твои конкуренты будут ездить на рыбалку с пенсионером.

Соня медленно отставила бокал.

— Мне иногда кажется, — сказала она, — что ты вообще не юрист.

— Я вообще не юрист, — согласился я. — У

Она засмеялась и потянулась за креветкой.

Мы поговорили ещё минут двадцать. Про её мать, которая записалась на йогу. Про Виталия, который стал невыносимым, вернувшись на работу, и злой за то, что его пытался отравить человек из его окружения. Про её отца, который последние недели ходит мрачный и почти не бывает дома. Тут я слегка напрягся, но в мыслях у Сони никакой конкретики не было. Генерал Лебедев мрачнел по своим генеральским причинам, и я вполне догадывался, каким именно.

Наконец Соня отложила вилку и нож, промокнула губы салфеткой и сложила руки на столе.

— Ладно, — сказала она. — Я поела, я подобрела, я даже почти забыла про чартеры. Теперь я готова слушать.

Я кивнул. И решил вывалить всё разом.

— Ко мне приезжают сослуживцы, — сказал я. — Семнадцать человек. Дембель, поезд, послезавтра вечером в Кемерово. Я снимаю загородный дом на пять суток, я организую всё, от еды до бухла, и я оплачиваю женское общество. Профессиональное, — конкретизировал я. — Оно приедет вместе с ними и будет с ними все пять дней. Особенно первую ночь.

Соня не шевельнулась.

— Женское общество, — повторила она.

— Женское общество, — подтвердил я. — Давай без эвфемизмов, они делают ситуацию только гаже. Я нанял организатора, завтра встречаюсь с ней и обсуждаю детали, включая девушек. Мужики три года не были дома. Кто-то из них вернулся к жене, кто-то к матери, а у пятерых нет ни того ни другого. И я хочу, чтобы эти пять дней у них были такими, чтобы потом было что вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Тишина на кухне продержалась долго.

Соня взяла бокал, покрутила его, поставила обратно. Потом усмехнулась.

— Да, Костя, — сказала она. — Я искала золото, а нашла бриллиант.

— Ты это к чему сейчас сказала?

— К тому, — она подняла на меня глаза. — Ты ведь мог не рассказывать. Сказал бы «уезжаю на пять дней к пацанам, буду вне зоны», и я бы даже не почесалась. Ты мог соврать красиво, а вместо этого ты купил где-то посреди зимы двух лобстеров, зажёг свечу, накормил меня, дал пожаловаться на жизнь, а потом выложил всё, как есть. И даже не оставил мне возможности нормально позлиться.

— То есть ты не сердишься? — уточнил я. — Прям совсем-совсем?

— Сержусь, конечно, — возмутилась Соня. — Я же не каменная. Мне очень не нравится картинка, где мой мужчина пять суток живёт в доме с эскортницами, и я эту картинку буду прокручивать в голове каждый вечер, — она пожала плечом. — Но я не малолетка, чтобы бить посуду и требовать клятв. Мне тридцать один год, и я примерно догадываюсь, чего хотят мужики, вернувшиеся оттуда.

Она помолчала, глядя на свечу.

— А знаешь, — сказала Соня, — у меня есть предложение. И не смей отказываться.

— Излагай.

* * *

С Марго я встретился на следующий день.

«Волна» стояла на набережной, окнами на реку, и внутри у неё оказалось на удивление прилично. Тёмное дерево, лампы с зелёными абажурами над каждым столиком, ковёр цвета мха и живая музыка в углу. Публика в час дня сидела вся из себя деловая. Два столика с мужиками в пиджаках, столик с женщинами, обсуждающими ремонт, и одинокий тип у окна, который третий час пил кофе и смотрел в ноутбук.

Марго я определил сразу.

Она сидела у второго окна. На вид лет тридцати восьми, короткая стрижка, темные волосы, серый костюм без единой лишней детали и очки в тонкой оправе, которые она сняла, как только я подошёл. Перед ней лежал планшет, блокнот в кожаной обложке и телефон экраном вниз.

— Константин? — спросила она, поднимаясь.

— Он самый.

Рукопожатие у неё было крепкое. Я сел напротив, отставил трость к стене, и Марго проводила её взглядом, но комментировать не стала.

Официант возник немедленно. Я заказал чай, Марго попросила повторить американо, и в её мыслях мелькнуло, что это уже четвёртая чашка с утра, что у неё в двенадцать сорвалась свадьба на сто двадцать персон, и что если этот военный от Ермолаева окажется очередным болтуном без денег, она поедет домой и ляжет спать до вечера.

— Начнём с приятного, — сказала Марго, разворачивая ко мне планшет. — Я вчера, после нашего разговора, прикинула площадки. Ваша ситуация нестандартная, поэтому база отдыха и гостиница отпадают сразу. Там соседи, администрация, камеры в коридорах и так далее… вам же нужен отдельный дом.

— Согласен.

— У меня их три в работе. Два в черте города, один за городом. — Она пролистнула. — И я хочу показать вам сначала третий.

Она развернула планшет полностью.

На фото стоял дом. Два этажа, серый камень, панорамные окна в пол, широкая терраса с навесом, и всё это на берегу озера. Лёд, снег, сосны по периметру, и от террасы к воде спускалась деревянная лестница с фонарями по бокам.

Озеро было ни к чему. На дворе стоял февраль, купаться в нём никто не собирался, рыбачить тоже, и по факту это была просто белая площадка за окнами. Но картинка получалась такая, что мужики, вываливаясь из машин, должны были встать столбом.

— Дальше, — сказал я.

Марго начала листать, и с каждым слайдом мне нравилось всё больше.

Первый этаж уходил в один огромный объём. Гостиная с камином и потолком в два света, столовая со столом на двадцать четыре персоны, кухня, отделённая стеклом, и дальше, через холл, зал с бассейном.

— Бассейн двадцать один метр, — сказала Марго. — Три дорожки, подогрев, противоток на средней. Рядом сауна на двенадцать человек, хамам, купель. Из бассейна выход прямо на террасу, там купель уличная, но в феврале я её не рекомендую, если гости пьющие.

— Гости точно пьющие, — напомнил я об этом Марго.

— Тогда точно не рекомендую, — она сделала пометку в блокноте. — Отключим.

— Не отключайте. Просто предупредите персонал, что там всё время должен кто-то мелькать.

Марго посмотрела на меня и поставила в блокноте галочку.

Дальше пошёл цокольный этаж. Бильярдная с двумя столами, русский и американский, караоке-комната с диванами по кругу и аппаратурой, при виде которой я подумал, что повезло с отсутствием соседей, теннисный стол в отдельной нише и, в самом конце, площадка с паркетом, разметкой и одним кольцом.

— Баскетбол? — удивился я.

— Хозяин баскетболом болеет, — сказала Марго. — Там половина площадки, три на три играть можно. У меня прошлым летом там корпоратив айтишников был, они двое суток из этого зала не выходили, представляете?

— Представляю, — сказал я. — У меня Кузьма ростом под два метра и до армии играл за город. Он там поселится.

Спален

— Одиннадцать на восемнадцать человек, — сказал я. — Не хватает.

— Хватит, — спокойно ответила Марго. — Поверьте моему опыту, к третьей ночи у вас половина дома будет спать там, где упала. И потом, часть спален вы будете использовать… — она едва заметно улыбнулась, — в режиме высокой оборачиваемости.

— Умеете вы формулировать.

— Двенадцать лет в профессии, — сказала она. — Итак. На сколько вы хотите снять дом?

— На пять дней.

Марго записала.

— И девочек на столько же? — тут же спросила она, не поднимая головы.

— Да.

Она подняла голову.

— На пять дней согласятся немногие, — сказала Марго. — Точнее, согласятся, но это будут не те, кого я бы вам рекомендовала. Пять суток в закрытом доме с компанией такого профиля мало кто выдержит. Я предлагаю посменно. Две смены, каждая через двое суток, третью подтянем на выходные. Тогда я смогу дать вам действительно хороший состав.

Я задумался ровно на две секунды.

Одни и те же лица за пять дней приедаются. Мужчины начинают привязываться, начинают ревновать друг друга, а к четвёртому дню в доме образуется семнадцать семейных драм с выяснением отношений. А вот новая смена… это новый праздник.

— Согласен, — сказал я. — Только с одним условием. Смена меняется утром, а не вечером. Проснулись, позавтракали, проводили, к обеду приехали новые. Вечером у нас гулянка, я не хочу, чтобы посреди неё в дом заходили чемоданы.

Марго записала и это.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда условия и штрафы. Константин, я обязана проговорить их вслух, а не сунуть вам договор. Тем более, что договора в привычном виде у нас с вами не будет.

— Проговаривайте.

Она отложила ручку.

— Первое. Залог за дом… миллион. Возвращается после осмотра, полностью или частично. Осмотр проводит хозяйский управляющий вместе со мной, на шестой день, в десять утра.

— Принимается.

— Второе. Мебель, техника, сантехника, стёкла и всё, что бьётся. Битое считается по прайсу хозяина, а прайс у него, скажу прямо, дерзкий. Двойной стоимости он не берёт, но и подарков не делает. Отдельно оговорю, телевизор в караоке-комнате стоит триста двадцать тысяч, и до вас телевизоры роняли дважды.

— Приму меры, — сказал я и мысленно поставил галочку рядом с фамилией Джокера (позывной).

— Третье, и здесь я жёсткая, — Марго посмотрела мне в глаза. — Грубость к девушкам. Любая… крик, хватание, попытка удержать, попытка заставить. Девушка нажимает кнопку на телефоне, я знаю об этом через десять секунд, машина у меня стоит во дворе постоянно, водитель не пьёт. Дальше происходит следующее: девушка уезжает, гость выводится из мероприятия до конца срока, и на вас падает штраф триста тысяч.

— На меня?

— На вас, — подтвердила она. — Вы заказчик, значит, вы отвечаете за своих людей. Так у меня со всеми.

— Услышал, — кивнув, сказал я.

Она чуть заметно улыбнулась и продолжила.

— Четвёртое. Принуждение любой формы. Тут без штрафов. Тут я останавливаю мероприятие целиком, увожу всех девушек и вызываю тех, кого положено вызывать. Деньги не возвращаются.

— Согласен полностью, — сказал я. — И добавлю от себя. Если такое случится, вызывать никого не придётся. Я сам его вывезу и сдам.

Марго посмотрела на меня внимательно, и в мыслях у неё впервые за встречу мелькнуло. Она подумала, что за двенадцать лет слышала эту фразу раз шесть и ни разу от человека, который выглядел бы способным её исполнить.

— Пятое, — продолжила она. — Съёмка. Никаких телефонов там, где работают девушки. Совсем. Я собираю телефоны на входе в зону отдыха или полагаюсь на слово заказчика, второе работает хуже.

— Соберёте на входе, — сказал я. — Это моя головная боль, я объясню.

— Шестое. Наркотики. Дом на прослушке у хозяина в части въезда и въездных камер, и он сам служил, у него на этот счёт пунктик. Найдут… выселят всех за два часа.

— Не будет, — сказал я. — За это я отвечаю головой. Эти ребята не по той части.

— Седьмое, самое скучное, — Марго закрыла блокнот. — Курить только на террасе и в бильярдной, там вытяжка. Оружие, даже травматика, сдаётся мне в сейф на входе. Собаки, гости с улицы и все, кого нет в моём списке, в дом не попадают.

Я усмехнулся.

— Слушайте, а у вас всё по полочкам.

— У меня двенадцать лет по полочкам, — сказала Марго. — Люди приходят праздновать, а я потом мою пол. Теперь цена.

Она пододвинула ко мне блокнот, где на чистой странице стояла цифра.

Пять миллионов.

Я посмотрел на цифру, потом на Марго, потом опять на цифру.

И параллельно посмотрел ей в голову.

Там всё было разложено с той же аккуратностью, что и в блокноте. Дом на пять суток шёл ей за восемьсот тысяч, потому что хозяин был её давним клиентом и февраль стоял мёртвый. Повар с двумя помощниками — сто пятьдесят. Уборка после первой и третьей ночи — восемьдесят. Транспорт — сто двадцать, и то с запасом. Девушки, если брать тот состав, который она прикидывала, обходились ей в миллион двести за все смены. Итого чуть меньше двух с половиной. Остальное было её маржой и подушкой на случай, если что-нибудь пойдёт наперекосяк.

— Марго, — сказал я мягко. — Вы перебарщиваете.

— Обоснуйте, — сказала она, ничуть не смутившись.

— Обосную. Февраль. Дом пустой, и он у вас будет пустой ещё три недели, потому что до восьмого марта в этом сегменте мёртвая зона. Хозяин ваш давний партнёр, и вы у него берёте не по прайсу с сайта. Повар с помощниками — это не команда шеф-повара из Москвы, это местные ребята, которые обрадуются заказу на пять дней. — Я постучал пальцем по цифре. — Для Кемерова пять миллионов за пять суток, это очень большие деньги. У нас за эти деньги свадьбу на триста человек играют с бухтой салюта и живой звездой из телевизора.

Марго выдержала мой взгляд секунд пять. В мыслях у неё быстро проехала догадка, что я или наводил справки, или сам работал в этой сфере, и обе версии её вполне устроили.

— Четыре восемьсот, — сказала она.

— Четыре пятьсот, — сказал я.

Марго думала секунд десять. Я честно не подглядывал, мне было интересно.

— Четыре пятьсот, — сказала она и протянула руку.

Я пожал.

— Деньги когда? — спросила Марго, убирая планшет.

— Завтра. Здесь же, в это же время. Устроит?

— Устроит, — она помолчала. — И, Константин… Я предпочла бы наличными.

— Я не против, — сказал я.

Она чуть расслабилась.

— Тогда до завтра.

Я взял трость, кивнул ей и пошёл к выходу.

Шесть миллионов у меня были одни. Своих доходов у меня не было вообще. Страховые лежали на счёте, и трогать их я не хотел, потому что любое движение по этому счёту видно, а с недавних пор мною интересовались люди, которым такие движения интересны профессионально.

Значит, деньги надо было сделать.

Я допил чай, поставил кружку на подоконник и посидел, глядя на двор.

Заработать честным трудом я, теоретически, мог. С моими способностями я за неделю поднял бы любой бизнес в этом городе, а за месяц стал бы человеком, о котором пишут в местных новостях. Проблема заключалась ровно в этой формулировке. Человек, о котором пишут, привлекает внимание, а его мне нужно как можно меньше.

Оставался вариант попроще. Взять деньги там, где их не считают.

Я перебрал несколько мест и остановился на самом очевидном.

Вечером я телепортировался под Новокузнецк, забрал из тайника оставшиеся пять миллионов девятьсот с копейками, упаковал их в спортивную сумку, найденную дома в кладовке, и потратил минут двадцать на то, чтобы разобраться с внешностью.

С помощью метаморфизма я перестроил лицо. Сделал челюсть шире, нос крупнее и с горбинкой, добавил себе лет пятнадцать, седину на висках и тот особый загар, который держится круглый год у людей, живущих между офисом, гольфом и яхтой. Рост поднял на пару сантиметров. Плечи оставил свои. Костюм пришлось создавать иллюзией, зато иллюзия вышла отличная… часы, запонки и туфли, которые в этом городе стоили бы как подержанная машина.

В зеркале на меня посмотрел Дэвид Каннингем.

Техасец, шестьдесят один год, логистические терминалы, четыре штата, интервью в отраслевой прессе, скандальный развод два года назад и репутация человека, который на спор купил региональную авиакомпанию. После чего я взял сумку и прыгнул в Лас-Вегас.

Глава 15

В Вегасе было пять утра.

Разница с Кемерово составляла пятнадцать часов, и я это учёл заранее, потому что вваливаться в казино в вечерний час пик мне совершенно не хотелось. В пять утра публика в зале остаётся особая.

Само заведение впечатляло даже меня.

«Белладжио» встретил меня фонтанами, потолком из стеклянных цветов, мрамором в половину футбольного поля и ковром, по которому можно было идти босиком. Внутри стояла игровая жизнь, которая в казино не прекращается никогда. Крутились барабаны, звенели автоматы, официантка в жилетке несла на подносе четыре стакана, у дальнего стола кто-то радовался громче приличного, и ни одно окно, ни одни часы не подсказывали, что за стенами утро.

Покерный зал располагался справа, за стеклянной перегородкой. Там горело шесть столов из двадцати с чем-то.

Я подошёл к кассе.

Кассовая зона у них называется клеткой. Стойка, толстое стекло, лотки, окошки и человек по ту сторону, отделённый от зала бронёй и правилами. За окошком сидел мужчина лет сорока с бейджем «Раймонд».

Я поставил сумку на стойку, расстегнул молнию и развернул её к стеклу.

Раймонд посмотрел на пачки, потом на меня, потом снова на пачки.

— Сэр, — сказал он очень аккуратно, — это рубли.

— Наблюдательность у вас на уровне, — согласился я.

Дальше пошло интересное.

Раймонд снял трубку, минуты полторы говорил с кем-то, потом пришёл второй, постарше и в пиджаке, и они вдвоём ещё минут пять смотрели в монитор. Я стоял и слушал их мысли, чтобы не скучать.

Мысли были простые и жадные. Принимать наличную иностранную валюту им было можно, для крупных клиентов у них имелась отдельная процедура, вопрос упирался только в курс. А курс за последние недели стал притчей во языцех. Рубль нагло лез вверх и оба сотрудника были почти уверены, что через неделю будет в районе двадцати. Так что взять у ненормального техасца наличные рубли, придержать их пару дней и заработать на курсовой разнице казалось им отличной идеей.

Собственно, ровно поэтому я сюда и пришёл.

— Курс внутренний, комиссия три процента, — сказал старший, вернувшись к окошку. — Устроит вас, мистер…?

— Каннингем, — сказал я. — Устроит.

Пересчитывали они деньги на двух машинках. Итог— сто восемьдесят пять тысяч долларов с мелочью, которые мне выдали фишками в двух лотках, после чего я расписался в трёх местах.

С фишками я пошёл в зал.

Столов работало шесть. За тремя сидели ребята помоложе с наушниками и капюшонами — там шла обычная сетевая мясорубка. Мне нужен был другой стол, и я нашёл его в дальнем углу, у стеклянной стены. Безлимитный холдем, блайнды пятьсот и тысяча, шесть человек, и стопки перед ними стояли такие, что стало ясно — игра идёт с вечера.

Я попросил место, и мне его дали через две минуты.

Крупье звали Эдди. Двадцать восемь лет, галстук-бабочка и уставшее, но всё ещё сосредоточенное лицо человека, отработавшего шестую смену подряд. Он тасовал так, что карты в его руках превращались в один сплошной шелест.

Я сел, выложил фишки и первым делом залез Эдди в голову.

И, честно говоря, слегка растерялся.

Потому что во всех фильмах, которые я смотрел до войны, крупье в казино обязательно оказывается грязным на руку. Он подтасовывает, он в доле с шулером, он подмигивает менеджеру, и в третьем акте его увозят в багажнике. А в голове у Эдди лежало следующее: смена заканчивается через два часа сорок минут; дочке в понедельник к ортодонту, и это восемьсот долларов, которых пока нет; за столом сегодня хорошие чаевые, потому что старуха выигрывает, а старуха, когда выигрывает, даёт по сто; и ещё он держал в голове порядок ставок, потому что О'Дэй третий раз пытался бросить фишки не в свою очередь.

Он был честен. По самой земной причине: за спиной у него стояли дочь, ортодонт в понедельник и работа, которую он терять не собирался.

Я решил, что чаевые Эдди сегодня получит хорошие.

Дальше я осмотрел соперников.

Слева от меня сидела женщина за семьдесят, с кольцами на всех пальцах и с бокалом воды. Дорис. Риелтор из Скоттсдейла, вдова, третий год ходит сюда по средам и субботам, потому что дома пусто. Играла она лучше всех за столом и знала об этом.

Напротив расположился Тони Ромеро, лет сорока пяти, имел три автосалона в Финиксе. Этот блефовал примерно каждую вторую раздачу и искренне считал себя непредсказуемым.

Рядом с ним

Дальше сидел Патрик О'Дэй, кровельный подрядчик из Чикаго, который находился в этом городе третий день и, судя по его мыслям, уже не помнил, где остановился. Он много пил и проигрывал. Вегас если так можно выразиться «съел его».

И последним, у самого края, сидел парень лет двадцати пяти в наушниках и с капюшоном. Кевин. Профессионал. Единственный за столом, кто вёл в голове реальную математику, считал диапазоны и на автомате прикидывал, сколько я вложу в банк с рукой средней силы. Вот его читать оказалось по-настоящему интересно, потому что он думал вещами, которых я не знал, и я минут за двадцать выучил больше про эту игру, чем за всю прошлую жизнь.

Игра пошла.

Скажу сразу, удовольствия от процесса я не получил ровным счётом никакого.

Рыбалкой в бочке это назвать язык не поворачивался, потому что в бочке рыба хотя бы не докладывает заранее, куда собирается плыть. Карты каждого я видел через его собственные глаза. Ромеро смотрел на двойку с семёркой и верил, что сегодня его день. Дорис откладывала червовую даму в сторону сознания и терпеливо ждала. У Кевина лежал туз с королём.

Первые двадцать минут я осторожничал. Проиграл тысяч восемь, чтобы за столом сложилась картинка, будто приехал денежный старик из Техаса, играет по настроению, вязнет в лишних руках. Потом я поймал Ромеро.

Он поднял до восьми, я подождал, и поднял до двадцати четырёх, он подумал восемь секунд и пошёл ва-банк с полным блефом, потому что «этот старик боится». Я отсчитал фишки и сказал:

— Call.

У меня были дамы. У него семёрка с девяткой. Эдди разложил доску, на доске не выпало ничего для Ромеро, и сто двенадцать тысяч уехали ко мне.

Ромеро засмеялся громче, чем следовало, и попросил ещё фишек.

Через десять минут я забрал у него и вторую покупку.

К этому времени Кейл начал складывать карты, едва я входил в руку. Дорис посмотрела на меня и убрала бокал подальше, что означало полную боевую готовность. С ней я решил не связываться вообще, и следующие сорок минут мы вежливо обходили друг друга по широкой дуге, как два ледокола.

Кевин попробовал разобраться, что со мной не так.

Он думал быстро и правильно, и в этом было что-то почти обидное. Он пересмотрел мою предполагаемую стратегию три раза, построил модель, отбросил модель, построил заново. В его версиях я успел побывать невероятно везучим туристом и скрытым профессионалом, который отыгрывает роль старика из Техаса. Единственный работающий вариант, при котором я просто читал его, как раскрытую книгу, ему в голову не пришёл, и по-человечески я его понимал.

Я забрал у него шестьдесят тысяч, оставив ему столько, чтобы он не встал из-за стола обиженным.

Потом О'Дэй уснул… его увели.

Через час с небольшим я посмотрел на свои стопки и решил, что хватит.

Передо мной стояло пятьсот восемьдесят с чем-то тысяч. Втрое больше, чем я принёс, и, что важнее, сумма, после которой играть дальше стало опасно.

Опасность стояла в двух метрах за спиной.

Первый вежливый мужчина в костюме появился у стеклянной перегородки минут сорок назад. Второй встал у колонны минут пятнадцать спустя. Ещё двое смотрели на меня с потолка через купола камер, и я прекрасно слышал, о чём они думают.

Думали они о том — шулер я или нет.

Меня трижды проверили по базе, и база выдала им Дэвида Каннингема из Техаса, включая логистические терминалы, авиакомпанию и скандальный развод.

Дальше начинались сомнения. Крупный клиент, известное имя, деньги внёс наличными и в необычной валюте, играет странно, выигрывает много. Старший смены дважды прокрутил запись и не нашёл ничего. И вот тут срабатывала главная защита богатого человека… подойти и попросить его выйти — означало нанести оскорбление гостю такого уровня. А оскорбить гостя такого уровня из-за подозрений, не подтверждённых ничем, в этом заведении означало для старшего смены смену работы.

Так что они стояли, смотрели и мучились.

Я собрал фишки в два лотка, оставил Эдди чёрную сотку и, подумав, положил сверху ещё три.

— Sir… — начал Эдди.

— Возьми, — сказал я. — И передай привет дочери.

Он моргнул. Он не помнил, чтобы говорил мне о дочери. Он честно попытался вспомнить, я аккуратно подтолкнул его память в сторону «наверное, я сам сболтнул», и Эдди улыбнулся по-настоящему, первый раз за всю смену.

В клетке Раймонд, увидев меня с лотками, слегка изменился в лице.

Дальше по протоколу должны были начаться бумаги, вопросы, копия документа и стандартная процедура при выдаче крупной суммы наличными. Бумаги мне были не нужны.

Я положил ладонь на стойку и очень мягко коснулся его разума. Ничего грубого, просто лёгкое смещение приоритетов. Клиент известный, документы уже видели при внесении, форму заполним по внутреннему регламенту, сумма проходит по категории игрового возврата.

Раймонд кивнул сам себе и выдал мне деньги.

Пятьсот восемьдесят четыре тысячи долларов вошли в спортивную сумку куда компактнее, чем в неё входили рубли. Я застегнул молнию, кивнул мужчине у колонны, который проводил меня взглядом, и через двадцать метров, в коридоре у лифтов, где не было ни одной камеры, попросту исчез.

* * *

Вопрос обратного обмена оказался забавнее самого казино.

Прийти в банк с почти шестьюстами тысячами долларов наличными я не мог по очевидным причинам. То есть физически мог, конечно. Меня бы даже обслужили, а потом со мной очень захотели бы поговорить люди, чей интерес к моей персоне и без того держался на неприятной отметке.

Так что схему пришлось строить кусками.

Первым делом я разделил сумму на пять неравных частей.

Дальше я занимался отмывкой и переводом денег. Просто заявиться в банк с такой суммой я не мог.

Первым на очереди стал Стамбул, район Гранд-базара, где обменные лавки стоят в четыре ряда и наличные рубли там ходят так же свободно, как лиры. Я зашёл в три разные лавки под тремя разными лицами, поменял в каждой по сорок с небольшим тысяч, и никто из менял даже бровью не повёл.

Дубай, квартал Дейра, золотые ряды и обменники, работающие с любым потоком. Тут я оставил двести тысяч разом, но уже через посредника. Им был тихий пожилой индус, который взял свои полтора процента и не задал ни единого вопроса, потому что вопросы в его деле убивают выручку. Часть суммы он

Остаток, сто двадцать тысяч, я разменял по мелочи, в шести местах, суммами, на которые никто не обязан заполнять ни единой бумаги.

Всё это заняло у меня около двух часов.

Домой я вернулся с восемнадцатью миллионами рублей.

Восемнадцать. За один час игры и несколько часов беготни.

Я вывалил пачки на кровать, посмотрел на них и почесал в затылке. В прошлой жизни я бы, наверное, сел и поплакал от счастья… сейчас эти деньги для меня ничего не значили.

* * *

На следующий день я рассчитался с Марго.

Мы сидели за тем же столиком у окна, я поставил сумку на стул рядом, и она, не открывая её, положила сверху ладонь.

— Четыре пятьсот, — сказал я. — Считайте, я не обижусь.

— Я и не собиралась стесняться, — ответила Марго и достала из портфеля машинку.

Считала она девять минут, складывая пересчитанные пачки в свой портфель. Пианистка сегодня отсутствовала, зато у стойки бармен резал лимоны, и звук выходил уютный.

— Отлично, — закончив, сказала она. — Теперь по логистике. Дом принимаю завтра днём, персонал заезжает…

— Стоп, — сказал я и достал ещё одну пачку. — Здесь пятьсот. Это на закупку и вашим людям на чай.

Марго приподняла бровь.

— В смету входит еда.

— В смету входит еда, — согласился я. — А мне надо, чтобы к приезду в доме стояло всё. Алкоголь, и много, с запасом, потому что семнадцать человек с дембеля выпьют больше, чем вы заложили, я вам это гарантирую. Пиво в холодильниках на террасе и в бильярдной. Нормальная закуска в четыре часа ночи, а не «повар придёт в восемь». Полотенца, халаты, тапки, зубные щётки, бритвы, шампуни, всё расходное с тройным запасом. Плавки, шапочки и очки для бассейна на восемнадцать человек, разных размеров, потому что вещей у них с собой нет. Они едут из части, у них баул и парадка.

Марго записывала быстро.

— Сигареты, — добавил я. — Разных марок, блоками, пусть лежат в вазе на террасе. И минеральная вода везде. Много. Утром она будет цениться выше коньяка.

— Учту, — сказала она, и я видел, что учтёт.

А потом я аккуратно заглянул ей в голову.

Заглянул из чистой добросовестности, чтобы проверить, всё ли идёт как надо. И то, что я там увидел, мне очень сильно не понравилось.

Марго в этот момент прокручивала состав девушек.

Она уже собрала первую смену и была ею вполне довольна. Две девочки из клуба на Весенней, одна из массажного салона с расширенным прайсом, ещё две от знакомого администратора, который поставлял таких на корпоративы для среднего звена и много-много других. Все опытные, все дисциплинированные, все с нужным набором навыков.

И все, по её собственной внутренней классификации, — категория «б».

Логика у неё была абсолютно профессиональная. Заказчик — инвалид с тросточкой, гости… солдаты после трёх лет войны, дом снят в мёртвый февраль, платит наличкой из спортивной сумки. Такому клиенту не нужны девушки, за которых берут по сто пятьдесят за вечер и которых надо уговаривать. Такому клиенту нужны девушки, которые отработают, не будут капризничать и не сбегут после второго тоста. Она даже думала об этом с некоторой заботой обо мне: «мальчикам будет весело, а высокий класс они с пьяных глаз всё равно не отличат».

Вот тут я и завёлся.

Я не стал ничего говорить сразу. Вместо этого я поработал чарами и минуты две тянул из её памяти конкретику. Цены, категории, имена, кто из девушек в городе на каком уровне, кого она вызывает на приёмы к застройщикам и кого возит в Москву на сопровождение. Кто соглашается ехать за город, а кто нет. Сколько стоит каждая из первых и сколько стоит каждая из вторых.

Разница выходила примерно в четыре с половиной раза.

Я дождался, пока она закончит свой список, вынул из сумки оставшиеся деньги и положил на стол шесть пачек по миллиону.

Марго замолчала на полуслове.

Она посмотрела на деньги, потом на меня. Профессионалом Марго была высокой пробы, но лицо у неё в эту секунду поплыло.

— Шесть миллионов сверху, — сказал я спокойно. — Первая категория. Ваша первая, Марго, не средняя. Все три смены. Если кто-то откажется ехать за город, поднимайте гонорар вдвое и снова спрашивайте. Если откажется после этого, ищите дальше. Мне нужны девушки, которые умеют разговаривать, а не только раздеваться.

В зале стало очень тихо, хотя бармен продолжал резать свои лимоны.

— Я… — Марго сглотнула. — Я прошу прощения, Константин. Кажется, вчера я вас неверно поняла.

И вот тут она стушевалась по-настоящему. Передо мной оказалась просто женщина, которая двенадцать лет читает людей по одёжке и один раз ошиблась катастрофически.

— Мне не нужны твои извинения, — сказал я, незаметно перейдя на «ты». — Просто сделай для парней такой отдых, чтобы они забыли всё, что было ТАМ.

Марго медленно кивнула.

— Сделаю, — сказала она. — Константин, я вам… тебе… — она запуталась и махнула рукой. — Я сделаю… даю слово.

Слово она держала. Я это увидел в её мыслях, и потому просто взял трость и поднялся.

— И вот ещё что, — сказал я уже от стола. — Девушек предупреди отдельно. Эти ребята три года разговаривали в основном матом. Кто-то будет молчать весь вечер, кто-то будет орать песни. Пусть не пугаются…

— Поняла, — сказала Марго очень серьёзно.

Поезд пришёл в девять сорок.

Я приехал на вокзал за сорок минут, оставил машины на площади, проинструктировал водителей и вышел на платформу с тросточкой, в куртке и со счастливым лицом.

Состав вполз к платформе, лязгнул и встал.

И вокзал взорвался.

Они посыпались из седьмого и восьмого вагонов, толкаясь в тамбурах, роняя баулы, в парадках, в гражданском, кто в чём. Гул поднялся такой, что бабки с пирожками у выхода шарахнулись к стене.

— БЕЛЫЙ!!!

Глава 16

Кудесник вылетел первым, я даже не успел разглядеть, откуда. Он снёс тётку с чемоданом, извинился на бегу, добежал до меня и с разгона повис у меня на шее, и я, вспомнив про ногу, честно покачнулся.

— ЖИВОЙ, — сказал он мне в ухо. — Живой, зараза!

— Живой, — широко улыбнувшись ответил я.

Дальше меня передавали из рук в руки, как переходящий кубок.

Кузьма обнял так, что у обычного человека треснули бы рёбра. Огромный, у него был кулак размером с мою голову, родом из Прокопьевска. До армии он играл в баскетбол за город, а

Грач, наоборот, орал за двоих. Пулемётчик, ростовский, с руками до колен. Рядом стоял Тихий. Он пожал мне молча руку. За три года я слышал от него, наверное, слов пятьсот, и половина из них были поправки к дальности.

Батя обнял по-отечески, похлопал по спине. Ему пятьдесят два, до всего этого он двадцать лет крутил баранку городского автобуса в Ленинске.

Малой подскочил, попытался тоже повиснуть, но постеснялся, и мы просто стукнулись кулаками. Двадцать два года. Уходил, не доучившись на втором курсе.

Лом, бывший шахтёр с Распадской, молча сунул мне в руку флягу.

Профессор, учитель истории из Барнаула. Джокер уже рассказывал анекдот кому-то в спину. Клык, который до войны сверлил людям зубы, а на войне научился ставить катетер под обстрелом, оглядел меня с ног до головы и спросил про колено. Хмурый, Рыжий, Скиф, Морж, Штырь, Якут и Бес свалились сверху общей кучей, и минуты полторы я вообще не понимал, где нахожусь.

Радость была настоящая. Вот эту вещь ни с чем не спутаешь, и я, скажу прямо, за последние месяцы отвык.

Пятеро, кстати, были «хороши» уже с утра. Они бухали, судя по всему, вторые сутки, и Морж прибыл в состоянии, при котором человек любит весь мир. Я обошёл его, будто споткнувшись, положил ладонь ему на плечо и расщепил в крови алкоголь процентов на семьдесят. То же самое я проделал ещё с четырьмя. Полностью трезвить не стал, это было бы жестоко.

— Ну что, Белый, — сказал Кудесник, подхватывая баул. — Вези в сарай, который ты нам снял.

И вот тут они появились.

Как по мановению руки, ей-богу. Из зала ожидания, через стеклянные двери, вышли семнадцать девушек.

В шубах и пальто, на каблуках, при полном параде, и такой модельной внешности, что весь перрон синхронно повернул головы. Марго слово держала. Они подошли и разобрали моих ребят за пятнадцать секунд, подхватывая под руки. А кто-то даже предложил помочь с баулом.

Кудесник посмотрел на девушку, которая взяла его под локоть, потом на меня, потом опять на девушку, и лицо у него в этот момент проделало такой путь, что я едва не свалился от смеха на перрон. Сначала оно было недоверчивое, потом растерянное, а потом на нём проступило то, что бывает у ребёнка, вышедшего в шесть утра к ёлке.

Батя стоял, держа фуражку в руках. Малой покраснел до ушей. Тихий сказал первое слово за встречу, и слово это было неприличным.

— Личный состав, — громко сказал я. — Доложить обстановку.

— Обстановка… — начал Грач и завис.

— Вижу, что обстановка боевая, — сказал я. — И вижу, что у некоторых боеготовность уже избыточная. Штырь, ты особенно. Прикройся баулом, тут дети ходят.

Перрон заржал так, что голубь под потолком сменил дислокацию.

— А Я ГОВОРИЛ! — заорал Кудесник, вскидывая руки. — Я ГОВОРИЛ, ЧТО БЕЛЫЙ ВСТРЕТИТ НАС ПО-ЦАРСКИ! ТЕПЕРЬ ПУСТЬ ВСЕ НАШИ ЗАВИДУЮТ! ДЕМБЕЛЬ, БРАТЬЯ!

— ДААААА!!! — отозвались семнадцать глоток.

Девушки засмеялись. И вот что интересно, засмеялись они по-настоящему, без той профессиональной ноты, которую слышно за версту. Одна прикрыла рот ладонью в перчатке, другая уткнулась лбом Кузьме в плечо. Их, конечно, инструктировали. Но смеялись они сами.

Второй шок случился на площади.

Потому что там, вдоль всей площади, в два ряда, стояли восемнадцать «Крузаков».

Разных цветов, от белого до чёрного, с прогретыми салонами и с водителями, стоящими у открытых дверей. Марго и здесь сработала на пять. Она нашла их за сутки, наверное, обзвонив половину города, и картинка получилась такая, что на выезде с вокзальной площади машины провожали взглядом все, включая полицейский патруль.

— Белый, — тихо сказал Кузьма, застыв на ступеньках, — ты чего натворил?

— Садись, — сказал я. — Пиво в подлокотнике.

Пиво я заказал сознательно.

Шампанское в такой ситуации выглядело бы издевательством. Ребята ехали трое суток в плацкарте, у половины ещё не выветрилось вчерашнее, и первое, чего хочет человек в таком состоянии, это холодное пиво. Так что в каждой машине лежал ящик, а в багажнике стояла вода.

Ехали мы час с небольшим.

Я сидел в головной машине с Кудесником, слушал, как он рассказывает про последние две недели, и смотрел в окно на сосны вдоль трассы. Кудесник был пьян, счастлив и говорил без остановки. Как их сняли с позиций. Как в части кто-то из штабных придумал построение, и как их построили, и что они по этому поводу думали. Что Ясень передавал привет и многое другое.

А я слушал и молчал.

К особняку мы подъехали ближе к полудню.

Ворота открылись, колонна втянулась во двор, и вот тут стало тихо. Мужики вылезали из машин и молчали.

Дом стоял на берегу. Сосны, лёд, лестница с фонарями, стеклянные стены в два этажа, и над трубой в морозном воздухе дымил воздух от печи. Ко мне подошёл Кудесник. Он тоже смотрел на дом, а потом повернулся ко мне и сказал негромко.

— Брат, когда я говорил, что о деньгах можешь не думать, что мы скинемся… я имел в виду совсем не это. Тут одни машины…

— НАРОД! — я повысил голос так, что все головы повернулись. — ЗА ВСЁ ЗАПЛАЧЕНО! МНЕ БЫЛ ДОЛЖЕН ЧЕЛОВЕК ЕЩЁ ДО ВОЙНЫ, И ОН ТАКИМ ОБРАЗОМ СО МНОЙ РАССЧИТАЛСЯ! ТАК ЧТО НИ О ЧЁМ НЕ ПЕРЕЖИВАЙТЕ, КОШЕЛЬКИ УБРАЛИ И ЗАБЫЛИ!

Двор загудел.

— Главное, — добавил я, — ничего мне тут не бейте. Дом чужой, залог мой. Кто разобьёт телевизор в караоке, будет петь без телевизора.

— А если аккуратно? — уточнил Джокер.

— Джокер, я тебя знаю четыре года. Слова «аккуратно» в твоём словаре нет.

Потом я сделал жест девушкам, и они, отпустив своих кавалеров, пошли в дом. Мужчины проводили их глазами до дверей, и стало заметно тише.

— Так, — сказал я. — Пока они не слышат. Слушаем сюда внимательно, повторять не буду.

Семнадцать человек развернулись ко мне.

— Девочки не мои и не ваши, — сказал я. — Девочки на работе. Работа у них такая, какая есть, никто тут никого не осуждает, и я в первую очередь. Но правила одинаковые для всех, и правил немного.

Я загнул палец.

— Первое. Всё, что происходит, происходит по согласию. «Нет» означает «нет», причём с первого раза, а не с третьего. Кто не понял с первого раза, того увозит машина домой… в течении часа.

Второй палец.

— Второе. Что входит в вечер, а что не входит, вы обсуждаете с девушкой лично. У них есть

Третий палец.

— Третье. Хватать, тащить, запирать, орать… сразу отъезд. Без разговоров и без обид. Я вас всех люблю, но тут я буду тварью.

— Белый, ты нас за кого держишь? — обиженно сказал Рыжий.

— За мужчин, которые три года почти не видели женщины, а сегодня выпьют несметное количество алкоголя, — ответил я. — Я вас держу ровно за тех, кто вы есть, и себя тоже. Дальше. Четвёртое. Телефоны на входе в зону отдыха сдаём в корзину. Никаких съёмок вообще. У девочек семьи, дети, матери, и одно ваше видео в чате полка сломает человеку жизнь. Услышали?

— Услышали, — сказал Батя. — Всё правильно.

— И пятое, — сказал я.

Я отошёл в сторону, к крайней машине.

Дверь открылась, и оттуда вышла Соня.

Платье было закрытое наглухо. Длинный рукав, высокий ворот, подол ниже колена. Лицо закрывала маска, с тонким узором, из тех, что носят на венецианских карнавалах, а волосы были убраны и заколоты.

— Эта девушка только моя, — сказал я.

— Белый, ты чего, свою бабу привёз… — начал Морж.

— Это не ваше дело, — отрезал я. — Кто она, откуда, как зовут, вопросов не задаём. Кто начнёт нагло к ней подкатывать, того машина увезёт домой вместе с вещами.

Во дворе повисло молчание, и я тут же сменил гнев на милость.

— Но, — сказал я, — согласитесь, парни, ваши девушки прекрасны?

Секунда, и по лицам поползли одобрительные ухмылки.

— Прекрасны, — солидно сказал Батя.

— То-то же. Давайте все в дом.

* * *

Столовая произвела на них впечатление даже более сильное, чем «Крузаки».

Зал в два света, окна во всю стену, за окнами озеро. Посреди стол, светлое дерево, льняные дорожки, и по всей длине стояла еда.

Уху варили с утра, и её вынесли в чугунках, по три на стол. Дальше шли запечённые целиком судаки, тазик отварной картошки с укропом, и мясо… говяжьи рёбра, которые повар с шести утра томил в печи, свиная рулька, обложенная капустой, и баранья нога. Между ними стояли соленья, все местные, из погреба: огурцы, помидоры, грузди, черемша. Стояли пироги, каждый размером с колесо — с капустой, с рыбой и с брусникой. Стояли пельмени, отдельно, в двух больших мисках.

Пельмени я попросил не просто так. Три года эти люди ели то, что грелось в банке.

Мужики встали в дверях и не пошли дальше.

— Мать честная, — сказал Грач.

— Садись, — сказал я. — Не музей.

Расселись. Девушки сели вперемешку, и минуты три было слышно только звяканье.

— Белый, — Штырь поднял голову от тарелки. — А где бухло?

— Покушаете сначала, — сказал я. — Вот как поедите нормально, пойдём в соседний зал. Там мангал, там пиво в холодильниках, там фуршетные столы, а за стенкой бассейн, сауна и…

Договорить я не успел.

— НАХЕР! — вскакивая, заорал Кудесник. — Пацаны, вы это слышали⁈ КАЧАЙ ЕГО! Я ЛЮБЛЮ ЭТОГО ПАРНЯ! УРА-А-А!

Дальше произошло то, чего я, предотвратить не смог. Меня выдернули из-за стола, подхватили в почти двадцать рук и начали подбрасывать… и ей-богу, я взлетал почти до потолка, а потолок там был метров шесть.

— УРА!!! — орали снизу.

— УРА!!! — орали девушки.

На третьем подбросе я поймал себя на том, что смеюсь как ненормальный. Я просто ржал и старался не приложиться башкой о балку.

Поставили меня на пол, отряхнули, вернули на место, и трапеза продолжилась.

* * *

В соседний зал мы перебрались через час.

Там было всё, как я и обещал. Длинные столы вдоль стены, мангал в углу под вытяжкой, где повар с помощником уже работали над шашлыком, холодильники с прозрачными дверцами, забитые пивом, стойка с крепким. Двери в бассейн стояли распахнутыми, и оттуда тянуло хлоркой.

Первый тост сказал я, потому что положено хозяину.

— За возвращение, — сказал я.

Выпили.

Второй тост сказал Батя, и сказал он его за Победу. Мужчины встали. Пили молча, стоя, и я смотрел на них и понимал, что слово это для них имеет вес, которого никогда не будет ни у одного диктора в телевизоре.

А третий был третьим.

Кудесник поднялся, взял свою рюмку и молча кивнул на стол. Все встали. Кто-то из девушек тоже встал, глядя на мужчин, и остальные поднялись следом.

Пятнадцать секунд в зале не было ни звука.

Потом они начали называть имена. По одному, по кругу, без фамилий, только позывные, и я знал многих из них.

Выпили не чокаясь. Поставили рюмки донцами на стол. Сели.

И вот после этого пошло веселье.

Пили за меня. Много, очень много, и с формулировками, от которых мне было слегка неловко. Потом за Кузьму, который в Прокопьевске теперь мужик с деньгами и собрался строить баню. Потом за Малого, которого осенью восстановят в универе. Отдельно выпили за Батиного внука, родившегося в декабре, которого дед ещё ни разу не видел.

Джокер с чувством пел в караоке.

Грач полез в бассейн прямо в парадных штанах и был извлечён оттуда Кузьмой за шкирку, как котёнок, после чего оба ушли переодеваться в халаты и вернулись через десять минут уже с бокалами.

Разумеется, к вечеру народ начал разбредаться парами.

Никто не суетился, всё вышло само собой. Двое ушли в бильярдную, кто-то поднялся наверх, ещё трое осели у мангала, а Джокер увёл свою девушку в караоке, и в зале стало вдвое тише.

Девушки, кстати, весь вечер на меня посматривали.

Ни одна не подошла.

Соня сидела рядом со мной на диване у окна, с бокалом, в своей маске, и ей хватало одного взгляда, чтобы очередная красавица вдруг обнаружила крайне интересные вещи в противоположном конце зала. Я наблюдал за этим с удовольствием. Мужчины воюют оружием, а женщины глазами, и второй способ, я вам скажу, работает заметно быстрее.

— Кость, — сказала Соня, глядя в зал. — А что за человек?

— Который?

— Который был тебе должен, — она повернула голову. — Тот, который всё это оплатил. Машины, дом, девочек. Я, конечно, не работала по такому профилю, но я в бизнесе двенадцатый год, и примерно вижу ценник.

Я помолчал.

— Это было в другой жизни, — немного подумав сказал я.

Соня посмотрела на меня из-под маски.

— Знаешь, Соколов, — сказала она, — ты иногда так говоришь, что мне становится не по себе.

— Прости.

— Да ладно, — она отпила из бокала. — Не хочешь, не рассказывай. У каждого свои скелеты. У меня, между прочим, тоже есть, и я

— Договорились, — сказал я. — Обменяемся при случае.

Она усмехнулась и кивнула на зал.

— Тогда расскажи про них. Мне интересно. Я весь вечер сижу и смотрю на этих людей, и половину я вообще не понимаю. Вон тот здоровый, лысый, который в халате.

— Кузьма, — сказал я. — Из Прокопьевска. Он тоже меня тащил, когда мне ногу разворотило.

Соня повернулась к Кузьме, и я видел, как у неё изменился взгляд.

— А второй? Который с ним пошёл переодеваться?

— Грач. Пулемётчик. Тащил вместе с Кузьмой, только он был снизу, у ног, и ему было хуже всех.

— А тот, что молчит?

— Тихий. Он снайпер. Он в Иркутской области родился, в тайге, отец у него охотник. — Тут я слегка приукрасил, потому что настоящая история о том, как Тихий стал снайпером, женщине за бокалом вина не рассказывается.

— А старший?

— Это Батя… — ответил я, постепенно рассказывая обо всех ребятах.

Соня слушала, и в её мыслях я видел, как эти семнадцать пьяных мужчин, воинов… перестают быть массой и превращаются в людей.

— Спасибо, — прижавшись к моему плечу сказала она.

— За что?

— За то, что не стал делать вид, будто у них всё было легко и весело. — Соня поставила бокал. — И за то, что не стал вываливать на меня то, что я не унесу.

— «Кажется, это я нашёл бриллиант!» — глядя на Соню, поймал я себя на мысли.

Разошлись под утро.

Часа в три, когда ход застолья вошёл в фазу, где мужчины начинают спорить о вещах трёхлетней давности, я потихоньку начал работать.

Ходил по залу с бутылкой, подливал, хлопал по плечу, и каждое такое похлопывание расщепляло в крови процентов тридцать спирта. Не полностью. Полностью было бы свинством… ведь люди пришли отдыхать, а трезвый человек посреди пьяного праздника чувствует себя, если так можно сказать, «обворованным». Я просто держал их на плаву, в той точке, где ещё весело, но уже не мутит.

С двумя пришлось поработать иначе.

Морж и Бес сцепились из-за декабрьского выхода. Кто кого прикрывал у посадки, кто первым дал команду отходить и кто, соответственно, всё это время неправ. Спор шёл минут пять на повышенных, потом Морж толкнул, Бес ответил, и они снесли фуршетный стол вместе с половиной закуски.

Девушки взвизгнули. Кузьма поднялся.

— Сидеть, — сказал я и пошёл к ним.

По дороге я снял со стойки ведро, в котором охлаждалось шампанское, вытряхнул бутылки на диван и от души окатил обоих ледяной водой.

Эффект вышел мгновенный. Оба замерли, мокрые, с открытыми ртами.

— Остыли? — спросил я.

— Б-белый, ты чё…

— Остыли, — прошипел я.

И вот тут, пока они хлопали глазами, я аккуратно поработал с их головами. Никакого насилия, просто снял злость, придавил обиду и подвинул на первый план то, что у обоих и так лежало неглубоко. Они прошли этот декабрь вдвоём и вышли оба.

Морж моргнул, посмотрел на Беса.

— Слышь, — сказал он, — а ведь ты меня тогда за шкирку выволок.

— Да ладно, — махнув рукой, произнёс Бес. — Ты сам полз.

— Я полз, потому что ты меня тащил.

Через минуту они обнимались. Через десять сидели в углу вдвоём и рассказывали друг другу, как всё было на самом деле, а к утру Морж на полном серьёзе звал Беса на свадьбу сестры обещая познакомить с её незамужними подружками.

Стол мы подняли, закуску девушки перенакрыли, и праздник покатился дальше.

Соня, к слову, ту роль, которую в этом доме выполняли другие девушки, исполнила с блеском. Мы поднялись в хозяйскую спальню часов в шесть утра, и к восьми я, человек, которого поддерживает духовная энергия и который в принципе не нуждается во сне, лежал на спине и смотрел в потолок с чувством полной, всеобъемлющей капитуляции.

— Ну что, Соколов, — ехидно произнесла Соня куда-то мне в плечо. — Как тебе моё предложение теперь?

— Гениальное, — честно ответил я.

— То-то же.

* * *

Разбудил меня ор.

Причём ор такой, что я подскочил и Соня рядом дёрнулась и натянула одеяло до подбородка.

Орали внизу. Орали много, хором, и в этом оре отчётливо повторялось одно слово.

— ПОБЕДА!!! УРА-А-А!!!

Я накинул халат, вышел на галерею и посмотрел вниз.

Внизу творилось что-то невероятное. Мои товарищи стояли посреди зала, кто в халате, кто в трусах, кто в чём был, и обнимались. Батя сидел на полу у стены и вытирал лицо ладонью. Кузьма держал на руках свою девушку и кружил её, а та визжала и била его по спине. Малой прыгал на диване.

А на стене, на огромной панели, шёл прямой эфир.

Я спустился по лестнице, и Кудесник, увидев меня, рванул навстречу.

— БЕЛЫЙ! — заорал он, хватая меня за плечи. — БЕЛЫЙ, ТЫ ВИДИШЬ⁈ ПЕРЕВОРОТ! У НИХ ТАМ ПЕРЕВОРОТ!

Я поднял глаза на экран.

Камера шла с вертолёта. Внизу лежал Киев, и над Киевом, над зданием, которое я узнал даже с воздуха, на ветру разворачивалось полотнище.

РОССИЙСКИЙ ФЛАГ.

Глава 17

Признаюсь честно, картинка меня порадовала.

Я стоял босиком на холодном полу, в халате, среди орущих мужчин, смотрел, как над Киевом развивается триколор, и внутри у меня было тепло. Три года эти люди ползали по грязи и у многих была мысль: «а стоило оно того или нет?», и вот на экране висел ответ.

Но вместе с радостью пришло осознание.

Договор, который пятьдесят четыре человека подписали кровью на пекинском пергаменте, оказался обходимым. Причём обходимым красиво. Там не было ни слова о том, что нельзя помочь соседям поменять власть, если соседи сами этого захотели. Там были границы, армии, санкции, нейтралитет, а вот про переворот там не было не слова. И что-то мне подсказывало, что президент России сообразил это первым. А если и не первым, то первым реализовал.

Оставалось провести референдум на территории Украины и… всё.

Палата Согласия после референдума, как я понимал, выступит положительно.

— БЕЛЫЙ, ТЫ ЧЕГО ЗАВИС? — Кудесник тряхнул меня за плечи. — Ты понимаешь, что это значит⁈

— Понимаю, — сказал я. — Это значит, что веселье продолжается!

— ПРАВИЛЬНО ПОНИМАЕШЬ!

Меня опять подхватили и опять начали качать, и в этот раз я даже не сопротивлялся.

К слову, пока я готовил встречу, за миром я следил через телевизор, как обычный человек. Другого способа у меня в тот момент не было. И новости были занятные.

Америка теряла позиции на глазах. После истории в Неваде, где двое агентов в чёрном попытались сжечь Михаила из

Народ снова вывалил на улицы по всему миру, молясь и прося ангела вернуться. Больных на Земле было ещё очень много, чтобы останавливаться.

Тем временем, наша гулянка пошла с новой силой, и у неё появились свои особенности.

Первой особенностью стали коктейли. На третьем часу утреннего застолья Профессор объявил, что пить сорокоградусные напитки, так никакая печень не выдержит и попросил у девушек помощи. Помощь пришла в лице стройной блондинки, которая до работы в эскорте два года простояла за стойкой в клубе и вертела шейкер так, что мужики смотрели на неё, как на фокусника. Через полчаса Профессор с Клыком уже тряслись над бутылками сами. Первые их произведения выглядели страшно и назывались соответственно. «Окопная Мэри» получилась из томатного сока, водки, острого соуса и перца в количестве, которое, по словам Клыка, обеззараживало всё, до чего дотягивалось. «Дембельский закат» держался на ликёре, апельсиновом соке и слое чего-то тёмного, что они долго укладывали ложкой по лезвию ножа. А вот к вечеру у них стало получаться. Джокер попробовал, помолчал и заявил, что готов жениться на том, кто это сделал. Клык ответил, что Джокер ему не по карману.

Второй особенностью стала еда.

Повар, которого Марго вытащила из какого-то загородного ресторана, оказался мужиком с характером. Он выяснил, что ребята три года ели тушёнку из банки, и воспринял это как личное оскорбление своей профессии. С восьми утра на столе стояли сырники со сметаной, блины, каша на молоке, которую сначала никто не хотел, а потом съели два котла, и омлет размером с колесо от «Крузака». К обеду на террасе под навесом дымил казан, и плов из него раздавали половником в тарелки, которые тут же уносили к бассейну. Вечером шашлык сменялся то бараньей ногой, то целым поросёнком, а на следующий день повар вынес борщ, и стол на минуту замолчал.

— Проверь, — сказал Кузьма Кудеснику, глядя в тарелку.

— Чего проверять?

— Мины.

Стол взорвался. Историю про заминированный борщ знали все из отряда, которую потом узнали все кто находился в столовой.

Третьей особенностью стало водное поло.

Придумал его, естественно, Кузьма. Он выспался, протрезвел настолько, насколько я ему позволил, обнаружил в кладовке при бассейне мяч и объявил, что играет любой, кто умеет держаться на воде. Держаться умели все. Играть не умел никто. Первые полчаса больше походили на драку в бане. Восемнадцать мужиков в плавках толкались на трёх дорожках, Грач топил всех, кто подплывал ближе метра, Штырь висел на бортике и судил, а Кузьма, самый высокий из нас, стоял в воде по грудь там, где остальным было с головой, и забивал мяч в ворота.

А потом играть пошли девушки.

Кто именно предложил, я не уловил, но через десять минут после нашей игры девушки спустились к воде, побросали халаты и вошли в бассейн в одних трусиках. И вот тут я осознал, что водное поло, это очень хороший вид спорта. ПРОСТО ПРЕКРАСНЫЙ!

Мяч летал над водой, брызги стояли стеной, девчонки визжали, толкались и хватали друг друга… а мужики сидели вдоль бортика, с бокалами в руках и с лицами прихожан на большом церковном празднике.

Разумеется, Соня в этом не участвовала.

Она сидела на диване у стеклянной стены в своей маске, с бокалом, и на воду почти не смотрела. Вслух она не сказала ничего. Ни слова, ни звука, ни вздоха. Только когда девушки в очередной раз всем составом свалились в кучу у ворот, и я, признаюсь, вытянул шею, Соня поднялась, подошла ко мне, взяла за руку и повела наверх.

Молча.

Дверь спальни закрылась, и халат с меня слетел раньше, чем я успел что-то сказать. Меня уложили на спину так, как укладывают провинившегося, и все свои претензии, которые Соня у бассейна не сочла нужным высказать, она высказала здесь.

Она сидела на мне сверху, двигалась медленно, а потом быстро, а потом снова медленно, и на каждом движении объясняла мне, что она думает про мужчин, которые пялятся на других баб.

— Понял? — спросила она, наклоняясь ко мне.

— Понял, — честно ответил я.

— Что ты понял?

— Что водное поло, это вредный вид спорта.

— Неправильно, — сказала Соня и ускорилась.

Правильного ответа не существовало. И, ей-богу, если бы за каждое неправильное меня наказывали так, я бы ошибался по расписанию.

Дом уснул ближе к четырём утра.

Разбрелись все, как и в первую ночь. Кто-то наверх, кто-то в бильярдную, кто-то так и остался спать на диване у камина. Я подождал, пока стихнет последний голос в караоке, подождал, пока Соня рядом уснёт, и тихо поднялся.

Потом наложил чары иллюзии, полную невидимость и вышел в коридор.

Дом я обошёл целиком, комнату за комнатой.

Работал я быстро. Кузьма спал на спине, с девушкой под боком. Два межпозвонковых диска, которые к пятидесяти годам посадили бы его в кресло, я перестроил за минуту. У Грача были кисти. Пулемёт бьёт по рукам так, что суставы к тридцати пяти превращаются в хлам, и Грач уже сейчас по утрам не мог сжать кулак. Я вернул ему хрящи. Тихому вернул слух. Снайпер с контузией, у которого правое ухо слышало вполовину, и который два года притворялся, что просто не хочет разговаривать. У Бати оказалось сердце — пятьдесят два года, двадцать лет за баранкой, три года под обстрелом — и сосуды, которые я тоже почистил. У Малого в бедре остались два осколка, которые хирурги решили не трогать. Я растворил их и вывел из тканей. Морж носил в голове последствия декабрьской контузии, и головные боли, из-за которых он и пил. Клык, наш стоматолог, три года ставил катетеры под обстрелом, и у него начали трястись руки, чуть-чуть, но для человека, который собирался вернуться к бормашине, это был приговор. Я исцелил и это. Лому, шахтёру с Распадской, я почистил лёгкие. Их посадила ещё шахта, а фронт довершил. Якуту, Скифу, Штырю, Джокеру и остальным досталось по мелочи: рёбра, колени, старые переломы, желудки, убитые сухпаем.

С девушками тоже пришлось поработать.

Не всем, но некоторым. У той, что весь вечер сидела с Батей,

А дальше я сделал то, о чём никому и никогда не расскажу.

Я скорректировал мышление парней.

КЛЯНУСЬ! Никакого насилия над личностью, ничего лишнего. Просто у каждого из этих людей в голове стояла та настройка, которую поставила война, и с ней в мирной жизни делать нечего. Я приглушил реакцию на резкие звуки, чтобы человек не падал на пол от хлопнувшей двери. Я убрал тот рефлекс, что заставляет искать глазами небо, стоит где-то зажужжать мопеду. Я снял с них кошмары, которые крутились многие ночи, и придавил тягу к бутылке, которой они эти кошмары глушили. И у каждого я вытащил наверх то, что у него и так лежало неглубоко. Кузьме баню, которую он собирался строить в Прокопьевске. Малому университет, куда его восстановят осенью. Бате внука, которого он ни разу не держал на руках. Моржу свадьбу сестры и Беса, которого он туда позвал. Клыку кабинет с бормашиной, Профессору его класс, где стоит запах мела. Пусть просыпаются с этим.

С девушками я поступил иначе.

Я не лез в их выбор, это их жизнь и их работа. Я лишь усилил то, что у половины из них и так шевелилось на дне… Я не давал им ничего нового. Я просто подкрутил мотивацию, чтобы эти мысли перестали быть мечтами и стали планом.

Обход занял чуть больше двух часов. Вернувшись в спальню, я лёг рядом с Соней, и она, не просыпаясь, закинула на меня ногу.

Смена девушек была назначена на утро третьего дня, и я ждал её с некоторым любопытством.

Марго приехала в одиннадцать, точно, как договаривались. Во дворе стояли два микроавтобуса с новой сменой, водители курили у ворот, и сама Марго, вошла в дом с планшетом под мышкой.

Объект к тому моменту завтракал. Мужчины сидели за столом в халатах, девушки первой смены сидели рядом, и по дому висела та мирная сытая тишина, что бывает после ночи, которую никто не хотел заканчивать.

А потом произошло то, чего в жизни Марго не случалось никогда.

Девушки встали из-за стола. Не все, а шестеро, потом к ним присоединились ещё четверо, потом ещё, и в итоге у стойки, где мы стояли с Марго, собрались все семнадцать. Говорила блондинка, потому что, как я понял, её выбрали.

— Маргарита Викторовна, — сказала она. — Мы хотели бы остаться.

— В смысле? — спросила Марго.

— В прямом. До конца. Новую смену, если можно, тоже оставьте, места хватит. Мы поговорили с девочками, — она кивнула на дверь, за которой ждал микроавтобус, — они не против.

Марго молча посмотрела на неё, потом на меня, потом снова на неё.

— Константин, — сказала она наконец. — Вы… ты что-то знаешь об этом?

— Впервые слышу, — честно ответил я.

И я действительно слышал впервые. Я всего лишь подкрутил им мотивацию, а этот ход они придумали сами. В головах у девушек, куда я всё-таки заглянул, не было ничего профессионального. Им было тут просто хорошо. Впервые за много лет с ними обращались как с людьми, их не хватали и не орали, им подливали, за ними ухаживали, и три дня в этом доме оказались для них лучшим отпуском, который они могли вспомнить.

В принципе я был не против, но решать такой вопрос один я не мог.

— Подожди, — сказал я Марго и пошёл в столовую.

Мужчины подняли головы.

— Так, — сказал я. — Ситуация такая. Девушки, которые с вами три дня, хотят остаться до конца. Новая смена тоже приедет. Дом один, спален одиннадцать. Кто против?

Стол молчал секунды две. Потом Джокер медленно поднялся, поставил бокал, посмотрел в потолок, и лицо у него озарилось.

— БОЖЕ, — посмотрел он в потолок. — У МЕНЯ БУДЕТ ТРОЙНИЧОК!

Столовая грохнула со смеху. И ещё больше смеха было после того, как Штырь заорал, что тройничок будет у всех, кроме Джокера, потому что Джокер храпит. А Кузьма, ничего не говоря, показал мне большой палец.

Я вышел обратно к Марго.

— Никто не против, — сказал я. — Разве что придётся потесниться. И один момент надо прояснить сразу. Деньги.

— Никаких денег, — Марго подняла ладонь. — Константин, я сверху не беру ничего. Это инициатива девушек, а не клиента. За такое я не выставляю счёт.

Она обошла дом. Планшет она держала перед собой, но в него не смотрела. Её интересовали стены, мебель, телевизор в караоке, стеклянные двери в бассейн, паркет в баскетбольной нише. Обошла второй этаж, спустилась в цоколь, заглянула в бильярдную, где стол стоял ровнее, чем на фотографиях.

— Странно, — сказала она, вернувшись в холл. — Знаешь, Константин, у меня ощущение, что дом выглядит целее, чем я его сдавала.

— Ребята аккуратные, — сказал я.

— Ребята три дня пили, — усмехнулась Марго. — Ладно, это не моё дело.

Она уехала вместе с микроавтобусами, оставив новую смену, которую разобрали ещё на крыльце.

Гуляли мы грандиозно.

Про эти пять дней можно писать отдельную книгу, и там будет всё. Будет Кузьма, который сутки не выходил из баскетбольной ниши, потому что в новой смене оказалась девушка, игравшая в юности за область, и они устроили дуэль по штрафным. Будет Батя, которого на террасе научили курить кальян, и который потом ходил и всем объяснял, что это баловство. Будет Джокер, у которого действительно было то, о чём он кричал, и который на следующее утро вышел к завтраку с таким выражением, что Штырь предложил его сфотографировать для истории.

А потом настал последний день.

К обеду за окнами уже стояли восемнадцать «Крузаков», прогретые, с водителями, и в доме стало тихо. Баулы собрались быстро. Вещей у ребят и так было мало, а того, что накупила Марго, в баулы никто не брал, кроме сигарет. Только Кузьма зачем-то забрал плавки.

Прощались долго.

Первыми прощались с персоналом. Потом прощались с девушками.

Женатые ребята, те, кто ехал домой к жёнам, прощались с девушками коротко. Обняли, сказали спасибо, и всё. Тут я даже гордился ими, люди отдохнули, но границу знали. А вот те пятеро, у которых не было ни жены, ни матери, прощались как со старыми подругами. Обменивались телефонами, обнимались по десять раз, и Малой, красный как флаг, что-то долго говорил своей брюнетке на ухо, а она гладила его по щеке. Штырь клялся приехать в Кемерово через месяц. Бес позвал свою девушку на свадьбу сестры Моржа, и Морж, услышав,

Со мной прощались последним. Сказано за эти дни было много, и нужных слов не находилось. Меня обнимали, благодарили и ещё сильнее обнимали.

Никто не хотел разъезжаться. Ни ребята, ни девушки, ни, судя по лицу, повар. Но самолёты, поезда и автобусы ждать никого не станут, и восемнадцать «Крузаков», один за другим, выкатились из ворот столь гостеприимного дома, повернули к трассе и растянулись по ней длинной вереницей.

Мы с Соней ехали последними.

Она сняла маску, едва машина выехала за ворота, положила её на колени и долго смотрела в окно. Водитель молчал, музыку не включал, и в салоне слышался только шорох шин.

— Знаешь, чего я ждала? — сказала Соня, не поворачиваясь.

— Чего?

— Что кто-нибудь кого-нибудь убьёт, — она повернулась. — Серьёзно, Кость. Я ехала сюда и думала, что увижу семнадцать поломанных мужиков, которые будут напиваться до беспамятства, бить посуду, драться, орать по ночам. Я к этому готовилась. Я, между прочим, договорилась с Мариной, что, если что, звоню ей, и она поднимает своих.

— Морж с Бесом стол снесли.

— Один раз, — сказала Соня. — За пять дней один раз, и то ты их ведром остудил, а через десять минут они обнимались. Всё… больше ничего. Ни одного скандала, ни одной разбитой тарелки. Девочек никто пальцем не тронул. Как так, Кость?

— Хорошие ребята, — сказал я.

— Хорошие ребята с войны, — Соня покачала головой. — Они должны были быть другими. А они… — она поискала слово, — они как будто отпустили. К третьему дню у них лица поменялись. Ты заметил?

— Заметил, — не стал отрицать я.

— Вот, — Соня снова отвернулась к окну. — Странное место этот дом.

— «Дом, — подумал я, — конечно, дом».

В город въехали к вечеру. Соня жила в новостройке на правом берегу, машина остановилась у подъезда, и она повернулась ко мне.

— Поднимешься? — спросила она.

Хотелось. Врать не буду, хотелось очень. Но дома меня ждало дело, о котором я думал все пять дней, и откладывать его я больше не мог.

— Не сегодня, — сказал я. — У меня таблетки закончились, надо домой. Врач будет ругаться.

— Врач, — повторила Соня и прищурилась. — Ладно, Соколов. Тогда завтра.

— До завтра.

Она поцеловала меня так, что водитель поднял глаза к зеркалу и тут же опустил, вышла из машины и, не оборачиваясь, скрылась в подъезде. «Крузак» повёз меня домой.

Стоило мне зайти домой, повесить куртку и бросить трость к стене, я телепортировался в Москву.

Решение я принял ещё в ту ночь, когда обходил спящих ребят. Судьбу Земли я решать один не должен. Ретранслятор вали в Марианской впадине забирал у планеты магию девятнадцать тысяч лет, и что случится, если он замолчит, не знал никто, включая меня. Оставить это на себе одном, значит взять на себя то, за что не отвечает ни один человек. И был единственный человек на этой планете, которому я мог такое рассказать, не рискуя, что через час об этом будет знать весь мир.

Над Кремлём я завис в облике ангела. Серебряные доспехи, крылья, венец, всё как положено.Сканирующие чарынашли его быстро. Кабинет на втором этаже, он там был один и я ещё раз телепортировался.

Президент поднял голову, и тут же встал. Я до сих пор не мог отделаться от диссонанса видеть его молодым.

— Слава Богу, — сказал он. — Вы живой, Михаил. Что с Вами произошло?

— К этому мы вернёмся позже, — ответил я. — Лучше скажи. Украина — твоих рук дело?

Он стал серьёзным. И мне уже не требовался никакой отчёт, потому что в ту секунду, как он услышал вопрос, вся операция целиком развернулась у него в голове, и я прочёл её от начала до конца. Оставался единственный вопрос: соврёт или нет.

Он не соврал.

— Да, моих, — сказал президент. — Вернее, там назревал переворот, а я лишь помог этому произойти с меньшей кровью. Мы учли прошлый опыт наших соседей и сделали…

— Я уже знаю, что вы сделали, — перебил я.

А сделали они красиво.

После того, как самолёт с их президентом и верхушкой упал в Атлантику, в Киеве образовалась пустота. Той власти, которая три года держала страну мобилизацией и страхом, не стало за один день, и на её место претендовало сразу несколько групп. Остатки администрации, командование армии, спецслужбы, региональные олигархи, и все они друг друга ненавидели. Москва разбираться не стала и работала с теми, кого знала давно. С оппозицией, которая три года сидела по тюрьмам и за границей, с командирами фронтовых бригад, уставшими от войны сильнее, чем кто-либо, и с людьми в самом Киеве, для которых мобилизационная машина была уже не инструментом, а проклятием.

План зрел с участием двух сотен людей из различных ведомств. Командирам на фронте обещали, что не будет ни суда, ни мести. Оппозиции обещали референдум и места в новой власти. Городским чиновникам обещали, что их не тронут, если они выйдут на работу на следующее утро.

Но дело до конца доведено не было. Оставались регионы, которые ждали, кто победит, оставались вооружённые люди, у которых были свои идеи, оставалась Европа, которой, впрочем, было не до того. Но у русских было схвачено всё, что можно было схватить. Границы стояли под контролем совместных патрулей. Энергетика, разбитая за три года, держалась на поставках, которые шли с востока и которые можно было перекрыть в любой момент. Счета прежней верхушки за границей заморозили по ордерам той самой международной прокуратуры, что судила брюссельских заговорщиков, и денег на новую войну не было ни у кого. Генералы, что перешли на сторону новой власти, подписали бумаги и отступать им было некуда. Референдум вскоре будет назначен, и прибудут наблюдатели из Китая, Индии и Беларуси, а Палата Согласия получит запрос на признание итогов, которые никто в Европе не собирался оспаривать.

Я всё это прочёл за две секунды, и сделал строгий вид. Замер над столом, сложив руки, и смотрел на него так, будто осуждаю.

Президент начал оправдываться. Он говорил не спеша, но с напором, и я слушал.

— Михаил, я не мог поступить иначе, — сказал он. — Вы понимаете, что было бы через десять лет? Через десять лет договор, который мы подписали в Пекине, объявили бы капитуляцией. Не сразу, а потихоньку, также, как они извратили итоги Второй Мировой войны. Сначала в западных книжках, потом эта ложь начала бы просачиваться к нам. Написали бы, что

Глава 18

— Продолжай, — сказал я.

— Мы не могли оставить рядом с собой страну, которую через пять лет снова превратили бы в плацдарм. Европа после переворотов потеряла позиции, но она поднимется, и первое, что она сделает, найдёт, где нас уколоть. А куда колоть, они знали всегда. Я хотел, чтобы у наших внуков не было этой границы, с которой в любой момент может начаться новый конфликт.

Он говорил, а я слушал и чувствовал, как внутри становится тепло. Потому что я был полностью с ним согласен. С каждым словом.

— Я тебя услышал, — сказал я.

Президент выдохнул. Он не понимал, что я решил, но по моему тону сообразил, что казнить его сегодня не будут.

— Теперь о том, где я пропадал, — резко сменил я тему. — У меня есть новости мирового масштаба. И я хочу, чтобы ты понял одну вещь до того, как я начну. Только ты решаешь — делиться этим с кем-то или нет.

Он насторожился и кивнул. Плечи у него сжались, и он придвинул кресло, но садиться не стал.

И я рассказал ему про вали.

Про расу, которая живёт в двухстах четырнадцати звёздных системах, которая стара настолько, что человечество на её фоне выглядит младенцем, и которая, в общем-то, не злая. Про то, что Земля числится у них как источник энергии четвёртого класса, которой они подпитываются уже девятнадцать тысяч лет. Про корабль, который в сорок седьмом году прилетел на плановое обслуживание, был повреждён в бою с другой расой и упал в пустыне Невады. Тут я не вдавался в подробности и не давал оценок действиям американцев. Сказал только, что корабль нашли, спрятали и почти восемьдесят лет изучали, и что из этого корабля выросла половина той электроники, которой сейчас пользуется планета.

А потом я сказал главное.

— На дне Марианской впадины стоит прибор, — сказал я. — Вали поставили его давно. Он забирает у Земли ту энергию, которую вы называете магией, а на других планетах её называют по-разному. Из-за него у вас никогда не рождались те, кого на других планетах называют магами. Я могу его уничтожить. И тогда через несколько лет здесь начнут рождаться одарённые.

Президент молчал очень долго.

— Что будет, если Вы его уничтожите? — немного подумав, спросил он.

— Не знаю, — честно сказал я. — Я не знаю, заметят ли это вали. Я не знаю, что они сделают, если заметят. Я не знаю, как поведёт себя планета, если энергию перестанут отводить. И я не знаю, что сделают ваши правительства, когда у них появятся дети, которые умеют то, что умею я.

Тут его глаза увеличились, поняв, что я могу быть одаренным с другой планеты, который лишь воспользовался сказаниями об ангелах. Но вслух ничего не сказал.

— Тогда почему Вы спрашиваете меня?

— Потому что это ваша планета, — сказал я. — Не моя.

Я исчез раньше, чем он успел ответить, и оставил его стоять посреди кабинета одного.

POV

Президент России, как только ангел, называющий себя Михаилом, исчез, снял трубку без диска и созвал срочное совещание.

Через сорок минут в зале под Кремлём сидели те, кого он смог поднять среди ночи. Генерал Лебедев, которого привезли из служебного дома. Директор ФСБ, министр иностранных дел, секретарь Совета безопасности, министр обороны, директор Службы внешней разведки, президент Российской академии наук, глава Росатома, министр здравоохранения и, по отдельному звонку, руководитель Роскосмоса, которого искали дольше всех. Всего двенадцать человек. Телефоны у всех отобрали на входе.

Президент о встрече с ангелом доложил сам. Слово в слово о том, что услышал. Раса вали, двести четырнадцать систем, корабль в Неваде, прибор во впадине, девятнадцать тысяч лет. Одарённые. И в конце: решение за нами.

— Я хочу услышать каждого, — сказал он. — Начнём с науки.

Президент Академии наук говорил первым, и говорил он осторожно. Он сказал, что академия не имеет ни единого инструмента, которым можно было бы измерить то, о чём идёт речь. Что физика не знает поля, которое отводится с планеты в подпространство, и что, если бы ему рассказал об этом кто-то другой, а не президент со ссылкой на существо, которое на глазах у всего мира вырастило человеку ногу, он попросил бы отправить рассказчика на обследование. Но существо есть, нога есть и, значит, есть материя, о которой наука не знает ничего. Ни как она взаимодействует с известными полями, ни как она влияет на живые ткани, ни что случится с атмосферой, с магнитосферой, с тектоникой, если её перестанут отводить. Он сказал, что первое правило работы с неизученным — не трогать, пока не научился измерять.

Глава Росатома говорил после него, и говорил жёстче. Что планета просуществовала без энергии тысячи лет, и за это время Земля могла приспособиться. И если вернуть энергию резко, то вероятнее всего произойдёт взрыв. Но утверждать он на сто процентов не берётся.

В общем, первые выступающие сошлись в одном, и это было заметно даже по тому, как они переглянулись. Это опасно. Это неизвестно. И это чудовищно привлекательно. Потому что, если ангел прав, где-то под ногами лежит энергия, рядом с которой вся ядерная программа выглядит лучиной. И страна, которая первой научится с ней работать, перестанет нуждаться в чём бы то ни было.

Дальше пошли дебаты, и шли они больше трёх часов.

Спорили. Спорили о том, можно ли уничтожить прибор частично. О том, можно ли изучить его, не трогая. О том, нельзя ли попросить ангела просто снизить отбор магической энергии Земли… и о многом другом.

К пяти утра сошлись.

Учитывая, что даже ангел не знает, как поведёт себя раса вали, когда ретранслятор будет уничтожен, лучше оставить всё как есть. Было принято единогласное решение не трогать. Не изучать до тех пор, пока не появится инструмент, способный погружаться на такую глубину. Тему сегодняшнего разговора засекретить полностью, протокола не вести, присутствующих обязать подпиской, которую подписывают только в этом зале.

Совещание закончилось, а президент остался.

В семь утра он позвонил председателю КНР, в половине восьмого президенту Беларуси. При этом в разговоре с ними, в подробности он не вдавался. Он сказал коротко — что пора наведаться в США.

Председатель КНР спросил, не хочет ли Россия успокоить американцев в связи с тем, что архангел пропал, после нападения на него

— Мы летим совсем по другому поводу, — ответил президент России. — Но пусть американская сторона думает, что мы летим именно за этим. А если Америка откажется выполнять наши условия, созовём пресс-конференцию и подольём масла в огонь администрации их президента.

Председатель помолчал в трубке столько, сколько нужно человеку, чтобы понять — союзнику что-то известно. Но по телефону он говорить об этом не может. Президент Беларуси не думал вовсе и сказал, что вылетает сейчас же в Москву.

Председатель КНР прилетел в Москву на следующий день, где его уже ждали два президента, и вместе, одним бортом, они вылетели в Соединённые Штаты.

Когда двое правителей узнали про корабль в Неваде, все они пожелали протянуть к нему руки. Америка, у которой рейтинг президента подошёл к нулю, а под ногами лежал секрет, о котором теперь знали в Москве и в Пекине, выбор имела скромный.

Но о том, что на дне Марианской впадины стоит ретранслятор расы вали, президент России умолчал. И перед председателем, и перед президентом Беларуси. Так сказать, до лучших времён.

* * *

Я знал, где стоит ретранслятор, из архива корабля. Знал координаты, знал глубину, знал, что он монолитен и не имеет ни входа, ни люка. Но телепортироваться на одиннадцать километров вниз, в точку, которую видел только в чужих записях, я не рискнул и прыгнул на поверхность.

Тихий океан ночью выглядит, как чёрное стекло. Я завис над водой, окружил себя кровавым барьером и добавил к нему воздушную оболочку, чтобы дышать. Потом пошёл под воду.

Первые сотни метров ещё что-то было видно. Свет луны, серебристая муть, мелкие рыбы, которые бросаются от тебя во все стороны. Потом свет кончался, и дальше шла темнота, которой на суше не бывает нигде. Я включил сканирующие чары, и мир вернулся, только выглядел он теперь иначе. Ни цвета, ни света, а очертания. Стены каньона, уходящие вниз, плотные, как гранит, и в них трещины, в которые уместилась бы девятиэтажка.

Давление на меня не действовало. Барьер держал его даже на пяти километрах.

К слову, обитатели там были.

Я видел их через чары и, ей-богу, лучше бы не видел. На трёх километрах мимо меня медленно прошёл кальмар длиной с автобус, и его глаз, размером с тарелку, посмотрел на меня. И хоть я с ним легко бы разделался, всё равно был рад, что он проплыл мимо.

Далее мне попадались рыбы без глаз, с зубами, которые на этих рыбах выглядели чужими, и с фонариками на лбу, которые мои чары показывали, как крохотные точки жизни. На семи тысячах метров по дну ползли какие-то существа, похожие на белых мокриц размером с ботинок, и их было столько, что дно шевелилось. Я видел медуз, прозрачных настолько, что чары ловили их с трудом, видел червей, торчащих из ила, как трава, видел что-то большое, что лежало на выступе скалы и не двигалось, и я не стал выяснять, живое оно или нет.

На девяти километрах я отправил сканирующую волну по дну.

Она ушла в темноту, и через несколько секунд вернулся отклик.

И я поплыл на сигнал.

Он стоял на дне, в узкой расщелине, куда не проникло бы ни одно человеческое судно. Одиннадцать метров в высоту, около шести в длину, монолит без единого шва, без люка, без окна, поставленный на дно так, будто вырос из него. Цвет через чары не читался, но поверхность его ощущалась гладкой, как у корабля в Неваде, и такой же тёплой. Вода вокруг него не стояла, а двигалась по кругу, будто прибор её перемешивал.

А энергия шла в него отовсюду.

Я видел её потоки. Снизу, из планеты, шёл широкий столб, идущий из самого ядра и тянувшийся к прибору. Сверху, сквозь одиннадцать километров воды, спускались тонкие струи, которые приходили из атмосферы, а в атмосферу, как я понял, падали из космоса. Из центра Вселенной, откуда, по словам Януша, идёт вся магия, и которую Земля ловила на себя, как ловит любая планета. Ретранслятор собирал и то, и другое.

Я обплыл его дважды.

На высоте трёх метров, с той стороны, что смотрела в расщелину, поверхность отличалась. Едва заметно: чуть более плотная, с рисунком, который чары показывали, как переплетение нитей. Приборная доска. Я приложил к ней ладонь, направил в неё крохотную каплю своей энергии, как делал на мостике корабля, и нити ожили.

Язык вали я знал. Панель показала мне то, что показывала любому оператору расы вали, оказавшемуся рядом.

Первым шёл статус. Источник четвёртого класса, освоен, работает в штатном режиме. Установлен девятнадцать тысяч четыреста лет назад по местному счёту. Последнее обслуживание восемьдесят лет назад, и с тех пор прибор работал без обслуживания, о чём сообщал в каждом цикле. Отклонения — небольшие, износ накопителей — в пределах допустимого, отбор энергии — ниже расчётного на четыре процента.

Вторым шла карта. Вся планета, с потоками, которые шли к прибору со всех материков. Я видел, как сильно тянуло из-под Камчатки и из-под Анд, из вулканических зон, где я сам заряжался. Видел, как слабо тянуло из-под Африки. Видел точки, где отбор был выше среднего и, ей-богу, некоторые из них совпадали с местами, которые люди тысячи лет считали святыми.

Третьим шёл режим работы. И вот тут я узнал главное.

Прибор не транслировал постоянно. Он копил. Собирал энергию в накопители и, когда те заполнялись до нужного уровня, посылал всё разом, толчком, в подпространство, на маяк, стоящий на Ун-Валь. Один толчок в семьдесят три местных дня. Между толчками всё, что стекало с планеты, лежало внутри прибора, и объёмы там были такие, что я, привыкший мерить силу уровнями, несколько секунд просто перечитывал цифру.

До следующего выброса оставалось девятнадцать дней. Накопители были заполнены на три четверти.

Я висел перед панелью и думал.

А потом я вспомнил про ритуал.

Тот ритуал, которым возвращал драконов. Его разумеется, я помнил целиком. Агму, порядок рун, кольца, привязку на крови, преобразование души в энергию для портала. Тогда портал питала Саями,старшая вестница, и у Каруса на той стороне был свой круг. Сейчас у меня не было ни Саями, ни круга на той стороне. Но у меня были координаты Греи, которые я держал в голове с той ночи, когда через связь с Нанали получил образ планеты, и у меня была моя собственная аура, как якорь.

Но главное, передо мной стояла машина, которая умела считать.

Я ввёл данные ритуала в панель. Структуру круга, тип

Панель думала минуты полторы.

Потом выдала цифру. И… барабанная дробь!

В приборе уже было столько энергии, чтобы я смог вернуться. Не через девятнадцать дней. А прямо сейчас, причём в приборе энергия ещё и останется.

Я не помню, сколько я провисел перед этой панелью.

Радость была такой, что в неё не верилось. Всё это время я жил на Земле с мыслью, что Грея закрыта.

Перед глазами пронеслись лица Нанали, Артура, Бель, Сэма Мишеля, Сириуса, Вероники с детьми, Селви. Марии. Гвардейцев. И всю планету, что в эту минуту стоит на коленях перед принцем Горхом и отдаёт ему дочерей.

А следом пришла грусть.

Потому что на Земле у меня тоже были родные. Мать, отец… Ксюша, у которой скоро родится ребёнок, и я хотел бы держать его на руках. Артём, который готовится к свадьбе.

И Соня.

Вот тут я замер. Она стала мне дорога. Я не хотел этого, я старался держать её на расстоянии, и всё равно она стала. И я не представлял, как я скажу ей, что НАШЕГО завтра не будет.

Обратив внимание на приборную панель, я ещё раз перепроверил всё.

Цифру, расчёт, координаты. Заставил панель пересчитать с запасом на ошибку в расстоянии, и запас был. Заставил показать, что случится с прибором, если из него вытянуть такое количество энергии, и на панели появился ответ: цикл сброса сдвинется, следующий толчок на Ун-Валь уйдёт с задержкой, отклонение будет зафиксировано и внесено в журнал.

Потом я узнал, как энергию можно перенаправить.

У прибора был служебный режим, тот, которым пользовались корабли обслуживания. В этом режиме накопители можно было разрядить не в подпространство на маяк, а в заданную точку с заданным якорем, и якорем могла быть аура оператора. Так вали проверяли накопители и снимали часть заряда на корабль, иными словами, заправляли его.

Мне требовалось лишь одно. Поставить ритуальный круг так, чтобы центр его лежал в пределах досягаемости прибора, привязать круг на крови, а якорем прописать себя. Тогда в момент запуска агмы прибор отдаст энергию в круг вместо маяка. Порядок действий панель мне показала, и я запомнил его наизусть.

Что же до отключения или уничтожения прибора, то я тоже посмотрел, что будет с Землей. Энергия, как я думал прежде, не разорвёт планету, как и не будет нести опасности для человечества. Пару лет планету поштормит, что выльется в образовании нескольких мест силы и рождении большого числа одарённых, но потом всё успокоится. Места силы синхронизируются с планетой, и там начнут появляться магические травы и минералы. Рождение одарённых сократится на треть, таким образом вернётся в норму.

Честно, была мысль отключить прибор, но решил, что принимать решение не мне. Ведь я не мог говорить о том, как поведут себя вали, узнав, что прибор отключили.

Я убрал ладонь. Нити на панели погасли, а прибор продолжал пить энергию.

Домой я вернулся прямо в квартиру. Снял чары и сел на кровать. За окном стояла поздняя ночь, но сна не было совершенно.

На Земле находились мои родные. На Грее находились мои родные. Между ними лежал прибор на дне океана, который мог отдать мне дорогу в одну сторону, и я сидел в темноте и не знал, как мне быть.

Глава 19

Два дня я просидел дома, занимался домашней рутиной и смотрел телевизор. Необходимо всё тщательно взвесить и обдумать.

На третьи сутки после моего погружения диктор с серьёзным лицом зачитал сообщение, ради которого, как я понял, и собирали три борта в Москве. Российская Федерация, Китайская Народная Республика, Республика Беларусь, Корейская Народно-Демократическая Республика и Соединённые Штаты Америки подписали межправительственное соглашение о всестороннем обмене технологиями в области фундаментальной науки, энергетики и освоения космоса. Стороны договорились о создании Международного научного центра перспективных космических технологий с открытым доступом для специалистов стран-участниц, о взаимном признании результатов исследований и о совместном финансировании программы, рассчитанной на пятнадцать лет.

Первое заседание координационного совета назначили на декабрь, а место для центра выбрали, как выразился диктор, «с учётом географического положения и имеющейся научной инфраструктуры». Где именно оно находится, диктор не сказал, и я бы удивился, если бы сказал.

Мне это и не требовалось.

Под «имеющейся научной инфраструктурой» скрывались восемьдесят подземных уровней в Неваде. Русские, китайские и белорусские учёные, судя по всему, уже собирали чемоданы, чтобы полететь смотреть на корабль вали.

Зацепило меня во всём этом одно — КНДР.

А потом подумал: почему бы и нет? Три года, пока остальной мир занимал нейтралитет или открыто скалился, корейцы стояли рядом с Россией, не просто помогая снарядами, нет… они плечом к плечу с русскими воинами выбивали врага из Курской области. И теперь, когда пирог делили, наш президент вспомнил, кто был рядом, когда рядом почти никого не осталось. Мне это, ей-богу, понравилось, потому что я и сам жил по такому принципу, и на Грее, и здесь.

Ну а раз бумага подписана, значит, настало время подчеркнуть для американцев одну простую вещь, а именно: что договор согласован и с Москвой, и с Небесами.

Так что я снова взялся за работу.

Только теперь больницы мне выбирали не министерства со своими графиками. Я шёл туда, куда никакой график никогда бы не дотянулся.

Порт-о-Пренс, где в больнице не хватало даже простыней. Могадишо, Сана, Хартум, Кабул. Госпитали Джубы и Банги, где на кроватях лежали по двое, а под кроватями ещё по одному. Нджамена, Киншаса, Дакка, где в детском отделении на сорок коек умещалось сто двадцать детей. Телепортировался, разворачивал крылья, лечил и уходил дальше.

Также не забывал про свой фирменный знак «крылья» над больницами. Чтобы люди видели и знали, что я был здесь.

С телефонами там за мной не бегали, как в Москве или Чунцине, там просто падали на колени. В Йемене старик в белом попытался поцеловать мне сапог, но я отступил на шаг и поднял его за плечи.

— Молись и верь в меня, но раболепное преклонение мне не нужно, — сказал я и пошёл дальше.

В некоторых странах пришлось задержаться.

Лечить людей в городе, который чуть ли не стоит на горе мусора, просто бессмысленно. Я летал над Лагосом и над Аккрой, над Манилой, над Джакартой и над Карачи, над Дели, над Дакой, над Бейрутом,

Поэтому я всё сжигал.

Ночью, чтобы не собирать лишних глаз, я зависал над свалкой, окружал её куполом, чтобы дым не пошёл в город, и выжигал всё до грунта. Огонь у меня был неземной, он не коптил и не оставлял золы, он просто превращал в ничто пластик, тряпки, гнилую органику и всё, что лежало под ними. Гора в Лагосе ушла за сорок минут. Свалка в Дели, на которую я потратил два часа, была высотой с двадцатиэтажный дом, и утром на её месте лежала ровная выжженная земля. Я оставлял чистую землю, а дальше пусть решают правительства, как распорядиться этим даром.

Реки я чистил чарами. Воду прогонял через зачарованный фильтр, и возвращал обратно прозрачной. Возни с этим было больше, чем с огнём, и к некоторым рекам я возвращался дважды.

Так прошла неделя. Целая неделя без сна и без остановки, и усталости я за собой не заметил.

Потому что с каждым днём молящихся мне людей становилось больше.

Духовная оболочка, раскрывшаяся во мне после первых молитв и начавшая питать душу напрямую, становилась плотнее, и ощущал я её как вторую кожу поверх всех прочих, о которых мне когда-то рассказывала Лилия. Физическая, энергетическая, астральная, теневая, ментальная… и теперь вот эта. Она росла, медленно, но росла.

И я помнил, что сказал Януш. Что моя духовная оболочка будет расти вместе с верой людей и что через сто лет я смогу сражаться с фриранцами. Сто лет… Мог ли Януш ошибаться и этот момент настанет раньше? Я не знал.

То, что я чувствовал сейчас, было первым слоем, а слоёв, судя по всему, требовалась тысяча.

Но даже с первым слоем я понимал, что стал во много раз сильнее, чем был раньше.

При этом в Кемерово я возвращался каждый день, часа на два-три, не больше. Звонил матери, иногда заходил к родителям на обед, также встречался с Соней. Мы ужинали, гуляли по набережной, и один раз она осталась у меня.

Всё это было нужно, чтобы никто не заподозрил, и чтобы не волновать своим исчезновением близких.

И вот пока я прыгал по странам, меня всё сильнее занимало, что делать дальше.

Ещё неделя, и обещание, данное людям на Красной площади, будет выполнено полностью. Каждая больница, до которой я мог дотянуться, будет пройдена, и работы для архангела Михаила на этой планете не останется.

Всё, что можно было сделать для землян, я сделал. Войну остановил, ядерную провокацию сорвал, пятьдесят четыре правителя связал кровью… К слову, их число постепенно растёт, и скоро договором свяжут все страны. И любой нарушивший умрёт вместе с родом до третьего колена.

Больных вылечил столько, что статистика ВОЗ, наверное, сломалась. Я дал людям шанс начать жизнь с нового листа, а дальше дело было уже за ними.

Мне же стоило подумать о Грее.

О Нанали, об Артуре, Бель, Сэме, Мишеле, Сириусе. О планете, где принц Горх забирает знатных дев тысячами и ставит правителей на колени.

Я думал об этом и к концу недели решение созрело — пора заканчивать с чудесами и задуматься о себе.

В Москву я телепортировался ночью и, зависнув над Красной площадью, начал создавать иллюзию.

Архангел в серебряных доспехах, с крыльями и с венцом, высотой в сотню метров. Он стоял над площадью, упираясь ногами в воздух, и держал в руках развёрнутый пергамент. Пергамент вышел размером с фасад ГУМа. Текст на нём светился, чтобы читать можно было с любого конца площади.

'Я исцелил всех, кто лежал в больницах стран, подписавших Мир.

Если есть те, до кого помощь не дошла, пусть придут на эту площадь через семь дней.

Это будет последний раз, когда Небеса явят чудо людям Земли.

Дальше искать лекарства и пути исцеления вам предстоит самим.

Вы сможете'.

Под текстом шли цифры: дни, часы, минуты, секунды. Отсчёт до часа икс тикал в обратную сторону, и мне пришлось повозиться, чтобы иллюзия держалась все семь суток без меня. Обычный морок живёт, пока я его питаю, а этот я запитал от самой площади, от людей, которые будут на него смотреть, потому что люди, как я уже знал, тоже отдают энергию, только другую и немного в сравнении с другими видами. Но для данной задачи её хватит.

Я провисел рядом минут десять, проверяя, как держится иллюзия, и вернулся домой.

А уже утром моё творение показывали по всем каналам мира.

Дома я сел на кровать, положил трость рядом и ещё раз сказал себе, что оставаться здесь дольше не могу.

Жилось мне тут хорошо. Но на другой планете, которая стала мне домом, мои близкие находились в опасности.

Поэтому, немного посидев, я достал пергамент.

Работал я по принципу пекинского договора: кровный артефакт с вплетёнными рунами молчания. Мне требовалось несколько таких, для тех, кому я собирался рассказать правду перед уходом. Чтобы информация обо мне не разошлась после моего исчезновения.

И вот тут я заметил перемену.

Раньше на подобную работу уходили часы. Я помнил, как три ночи не спал, собирая резонаторы, как ощупью искал сочетания, ошибался и начинал сначала. А сейчас я смотрел на рунную рамку и видел её насквозь. Каждый узел, каждое сочленение, каждую нить я понимал так, будто сам их придумал. Выросшая во мне сила дала вместе с объёмом ещё и ясность ума. Руна подчинения ложилась рядом с руной памяти, и я видел, где они конфликтуют, а где усиливают друг друга. Узел наследования я вообще убрал, здесь он не требовался, зато добавил обратную связь: если носитель попытается заговорить о том, о чём договорился молчать, у него на сутки пропадёт голос. Для здоровья безобидно, зато намёк выходил понятный.

В итоге договоры я создал меньше чем за час. Два для родителей, два для Ксюши с Артёмом, а пятый отложил отдельно, не вписывая имени, потому что до сих пор не решил, отдам ли его Соне.

Я убрал пергаменты в ящик, встал, и уже собирался телепортироваться во впадину, когда на столе загудел телефон.

— «Артём», — про себя прочитал я.

— Здорово, брат. Как дела? —спросил он.

— Привет, привет. Всё норм. Как сам?

Я мысленно чертыхнулся, потому что об этом забыл начисто.

— Как я мог забыть? —соврал я. —Ты всё-таки берёшь в жёны мою любимую сестру. Кстати, как она?

— Всё в порядке,— не раздумывая, ответил Артём и продолжил. —Но я звоню тебе по другому поводу… В общем, не буду ходить вокруг да около. С меня трясут мальчишник. Ты в теме?

— Разумеется, в теме.

— Отлично. —Артём сделал паузу. —У меня будет к тебе просьба. Если вдруг наши друзья решат позвать девочек, так сказать, проводить мою холостяцкую жизнь, отговори их. Я изменять Ксении, когда она беременна, точно не стану.

Я решил потроллить друга.

— А когда она не будет беременна, ты будешь ей изменять?— сердитым тоном спросил я.

Артём поперхнулся.

— Костя, что за глупые вопросы! Тем более от тебя. —Он помолчал. —Я зарекаться не буду, сам знаешь, какая сложная штука жизнь. Но у меня с твоей сестрой всё хорошо, и я сейчас на других даже не смотрю. Мне это тупо не надо. Я счастлив и не хочу это чувство терять.

— Вот это ты разоткровенничался,— сказал я.

— А как иначе?— с усмешкой сказал Артём и добавил. —Брат моей невесты отъявленный вояка и сорвиголова. Злить такого себе дороже.

— Ой ли…— усмехнулся я в свою очередь.

— Ладно, Кость, —перебил меня Артём. —Ты, в общем, на мальчишнике будешь. Тебе мой помощник скинет адрес, где мы будем и во сколько.

— Хорошо, —ответил я.

Мы попрощались, и примерно через час мне в МАКС пришло сообщение от незнакомого номера. Клуб «Голдэн», закрытый, на правом берегу, куда, как я слышал, без членской карты не пускают. Суббота, девять вечера. К сообщению прилагалось: «Дресс-код свободный».

Я усмехнулся, убрал телефон и телепортировался.

Искать в этот раз ретранслятор не пришлось. Точка на дне мне была известна, и я сразу прыгнул к расщелине, создавкровавый барьерперед телепортацией.

Ретранслятор стоял, как стоял. Я обплыл его и отмерил расстояние. По расчёту, который я делал в прошлой раз на панели управления, магический маятник должен лежать в пределах восьмисот метров от прибора, и я выбрал площадку в четырёхстах, чтобы, так сказать, было с запасом. Там было относительно ровное дно, покрытое метровым илом. Но под ним находился базальт.

Магия земли у меня никогда не была основной, но с моей текущей силой «не основная» означает лишь, что делаю я это чуть медленнее, чем работаю с кровью.

Опустившись на дно, погрузил ладони в ил по запястья и пропустил через него энергетическую волну. Ил словно завибрировал, пошёл кругами, как вода от брошенного камня, начал сдвигаться к краям площадки. Через четверть часа передо мной лежал голый базальт, круг диаметром в сто метров, чёрный, в трещинах, с наростами каких-то раковин. От них я тоже избавился с помощью огненных чар.

Да, кто-то скажет, что под водой, тем более на одиннадцати километрах, огонь не может гореть, но моё пламя горело, потому что вместе с огненными чарами, я использовал воздушные.

Я вёл ладонью над камнем, и там, где проходила рука, базальт светился тускло-вишнёвым и оплавлялся в гладкую корку. Вода вокруг закипала и тут же гасла под давлением, и от этого над площадкой стоял постоянный гул.

Закончив с расчисткой ритуального круга, я принялся чертить.

Пять колец я помнил до последнего изгиба. Удержание, подавление, изоляция, привязка на крови, преобразование. Только теперь, без Саями, четвёртое и пятое требовали иного содержания. Привязку я вёл на себя, на свою ауру, а преобразование переписал под внешний источник. Прибор отдаёт накопленное, круг это принимает, и ничья душа при этом не сгорает.

Лей-линии я прокладывал следующим образом. Вжимал палец в раскалённый базальт, и вёл его по дуге, после чего камень расступался, как масло под горячим ножом. Борозда получалась глубиной в ладонь, и следом за пальцем шла кровь, я вливал её в борозду. Там, где она касалась раскалённого камня, она спекалась с ним в единое целое, и борозда становилась тёмно-красной, с блеском внутри, будто в базальт вплавили стекло. Кольцо за кольцом, метр за метром. Я шёл по кругу, согнувшись, словно пахарь.

Руны внутри колец я выжигал. Складывал в ладони узор, вдавливал в камень, и камень принимал его, оставляя на себе оттиск, который светился ещё минуту после того, как рука уходила.

Тут мне и вспомнился Мишель.

Когда мы возвращали драконов, он почти три недели ставил площадку на равнине между гор. Лей-линии, энергоузлы, рунные цепочки. Только теперь я понял на сколько кропотливую работу ему поручил.

Хотя… вру, не очень, потому что у меня на всё-про-всё ушёл день.

И дело здесь было в силе. Мишель, как мастер, ничем мне не уступал. Раньше каждую руну приходилось выстраивать, и проводить к ним лей-линии и, если ошибся хоть на градус, начинать заново.

Даже для меня было сложно — прокладывать лей-линии.

На суше мы их прокладывали, ведя к энергетическим потокам, которые охватывали всю планету, и Мишель тогда знатно с ними намучился. Здесь искать не требовалось. Ретранслятор девятнадцать тысяч лет тянул на себя энергию всей планеты, и жилы сходились в нём. Поработав с ретранслятором, я узнал, как мне подвести нужную мне энергию к лей-линии. Несколько секунд ожидания, и я получил несколько вариантов решения. И больше, и проще всех был самый первый. В двухстах метрах восточнее площадки ретранслятор выпустил небольшой поток энергии, и я отвёл от него рукава с помощью лей-линий к своему кругу, прожигая в базальте каналы. Потом второй, с юга. Потом третий и четвёртый. Четыре рукава входили в круг в четырёх точках, и по ним энергия планеты пошла к моим кольцам ещё до того, как я закончил.

А вот тут появилась проблема.

Энергии в перспективе набиралось слишком много. Когда я активирую ритуал, прибор отдаст в круг три четверти своих накопителей, поток пойдёт такой, что любую конструкцию, известную мне по Грее, разнесёт в первую же секунду. Круг Мишеля питала однавестница, Саями. Здесь через мой круг пойдёт то, что планета собирала семьдесят три дня.

Поэтому между кольцами я поставил руны стабилизации, и понадобилось их много. Я закладывал их через каждые два метра, и работали они как шлюзы на реке. Каждая принимала на себя избыток, держала его и отдавала дальше порциями, чтобы поток на выходе шёл ровным столбом и не рвался всплесками.

Закончив, я поднялся метров

Круг лежал внизу и по нему медленно двигался свет. Руны дышали. Четыре канала входили в него с четырёх сторон и уже светились, потому что энергия планеты шла по ним.

Красиво вышло, ей-богу.

Оставалась лей-линия от круга к ретранслятору вали, чтобы прибор, когда я включу служебный режим, увидел мою ауру в якоре и отдал энергию по назначению. Для этого надо было провести четыреста метров по базальту… это примерно на полчаса моего времени, и я её пока не спешил делать.

Потому что как только линия ляжет, откроется портал и мне придётся покинуть Землю.

Мне надо было сделать последние приготовления.

Глава 20

Проснулся я от того, что Соня потянулась.

Она делала это как бы… по-кошачьи, всем телом, от макушки до пяток. Она поймала мой взгляд, ухмыльнулась, встала, представ передо мной в наряде Евы, накинула халат и убежала в душ.

Я остался лежать. За окном светило солнце, а я смотрел в потолок и думал о том, что на дне Тихого океана меня ждёт путь домой… а ещё, что в ящике стола лежит магический пергамент для неё.

Соня вернулась минут через десять, с мокрыми волосами, пахнущая моим шампунем, и легла рядом, закинув на меня ногу, как делала всегда.

— О чём задумался? — спросила она.

— Ни о чём.

— Соколов, — усмехнулась Соня. — Я знаю тебя с первого класса, так что давай, колись.

— Я задумался… — ответил я и замолчал.

Честно говоря, решения у меня до сих пор не было. Магический договор о неразглашении информации обо мне был готов, и хватило бы одной капли её крови, чтобы рассказать ей всё, ничем не рискуя. Просто так исчезнуть из её жизни было бы нечестно. Проснется однажды утром, а меня нет, и никто не знает, где я, мать ничего не сможет сказать… в общем… так было нельзя.

Но честно ли вываливать это на неё? Сказать женщине, которая планирует со мной провести жизнь, что я маг и мне нужно отправляться на другую планету. Что у меня там жена и сын, и что я ухожу, скорее всего, навсегда, и что я архангел, которому она молилась.

Правильного ответа я не нашёл и потому сказал другое.

— Я задумался о том, что архангел оставил послание в Москве.

Соня повернулась ко мне.

— Видела, — задумчиво покачав головой, она продолжила. — Кто ж его не видел. Отец говорит, что люди едут со всего мира. Даже Марину в Москву вызвали и вчера, когда мы созванивались, рассказывала, что все отели забиты на неделю вперёд, вокзалы стоят, из Индии чартерами летят.

— По-моему, если тебе Небеса дают шанс стать здоровым, этим надо непеременное воспользоваться, — сказал я.

— А ты как думаешь, он правда уйдёт? — спросила она. — Вот совсем?

Я помолчал.

— Он написал, что это последний раз, — сказал я. — Просто с чего бы ему врать?

— Странное ощущение, да? — Соня легла на спину и уставилась в потолок вместе со мной. — Вот он был, и я ловлю себя на мысли, что я как-то расслабилась. Понимаешь? У меня бабушка два года назад умерла от рака, и я тогда чуть с ума не сошла. А сейчас думаю, ну заболеет кто-то, ну Виталик, не дай Бог, разобьётся на своей машине. Ну и что? Есть Михаил. Он вылечит. Он же всех вылечил, кого привели. И как-то спокойно стало жить. Как будто страховка появилась на всех.

— Есть такое, — сказал я.

— А теперь он говорит, что всё… дальше сами. И у меня, — она задумалась, словно подбирая слово. — У меня как будто пол под ногами качнулся. Хоть я до этого двадцать восемь лет без него как-то жила и ничего.

— Жили, — согласился я. — И дальше проживёте.

— Проживём, — поправила Соня и повернулась ко мне. — Ты сказал «проживёте».

— Оговорился.

— Ты редко оговариваешься, Соколов, — она внимательно смотрела на меня, но в мыслях она не подозревала меня. Думала она о том, что хочет ещё раз заняться со мной любовью.

— Оговорился, — повторил я и потянул её к себе.

Она, разумеется, поддалась и тут же оседлала меня.

Через семь дней, в назначенный час, я появился над Красной площадью.

Иллюзия с пергаментом ещё стояла, и на нём светились нули. Я завис рядом с ней, на высоте метров пятидесяти, в серебряных доспехах, с крыльями, и посмотрел вниз.

Внизу было море народа.

Площадь была забита до Васильевского спуска, и дальше, по Тверской, по набережной стояли люди, которым площади не хватило. Десятки тысяч. Над ними висели экраны, в воздухе кружили вертолёты, и с крыш ГУМа и Исторического музея на меня смотрели объективы камер и оптических прицелов снайперских винтовок.

У Мавзолея поставили трибуну, и на ней я увидел президента, в тёмном пальто. Рядом с ним стояли глава администрации, пресс-секретарь, министр здравоохранения, министр обороны, директор ФСБ. Чуть в стороне держался Лебедев. Дальше шли ряды: депутаты, губернаторы, генералы и целая колонна людей в гражданском, немолодых, с лицами, которые я видел на обложках научных журналов и в титрах документальных фильмов. Академики, конструкторы, врачи, инженеры.

К слову, омолаживать их я не собирался.

Пришёл я к этому не сразу, врать не буду. Поначалу раздавал молодость легко… президентам, председателям, их жёнам, и считал, что делаю всё правильно. Возможно, так оно и было в тех условия, но потом энергия во мне полезла через край, молитвы пошли потоком, и я как-то ночью, над очередным госпиталем, поймал себя на простой мысли. Что я вмешиваюсь в природу мироздания и, если я не остановлюсь, поплачусь. Откуда появилась эта мысль я не знал, но она была настолько сильной, что я сильно задумался, а стоит ли рисковать?

Помимо людей на трибуне, на площади стояли больные.

Их отделили от толпы, выстроили ближе к Мавзолею, и там собралось всё, что есть на планете. Индийские семьи в ярких тканях, с детьми на руках. Чернокожие женщины в белых платках, привёзшие своих стариков из Африки. Китайцы аккуратными рядами, с одинаковыми сумками. Арабы в белом. Латиноамериканцы шумной кучей, поющие что-то своё. Молчаливые европейцы. И русские, тысячи русских, на носилках, в креслах, на костылях, с капельницами, которых держали родственники.

Я расправил крылья и заговорил, усилив голос магией так, чтобы он дошёл до последнего человека на Тверской.

— Я пришёл, как обещал. Сегодня я помогу всем, кто пришёл сюда за исцелением. Но омолаживать я больше не буду. Никого. Возраст даётся человеку не в

По площади прошла волна, гул, какой идёт по лесу от ветра.

И на трибуне президент поднял руку. Без крика, совершенно спокойно, как просят слова на совещании, и посмотрел на меня.

Я спустился, встал на трибуну рядом с ним, сложил крылья и накрыл нас двоих чарами тишины. Камеры могли снимать сколько угодно, читать по губам им было не с чего, потому что их я тоже закрыл лёгкой рябью в воздухе.

— Говори, — сказал я.

— Михаил, — сказал президент. — Я не прошу за себя. И за политиков не прошу, ни за одного из них.

Я, наклонив голову, ждал продолжения.

— Там, — он кивнул на колонну в гражданском, — стоят люди, которым за семьдесят и за восемьдесят. Они всю жизнь работали на то, чтобы страна летала в космос, лечила рак, строила реакторы. Они знают то, что не записано ни в одной книге. Это в головах. Умрёт человек, и с ним умрут двадцать лет работы, которые никто не повторит. Я не прошу вернуть им молодость ради них. Я прошу вернуть их стране. Дайте им ещё тридцать лет, и они передадут то, что знают. Обучат. Доведут до конца. Вы сами говорили в прошлый раз: потратьте возвращённое время на людей. Они потратят. Ручаюсь за них.

Я слушал и, признаться, понимал его.

Потому что он был прав. Знания умирают вместе с носителями, и это единственная потеря, которую не восполнить никакой магией.

— Десять, — сказал я.

Президент замер.

— Десять человек. Только учёные, только русские. Выбираешь ты, и выбираешь сейчас, у меня на глазах. Это последний Дар России, и он больше никого не коснётся. Ни тебя, ни твоих детей, ни следующего президента. Понял?

— Понял. — И добавил с благодарностью в голосе: — Спасибо.

Я снял чары и поднялся в воздух. Президент что-то сказал главе администрации, тот пошёл к колонне, и там началось движение.

А я развернулся к площади.

Лечить поодиночке смысла не имело. Я стал заметно сильнее и собирался эту силу продемонстрировать остальным. Тем более что больных было столько, что я работал бы до вечера, а дела, как уже говорил, у меня ещё оставались. Я поднял руки и разжал ладони.

— S anitatem areal (площадное исцеление), —и огромные зелёные пентаграммы опустились на Красную площадь целиком, от Кремлёвской стены до ГУМа, и пошли дальше, по Тверской, по набережной. Зелёный свет опускался на людей сверху тёплым дождём, почти невидимый, просто воздух чуть задрожал, и по площади прошло ощущение, которое потом описывали во всех газетах одинаково: будто кто-то положил на макушку ладонь.

И люди начали вставать. С носилок, из кресел. Индийский старик, которого держали под руки двое сыновей, оттолкнул их и стоял сам, разглядывая свои ладони. Женщина в белом платке закричала и подняла над головой ребёнка, минуту назад лежавшего у неё на руках неподвижно. Китайцы латиноамериканцы, русские опускались на брусчатку и молились, делая меня ещё сильнее.

Я смотрел на это сверху, и вскоре ко мне привели учёных.

Их поставили у подножия трибуны, десять человек, восемь мужчин и две женщины, старых, сгорбленных, с палками и без. Один сидел в кресле. Имён я не спрашивал и мыслей не читал, мне это было не нужно, я просто спустился, положил руку на голову первому и пропустил через него силу.

На каждого ушло по минуте.

Морщины уходили, спины выпрямлялись, седина оставалась, но становилась гуще. Я просто делал работу и запомнился лишь один — последний учёный и, к слову, самый старый, с орденом на пиджаке, посмотрел на меня и сказал одно слово: спасибо.

Я кивнул и всё-таки коснулся его разума и, немного подумав, сбросил ему ещё двадцать лет. Орденом «Красной звезды» он был награждён за взятие Берлина…

И вот тут ко мне полезли европейцы.

На трибуне их не было, но чуть в стороне стояла отдельная группа, человек двадцать, с переводчиками и с охраной, и некоторых я узнал. Временный глава Франции. Военные администраторы Германии и Польши. Люди, которых после переворотов посадили на место прежних и которые подписывали пекинский договор. Они видели, как молодеют десять русских, и один из них, немец, шагнул вперёд и заговорил по-английски, громко, чтобы слышали камеры.

Говорил он о том, что Европа тоже подписала Мир и сдала своих преступников, что она заслуживает равного отношения и что во имя справедливости он просит архангела распространить Дар на всех подписантов. За политиков он не просит, добавил немец, поймав мой взгляд. За учёных Европы.

Я дослушал.

А потом усилил голос так, чтобы слышала вся площадь, и Тверская, и вертолёты.

— Вы просите справедливости, — сказал я. — Хорошо. Давайте о справедливости. Кто из вас три года назад присылал сюда оружие, чтобы убивали русских? Чьи правительства отказывали больным в своих странах, когда я лечил тех, кто хотел мира? А в закрытые списки на омоложение кто вписывал себя, свою жену и своего зятя, пока ваши старики умирали в очередях?

На площади стало тихо.

— Я вылечил ваших больных, — продолжил я. — Всех, кто стоял здесь сегодня, любой нации. Я не спрашивал паспортов… а теперь вы стоите передо мной и просите ещё, и просите за тех, кто вам полезен. Вы не изменились. Вы просто сменили тех, кто просит.

Немец побледнел и отступил.

— Россия получила Дар за то, что первой сделала шаг к миру, когда вы этот мир хотели взорвать. Так что не стойте здесь и не говорите мне о справедливости. Идите домой и заслужите её сами. Лет через сто, может быть, ваши внуки её заслужат.

Я отвернулся от них, и площадь, десятки тысяч глоток, выдохнула так, будто до этого держала воздух. Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал, и хлопки пошли по площади волной. Европейцы стояли у трибуны и не двигались, камеры с крыш держали их в кадре, и я понимал, что этот кадр пойдёт по миру раньше, чем я долечу до дома.

С исцелением и с омоложением было покончено.

Я поднялся к иллюзии, к стометровому архангелу с пергаментом, и провёл рукой. Пергамент вспыхнул и осыпался светящимися хлопьями, которые таяли, не долетая до земли. Следом растаял и сам архангел, и над площадью остался только я.

— ТЕПЕРЬ ВАША СУДЬБА И ВАШЕ БУДУЩЕЕ ТОЛЬКО В ВАШИХ РУКАХ, — сказал я. — БЕРЕГИТЕ ТО, ЧТО ВАМ ДАЛИ.

И телепортировался.

* * *

Через два дня я стоял перед зеркалом, когда мне пришло сообщение, что такси подъехало.

Клуб «Голдэн», как я уже говорил, был закрытым, вот

Всего на мальчишник собралось человек двенадцать. Одноклассники, друзья и трое партнёров Артёма по бизнесу. Также с нами был его помощник, приславший мне сообщение с адресом и весь вечер, судя по мыслям, боявшийся, что ему не позволят расслабиться со всеми.

Меня встретили как положено. Артём обнял, посмотрел на ноги и трость в руке, усадил рядом с собой.

Дальше был алкоголь. Много. Столько, что не расщепляй я его в себе, к полуночи я бы заговорил на языке драконов. Виски, водка, текила с солью, коньяк, который один из партнёров привёз лично и открывал, как вскрывают сейф. Официантки подходили, наклонялись, ставили блюда, на которых самым дешёвым были бутерброды с чёрной икрой.

Вскоре начали вспоминать различные истории.

Артём рассказал, как в девятом классе я пытался сдать экзамен по географии со шпаргалкой, приклеенной на скотч в носовом платке, и, разумеется, меня запалила биологичка и отправила на пересдачу. Артём умел рассказывать смешно, тем более все были в изрядном подпитии. И в моём случае курьёз был в том, что обычно шпаргалки маленькие, а у меня по неопытности, она была огромной.

Одноклассники ржали так, что охранник заглянул.

Я в ответ рассказал, как Артём в десятом классе пригласил на свидание двух девчонок в один день, в одно кафе, с разницей в час, и как первая задержалась, а вторая пришла раньше, и как Артём ходил с синяком под глазом. Потому что брат одной из девушек был КМС по боксу.

Партнёр с коньяком рассказал, как на переговорах в Китае много выпили, и китайцы подали ему какое-то блюдо, и всё бы ничего, если бы оно во рту не зашевелилось. Испугавшись, он проглотил червяка и потом ему казалось, что он шевелится внутри. И чтобы убить его он ничего лучше не придумал, как влить в себя бутылку водки.

Историй было море, алкоголя ещё больше, и ближе к часу ночи один из партнёров, с самыми дорогими часами, наклонился к Артёму и сказал.

— Ну что, жених. Пора девочек?

Артём напрягся, и я это увидел раньше, чем он открыл рот. Он посмотрел на меня.

— Каких девочек? — спросил я.

— Нормальных, — сказал партнёр. — У меня контакт есть, через полчаса будут. Мальчишник же. Надо проводить холостяцкую жизнь, как положено.

— Надо, — поддержал второй партнёр. — Артём, ты чего нахмурился? Посмотри по сторонам, там девка на шесте такое делает…

— Я видел, — сказал Артём, не поворачиваясь.

И тут я начал работать.

Ментально, аккуратно и уж точно без насилия.

— Ребят, — сказал я, — я вам как брат невесты скажу. Ксюха, моя сестра, и она сейчас на седьмом месяце. Если вы сюда привезёте девочек, а завтра она об этом узнает, а она узнает, потому что Кемерово маленький город, то Артёму ничего не будет и свадьбы тоже.

Партнёр с часами открыл рот, и я толкнул. Совсем легко ментально воздействовал на него. Он вдруг подумал о своей жене и о том, как она узнала про Сочи.

— Уж если на то пошло, — добавил я, — давайте так, пусть будет приват-танец для жениха. И на этом холостяцкую жизнь считаем провоженной.

За столом все помолчали. Потом партнёр с часами махнул рукой.

— Ладно, Соколов. Убедил… танец так танец.

Артём глянул на меня, и я едва не рассмеялся, потому что он ничего не понял, но сообразил, что я его вытащил.

Танец состоялся.

Девушка, светловолосая, в туфлях на шпильке, вышла с подиума, подошла к Артёму, развернула его вместе со стулом лицом к себе и работала минут пять под общий рёв. Артём сидел красный, держал руки на подлокотниках, как в кресле у зубного, и смотрел ей строго в лицо. Ни разу не опустил глаз. Даже забавно было.

Когда она ушла, он выдохнул так, будто пробежал стометровку.

— Всё? — спросил он у стола.

— Всё, — поднял я рюмку, и мы все выпили.

— Спасибо, брат, — тихо сказал он.

— Сочтёмся…

Разошлись мы около трёх.

Помощник загрузил Артёма в машину, партнёры разъезжались на своих, одноклассники на прощание обняли меня, после чего я поймал такси, и поехал домой, трезвый и, как ни странно, довольный.

* * *

Свадьба была через два дня, за городом.

Артём снял загородный дом, огромный, в три этажа, с колоннами и с лужайкой, спускающейся к реке, и на лужайке поставили всё, что требуется для выездного бракосочетания. Белую арку, увитую живыми цветами. Ряды белых стульев по обе стороны от дорожки. Саму дорожку, устланную чем-то светлым, от крыльца дома до арки. По краям выставили обогреватели, потому что было минус восемь, а над стульями натянули прозрачный тент, чтобы гости не мёрзли.

Гостей набралось человек сто.

Родня с обеих сторон, друзья Артёма, подруги Ксюши. Мать с отцом были уже здесь. Мама плакала с самого утра, а отец держался, но по губам было видно, чего ему это стоит.

Я, разумеется, был с Соней.

Она приехала в тёмно-зелёном длинном платье с открытыми плечами и в накинутой сверху шубе, и, пока мы шли от машины к дому, я видел, как поворачиваются головы. Мать обняла её первой, раньше, чем меня, и я понял, что вопрос о Соне у матери в голове решён давно и без моего участия.

На свадьбе был и Виталий. Его пригласил Артём. Позже я узнал, что куратором от ФСБ назначили Виталия. И он посчитал это отличной возможностью лучше наладить общий язык.

Он пришёл с Мариной и оба старательно изображали, что оказались рядом случайно. Я поздоровался с обоими, Виталий пожал мне руку крепко и я, признаться, заглянул к нему в голову из осторожности, потому что вдруг генерал Лебедев продолжал собирать на меня папку, и сын генерала мог что-то знать. Но всё было в порядке.

Однако, я увидел информацию о Марине.

Оказывается, они встречались уже месяц. И никому не говорили. Виталий боялся, что отец решит, будто он завёл роман с подчинённой, хотя Марина ему не подчинялась, и сам ещё не верил, что это надолго.

Я посмотрел на Соню. Соня смотрела на Марину с Виталием и улыбалась так, что стало ясно: она всё знает и ждёт, когда ей соизволят сообщить.

Семья, что тут скажешь.

Артём стоял под аркой в

Наконец-то заиграла музыка и все сто человек на стульях повернули головы к дому.

Двери особняка открылись.

На крыльцо вышел отец в костюме, купленном ради этого дня. Он остановился на верхней ступеньке, обернулся и протянул руку в темноту дверного проёма.

И вывел Ксюшу.

Белое платье без шлейфа, с высокой талией, скроенное так, что живот был почти незаметен. Фата до плеч. Волосы убраны. Она держалась за отца и смотрела вперёд, на арку, на Артёма, и лицо у неё было такое, что мать в первом ряду всхлипнула вслух.

Они пошли по дорожке. И отец остановился у арки, взял ладонь дочери и вложил её в руки Артёма.

Глава 21

Артём взял Ксюшину ладонь, а она смотрела на него снизу вверх, и на секунду они оба забыли, что вокруг сто человек, музыка и камеры.

Ведущая церемонии немного выждала и заговорила.

Я, признаться, слушал вполуха. Слова там были стандартные, про союз двух сердец и про то, что с этого дня они идут по жизни вместе.

— Артём, — сказала ведущая, — согласны ли Вы взять Ксению в жёны, быть с ней в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Согласен, — сказал Артём.

— Ксения, согласны ли вы взять Артёма в мужья, быть с ним в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Согласна, — ответила сестра.

Дальше были клятвы, которые они написали сами.

Артём достал из внутреннего кармана листок, развернул его, посмотрел на него, сложил и убрал обратно. Он заговорил своими словами. Что он знает Ксюшу всю жизнь, что видел её с косичками и с разбитыми коленками, что долго считал её младшей сестрой лучшего друга и ничего больше, а потом однажды посмотрел и понял, что опоздал на много лет. Что он обещает не опаздывать больше. Что обещает быть дома, когда нужен. Что обещает, что их ребёнок никогда не увидит, как отец кричит на мать.

Мать в первом ряду уже не всхлипывала. Она плакала в голос, и отец обнимал её за плечи.

Ксюша сказала, что будет рядом. Что будет ругаться, но будет это делать только дома и никогда при чужих. Что научится готовить его любимую солянку, хотя терпеть её не может. И что, если он опоздает хоть раз, она напомнит ему сегодняшний день.

Сто человек засмеялись, и Артём засмеялся тоже.

Ведущая обернулась ко мне.

Кольца лежали у меня в кармане с самого утра, в маленькой коробке, которую Артём вручил мне перед церемонией. Я достал коробку, открыл и протянул ему. Артём взял кольцо и надел его Ксюше на палец. Затем Ксюша взяла второе, Артём протянул руку, и она надела кольцо ему. В этот момент оба посмотрели друг на друга так, что ведущая, ей-богу, не стала торопить.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала она. — Можете поцеловать невесту.

Артём наклонился к Ксюше, придержав ладонью её затылок, и поцеловал, и сто человек встали со стульев.

Хлопали, кричали, кто-то свистел. Мать вскочила первой и уже шла к арке, забыв, что по протоколу положено ждать. Отец шёл следом и, кажется, впервые за день позволил себе улыбнуться. Подруги Ксюши визжали. Партнёры Артёма хлопали солидно…

Соня в первом ряду стояла с телефоном и снимала. Она поймала мой взгляд поверх экрана, и в мыслях у неё было простое, тёплое и ясное: «Когда-нибудь и мы».

Я улыбнулся ей, стараясь не думать о грядущем разговоре.

Мать добралась до Ксюши, обняла её, потом обняла Артёма, потом снова Ксюшу, и её пришлось мягко отводить в сторону, чтобы молодые могли пройти по дорожке обратно к дому под лепестки, которые кидали с обеих сторон. Отец задержался около меня, положил руку мне на плечо и постоял так секунду.

— Ну вот, — сказал он. — Одну пристроили.

— Это намёк, что теперь моя очередь? — спросил я.

— Теперь твоя, — и он посмотрел в сторону Сони, которая обнимала мою мать.

Я промолчал.

Банкет накрыли в доме, в большом зале на первом этаже, где убрали всё лишнее и поставили столы. Молодые сидели во главе, по бокам от них родители. Мы с Соней сидели рядом с отцом, так что весь стол был у меня как на ладони. Официанты носили горячее, тамада, которого Артём нанял, работал бодро, и первые полчаса всё шло по программе. Тосты от родителей, тосты от друзей, крики «горько», которые Артём с Ксюшей отрабатывали добросовестно.

Потом тамада объявил слово свидетеля, и я встал.

Врать не буду, речь я не готовил. Думал, что скажу что-нибудь короткое, пожелаю счастья, выпью и сяду. Но, когда я поднялся с бокалом, и сто человек повернулись ко мне, а Ксюша посмотрела на меня из-за стола так, как смотрела в детстве, я понял, что коротко не получится.

— Я скажу сначала Артёму, — начал я. — Тём, мы с тобой знакомы с первого класса. Ты помнишь, что я тебе сказал, когда ты позвал меня в свидетели?

— Помню, — сказал Артём. — Ты сказал: «Если обидишь, найду».

— Я и сейчас это повторю. Найду. Но я хочу сказать другое. Ты мой лучший друг, и я это говорю при всех. Когда я вернулся, когда лежал в госпитале с ногой, ты приехал первым. Ты помог мне пройти все комиссии, — я сделал паузу. — Ты старался вытащить меня оттуда и это дорого стоит. Я просто знаю, какой ты ДРУГ, с большой буквы. И уверен, ты станешь ещё лучшим мужем для моей сестры. А теперь тебе, Ксения.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что она уже готовится плакать.

— Ты помнишь, как я тебя в детстве возил на раме велосипеда и уронил в лужу? Помнишь. Ты тогда сказала, что никогда мне не простишь. Простила через час, потому что я отдал тебе своё мороженое. Я это к чему. Всю жизнь я думал, что я тебя защищаю. Что я старший, а ты маленькая. И наверное, — усмехнулся я, — только сейчас я понял, что ты давно уже не маленькая. Что ты взрослая женщина, которая сама решает кого любить и с кем жить. И я горжусь

Ксюша заплакала, и Артём протянул ей салфетку.

— Я хочу пожелать вам одну вещь, — продолжил я. — Богатство Артём заработает сам, а здоровье вы себе обеспечите, если будете есть нормально и спать вовремя. Я хочу пожелать вам времени. Времени друг для друга. Я видел много людей, у которых его не осталось. Которые откладывали разговор на потом, звонок на потом… и потом не наступало. Так что я вас прошу — не откладывайте. Ругайтесь сегодня и миритесь сегодня. Завтра ещё будет, но оно будет другим.

Я поднял бокал.

— За вас. За то, чтобы через пятьдесят лет вы сидели вот так же, только уже с внуками, и Ксюша по-прежнему ругалась, а Артём по-прежнему приходил вовремя.

— Горько! — заорал кто-то в дальнем конце стола, и зал подхватил.

Артём с Ксюшей поцеловались, я выпил и сел, и Соня взяла меня под столом за руку и сжала. В мыслях у неё стояло одно слово, и слово было — «мой».

Отец наклонился ко мне и сказал тихо.

— Хорошо сказал. Не думал, что ты так умеешь.

— Я много чего умею, батя, — ответил я.

Он усмехнулся и налил нам обоим.

Танцы начались ближе к десяти. Первый танец, разумеется, отдали Артёму с Ксюшей, и они кружились посреди зала под медленную песню, которую выбрала сестра. Потом танцевали родители, потом тамада объявил общий танец, и я встал и протянул руку Соне.

Она положила голову мне на плечо, и мы просто качались посреди зала, и я чувствовал, как она дышит.

— Ты сказал про время, — проговорила она мне в плечо. — Про то, что потом не наступает.

— Сказал.

— Ты это про себя?

— Я это про всех, — ответил я, и это было почти правдой.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и в мыслях у неё был вопрос, который она не задала. Я поцеловал её в висок, и вопрос забылся.

Мы танцевали ещё дважды. Один раз под быструю, и там я больше стоял и держал Соню за руку, пока она крутилась вокруг меня, чем танцевал сам. Надо было отыгрывать хромого калеку. Второй раз под медленную, и во время этого танца я увидел, как Виталий ведёт Марину, и как оба они старательно не смотрят на Соню, которая, разумеется, смотрела на них и улыбалась.

А потом тамада объявил танец брата с сестрой.

Я не знал, что такое бывает. Оказалось, Ксюша сама попросила. Она подошла ко мне, взяла за руку, вывела на середину зала, и заиграла песня, под которую мы в детстве прыгали по дивану, пока мать не приходила и не выгоняла нас на улицу.

— Ты серьёзно? — спросил я.

— Абсолютно, — ответила сестра. — Танцуй, братец.

И я танцевал. Как мог, с тростью… сестра вела, я подчинялся. На половине песни она положила голову мне на грудь и сказала так, чтобы никто, кроме меня, не услышал:

— Спасибо, что вернулся.

— Куда б я делся, — ответил я.

— Ты чуть не делся, — сказала она.

Я промолчал и прижал её к себе. Ребёнок внутри неё в этот момент пнул, и я почувствовал это животом, и Ксюша засмеялась.

— Видишь, он тоже рад.

— Он? Ты знаешь?

— Артём знает. Я просила его не говорить. Но тебе можно… у тебя будет племянник.

Я посмотрел на неё сверху вниз и, ей-богу, у меня что-то дрогнуло в горле. Племянник.

— Назовёте Костей? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— Размечтался, — усмехнувшись ответила сестра.

Песня кончилась, и зал захлопал, после чего я отвёл Ксюшу обратно к мужу, а сам вернулся к Соне.

Разъезжаться стали к часу. Артём заранее предложил нам с Соней остаться на ночь в доме, потому что утром нужно было помогать со вторым днём, и я согласился. К слову, такое предложение поступило не нам одним. Нам выделили комнату на втором этаже, с окном на реку. Соня прошла внутрь, посмотрела на кровать, потом на меня, и сбросила шубу на кресло.

— Ну что, Соколов, у тебя остались силы?

Я хищно усмехнулся, обнял Соню и поцеловал.

Утро второго дня началось с того, что в семь часов внизу загремели кастрюлями.

Я спустился первым. Соня ещё спала, разметавшись по всей кровати, и я решил, что будить её не буду. На кухне я нашёл мать, которая уже стояла у плиты, отца, который резал хлеб, и двух подруг Ксюши, которые, судя по лицам, спать ложились часа два назад, но пришли помогать.

— Проснулся, — сказала мать. — Возьми нож, почисти картошку.

— Хорошо, — сказал я и сел чистить.

Второй день, как известно любому, кто хоть раз был на свадьбе, это праздник для своих. Половина гостей уезжает, остаются родня и близкие друзья, и главная задача этого дня, доесть всё, что вчера не доели, и допить всё, что вчера не допили. Столы вынесли на веранду, застеклённую и с обогревателями, а во дворе поставили мангал и казан, и к десяти утра подтянулись те, кто остался.

Артём вышел к десяти, в спортивных штанах и в футболке, и выглядел так, будто вчера ему было очень хорошо и сегодня за это придётся платить. Ксюша вышла следом, свежая, потому что беременным пить нельзя, и посмотрела на мужа с тем сочувствием, с каким смотрят на собаку, объевшуюся с помойки.

— Опохмелись, зять, — сказал отец и протянул ему стопку.

Артём выпил, поморщился, выдохнул и вскоре стал похож на человека. Ну плюс я незаметно помог ему чарами.

Дальше пошли конкурсы. Их вела одна из подруг Ксюши, взявшая на себя роль тамады, и вела она так, будто всю жизнь этим занималась. Гостей делили на команды, заставляли пить из ботинка, заранее купленного в магазине. Нас заставляли петь и угадывать кому из молодых принадлежит та или иная детская фотография. На фотографиях Артём был лопоухим и худым, а Ксюша беззубой, и все, разумеется, угадывали с первого раза.

Пили много… и вскоре я стал работать.

Тихо и без насилия. Я сидел на веранде с бокалом, смотрел на людей и держал их в поле. Как только чей-то разум начинал плыть слишком сильно, я чуть-чуть, на волос, снижал ему тягу к рюмке. Как только партнёр Артёма, который с утра начал бодро опохмеляться и стал уже искать глазами, с кем бы поспорить, я направил его мысли к жене, которая сидела рядом и ела салат. Как только один из друзей Артёма, повесив голову, начал рассказывать соседу про свою бывшую, я

Никто ничего не замечал. Люди пили, смеялись, дурачились, но никто не упал лицом в салат, и никто ни с кем не подрался, и, если кто-то из гостей потом удивлялся, отчего у них такая дружная компания, ответ у меня был.

К трём часам все уже разбились на кучки. Женщины сидели на веранде, мужчины стояли у мангала, и это разделение произошло само собой, как происходит на любом втором дне свадьбы во всей стране.

Я стоял с парнями. Отец переворачивал шампуры, где-то булькал плов, Виталий стоял с бутылкой пива и рассказывал, как в прошлом году ездил на сплав по Мрас-Су и чуть не утопил катамаран.

— Слушай, — сказал Виталий мне, — а ты чем вообще планируешь заниматься? Ну, в мирной жизни.

— Пока не решил, — ответил я.

— Напомню, что у отца есть знакомые, которые могут…

— Спасибо. Я пока сам.

Виталий пожал плечами, и я уловил у него в голове мысль, что Соне, наверное, будет со мной сложно. Мысль была не злой, и я не стал на неё обижаться.

— Пиво кончилось, — сказал отец, заглянув в ящик у мангала. — Костя, сходи в дом, там в холодильнике ещё есть.

Я пошёл.

Веранда примыкала к кухне и, чтобы попасть к холодильнику, нужно было пройти мимо неё. Женщины сидели за столом, среди них Соня, Марина, Ксюша и ещё две подруги сестры, и говорили они так оживлённо, что меня не заметили. А я, признаться, замедлил шаг.

— Блин, какой Костя стал красивый, — сказала одна из подруг.

— Увы, — тут же сказала Ксюша и показала на Соню. — Твой поезд ушёл. Она успела быстрее, и теперь вряд ли отпустит из своих лап.

— Ой, не демонизируй меня, — сказала Соня. — Прям из лап.

— Да, — произнесла Марина, — тебя никто не демонизирует. Просто вчера, да и сегодня мы все видели, как ты на него смотришь. — Она хищно усмехнулась и добавила. — А ещё весь дом слышал тебя ночью…

Все девушки прыснули.

— Ты бы видела лицо Витали, когда он понял, чьи сладкие стоны слышит, — засмеялась Марина.

— Ой, всё, хватит, — попыталась отвертеться Соня, и по мыслям я видел, что ей жарко, и она ищет, куда перевести тему.

— Ничего не хватит, подруга, — сказала Марина. — Я думаю, всем интересно, что Соколов такого с тобой творит, что ты так кричишь. И…

Я решил, что пора спасать Соню, и вошёл.

Разговоры смолкли так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Пять женщин смотрели на меня, и у четырёх на лицах было веселье, а у пятой, у Сони, был ужас.

Ксюша посмотрела на меня, и я, ей-богу, буквально затылком ощутил её взгляд.

— Братец, и много ты слышал?

— Всё, — будничным голосом ответил я.

Я открыл холодильник, взял три бутылки пива, закрыл дверцу, подошёл к столу и взял Соню за руку.

— Я спасу тебя от них. Хочешь?

— Да! — не раздумывая ответила Соня и подалась вперёд.

И я специально оступился. Нога, дескать, подвернулась. Слегка завалился на стол, бутылки звякнули, Соня вцепилась в меня, чтобы удержать, и на секунду мы оказались в такой позе, что подруги сестры захохотали ещё громче.

— Ой, прости, я тебя дёрнула, — сказала Соня.

— Всё в порядке, — ответил я. — Нога.

Мы вышли на улицу, и Соня выдохнула.

— Ты меня прям спас. А то совсем засмущали.

— Они тебе просто завидуют, — сказал я.

— Чему?

— Тому, что ты кричишь, а они нет.

Она ударила меня по плечу, но засмеялась.

Мы подошли к мангалу, я передал две бутылки отцу и Виталию, третью оставил себе, и мы с Соней пошли прогуляться.

— Хорошая была свадьба, — сказала Соня.

— Хорошая.

— Ксюша счастливая.

— Счастливая.

— Соколов, ты можешь сказать что-нибудь кроме того, что я сказала?

— Могу. Ты замёрзла, пойдём обратно.

Она снова ударила меня по плечу, и мы пошли обратно.

Празднование продолжалось до вечера. Плов доели, шашлык доели, допили всё, что оставалось, и к семи часам люди начали разъезжаться. Мы с Соней вызвали такси, обнялись с Артёмом и Ксюшей, с родителями, и поехали в город. Соня заснула у меня на плече ещё на выезде из посёлка, и я всю дорогу смотрел в окно и думал о том, что этот день закончился, и что с этого дня мне пора заниматься уходом с Земли.

Просто исчезать я не собирался. Человек, который пропал без вести, оставляет за собой вопросы. Полиция будет искать и доставлять неприятности моим близким. Так было нельзя.

Инсценировать смерть, к слову, я тоже не хотел так, как это делают в кино. Автокатастрофа, пожар в квартире, утонул на рыбалке, замёрз пьяным в сугробе. Всё это выглядело мелко. Я хотел уйти так, чтобы родителям потом было, что рассказать внукам. Чтобы отец мог сказать: «Мой сын погиб, спасая людей».

Значит, нужен был случай. Подходящий, настоящий, такой, где гибель выглядела бы естественно. К тому же люди в этой стране, к сожалению, попадают в беду каждый день.

И сначала мне требовалось тело.

Одно дело, когда человек сгорает в огне и от него остаются одни зубы. Другое, когда есть труп, который можно опознать. Второй вариант закрывал все вопросы, и я решил, что сделаю именно так. Точную копию себя, с каждым шрамом, с каждой отметиной, которую у меня записали в медицинской карточке. С осколочным ранением правого колена, с рубцами на голени, с двумя старыми переломами, которые я получил ещё до войны, и с зубом, который мне ставили в семнадцать.

На это у меня ушло три дня и, врать не буду, работа оказалась сложной.

Начал я с себя. Точнее, с крови.

В квартире, в закрытой комнате, я поставил на пол таз, обычный, пластиковый, купленный в хозяйственном, и в течение первого дня наполнял его. Кровь у меня восстанавливалась быстрее, чем я успевал её терять, и к вечеру в тазу было литров двенадцать. Кровь я держал в стазисе, чтобы не сворачивалась, и с каждой порцией вплетал в неё руны памяти плоти.

Второй день я отдал ритуалу, который назвал про себя «Corpus Gemina» — тело-близнец.

Начертил на полу: кольцо формы, кольцо плотности, кольцо связи и кольцо удержания. В центр вылил всю кровь из таза, но она не растекалась, потому что стазис держал её. Потом я лёг рядом с этим пятном, положил на него ладони и стал напитывать его маной.

Я начал с костей. Заставил кровь загустеть в тех точках, где должны лежать бедренные кости, пока

К ночи второго дня на полу лежал скелет, покрытый красной плёнкой, и я смотрел на него и понимал, что впереди ещё половина.

Третий день ушёл на плоть.

Мышцы я растил слоями, поверх костей, заставляя кровь уплотняться в волокна, и каждое волокно требовало внимания. Печень, сердце, лёгкие, кишечник, всё, что обнаружит патологоанатом, если станет вскрывать. Я не был врачом, но за годы на Грее я исцелил столько людей, что знал человеческое тело изнутри лучше, чем любой хирург, и строил его так, как помнил. Кожа легла последней. Я вёл ладонью над телом, и кровь под ладонью бледнела, светлела, покрывалась сеткой пор, и на ней проступали шрамы. Голень, колено, тонкая белая полоса на подбородке, которую я получил в четвёртом классе, упав с гаража.

Волосы, ногти, зубы, и один из них, шестой сверху справа, я сделал из керамики, потому что настоящий мне ставили именно такой.

Когда я закончил, на полу лежал я.

Я стоял над ним и, признаться, мне было не по себе. Он лежал с закрытыми глазами, с теми же руками, с тем же лицом, которое я видел в зеркале каждое утро, и я поймал себя на том, что жду, когда он откроет глаза. Разумеется, он их не открыл.

Я накрыл его простынёй и закрыл дверь в комнату.

Но это было не всё.

На следующее утро я пошёл к нотариусу и написал завещание на родителей. Всё, что у меня было: квартира, счета, гараж. Нотариус, посмотрела на мою трость, на дату рождения в паспорте, и спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что после войны привык думать наперёд. Она кивнула и больше вопросов не задавала.

Из нотариальной конторы я поехал в банк.

Ипотеку на квартиру я брал ещё до контракта, и висела она надо мной до сих пор, хотя после всех выплат погасить её я мог давно. Но я не гасил, потому что человек, который в одночасье закрывает ипотеку, вызывает вопросы. Теперь мне было всё равно. Я внёс остаток целиком, и девушка в окошке трижды переспросила сумму, и я трижды повторил. Если у кого-то возникнут вопросы, откуда у инвалида боевых действий такие деньги, задать их мне уже не смогут.

Там же, в банке, я снял со счёта то, что мне выплатили по инвалидности.

Тут стоит объяснить, чтобы не было путаницы. Когда военнослужащего комиссуют по ранению, он получает несколько выплат, и все они идут разными путями. Первая, страховая, по обязательному государственному страхованию жизни и здоровья военнослужащих. Её выплачивает страховая компания, с которой у Минобороны заключён договор, и размер зависит от группы инвалидности, которую тебе установили по военной травме. Вторая, единовременное пособие при увольнении с военной службы по причине ранения, которое сделало тебя негодным к службе. Его платит уже само министерство. И третья, отдельная, президентская, за само ранение, которую платят всем участникам вне зависимости от того, комиссовали тебя или нет. Все три я получил ещё осенью, когда Артём помог с бумагами, и лежали они на счёте нетронутыми.

Теперь я снял всё.

Родителям я собирался оставить их вместе с деньгами, выигранными в Вегасе.

К вечеру я закончил со всеми делами и сел на кухне с чашкой чая.

Тело лежало в стазисе за стеной. Завещание лежало у нотариуса. Ипотека была закрыта. Деньги лежали в сумке под кроватью. Круг на дне Тихого океана ждал последней лей-линии.

Оставалось только одно. Разговор с родителями, Ксюшей, Артёмом и Соней.

Глава 22

Ничего выдумывать я не стал. Просто пригласил всех к себе в гости, тем более что и повод был хороший, и подходил он мне так, будто его специально подгадали.

День рождения.

С утра я снова смотался на Пхукет за морскими деликатесами, как делал перед разговором с Соней, и набрал очень много. Оттуда я прыгнул в Японию, в Кобе, где купил мраморной говядины для рибая, и продавец посмотрел на рубли с таким уважением, будто я ему протянул золото. После укрепления рубля так было теперь везде.

Дома я чарами убрал квартиру. Полы, окна, пыль на шкафах, разводы на зеркале в ванной. Накрыл стол. Лобстеры, креветки, устрицы на льду, рибай, который я пожарил уже под вечер, чтобы подать горячим, салаты, открыл вино. Убрал в ящик стола пять пергаментов, и сел ждать.

Первой пришла Соня. Она приехала на час раньше, чтобы, как она сказала, помочь мне, и встала в дверях кухни, увидев накрытый стол.

— Соколов, ты что, кухарку нанял?

— Сам, — ответил я.

— Врёшь.

— Попробуй.

Она попробовала устрицу, закрыла глаза и сказала, что берёт свои слова назад. Я налил ей вина, она сделала глоток, поставила бокал на стол, повернулась ко мне и полезла целоваться. Я, разумеется, ответил. Она прижалась ко мне всем телом, и я опустил руки, задрал ей подол платья, она выдохнула мне в губы, и в этот момент в дверь позвонили.

Соня отстранилась, поправила платье и прошептала мне на ухо.

— Сегодня тебя ждёт бессонная ночь.

Я кивнул и подумал: захочет ли она со мной спать после того, что я ей сообщу?

Пришли родители. Мать обняла меня с порога, отец пожал руку, а потом обнял тоже, и мать тут же протянула мне пакет с подарком, которым оказался свитер. Отец подарил нож. Хороший, охотничий, с рукоятью из карельской берёзы.

— Мам, пап, спасибо.

— С днём рождения, сынок, — сказала мать и посмотрела мне за спину.

Соня вышла в коридор, и родители переключились на неё. Мать обняла её, спросила про работу, про маму, про то, как она доехала, а я стоял в стороне и смотрел, как эти две женщины разговаривают так, будто знакомы всю жизнь.

Следом пришли Ксюша и Артём. Сестра сразу прошла к столу, посмотрела на устриц и сказала, что ей нельзя, а потом сказала, что одну можно, и съела две. Артём вручил мне конверт, в котором, как выяснилось позже, лежал сертификат на охотничье ружьё, и с хитрой улыбкой добавил, что нож от отца и ружьё от него, это совсем не сговор. Ага, как же, поверил.

Вскоре все расселись.

Мать с отцом с одной стороны, Ксюша с Артёмом с другой, Соня рядом со мной. Отец разлил. Первый тост сказал он. Короткий, за сына, и выпили. Второй сказала мать, длиннее, про то, каким я был в детстве.

Ели вкусно. Разумеется, хвалили лобстеров. Отец сказал, что никогда такого не ел, и спросил, где я это взял. Я ответил, что есть места. Мать посмотрела на меня с прищуром, но промолчала. Ксюша рассказывала про подготовку к родам, Артём про то, что загнал строительную бригаду переделывать гостевую спальню под детскую комнату.

А я всё ждал подходящей минуты.

Сидел, ел, отвечал, смеялся, где положено, и ждал. Ждал, когда наступит момент, в который можно будет встать и сказать людям, которые меня любят, что я не тот, за кого они меня принимают, и что я ухожу. Врать не буду, я ждал его час, ждал два, и с каждым тостом понимал, что момент этот не наступит. Потому что в таком деле подходящей минуты не существует. Есть только та, в которую ты решишься.

И я решился.

Я поднялся с бокалом.

— Я хочу сказать, — начал я, и за столом притихли, — что рад всех вас видеть. Сегодня здесь собрались самые близкие мне люди. Все, кто у меня есть.

Соня зарделась. Она опустила глаза в тарелку, и в мыслях у неё стояло чёткое, как надпись на стене: «Он сейчас сделает предложение». И следом: «Я скажу — да».

Сегодня, в эту минуту, при родителях, она бы сказала мне «да», и мне, честно, было жаль её разочаровывать.

— Мам, пап. Я никогда вам этого не говорил, потому что мужчины в нашей семье таких слов не говорят. Но сегодня скажу. Я вас люблю. Вы вырастили меня так, что я, где бы ни оказался, знал, что такое хорошо и что такое плохо. Мне это, поверьте, пригодилось. Больше, чем вы думаете. Спасибо вам.

Мать поднесла салфетку к глазам. Отец просто кивнул.

— Тём. Ты мой лучший друг, и ты нашёл свою половину в моей сестре. Я не знаю, кому из вас двоих больше повезло, и, думаю, вы сами не знаете. Но я счастлив, что это случилось.

— И Соня, — я повернулся к ней. — Я повстречал тебя, когда не ждал, что повстречаю хоть кого-то. Ты стала мне дорога. Я это говорю при всех, чтобы ты знала.

Она подняла глаза, и в них было всё, что она собиралась ответить.

Я выпил. Потом подошёл к столу, поставил бокал, выдвинул ящик и свободной рукой достал магические договоры.

— А сейчас, — сказал я, — я хочу, чтобы все представили, что вы находитесь в волшебном мире Гарри Поттера, где договоры имеют силу. И мы сейчас совершим одно магическое таинство.

— Ого, братец, — сказала Ксюша, — а ты решил конкурсы устроить?

— Вроде того.

Я раздал пергаменты.

Артём взял свой, развернул и прочитал. Я видел, как двигаются его глаза. Договор о неразглашении, составленный так, будто его писал средневековый писарь: «Подписавший клянётся не разглашать сказанного за этим столом никому, кроме сидящих за ним, ни словом, ни письмом, ни знаком, и в подтверждение отдаёт каплю крови». Артём, который в жизни подписал тысячи договоров, дочитал до конца, ухмыльнулся и решил, что это шутка. Я протянул ему перо, каким пишут каллиграфы, и он поставил размашистую подпись.

Он не заметил, что перо кольнуло его в палец. Никто не заметил. Перо было сделано так, что укол ощущался как царапина от бумаги, а капля крови, которая выступила на подушечке, тут же уходила в пергамент, и пергамент её впитывал.

Отец подписал, косясь на Соню и усмехаясь. Мать подписала, покачав головой. Ксюша подписала и спросила, где приз. Соня подписала последней.

— И что же ты такое хочешь нам рассказать? — спросил отец насмешливо, глядя на Соню.

Вместо ответа я поднял руку.

Пять пергаментов сорвались со стола и полетели ко мне. Они летели медленно, чтобы все успели увидеть, и легли мне в ладонь стопкой, один на другой, аккуратно, как их положил бы секретарь.

За столом стало тихо.

Артём смотрел на мою руку. Ксюша смотрела на пергаменты, потом на стол, где они только что лежали, потом снова на пергаменты. Отец сидел с открытым ртом и с рюмкой в руке, которую забыл поставить. Мать медленно отложила вилку. Соня не двигалась вообще, и в мыслях у неё была пустота.

Я щёлкнул пальцами.

И посреди комнаты, между столом и окном, появился архангел Михаил. В серебряных доспехах, с крыльями, с венцом над головой, и свет от него ложился на стены. Его знала вся планета.

— Вот как-то так, — сказал я.

Никто не пошевелился.

Я развеял иллюзию, но оставил крылья… настоящие, которые, к слову, прорвали рубашку.

— Пока никто не начал задавать вопросы, — сказал я, — я расскажу всё сам. От начала до конца. Я вас прошу, дослушайте.

Никто не возразил. Никто, кажется, не мог.

— Меня зовут Костя Соколов, — начал я. — Я ваш сын, ваш брат, твой друг, и это правда. Но меньше года назад… на войне, я умер.

Мать вздрогнула.

— В окно моей позиции влетел дрон. Его я тогда не сбил, и он разорвался, а я умер. Только вот я не попал туда, куда попадают все. Я очнулся в другом теле, на другой планете, за столько световых лет отсюда, что цифру я даже не знаю. Планета называется Грея. Там есть магия. Настоящая, как в тех книгах, что читала Ксюша. И тело, в которое я попал, принадлежало молодому человеку по имени Андер Арес, младшему сыну древнего магического рода. Он умер за секунду до того, как я в нём проснулся, и я до сих пор не знаю, отчего. Я прожил в этом теле годы. Я стал этим человеком. Его память, его семья, его дар, его имя. Костя и Андер смешались во мне так, что я уже не отделяю одно от другого.

Артём открыл рот, но я поднял руку, останавливая его, и он не стал перебивать.

— Род Арес, в который я попал, ведёт своё начало от богини. На той планете так говорят: богиня войны Арес, прародительница рода. Я думал, что это сказка. А потом я узнал про богов, которые называют себяфинары.

Про Арес, которая когда-то давным-давно, задолго до того, как на Земле построили первую пирамиду, проводила эксперименты над теми, кто жил на Земле. Про то, что она смешивала свою кровь с кровью смертных и смотрела, что получится.

И вот что я вам скажу, — продолжил я, — мы носители её крови точно так же, как род Арес на Грее. Просто у нас это спит, а у них

— Костя, — сказала мать тихо, — ты сейчас…

— Мам, я закончу, и ты спросишь всё, что захочешь. Пожалуйста.

Она замолчала.

Я рассказал про войны.

Про первую, когда две страны объединились и напали на королевство, в котором жил мой род, и как я сжёг в облике дракона столицу эльфов и столицу Клифа, и как на моих глазах убили человека, которого я считал наставницей. Про войну сПустошью, землями, где живут такиетвари, каких Земля не знает. Проличей, вестников смерти, муравриарха, старшуювестницу, которую я захватил и принёс в жертву, чтобы вернуть на планету драконов. Про Софью, женщину, которая была мне дорога и про то как она развязала войну ради тёмного бога, после чего убил её.

Я не смягчал. Я рассказывал так, как было, и видел, как отец, который прошёл через многое, слушает меня, не моргая.

— А потом, — сказал я, — на Грею напали. Цивилизация из космоса, с кораблями, которые опускаются с орбиты и жгут города синим огнём. Фриранцы, так они называют себя. Они делают из менее развитых рас солдат для своих войн. И, — сделал я паузу, — против них не помогала магия. Я пытался. Я решил отдать своё тело богине Арес, которая жила во мне. Чтобы она вернулась и защитила планету. Я начертил ритуал и начал его.

— И что? — спросил Артём хрипло.

— И пришёл другойфинар. Его зовут Януш. Он верховный, сильнее всех остальных, и он прервал ритуал, победил меня и Арес, а потом прочитал мою память. Всю. От первого класса до последней войны. И то, что он там увидел, его позабавило. Он решил меня не убивать и отправил меня домой. В то самое утро, когда в окно влетел дрон.

Я посмотрел на мать.

— Только на этот раз я его сбил.

Мать закрыла лицо руками.

— Я до сих пор не знаю, друг мне этот Януш или враг, — продолжил я. — Он вернул мне жизнь, и он же оставил Грею умирать. Он приходил ко мне сюда, в эту квартиру. Что у него на уме, я не понимаю. Но я жив, и жив я благодаря ему.

— А ангел? — спросила Ксюша.

— А ангелом, — сказал я, — как ты поняла, был я. Когда я вернулся, у меня осталось немногое. Тело, которое само себя лечит. Дар крови. Кое-что ещё. Магии здесь почти нет, и я собирал её по крохам. А потом я увидел по телевизору девочку, на которую собирали деньги. И пошёл в онкоцентр. Потом в другой. Потом я понял, что не могу сидеть и смотреть, как здесь идёт война, когда я могу её закончить. Я видел, как умирают люди, на двух планетах, и мне хватило. Я использовал веру землян, потому что архангелу поверят быстрее, и я закончил войну.

Я замолчал.

Крылья за спиной чуть шевельнулись, и мать, услышав шелест, отняла руки от лица и посмотрела на них.

— Так договор не игра? — серьёзно спросил Артём.

— Нет, — ответил я. — Вы не сможете об этом говорить ни с кем, кроме тех, кто сидит за этим столом. Попробуете, пропадёт голос на сутки. Это не наказание. Это защита. Для вас.

Мать подняла на меня взгляд.

— Костя, — сказала она. — Ты ведь не просто так рассказал нам об этом. Что ты задумал?

Вот она, минута. Та, в которую я решился.

— Я нашёл способ вернуться на Грею, — ответил я.

Про вали, про ретранслятор, про корабль в Неваде я не сказал ни слова. Я и так вывалил на них больше, чем человек способен переварить за один вечер.

Соня выронила вилку, та соскользнула на пол, и она даже не наклонилась за ней. Она смотрела на меня с таким недоверием, будто из всего, что я сказал за последние полчаса, поверить она не могла именно в это.

Ксюша подошла ко мне.

— Зачем ты хочешь туда вернуться? — спросила она. — Здесь твой дом. Твоя семья. Мы!

— Потому что там тоже моя семья, — ответил я. — Я уже говорил. Моё сознание смешалось с настоящим Андером Аресом. У меня там братья. Сестра. Племянники. Я оставил их под властью чужой армии, которая забирает с планеты девушек тысячами и ставит правителей на колени. Землю я спас от самоуничтожения. Теперь настала пора спасти Грею.

Соня поднялась из-за стола.

Она вышла на кухню, не сказав ни слова, и через секунду оттуда донёсся звук, который я узнал бы из тысячи. Она плакала. Рыдала, зажав рот, чтобы мы не слышали, но мы, разумеется, слышали.

Мать была в шоке, как и все, кто оставался в комнате. Но она тут же указала мне на дверь. Молча, движением подбородка, и я понял, что она отправляет меня успокаивать Соню.

Я пошёл.

Соня стояла у окна, спиной ко мне, вцепившись в подоконник. Плечи у неё тряслись. Я подошёл, встал за спиной и не стал трогать её, потому что знал, что сейчас трогать нельзя.

— Соня.

— Не надо.

— Я должен сказать тебе ещё одно.

Она повернулась.

Лицо у неё было мокрое, тушь потекла, и она смотрела на меня так, как смотрят на человека, которого только что поймали на лжи.

— Что ещё?

— Меня там ждёт сын и его мать. Моя жена.

Пощёчина прилетела сразу. Я видел, как двинулась её рука, и мог уйти от удара, но не сделал этого. Ладонь ударила меня по щеке со звуком, который наверняка услышали в комнате.

— Убери эти чёртовы крылья! — закричала она. — Ты не ангел!

Я выполнил её просьбу.

— Ты мне врал, — кричала она. — Всё это время. Я лежала с тобой и думала, что знаю тебя с первого класса. Я говорила тебе, что люблю. И знал, что у тебя жена и ребёнок.

Она ударила меня ещё раз, уже кулаком в грудь. Это было не больно, и от этого было хуже.

Это была ожидаемая реакция. Она сердилась на меня не из-за ребёнка и жены, а потому что я собрался её бросить.

И я стал ментально её успокаивать. Просто гасил ту волну, которая её захлестнула, чтобы она смогла дышать, и ничего больше. Я снял с неё дрожь. Снял с неё ощущение падения, которое у неё было в груди. Оставил всё остальное: злость, обиду, боль, потому что это принадлежало ей, и убирать это я не имел права.

Она задышала. Отступила на шаг. Вытерла лицо ладонью и посмотрела на меня уже иначе.

— Ты сейчас что-то сделал, — сказала она.

— Да.

— Не смей больше.

— Хорошо.

Мы стояли и молчали. За стеной

— Скажи мне одну вещь, — проговорила она. — Когда ты должен был мне рассказать? Вот честно. Когда?

— Я думал об этом каждый день, — ответил я. — Но только представь… мы сидим в кафе, на первом свидании, и я говорю тебе: «Соня, я маг с другой планеты, у меня там жена и сын, я архангел Михаил, и ещё я умею читать твои мысли». Что бы ты сделала?

Она помолчала.

— Позвонила бы брату, — сказала она наконец. — Чтобы тебя отвезли по семнадцатому маршруту*.

(В Кемерово маршрутное такси с таким номером возило людей к психбольнице).

— Вот видишь.

— Это не оправдание.

— Нет. Это причина. А оправдания у меня нет. Я не собирался тебя обманывать. Я собирался держать тебя на расстоянии, но не получилось. Ты стала мне дорога, Сонь. Настолько, что я не смог исчезнуть, оставив тебе записку. А я мог… — Я сделал паузу. — Сонь, я до последнего не знал, смогу ли вернуться, и стал налаживать жизнь здесь. Ты не была той, с кем я решил просто скоротать время или развлечься. — Всё это время она смотрела мне в глаза, отслеживая вру ли я. Но я говорил правду, и она это видела и понимала, хотя это было сложно. — Я мог просто уйти, и ты бы горевала месяц, год, а потом бы жила дальше, но я не смог. Поэтому ты сидишь здесь, и я рассказываю тебе всё. Всё, что есть. Потому что ты заслуживаешь правды.

Соня опустилась на табуретку и уронила руки на колени.

В кухню вошла Ксюша с бокалом вина. Она поставила бокал перед Соней, положила ей руку на плечо, а мне сказала.

— Иди к родителям. Я побуду с ней.

Я вышел.

В комнате никто не сдвинулся с места. Отец сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в стену. Мать смотрела на дверь, из которой я вышел. Артём налил себе водки, выпил и не закусил.

— Сядь, — сказал отец.

Я сел.

— Мы всё слышали, — сказала мать. — Про сына.

— Я знаю.

Отец не выдержал и засмеялся. Он хлопнул ладонью по столу и посмотрел на мать.

— Вот, я же говорил, что Костя нас первым бабкой с дедкой сделает! И оказался прав!

— Ты говорил, что он сделает это в двадцать лет от какой-нибудь дурочки, — сказала мать.

— Ну, ошибся немного.

Мать сердилась на меня. Я это видел без всяких мыслей, по тому, как у неё сжимались губы. Но всё равно она улыбнулась, и улыбка вышла кривой. Она сказала.

— Расскажи. Про сына, про жену, про всё.

И я стал рассказывать.

Про Нанали. Про то, что она дракон, настоящий, с чешуёй и с крыльями, и что в человеческом облике у неё белые волосы и оранжевые радужки глаз, которые видят меня насквозь. Что ей больше ста лет, и по меркам её расы она молодая. Что она игривая, прямая, что она первая заговорила со мной, и что она из тех женщин, которые сначала делают, а потом спрашивают. Что она носила нашего ребёнка семь месяцев в яйце, потому что драконы так рожают, и что я стоял рядом, когда яйцо треснуло.

— В яйце, — повторил отец.

— В яйце, пап.

— Мать, ты слышала? Внук из яйца.

— Слышала, — усмехнувшись, сказала мама. — Дальше, Костя.

Я рассказал про сына. Что его зовут Артур, он дракон, и что он пробудет в таком облике до четырнадцати лет, пока не проснётся магическая искра. Что он рыжий, с золотыми глазами, что охотится за собственным хвостом, что приносит мне гальку с озера и кладёт к ногам, потому что для него это сокровище.

Мать плакала уже не таясь.

Тут я почувствовал, что в дверях кухни стоят. Обернулся. Соня и Ксюша стояли на пороге и слушали. Соня держала бокал, и лицо у неё было умытое.

Я продолжил рассказ.

Про братьев. Про Сэма, старшего, главу рода, который тянет на себе всё и боится, что слабее нас, и никогда в этом не признаётся. Про Мишеля, ехидного, язвительного, который в бою страшнее всех, а за столом самый смешной. Про Сириуса, молчаливого, который потерял брата и до сих пор несёт это. Про Бель, сестру, которая варит яды и любит меня сильнее всех. Про Веронику, жену Сэма, про племянников, Гектора и близняшек. Про дядю Селви. Про Марию, служанку, которую я поклялся выдать замуж и не успел.

Артём разлил по рюмкам, и мы выпили. Даже мать.

— Так ты там князь? — спросил Артём, ставя рюмку. — Плюс ко всему ты дракон? Будешь сражаться с космическими захватчиками, похожими на обезьян… Знаешь, если бы ты тут не щеголял с крыльями и не предстал в образе ангела, я бы покрутил у виска и уже отправил тебя по семнадцатому маршруту.

— Да, — ответил я, усмехнувшись. — Всё так и есть.

— Костя, — сказала Ксюша от двери, — и что, ты больше никогда не вернёшься сюда?

Я видел, как напряглась Соня.

— Не знаю, — ответил я. — Проблема в том, что переход слишком энергозатратный. Чтобы открыть дорогу в одну сторону, нужна энергия, которую в обычных условиях не собрать. Мне повезло. Второй раз может не повезти.

— А что, если ты украдёшь у этих обезьян корабль? — спросил Артём.

Я задумался.

— Знаешь, — сказал я, — это уже более правдоподобный вариант. Но чтобы ты понимал. Корабль у них не машина, где крутишь руль и жмёшь на газ. Это махина размером с город, которая держится на технологиях, ушедших от нас настолько, что я даже не понимаю, что там двигатель, а что обшивка. Они очень сильно ушли от нас вперёд, и меня больше волнует, как их победить, а не как на них летать.

— Костя, — обратилась мать. — А может, всё-таки забыть о том, что там происходит, как сон?

Я посмотрел на неё.

— Мам, а ты сама бы смогла так сделать? Иметь возможность увидеть меня или Ксюшу и бездействовать?

Мать отвернулась. По её лицу покатилась слеза, и она даже не стала её вытирать. Отец обнял её за плечи и притянул к себе.

— Ну, будет тебе плакать, — сказал он. — Наши дети растут. Тем более, если Бог даст, Костя сможет нас навещать. Только представь, как он возьмёт нас с собой бороздить космические просторы.

Мать улыбнулась сквозь слёзы, и я подошёл и обнял её. Она вцепилась в меня так, будто я уходил уже сейчас.

— Ты можешь взять меня с собой? — вдруг раздался голос Сони.

Nota bene

Книга предоставлена

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Князь Андер Арес. Книга 12