Клуб «Монреаль»

Пролог

Закладка:

Александр Аннин

КЛУБ «МОНРЕАЛЬ»

Начало августа выдалось дождливым и холодным. Начиная с Ильина дня, латунное небо изливало на Москву потоки воды, ненадолго утихавшие лишь затем, чтоб уступить место порывистому, не ко времени, осеннему ветру.

Недаром в народе говорят: «На Ильин день до обеда – лето, а после обеда – осень». Довольно странная, кстати, поговорка, если учесть, что по старому стилю память Ильи Пророка отмечают едва ли не в самый разгар июля.

Распорядитель ночного клуба «Монреаль» Вениамин Андреевич Егоршин выглянул в окно своего кабинета, увидел, как в сгустившихся сумерках гнется под напором ветра высоченная береза (надо будет приказать спилить ее к едрене фене!) и уже в который раз пробурчал себе под нос:

– Погода шепчет: займи, но выпей…

В последнее время Егоршин перешел исключительно на смирновскую водку штатовского производства – не пить же, в самом деле, датскую, до этого он еще не дошел. Дело в том, что врач Вениамина Андреевича, видя всю бесплодность своей агитации за трезвый образ жизни, посоветовал Егоршину, коль скоро он не может совсем отказаться от спиртного, употреблять какой-нибудь один сорт напитка, желательно – «беленькую» высшего качества. И никаких тебе виски, джина, коньяков и – упаси Боже! – ликеров.

Для того, чтоб внять шепоту погоды и выпить, Вениамину Андреевичу не требовалось занимать денег. Закрома клуба «Монреаль» ломились от разнообразных сортов горячительного. Вениамин Андреевич как-то шутки ради произвел нехитрые вычисления и пришел к выводу, что клубных запасов выпивки должно хватить ему лет эдак на двадцать, даже с учетом запредельного литража потребления.

Открытие это, впрочем, отнюдь не было отрадным для распорядителя «Монреаля». Во-первых, сам факт подобных вычислений говорил о том, что других дегустаторов арсенала клуба «Монреаль», помимо толстяка Егоршина, можно было принимать в расчет лишь условно, ибо таковых осталось совсем немного. Во-вторых, Вениамин Андреевич не был уверен даже в том, что проживет еще хотя бы двадцать дней, не то что два десятка лет.

Эти «летальные» предчувствия резко изменили характер и поведение распорядителя клуба «Монреаль». Он был то желчным, то наигранно беспечным; шутки и выходки, которые он проделывал в кругу приятелей, не раз заставляли тех усомниться в его умственном здравии. Впрочем, друзья списывали очередной фортель Вениамина Андреевича на перманентное состояние опьянения. Нечего было и думать, что в таком состоянии Егоршин всерьез возьмется за наведение порядка в своем заведении.

Как-то разом, в одночасье «Монреаль» утратил былую популярность среди богатых и знаменитых, а людям среднего достатка делать здесь было нечего – цены в клубе традиционно держались на заоблачном уровне. И снижать их у Егоршина не было ни малейшего желания. Всякий раз, махнув «беленькой», Вениамин Андреевич обретал какую-то отчаянную решимость «стоять до конца», удерживать свои позиции в рейтинге ведущих VIP – клубов столицы. И почему-то эта решимость (качество само по себе похвальное для бизнесмена) распространялась исключительно на «ломовые» расценки, которые, к тому же, постоянно пересчитывались по курсу стремительно растущего доллара.

С какого же такого перепугу представители бомонда и финансовой элиты вдруг, будто сговорившись, перестали бывать в «Монреале»? Логически объяснить это Вениамин Андреевич не мог. Случилось, правда, за последнее время несколько фатальных событий, которые никакому заведению не прибавят популярности.

Так, с месяц назад в туалете при клубном ресторане расстреляли малоизвестного провинциального мафиози. Затем один из довольно респектабельных клиентов предъявил претензии, что подхватил дурную болезнь от девочки из «Монреаля», однако при тотальной врачебной проверке выяснилось, что все гейши абсолютно здоровы, даже элементарного герпеса ни у одной не нашлось…

Но, сами понимаете, репутацию «чистого» борделя клуб утратил навсегда. Как там в известном анекдоте? «Семеновых на праздник приглашать не будем. В прошлый раз после их визита серебряные ложки пропали». – «Да что ты говоришь! Семеновы – самые порядочные люди на свете!» – «Так то оно так, и ложки потом нашлись… Но неприятный осадок на душе остался».

И все-таки причины того, что по вечерам танцпол, ресторан и нелегальное казино клуба «Монреаль» оставались практически безлюдными, были тоньше, и объяснять их одними только вышеупомянутыми эксцессами было бы неумно. Прямо скажем, неправильно бы это было. Просто в клубе как-то незримо изменилось настроение, атмосфера. Было ли тому причиной вечно пьяное, обрюзгшее лицо Егоршина? Или невесть откуда возникшие хамские нотки в интонациях заворовавшихся крупье и официантов?

Да, разумеется. И Егоршин живо представлял себе такой вот приблизительно разговорчик между какими-нибудь приятелями-толстосумами: «Ну что, сегодня вечером, как обычно, в «Монреаль?» – «Да ну его… Там уже не то, что раньше, кисло как-то. Я тебе лучше одно новенькое местечко покажу, высокий класс!»

И вирус неприязни к излюбленному когда-то ночному клубу мгновенно охватил всех завсегдатаев, зародившись в момент такого вот примерно разговорчика. А где взять новых членов клуба, на каком призывном пункте? Случайный гость, заглянув в «Монреаль» и увидев скучающих барменов, пустынный ресторан и чрезмерно назойливых из-за отсутствия клиентов девочек, второй раз здесь уже не появлялся. Коли никто сюда не ходит, то и мне здесь делать нечего – резонно рассуждал такой посетитель.

Вениамин Андреевич снова плеснул себе в высокий бокал с толстым дном, выпил, загрыз лимончиком. И опять стал мысленно репетировать свой телефонный отчет перед истинным, теневым хозяином клуба академиком Ардашкиным, пребывавшим ныне в неизвестных широтах.

Ну, конечно же, надо будет сказать о визите представителей «Мосэнерго», объявивших о повышении тарифов на электроэнергию (причем пересчет оплаты надо было произвести аж с начала года, и даже у поддатого Егоршина глаза повылезали из орбит, когда до него дошел размер семизначной суммы). Мириады огней, бегущих по фасаду и крыше «Монреаля», не затухали ни днем, ни ночью…

Егоршин кинулся из одной крайности в другую: приказал гасить электричество в светлое время суток. Однако даже при отключенном наружном освещении и минимальном внутреннем потреблении счетчики фиксировали фантастический расход электричества! Что за мистика?

И тут Егоршин понял, что сотни и тысячи киловатт поглощает таинственное электронное оборудование, расположенное в где-то в недрах подвальных лабиринтов клуба «Монреаль». Да-да, то самое оборудование, которое, по предположению Вениамина Андреевича, было установлено не иначе, как для слежки за всеми посетителями – как постоянными, так и разовыми, случайными. Скорее всего, именно ради сбора столь полезной информации академик Ардашкин и основал на излете 90-х этот претенциозный развлекательный клуб. Прибыль была делом второстепенным…

Вениамин Андреевич, поминутно озираясь, спустился в подвал. Ну, с первым подземным этажом он был знаком хорошо, мог перемещаться здесь с закрытыми глазами: тут располагались апартаменты нелегального борделя. Что ж, спустимся еще на два пролета… Здесь тоже все привычно и давным-давно изучено по квадратным сантиметрам: подпольное казино со столами для рулетки, блэк-джека, покера, игровыми автоматами, баром и небольшим дансингом.

Чуть вздрагивая, Егоршин продолжал спускаться по «кругам ада» – так он именовал про себя эти наслоения подземных чертогов. На самое дно многоярусного сооружения под названием клуб «Монреаль» вела уже не та широкая, крытая ковром лестница, что была доступна для осведомленных посетителей борделя и казино… Теперь, на пути к неизвестности, под ногами дебелого распорядителя чуть прогибались узенькие железные ступени.

В кромешной тьме Егоршин водил синим лучом фонарика, он дерзнул наведаться в эти потаённые недра впервые за полтора десятка лет своей бессменной службы… Взгляд уткнулся в серую бронированную дверь, абсолютно гладкую, без намека на замочную скважину.

Егоршин тупо переминался с ноги на ногу, как вдруг в его нагрудном кармане заверещал мобильный телефон. Вениамин Андреевич вздрогнул, но вовсе не потому, что удивился звонку: в клубе находилась собственная установка ретрансляции сигнала на любую глубину. Просто распорядитель уже нутром чуял, КТО ему звонит…

Нетвердой рукой Вениамин Андреевич поднес аппарат к уху и услышал до обморока знакомый старческий голос:

– Вы, кажется, заблудились, милейший?

Больше Вениамин Егоршин не спускался в подвал. От греха…

Он продолжал сокращать расходы: уволил почти всю службу безопасности (кого охранять-то?). Оставил лишь трех бугаев, дежуривших три дня в неделю – пятницу, субботу и воскресенье, когда в «Монреале» худо-бедно собиралось человек сорок.

Закладка:

Снял с довольствия и всех гейш, и теперь для клиента в случае надобности выписывали девочку по телефону. Наконец, Егоршин уволил практически всех крупье, сохранив только двоих, да и то на время уик-эндов. А если кто-то приходил играть среди недели, то обязанности крупье выполнял племянничек Егоршина Сева.

Надо было бы Севку первым уволить, но Вениамин Андреевич не решился… Родной племяш внушал ему непонятный, а оттого – еще более гнетущий страх.

Итак, отчет для Ардашкина. Хм… Пугал Егоршина не сам предстоящий разговор, а то, что таинственный академик не звонил ему уже две недели. Ну, если не считать того памятного звонка… Это когда Вениамин Андреевич, преодолев некий внутренний барьер, спускался на самое «дно» «Монреаля». Будто подводник в Марианскую впадину. А потом, как и подобает чересчур самонадеянному аквалангисту, был пробкой выброшен наверх. И потом, обессиленный, долго приходил в себя, словно раздавленный черной, безжизненной толщей воды.

Это зловещее молчание академика Ардашкина повергало распорядителя клуба в тихую панику, что, разумеется, вело к увеличению литража потребляемого пойла. Уж лучше бы академик грозно отчитал его, уволил, наконец, чем такое демонстративное игнорирование своего давнего помощника и распорядителя. Это называется – на нем поставили крест. Уж не могильный ли? Может, Ардашкин давно держит связь с племянничком Севкой, получает отчеты от него, а не от вконец завравшегося Вениамина Андреевича?

Было только одно обстоятельство, которое поддерживало толстяка Егоршина, не давало ему совсем уж упасть духом. Только бы продержаться еще хотя бы неделю… Две недели… Три.

Продержаться среди живых.

И тогда все вернется на круги своя, ресторан и казино вновь заполнятся мужчинами в смокингах и дамами в горностаях и бриллиантах.

«Что ж, по вере вашей да будет вам, Вениамин Андреевич!» – эхом звучал в ушах распорядителя знакомый до ужаса голос.

Глава первая

– Хорошо! – сказал Пашка и тут же с досадой сплюнул тягучую слюну. После горячего укола (два куба «мульки» из отменного героина) хотелось молчать, тупо уставившись в еле различимый проем землянки. А он взял и одним словом «расплескал» налитый в душе и теле кайф.

– Ничего хорошего, – вяло отозвался Странник.

Этот двадцатилетний питерский хиппи добрался до здешних мест бог знает каким образом. У Пашки-то был честь по чести оформленный загранпаспорт с Шенгенской визой и лондонской регистрацией, тогда как Странник мог в случае чего предъявить только замызганный общегражданский российский паспорт старого образца.

На северную Ютландию с ночного неба все сыпала и сыпала нескончаемая водяная крупка. Мерзкий, пронизывающий ветер, к которому просто нельзя привыкнуть, дул со стороны пролива Скагеррак, и нечего было надеяться хотя бы на малую передышку в неутомимой работе этой чудовищной аэродинамической трубы.

Влажные порывы то и дело захлестывали небрежно выкопанное укрытие, осыпающиеся стены источали могильный смрад. И сама мысль о том, что он находится в центре объединенной Европы, в лоснящемся от роскоши Датском Королевстве, казалась Пашке Долганову дикой до безумия. Это фантастическое ощущение нереальности происходящего пронзало избалованного парня счастливым восторгом.

Они познакомились со Странником несколько дней назад, в Христиании, всемирной столице хиппи. Столица эта являла собой полуразрушенный рабочий квартал в Копенгагене, который в 70-е годы «волосатики» каким-то чудом отвоевали у городских властей, обнесли забором… И зажили здесь по своим законам. С тех пор Христиания превратилась в своего рода Мекку для хиппи всех стран – от Америки до Австралии.

Двадцатидвухлетний студент Оксфорда, сын российского нефтяного воротилы Пашка Долганов быстро прескучился жизнью в британском университетском городке. И, вкоре после не слишком успешной сдачи весенних экзаменов, юный Долганов – вместо того, чтобы поехать на каникулы в Москву – рванул «по европам». Благо папашины денежки позволяли. Он уже был наслышан о Христиании, о странных людях, населяющих этот почти потусторонний, призрачный город… И посему ноги (а точнее – комфортабельный скоростной поезд) принесли его в Копенгаген.

Поначалу хиппари отнеслись к Пашке с недоверием, а говоря точнее – с откровенной враждебностью. Цивильный, недешевый прикид, короткая стрижка и жизнерадостное, розовое лицо юного Долганова просто не могли вызвать положительных эмоций у изможденных наркотиками, нечесаных и немытых хиппи. Но Пашка быстро стал своим среди этого оригинального сообщества: его кошелек, вернее – кредитная карточка – сделалась общим достоянием, что полностью соответствовало неписаным законам хиппи.

Однако сам Долганов был до глубины души разочарован. Он-то рассчитывал угодить на самое дно современного общества, вдохнуть одуряющий аромат морального (да и телесного) разложения, а увиденное им в Христиании было знакомо до боли, и потому острого впечатления не производило. Дома столетней давности отчетливо напоминали родные хрущобы, а нравы здесь мало чем отличались от суровых законов выживания в российских рабочих окраинах…

Да, люди действительно не мылись в Христиании месяцами, всюду валялся мусор, длинноволосые парни и девушки ходили в довольно-таки замызганных обносках. Жилища, которые власти не раз пытались снести, обветшали до прямой угрозы обрушения, в них не было ничего, кроме убогого топчана да порнографических плакатов.

И вместе с тем в Христиании были магазины, бары, здесь соблюдался относительный порядок – ни тебе поножовщин, ни групповых совокуплений под открытым небом… Юные и не очень юные мамаши прогуливались с детишками, а марихуану, оказывается, согласно датским порядкам, можно было курить открыто, не таясь. И, кстати, покупать тоже – в Копенгагене, на Рас…дяй-стрит, под бдительным и поощряющим взором полицейских (мол, как бы не обманули клиента, не подсунули какую-нибудь дрянь вместо «травки»).

Пашка вырос в барачном поселке нефтяников под Тюменью. Те же примерно условия, что в Христиании. Разве только небольшое отличие: куда обильней, чем анашу, взрослые и подростки употребляли в бараках водку. Н-да, не сразу папаня стал миллионером, семейка Долгановых мыкала горе вплоть до конца девяностых, уж Пашка-то помнит, хоть и мелкий был… И Христиания, которая добропорядочным датчанам представлялась чем-то вроде твердого шанкра на теле Копенгагена, всего лишь навсего уносила оксфордского студента в не столь далекое детство.

В общем, никакой особой новизны тут для паренька из российской глуши не наблюдалось.

Юный хиппи из Питера, называющий себя Странником, выслушал в заплеванном баре Христиании сетования Пашки и, под воздействием очередной дозы героина, оплаченного богатеньким соотечественником, предложил Долганову отправиться на север, к Скагену. «Только там, братишка, ты сможешь оказаться среди настоящих хиппи, – говорил Странник. – Ну, короче, это люди, которые добровольно стремятся дойти до последнего предела, понимаешь? Живут в землянках, не признают никаких атрибутов цивилизации. Ну, кроме наркотиков и пива. Пиво им туда один добрый барыга привозит, в кегах». «А чем же они питаются, на что наркоту покупают?» – заинтересовался Пашка. «Да местные жители неподалеку от их землянок просроченные продукты сваливают, а уж с дурью – как повезет».

И они двинули на север. За Пашкой и Странником увязался датчанин Йенс – хиппарь без возраста, без прошлого и будущего. Взяли – авось пригодится при знакомстве с пещерными жителями…

Йенс и вправду сослужил им службу: после его коротких переговоров с угрюмым «викингом», который, очевидно, имел относительный авторитет среди обитателей землянок, вновь прибывшим указали на полуобвалившуюся нору в песчаном холме, хозяин которой недавно отошел в мир иной и был закопан тут же, чуть в стороне от поселения.

И вот они здесь втроем: безразличный ко всему Йенс, питерский бродяга по прозвищу Странник и студент Оксфорда, сын миллионера Пашка Долганов. «Герыча» в кармане у Пашки достаточно, им хватит на необозримо долгое время… В рюкзачке – хавка, которую, правда, кроме Пашки никто практически не потребляет. И курево есть, и выпивка. Даже обильные пожертвования в пользу жителей Христиании не смогли истощить кредитную карточку Долганова.

Час назад Странник умело снарядил «баян»: пять кубов, три – самому питерскому хиппарю, два – начинающему Пашке. Ширнулись… Йенс что-то залопотал по-английски, Странник вопросительно посмотрел на оксфордского студента. Пашка перевел:

– Говорит, ему сразу пять кубов надо, меньше, мол, не забирает… Давай, накачивай, ему видней.

Странник хотел было возразить, что «герыч»-то чистый, а Йенс, поди, привык к разбавленному, халтурному… Но промолчал: не он тут банкует, так что и варежку разевать нечего.

Закладка:

После укола Йенс лег на земляной пол, длинно вздохнул, забылся. Ну и хрен с ним…

– Надоело мне уже здесь, – буркнул Пашка. – Экзотика хороша в меру. Мотанусь-ка обратно в Оксфорд, там ребята, регби… Я же в команде. Может, на соревнования куда-нибудь рванем.

Страннику было неприятно слышать такие сентенции. «Зажрался, сволочь, вот от скуки и надумал снизойти до нас, сирых и убогих. А теперь натешился, гад, щас в свою Англию жировать вернется, а я? Да кто я для него? Так, диковинное животное, и больше ничего».

Странник вдруг призадумался над своими собственными мыслями. А ведь и впрямь: он давно уже перестал считать себя человеком. Животное, как есть животное. А у животных свои законы жизни. И выживания.

Юный Долганов неотрывно смотрел в проем пещеры, не замечая ни своего собеседника, ни молчаливо скрючившегося на земле Йенса.

Странник нащупал в темноте увесистый булыжник. Удобно сидит сынок миллионера. Вот он, висок, всего каких-то полметра. Ну, метр от силы… Где у него кредитная карточка? Точно, в левом кармане куртки, это Странник хорошо помнит. Главное, чтоб камень с ладони не соскользнул…

Пещеру пронзил голубой свет фонаря, луч запрыгал по неровным стенам, лицам Долганова и Странника. Снаружи доносились выкрики на малопонятном языке – датский, какой же еще… Странник выпустил булыжник из ладони и заложил руки за голову.

Судя по интонации полицейского, им приказывали выходить из пещеры. Они выбрались под моросящий дождь, ослепленные фарами нескольких полицейских машин. Облава, едри ее в дышло… И сюда добрались!

Поодаль уже понуро выстроились обитатели соседних землянок. Пашку ловко обшаривали привычные к обыску руки, вытаскивали из кармана пакет с героином.

Подошел другой полицейский, что-то отрывисто сказал, указывая в сторону покинутой приятелями пещеры.

– Ты понял? – прошептал Странник. – Йенс подох. От передозы…

Пашка ощутил, что к холоду ветра, дувшего от берегов Норвегии, прибавилось леденящее прикосновение защелкнувшихся на его кистях наручников.

Глава вторая

Аркадий Савельевич Креков, статный белобрысый мужчина средних лет, церемонно принял с подноса официанта фужер золотистого шампанского. Именно принял, а не просто взял: сей светский ритуал состоял из целой вереницы вальяжных движений, последовательность коих была отработана годами. Замедленный кивок склоненной на бок ухоженной головы, левая нога мягко ступает чуть в сторону, расслабленные пальцы руки плавно скользят к подбрюшью холодного фужера… И, конечно же, умиротворенная, блуждающая улыбка человека, снисходительно и доброжелательно относящегося ко всему миру. Успешного, богатого человека.

Можно было, разумеется, надеть на прием чопорный фрак или строгий смокинг, повязать галстук-бабочку, как советовала ему жена, но, по внутреннему убеждению Аркадия Савельевича, это выглядело бы несколько нарочито. А вот дорогой бежевый костюм, галстук в тон ему, рубиновая заколка и крахмальная сорочка – в самый раз. Светлые тона на удивление шли господину Крекову, и в таком наряде он, по его собственному мнению, выглядел куда как респектабельно.

Что еще требуется для того, чтобы у любого собеседника непременно сложился образ солидного, кредитоспособного бизнесмена? Ну конечно же, требуется банкет, угощение друзей и партнеров по случаю трехлетнего юбилея своего предприятия. И Аркадий Савельевич расстарался, как мог.

По залу ресторана при отеле «Блиц», арендованному под празднование юбилея французской булочной «Изабель», принадлежащей Крекову, шустро сновали официанты с подносами, уставленными разноцветными бокалами, грудами канапе, фруктами и фарфоровыми чашечками с жюльеном. Струнный квартет величаво наигрывал Брамса; гости Аркадия Савельевича, начав с шампанского и сухого мартини, уже в большинстве своем перешли на «Блэк Дэниэл» и «Гордонс», а потому в зале стоял нестройный гомон, прерываемый раскатистым хохотом взогретых спиртным бизнесменов самых разных мастей.

Супруга Аркадия Савельевича наотрез не пожелала участвовать в «этой показухе» – так она окрестила нынешнее мероприятие. Сказалась больной, как выразились бы наши предки. Больная! Никакая она не больная, просто жаба ее душит, вот что. Валентине было бы невмоготу смотреть на то, как их семейные капиталы исчезают в бездонных утробах финансистов, торгашей, посредников и их размалеванных, безмозглых баб. А ему, Крекову, можно подумать, это зрелище доставляет удовольствие! Как бы не так… Но он терпел, делал вид, что блаженствует на своем злосчастном юбилее.

Все-таки права была Валентина, что отговорила его устраивать вечеринку в ресторане клуба «Монреаль»: там угощение для такой оравы – а собралось человек сорок – обошлось бы многократно дороже. Разумеется, и качество блюд было бы куда выше, и уровень сервиса… Но и здесь, в ресторане отеля «Блиц», все шло пока совсем неплохо. Скоро подадут знаменитые мидии, только не в горшочках, а на огромных блюдах.

К полуночи уже были сказаны все речи, спичи и тосты, приличествующие случаю, гости сбились в тесные компании и давно позабыли, по какому поводу собрались здесь. Каждый обсуждал свое – кто недавний спортивный матч, кто – удачную сделку, а кто – и чужих жен.

«Если бы все это происходило в кино, – подумал Креков, – то, по идее, вот в этот самый момент должны бы распахнуться двери, в ресторанный зал вломились бы десятка два полицейских, а их главный, в штатском, подошел бы ко мне и ледяным тоном произнес:

– Господин Креков? Вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание…»

– Знаешь, кого убили? – старший оперуполномоченный убоуного отдела МУРа подполковник Максим Басов положил телефонную трубку и повернулся к Алексею Матушкину. – Абрамова, булочника. Ну, того самого, помнишь?

Как не помнить… Молодые супруги Матушкины жили в Южном Чертанове, подполковник Басов обитал в Беляеве, и потому частенько подвозил старшего лейтенанта до дому на своих видавших виды «Жигулях». Иной раз они прихватывали по дороге жену Алексея Ирину – девушка работала в парикмахерском салоне на Большой Дмитровке. И если успевали, то обязательно заскакивали в булочную-пекарню на улице Миклухо-Маклая, где торговал свежим хлебом добродушный толстяк Абрамов…

Малыш (так в отделе убийств прозвали долговязого, русоголового Матушкина) печально вздохнул. Нет, он, конечно же, не был шокирован словами подполковника – за три с лишним года службы в МУРе Алексей попривык к ежедневным сообщениям о насильственных смертях. И все-таки… Окончательно свыкнуться с подобными известиями было невозможно. Тем более, когда речь идет о человеке, с которым ты хоть и нечасто, но общался уже долгое время.

Пятидесятилетнего верзилу Абрамова знала, почитай, вся округа – от Беляева до Чертанова. Он выпекал на удивление вкусные караваи и рогалики, продавал их с пылу-жару. Причем неслыханно дешево. Вот и шли в магазинчик к Абрамову бабули да студенты, чуть не с раннего утра выстраивались в очередь. По всему выходило так, что одинокий булочник зарабатывает ровно столько, чтоб сводить концы с концами – нажива его как бы не интересовала. В общем, покойный был не иначе как благодетелем для местных бедняков и, надо полагать, завтра многие из них будут искренне горевать о его смерти.

Карлсон – так, в свою очередь, за глаза именовали подполковника Басова сослуживцы – взглянул на часы. Стрелки показывали половину двенадцатого ночи. Что ж, на сегодняшнем дежурстве им не придется двигать фигурки по шахматной доске да попивать виртуозно заваренный подполковником чаек.

– Едем, – полувопросительно, полуутвердительно сказал Карлсон.

Вообще-то формально по отделу убийств дежурил один только Матушкин, но 53-летний холостяк Басов, как обычно в таких случаях, остался коротать с ним ночь за компанию. И уж, конечно, ему не улыбалось куковать одному в их общем кабинете, ждать, сидя сиднем, пока Малыш будет пытаться что-то выяснить на месте преступления в обществе других членов следственно-оперативной бригады.

Спустившись во внутренний двор ГУВД, Басов с наслаждением вдохнул бархатистый воздух июльской ночи, подошел к микроавтобусу «Мицубиси», где уже восседали следователь городской прокуратуры Константин Шаравин, судмедэксперт Сергей Груздев и криминалист Слава Зарезин.

– Мужики, мы с Алексеем на моей старушенции поедем, я там немного покручусь и домой двину, спать, – сказал в дверной проем микроавтобуса подполковник. – А вы давайте, не ждите…

– Ну да, это ж рядом с тобой, – отозвался из утробы «Мицубиси» доктор Груздев, который не раз оставался ночевать у Карлсона после обильных возлияний.

Как правило, пил доктор Груздев в одиночку, а Максим был, как он сам выражался, «космическим собутыльником» бородатого судмедэксперта. «Тогда уж не космическим, а виртуальным, так оно моднее звучит», – всякий раз поправлял друга наклюкавшийся доктор.

Закладка:

Из утробы микроавтобуса показалось заспанное лицо следователя Шаравина, он, как всегда, хотел было что-то возразить… Да так и не сумел придумать, к чему тут можно придраться, и хмуро промолчал.

«Мицубиси» плавно вырулил на Петровку, а Карлсон и Малыш направились к многострадальной «девятке» подполковника.

Глава третья

Аркадия Савельевича с юных лет прозвали Крекером, хотя тогда он и не помышлял о хлебобулочном бизнесе. Равно как не был он сухим, пресным человеком. Просто фамилия такая, созвучная… Креков. И, между прочим, старинная московская купеческая фамилия. Дед, успешно торговавший скобяными изделиями еще при царе, а потом – во время нэпа, учил маленького Аркашу, что нет никакой разницы, что продавать, лишь бы дело приносило доход. Каким-то образом избежав сталинских репрессий, призыва на фронт, а затем и козней брежневского ОБХСС, дед до последних своих дней спекулировал чем попало на Тишинском рынке и умер в ладу с самим собой незадолго до перестройки.

Значит, и такая судьба вполне может быть счастливой, состоявшейся, что бы там ни говорили моралисты всех времен! Купить дешевле, а продать дороже – вот в чем радость бытия. Как гениально и просто! И при этом ты – уважаемый человек.

Подобно отцу Федору из «Двенадцати стульев», Аркадий Креков с конца восьмидесятых брался за любое начинание, сулившее быстрый доход. Правда, столь унизительное сравнение Самого Себя с каким-то жалким барыгой-попом не приходило в голову Аркадию Савельевичу. В минуты горьких раздумий о жизни он обычно вспоминал Робинзона Крузо, который при наличии терпения и трудолюбия мог бы разбогатеть в Англии, стать олигархом-плантатором в Бразилии, но вместо этого предпочел рискованные странствия по морям-океанам. Так и он, Креков. Только его океаном было безбрежное море бизнеса, в котором он никак не мог отыскать свою гавань.

Такой гаванью должна была стать наконец-то его булочная-супермаркет с претенциозным названием «Изабель». Годы брали свое, хватит скакать козлом по чужим огородам… Однако и в этом бизнесе далеко не все складывалось так, как хотелось бы Крекову. Полтора года назад Аркадий Савельевич познакомился с владельцем престижного санатория для богатых людей, имеющих отклонения в психике. Доктор Градов – так звали преуспевающего нувориша от медицины – согласился заключить долгосрочный контракт с «Изабелью» на поставку в санаторий крупных партий французских булок и выпечки. Креков под предстоящий контракт закупил дополнительное дорогостоящее оборудование, взял кредиты, это было самое счастливое время в его жизни, время радостных ожиданий…

И надо же такому случиться! Доктор Градов сам оказался психом, к тому же – маньяком-убийцей… Суд признал владельца престижного санатория невменяемым, его отправили на принудительное лечение в какой-то подмосковный дурдом. Градову несказанно повезло: главврачом психушки был его старинный друг, и примерно через полгода хозяин санатория вышел на волю как выздоровевший. Позвонил Аркадию Савельевичу, тот воспрянул духом… Они даже встретились на радостях в ресторане «Охотничий» – Градов питал пристрастие ко всему, что связано с оружием и стрельбой по живым мишеням.

Ан нет, рано радовался господин Креков, да и, как выяснилось, доктор Градов тоже. За время пребывания последнего в дурдоме его сестра, юрист по профессии, сумела оформить опекунство над душевнобольным братом, а затем, выпустив дополнительную эмиссию ценных бумаг санатория, стала его фактической владелицей. Градов, узнав об этой проделке, пришел в ярость, кинулся в санаторий, стал сыпать жуткими угрозами в адрес сестры… Та была готова к подобному обороту, Градова скрутили его же бывшие подчиненные и он вновь был отправлен на лечение как рецидивный параноик. Только на этот раз в Казань, где у него не было никаких друзей среди медперсонала психушки.

Креков приуныл. Кредит до сих пор не возвращен, оборудование простаивает. Что делать? Брать новый кредит, вот что! Бизнес не терпит ни отступлений, ни топтания на месте. Надо нанести ответный удар по жестоким обстоятельствам.

И Креков уже планировал открыть французский кафе-шантан при своей булочной «Изабель».

До улицы Миклухо-Маклая подполковник Басов дорулил за полчаса, по дороге обменявшись с Малышом лишь несколькими фразами. Видно было, что весть об убийстве Абрамова и на опытнейшего сыщика произвела тягостное впечатление.

– Как там моя крестница? – машинально спросил Карлсон.

– Да вот, Макс, что-то Ксюшка по ночам горланить стала, – озабоченно отвечал Малыш. – Знаешь, словно по графику, как два часа ночи, так ор подымает. Измучились ее успокаивать. Соску не берет, бутылочку отшвыривает…

Дочке Алексея и Ирины шел третий месяц, окрестили ее, как и положено, на сороковой день, и крестным был, естественно, подполковник Басов. Детдомовцу Матушкину, не имевшему родни, просто не пришло в голову подыскивать какую-либо иную кандидатуру на столь ответственную роль. К тому же Карлсон был не только наставником Малыша, но и его лучшим другом, хоть и годился Алексею в отцы.

– Врачу показывали? – спросил подполковник, неотрывно глядя на дорогу.

– Показывали… – нехотя бросил Малыш. – Да еще какому! Самому профессору Вишневскому, я на днях пробился к нему, как одержимый какой-то… Прямо не знаю, что на меня тогда нашло – кажется, сквозь стенку в его клинике прошел бы, протаранил.

– А он что?

– Что, что… Сказал: вы, батенька, напрасно так переживаете, это распространенное и даже нормальное явление у современных младенцев. Век, мол, такой нервный, и малышам это передается, они вбирают в себя психическое напряжение общества… Они же слабенькие еще, не загрубевшие, не защищенные.

– Ну, это все лирика, – прервал Алексея Карлсон, хотя внутренне был полностью согласен с профессором Вишневским. – Он прописал что-нибудь?

– Прописал. Детский сонапакс. Я все аптеки обзвонил, нигде нет.

– А ты купи взрослый сонапакс и на четвертушки подели. Или нельзя?

– В том-то и дело, что вроде бы нельзя, там тонкости какие-то. В общем, мы пока успокоительным чаем обходимся.

Карлсон надолго замолчал, а Матушкин в очередной раз стал вспоминать чуть ли не курьезную историю имянаречения своей девочки. Ему очень хотелось назвать дочку Ксюшей, он так просил об этом жену…

– Еще чего! – воспротивилась поначалу Ирина. – Чтоб потом ее дразнили: «Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша!»

– Иришка, когда она подрастет, эту песню напрочь забудут, – убеждал Алексей.

Аргумент, как ни странно, подействовал, жена дала согласие и вскоре даже призналась, что лучшего имени и придумать нельзя для их большеглазой, пухленькой девочки.

Но тут из деревни пришло письмо от тещи – прямо-таки истерическое, исполненное паники. Мать Ирины слезно убеждала молодых родителей, что ни в коем случае нельзя называть новорожденную Ксенией, ведь получается, что это в честь преподобной Ксении Петербургской. А та, как известно, была юродивой, и как бы девочка не повторила судьбу своей святой – есть, мол, такая примета. В общем, полный бред. Слава Богу, Ирина не пошла на поводу у своей суеверной мамочки…

Глава четвертая

Аркадий Савельевич, поминутно раскланиваясь с довольными гостями, подошел с двумя бокалами шампанского к спортивного вида мужчине в шерстяном костюме бутылочного цвета, «Ролексом» на левой руке. Этот человек выделялся среди прочих еще и своей ярко-рыжей шевелюрой и такого же вызывающего цвета усами. «Рыжий Гарри» – так прозвали в мире финансов вице-председателя правления банка «Транс-Норд-Ист» Александра Гаврилова.

– Не угодно ли шампанского? – осведомился Креков, улыбаясь Гаврилову.

– Да нет, не стоит, – проворчал Рыжий Гарри и продемонстрировал свой высокий стакан, наполненный виски.

Александр Александрович пил очень много и от этого всегда мрачнел, не в пример нормальным людям. Вот и сейчас было заметно, что Гаврилов лишь усилием воли заставляет себя разговаривать с собеседником более-менее корректно.

В деловых кругах Рыжему Гарри завидовали, его уважали и страшились одновременно. Говорили, что этому «таракану» все сходит с рук – и пьянка, и откровенное, неприкрытое отмывание криминальных денег… Впрочем, все это – мелочь, пустяки. Совсем недавно суд оправдал Гаврилова, который обвинялся ни много ни мало, как в двойном убийстве, а именно – собственной жены и ее любовника, председателя правления банка «Транс-Норд-Ист» Вадима Биланова, старинного приятеля и босса Рыжего Гарри.

Тогда Александр Александрович более чем тщательно подготовился к двойной ликвидации: для обеспечения стопроцентного алиби он привлек своего единокровного братца, на редкость схожего с вице-председателем банка – даже усы и шевелюра у него были такими же огненно-рыжими. Жил братан в глухой провинции, и Гарри никогда и никому о нем не рассказывал. Он-то, старший брат Алексей, и пребывал под именем Александра Александровича Гаврилова в Курске, в то время как Рыжий Гарри глубокой ночью расстрелял жену-изменщицу и ее хахаля у себя на московской квартире. Вот так вот, без лишних церемоний.

Закладка:

– Как там, Александр Александрович, судьба моего предложения? – вымученно спросил Гаврилова несчастный Аркадий Савельевич.

– Какого предложения? – нахмурился Гаврилов.

– Ну как же! Насчет кредита, можно сказать…

При совершении двойного убийства банкир допустил одну-единственную оплошность: мучаясь похмельем, он налил себе огуречного рассола и вышел с бокалом на лоджию. Однако, спохватившись, решил уносить ноги с места преступления да и позабыл фужер на морозной лоджии. А утром наступила оттепель…

Вернувшись в свою квартиру около девяти часов утра, Гаврилов вызвал полицию: дескать, он только что прибыл из Курска и обнаружил у себя дома трупы своей жены и Вадима Биланова. Однако ледяной комок, образовавшийся ночью в бокале с огуречным рассолом, еще не успел растаять, и это с головой выдало Гаврилова, утверждавшего, что он пил рассол в девять утра, когда стояла уже плюсовая температура. И муровский подполковник Басов сделал непреложный вывод, что Гаврилов побывал в своей квартире среди ночи, стало быть, алиби у него липовое.

Рыжий Гарри, нервы которого были уже на пределе, сознался во всем. Однако на суде по наущению своего адвоката Александр Александрович изменил показания, заявив, что оговорил себя под нажимом «следственных органов». К тому времени сообщник Гаврилова, его единокровный братец Леха, был найден мертвым в своем родном городе. Да и рыжую шевелюру с огненными усами он перед смертью сбрил – по приказу Александра Александровича. Поэтому адвокат Гаврилова с легкостью поставил под сомнение версию о двойнике, и алиби Рыжего Гарри вновь обрело под собой юридическую почву. Да и главная улика – лед в бокале с рассолом – выглядела несолидно для столь крупного дела, не говоря уж о том, что комок льда давным-давно растаял, и предъявить его суду уже не было никакой возможности.

Впрочем, у всех присутствующих на процессе очень быстро сложилось впечатление, что, помимо адвоката, в роли защитников обвиняемого Гаврилова дружно выступали как судья, так и прокурор. В результате обвиняемый был освобожден прямо из зала заседаний в связи с недоказанностью его вины. Лица судьи и прокурора откровенно светились счастьем: они справились с поставленной задачей – оправдать скорбящего по убиенной жене рогоносца. Оправдать во что бы то ни стало.

– Так вы насчет кредита? – нарочито удивленно посмотрел на Крекова Рыжий Гарри и беззастенчиво скривился. – Вот оно что… Рассматриваем, Аркадий Саввич, это ведь, сами понимаете, дело не одного дня.

«Вот сволочь! – с досадой подумал Креков. – И отчество мое перепутал, нарочно, что ли, чтоб дать понять, что я для него никто и звать меня никак? Впрочем, он пьян уже, конечно… А все-таки обидно».

Еще бы не обидно! Исключительно ради Рыжего Гарри и была затеяна вся эта демонстрация мнимого процветания Аркадия Крекова. И каков же, спрашивается, результат сегодняшних денежных затрат? «Рассматриваем…» Такой ответ Креков уже не раз выслушивал по телефону. Надеялся, хоть тут, в неофициальной, так сказать, обстановке, Гаврилов расщедрится на более внятное обещание помочь.

Свобода и возможность продолжать финансовую деятельность дорого обошлись Рыжему Гарри – четырнадцать миллионов долларов выложил он за гуманный вердикт районного суда. Уж не судья ли вкупе с прокурором поделили между собой эти денежки? Никак нет: служители Фемиды действовали не за деньги, не за совесть, а за страх. Некто могущественный и напрочь лишенный человеколюбия недвусмысленно предложил судье и прокурору оправдать подсудимого Гаврилова в обмен на перспективу дышать воздухом и радоваться жизни.

Он-то, бывший полковник «бывших спецслужб» Лисин, а точнее – стоящая за ним нелегальная и негосударственная организация, и получили означенные четырнадцать лимонов баксов.

Деньги заплатил «Транс-Норд-Ист» – в правлении банка справедливо посчитали, что им ну никак не пойдет во благо, если один из высших руководителей будет признан втновным в столь брутальном убийстве. Однако… После таких внеэкономических затрат банка у его вице-председателя правления Гаврилова заметно пошатнулись позиции, и потому Рыжий Гарри столь недружелюбно смотрел на довольно сомнительного заемщика, каковым Рыжий Гарри безусловно считал Аркадия Савельевича.

Креков понял, что выбрал далеко не лучший момент для тонких финансовых переговоров. Но и просто так раскланяться и отойти было бы глупо: не затем же он пригласил сюда Гаврилова? Только затем, чтобы лишний раз напоить его?

Из неловкой ситуации Аркадия Савельевича выручил метрдотель, чуть не бегом семенивший к нему через зал с протянутой телефонной трубкой:

– Вас, господин Креков… – пролепетал он с округлившимися глазами.

И добавил вполголоса, чтоб не услышал Гаврилов:

– Из органов…

Басов остановил «жигули» у хорошо знакомого приземистого строения со скромной, какой-то архаичной вывеской «Булочная». Возле магазинчика уже белел «Мицубиси», рядом виднелся полицейский «уазик» местного РОВД.

Подполковник кивнул двум сержантам, курившим у входа в магазин-пекарню, толкнул дверь. Где-то внутри помещения тоскливо звякнул колокольчик, сыщики уверенно направились к еще одной двери, за прилавком, из-за которой доносились приглушенные голоса. По пути Карлсон бросил взгляд на крепко сбитого мужика, сидевшего на стуле у прилавка и никак не отреагировавшего на появление оперативников.

Комнатушка, куда протиснулись Басов и Алексей, была, с позволения сказать, кабинетом босса, то есть Абрамова. Малыш скользнул взглядом по массивному письменному столу, креслу столь же внушительных размеров, на колесиках, обитому черным дерматином. У входа – вешалка с обычным драповым пальто. Криминалист Слава Зарезин монотонно перечислял предметы обстановки следователю Шаравину, пристроившемуся на стуле с папкой в руке. Впечатление было таким, что в помещении происходит опись имущества, конфискованного за неуплату налогов.

Доктор Груздев, склонившийся в углу, выпрямился и деловито констатировал:

– Макс, определенно можно сказать, что смерть наступила не более двух часов назад, то есть примерно в 22.00. В общем, где-то так.

– Ты что, уже успел все просчитать? – недоверчиво спросил подполковник.

– Ну да… Мы ведь здесь уже минут пятнадцать. Чего тут считать-то? Температура тела, приблизительная масса тела, температура в помещении.

Алексей посмотрел в угол, ярко освещенный фотолампой криминалиста Зарезина: там, на полу, скорчился необъятных размеров булочник, из-под его левой лопатки торчала деревянная ручка хлебного ножа.

– Отпечатки на орудии убийства тщательно стерты, – пояснил Зарезин. – Хотя, может, убийца был в перчатках…

– В июле? – чуть насмешливо перебил его Басов.

В комнату заглянул один из полицейских, которых напарники видели у входа.

– Тут вас, товарищ подполковник, дожидается свидетель, говорит, что он якобы младший компаньон убитого, фамилия – Поликарпов. Это он сообщил по «ноль-два» об убийстве.

Басов повернулся к Алексею:

– Допроси вместе с Шаравиным. Ну, общие сведения – где родился, где крестился, как дошел до жизни такой… И что по делу может сказать. А я пока здесь все осмотрю.

– Труповозка приехала, – сообщил полицейский. – Скажите, когда можно будет его забирать, санитары ждать не любят, такой уж народ… А ругаться с ними неохота – все ведь там будем.

Глава пятая

Минут через двадцать Карлсон появился в крошечном торговом зале, где Шаравин и Матушкин допрашивали Поликарпова, и позвал Малыша в пекарню.

– Давай, кум, сначала я поделюсь с тобой своими соображениями, а потом ты мне расскажешь о Поликарпове, – скороговоркой предложил Карлсон и, бесцеремонно подхватив Алексея под руку, повлек его в пекарню.

Это было довольно просторное, опрятное помещение с белыми облупившимися котлами для закваски и тремя электрическими духовыми шкафами. Возле одного из них Басов остановился.

– Судя по моей находке, ему вонзили нож в спину вот здесь, – сказал подполковник и ткнул пальцем в железный поднос, валявшийся вверх дном на бетонном полу.

Матушкин наклонился, с грохотом откинул железяку и увидел под ней черновато-красную лужицу. Кровь…

– Умирать ему не хотелось, – задумчиво пробормотал Басов. – Не представляю, как ему удалось доползти до кабинета? Бедняга…

– Бедняга, – машинально повторил Алексей.

Малыш отчетливо представил, как смертельно раненый Абрамов из последних сил ползет по бетонному полу в кабинет, к телефону, чтобы вызвать «скорую». Карлсон снова взял Алексея за локоть:

– А вот это ты как объяснишь?

От свистящего шепота подполковника у Малыша все похолодело внутри: умел, да еще как умел Карлсон создавать всевозможные сценические эффекты, повергать окружающих в замешательство…

Максим резко распахнул духовой шкаф. Алексей с некоторой опаской заглянул внутрь. Там было пусто.

Закладка:

– Бедняга, – машинально повторил Алексей.

Малыш отчетливо представил, как смертельно раненый Абрамов из последних сил ползет по бетонному полу в кабинет, к телефону, чтобы вызвать «скорую». Карлсон снова взял Алексея за локоть:

– А вот это ты как объяснишь?

От свистящего шепота подполковника у Малыша все похолодело внутри: умел, да еще как умел Карлсон создавать всевозможные сценические эффекты, повергать окружающих в замешательство…

Максим резко распахнул духовой шкаф. Алексей с некоторой опаской заглянул внутрь. Там было пусто.

– Что ты имеешь в виду? – не понял старлей.

– А ты еще не дотумкал? – насмешливо поднял кустистые брови подполковник. – Эх, Леша, пора бы уже наблюдательности-то обучиться, ведь не первый год в МУРе…

– Ну ладно тебе, Макс, – стушевался Алексей. – Говори толком, что ты тут обнаружил!

– А то, – сказал Басов с нажимом, – что печь теплая!

Малыш сунул руку в утробу шкафа. Она дышала неостывшим жаром.

– Остальные две тоже прогреты основательно, – уже спокойным тоном продолжал подполковник. – Но ток отключен. Иди-ка сюда.

Они вернулись в кабинет, где возле открытой форточки безмятежно курил доктор Груздев. Необъятное тело Абрамова только что увезли, и оттого комната сразу стала казаться опустевшей.

Басов показал на график выпечки хлеба, висевший над письменным столом.

– Сечешь? Первый замес в 11 вечера, второй – в час ночи, третий – в три. Печи включаются в полночь. К семи утра выпечка заканчивается, в восемь – пошла продажа. Какого лешего Абрамов включал печи раньше времени, чуть ли не сразу после закрытия магазина? А? Ведь овес, брат, нынче дорог, то бишь – плата за электричество. А выходит так, что работали духовые шкафы вхолостую!

– Тебе видней, – виновато развел руками Малыш, который почему-то всегда тупел в присутствии Карлсона.

– Ладно, проехали, – отмахнулся подполковник. – Но хоть в шахматах-то ты немного разбираешься, верно?

И Басов подвел Алексея к небольшому столику возле окна, на котором стояла шахматная доска, утыканная деревянными фигурами. Надо же, Малыш как-то не обратил на нее внимания, когда мельком осматривал кабинет.

Доктор Груздев выбросил окурок в форточку и теперь с интересом наблюдал за входившим в азарт подполковником.

– Ну, как тебе позиция? – насмешливо спросил Алексея Карлсон.

Малыш присмотрелся, наморщив лоб… Слов нет, позиция на доске была какая-то странная. В чем ее странность, Матушкин понял не сразу, но наконец-то до него дошло: ё-моё, такого быть не может! Оба короля, и черный, и белый, стояли под шахом!

– Непонятные вещи творились тут во время убийства, – покачал головой подполковник и повернулся к Груздеву. – Вот ты скажи, док, может человек, которому засадили здоровенный нож в сердце, проползти расстояние метров эдак в восемь? А?

Конец ознакомительного фрагмента.