Клуб "Голодный рамфоринх"

Глава 1

Каждый раз, когда я шел домой из школы, мои ноги сами поворачивали куда-то в ту сторону, где находились помещения заброшенной районной котельной. И всякий раз, отрывая взгляд от земли, я натыкался на трубу – темно-коричневую палку, подпершую серое брюхо неба.

Я никогда не рисковал заходить на ее территорию – хотя, определенно, стоило. Всего-то надо было миновать две гряды вплотную стоявших пятиэтажек с жухлыми палисадниками и маленький такой пустырь. Тогда бы передо мной встал забор с колючей проволокой, бегущей поверху – сплошь в пробоинах и пролазах, довольно больших даже по меркам взрослого. Но я боялся, что стоит мне подступить слишком близко – тучи разверзнутся, и тогда я услышу приближающиеся недобрые крики голодной рептилии из поднебесья. Боялся, что почувствую ее безжалостно-острые когти на своих плечах.

Даже теперь, шагая туда, я боялся. Боялся, что весь тот кошмар пятнадцатилетней давности повторится – только теперь уже со мной.

На самом деле, я очень плохо помню тот день. Память смилостивилась надо мной и многое вытравила. Прошлась пилкой по самым острым краям. Никаких деталей не осталось. Какая в тот день была погода? Знать не знаю. Может, солнечная. Может, пасмурная. И что в тот день делали отец с матерью, я тоже не помню. Говорят, самые важные, самые волнующие события отпечатываются в памяти навсегда. Событие того дня определило во многом ход моей жизни, но все его обстоятельства для меня – как в тумане.

Я помню только, что забрал брата из школы в тот день. Мать отдала его в первый класс в шесть лет, хотя можно было прождать еще целый год, и если бы она так поступила – он был бы еще с нами, скорее всего. Помню, что не слушал его болтовню, потому как мне было совершенно наплевать, рассказал ли братец учителю стишок, или сказку, или целую поэму, поставили ли ему пятерочку, сложились ли два и два в тетрадке. Мне это все было побоку. Я витал в своих мыслях – думал о том, смогу ли задержаться попозже в гостях у друзей, смогу ли врубить на полную громкость музыкальный канал, получится ли сфотографировать на телефон задницу Алисы. Ведь это, на самом деле, так просто – она носит эту чуть-выше-колена-юбку и тешит себя мыслью, что кто-то это не сделает, когда она кладет локти на учительский стол, выгибая при этом спину и совершенно ничего не замечая? Что ж, если никто этого не сделал раньше, значит, первым буду я. Все просто. Подойти сзади и сунуть руку с телефоном под юбочный подол. Камерой кверху. Один щелчок. Проще простого.

Может, конечно, я о чем-то другом думал. Не ручаюсь. Просто чаще всего в тот год, до того памятного инцидента, мои мысли крутились по каким-то таким вот орбитам. Потом – нет. Потом я уже никогда не думал ни об Алисе, ни об ее короткой юбке, ни об учителях, ни об уроках. Мир как бы перестал существовать в привычных плоскостях – осталась лишь одна, навеки связанная с братом и котельной плоскость.

Помню, что мы шли вдоль этого дурацкого забора, который уже тогда был в пробоинах, уже тогда проволока наверху была ржавой; помню, как по траве перед нами скользнула огромная тень – вытянутая, темная, совершенно нежданная; и этот зловещий ультразвук – я поначалу принял его за крик чайки, и только потом осознал, что как-то он для крика чайки громковат.

А потом мой брат перестал существовать. Его выдрали – у меня из руки, у меня из жизни, у моих родителей – из собственности. Как ведь принято у взрослых говорить? Это мой ребенок. Выдрали с необычайной силой – подростком я был довольно хилым, и поэтому попросту опрокинулся на землю, обескураженный и ничего не понимающий. Вот так всё и случилось. Крылатая рептилия, поселившаяся в пустующей котельной, чьи постройки никто не хотел ни выкупать у города, ни сносить, забрала моего незадачливого шестилетнего братца навсегда, вместе с курточкой, шапочкой, кроссовкой – вторая все-таки слетела с ноги, – и портфелем, полным учебников для первоклашек. Ее силуэт, исчезающий за черной осью трубы, я и различить толком не смог – помню только, что она была темная, крылатая, с длинным хвостом, полощущимся по воздуху – как будто воздушный змей с оборванной ниткой.

Воздушный змей. Я ведь до этого никогда не задумывался над этим названием. А ведь то был самый настоящий воздушный змей, не из парусины и палок, а из плоти и крови. Самый такой натуральный, голодный и сильный. И он забрал у меня брата, и с тех пор жизнь моя рухнула, как старый графский замок. С тех пор моя жизнь никогда не была прежней. С тех пор я думал только о крылатых поднебесных рептилиях – куда уж там какой-то Алисе с ее рискованной юбчонкой.

Абсурд ситуации дошел до меня много позже. А тогда я просто бежал со всех ног домой, и в голове у меня царил полный хаос. В вытянутых руках я нес перед собой голубой кроссовок моего брата. Я взлетел на четвертый этаж одним махом, забарабанил со всей дури в дверь – и сунул отцу под нос осиротевшую обувку, едва тот отворил мне. Когда отец спросил, почему я не забрал брата из школы, я затрясся и закричал.

Вообразите себе, что вам пятнадцать лет, и что вам нужно объяснить родителям, что вашего брата-первоклассника, которого надлежало привести домой в целости и сохранности, украла крылатая хищная рептилия – и вы ничего с этим сделать не смогли. Попробуйте подобрать… нужные слова. Не получается? Ну вот и у меня не получилось тогда.

Думаю, единственное, что толком уяснили родители – что их второго ребенка похитили. Что нужно звонить в милицию и все как можно скорее решать. Пока мать сидела на телефоне и истерически вопила в трубку, отец зачем-то пошел со мной на то место, где все произошло. Я отвел его к котельной. Даже нашел приблизительное место – по следам в грязи. Да, с виду создавалось следующее впечатление – вот мы идем, у нас целых две пары следов. А вот грязь размазалась – там я упал. Дальше – только одна пара, резко забирающая к домам. Все просто, ничего не понятно.

Отец уставился на трубу котельной, маячившую там, за забором, и спросил, какого черта мы вообще ходим мимо заброшенной постройки. Я сказал, что это самый короткий путь – и это была правда. Что все тут ходят – это тоже была правда. Он спросил, видел ли кто-нибудь, кто на нас напал. Тут я осекся, осознав, что не знаю. Да, в тот день на дороге, идущей вдоль того забора, было безлюдно – но, наверное, потому что основной поток идущих домой учеников уже схлынул, а мы задержались, зайдя в магазин неподалеку, чтобы я купил чипсы, которые мне есть нельзя, потому что я пью доксициклин против прыщей…

Я заплакал и попытался обнять отца. Все это было слишком для меня. Ответная его реакция – один из моментов того безумного дня, который я запомнил очень хорошо. Слишком хорошо. Собственно, именно тогда я понял, что ничто в моей жизни не будет больше, как прежде. Что все изменилось навсегда, насовсем.

Я заплакал и попытался обнять отца, но он отстранил меня – резко и с силой.

Что дальше? Да, собственно, ничего. Крылатая рептилия не сошла с небес еще разок, чтобы вернуть мне брата с извинениями. Не вернулась, чтобы склеить мою разбитую жизнь заново. Больше я эту тварь не видел – лишь слышал о ней разные истории.

Оказывается, мой брат был не первой жертвой. Первой жертвой была пятилетняя девочка из неблагополучной семьи. Она жила в одной из тех пятиэтажек, что стояли грядой практически вплотную к заброшенной котельной. В один-прекрасный день ее родители, будучи изрядно пьяными, выгуливали ее – рано-рано, в пять утра, что само по себе о многом говорит, – где-то примерно там же, где у меня отобрали брата. Там непонятно откуда взявшееся крылатое чудовище и совершило свое первое нападение на человека. Правда, по описаниям нерадивых отца с матерью, это была «большая птица, вроде орла». Но, конечно же, это было то же самое существо, что видел в тот день я. И, кажется, человеческое мясо – если предположить, что своих жертв рептилия ела, но это, если подумать, единственное разумное предположение, – пришлось ему по вкусу.

Конечно, одуревшим алкоголикам никто не поверил. Все списали на горячку. Было решено, что девочка либо сама потерялась, либо кто-то ее похитил, либо сами старшие что-то с ней по пьяни сделали. Наверное, на них бы в итоге и повесили всю вину, если бы не последовавшие похожие случаи.

Однажды в участок забежала женщина с пустой коляской и сбивчиво объяснила, что, гуляя в подлеске, подпиравшем заброшенную котельную с другой стороны, вдруг услышала что-то, напоминающее плач из кустов. Оставив коляску, она решила подойти к кустам поближе и проверить, не дурно ли там кому. Понятное дело, то был зряшный поступок. «Что-то большое», как она объяснила, «выпорхнуло» оттуда, выхватило из коляски ее девятимесячного сына и «полетело прямо по воздуху» в сторону «башни» – так пострадавшая, как потом смекнули в отделе, называла трубу котельной. Вызванный врач осмотрел ее, но никаких травм не зафиксировал. Разве что пребывала несчастная в состоянии, близком к нервному срыву.

Третьей жертвой стал мой шестилетний брат. И еще двум детям – три года и восемь лет – пришлось исчезнуть в том районе, чтобы были предприняты хоть какие-то меры в отношении котельной и ее таинственного крылатого обитателя.

Все эти, несомненно, полезные сведения я вытянул из бывшего участкового, ко времени нашего разговора – изрядно опустившегося типа, еле-еле сводящего концы с концами из-за беспробудных попоек. Исчезнувшие дети стоили мне пяти бутылок водки, по одной за душу.

- И почему котельную не прочесали? – спросил я.

- Так прочесывали же. – Сухощавый пропойца подался вперед и доверительно задышал на меня гнилостной пастью. Его зубы, с трудом державшиеся в деснах, напоминали зубы какой-нибудь доисторической твари, вроде дейнониха. – И даже патрули выставляли. Прям к ней. Но никогда никого не ловили. До самого лета. То второй год уже шел, после того как девка у Комковых пропала. Вот тогда, летом… – Тут он захлопал слегка заплывшими глазами и стал смотреть не на меня, а куда-то в сторону. Кажется, на грязную микроволновку.

Я знал, что летом того года исчезновения прекратились – так же внезапно, как начались. Тогда же к родителям моим, продолжавшим трясти окружные органы, заявились какие-то деловитого вида люди во вполне обычной одежде. Они о чем-то долго говорили на кухне – я узнал это, лишь засев с военным биноклем, подарком от деда, на крыше дома напротив, ведь отец в довольно-таки грубой, но ставшей к тому времени весьма привычной манере попросил «куда-нибудь пропасть часика на два». Один-единственный раз за весь разговор мать подняла руки к вискам – как-то подозрительно медленно, будто во сне или под водой, – и стала качать головой, и качала так минуты четыре, что, на самом деле, смотрелось со стороны довольно жутко. Как реагировал отец, не знаю – он сидел слишком уж далеко от окна.

Я знал, что летом того года исчезновения прекратились, но мне было интересно дослушать. Я подобрал с пола рюкзак, приоткрыл его и показал шестую и седьмую бутылки.

- Там, на втором этаже, где конторки были, – заговорил пропойца нехотя, украдкой глядя то в сторону обещанных бутылок, то снова – на микроволновку. – Услышали, что-то будто стучит по полу. И плакал кто-то. Ну, нам так показалось, конечно. Никто переться-то туда не хотел – всех дома дети, жены ждали. Но Абрамов пошел. Идейный, сука, был. И при нем – один «грач». А мы-то не знали даже, к чему готовиться – к зверю, к человеку. Но он пошел туда – один, мы наотрез отказались, так он нас козлами назвал. И пошел.

- Что дальше? – требовательно спросил я, выразительно позвенев бутылками, после того, как пауза затянулась.

- Ну, мы стоим, ждем. Не бросать же – случись что, начальство вынесет. Никитин еще на лестнице торчать остался. Сказал, если что, к нему побегу. Помогу. Ну, мы слышим, как он там наверху шагает. А эти «хнык-хнык» не прекращаются. Только потом, когда что-то об пол грянуло. Звук такой – будто «грача» он и уронил. Ну, если так, думаем – точно допрыгался наш мудак. Стоим, не знаем, что делать. Ждем. И тут снова – шум такой… странный. Будто что-то по полу волочится. И эти хныки – снова начались, только как-то иначе. Громче и злее как-то. И перешли в такое будто бы пение. Как будто баба какая-то пытается сначала петь, а потом просто орет. И тут слышим – из «грача» палят. Один, другой, третий раз. Четвертый, пятый. Точно помню – пять раз он стрелял. – Отчего-то мой собеседник улыбнулся. Снова эти мерзкие рептильные зубы. – Ну, мы уже подниматься думаем, а тут Абрамов сам спускается, и глаза у него шальные-шальные при том, страшные. Орет нам – дёру, быстро, если жить хотим. Мы и дали деру.

- И что?

- И все. – Бывший участковый протянул руку к радиоприемнику на столе, покрутил ручку. «Лаванда, горная лаванда», участливо, пусть и несколько шепеляво, запел тот.

- Как – все? – Я судорожно вцепился в запотевшее горлышко бутылки с водкой.

- Ну, приехали обратно. Он рапорт написал за патроны отстрелянные. Что-то такое, липовое – собаку, типа, убил, бешеную на забросе. Только мы ж понимали, что то не собака была. А что – он нам не сказал. Мы долго спрашивали, чуть ли не пытали. А он молчал. И вид у него был такой жалкий, больной. Но сказал – все, больше ничего не будет там плохого. И правда. Не пропадали детишки.

- И что, никто больше туда не ходил? Не смотрел, что там было?

- Да Петров, вроде бы, и ходил потом, но там вроде и не было ничего. А я не пошел. Мне-то и тогда хватило.

- А где этот ваш Абрамов сейчас?

- Да уж покойник, царствие ему небесное, два года как. Сердцем плох был.

Мы помолчали. «Сколько лет прошло, но помним я и ты», ныло радио.

Во мне росло очень странное чувство, и, как оказалось, единственным способом его выразить было вот что. Достав шестую бутылку из рюкзака, я резко поднялся из-за стола и обрушил ее на голову бывшему участковому.

Удар получился неожиданно хорошим.

Он вытаращился на меня недоуменно, что-то хрипнул сквозь расшатанные зубы и потянулся рукой. Страх екнул под сердцем, и я ударил еще раз – не хуже первого. Бутылка разбилась, щедро полив грязные спутанные волосы моего собеседника и окропив немножко стены.

Этого оказалось достаточно. Он упал лицом на стол.

Что я делаю? – пронеслось в голове, но я не знал. Я действовал по наитию.

Поставив вторую бутылку на стол, я прошел к микроволновке и открыл ее. Заглянул внутрь. В ней лежало что-то, похожее на окаменелость каменноугольного периода. Возможно, когда-то это было мясным битком. Когда-то, но не сейчас.

На лестничной клетке никого не было. Провернув замок так, чтобы язычок остался торчать, я захлопнул дверь с уличной стороны и быстро-быстро сбежал вниз.

Не знаю, почему поступил так тогда. Вообще, свой поступок я осознал много позже – и почти ждал, что однажды ко мне постучат в дверь. Ведь я не вытирал отпечатки пальцев, подобное мне бы и в голову тогда не пришло. Но искать меня никто не стал. Может, участковый просто проснулся следующим утром с головной болью и решил, что дико перебрал. Или что я украл у него что-нибудь – но, найдя все на месте, решил смилостивиться и не допытываться.

А может, он так и лежит там до сих пор, смотрит застывшим взглядом на микроволновку, оттопырив губу и явив миру редкие зубы. Не знаю. Думаю, мне все-таки не стоило так с ним поступать – в конце концов, хоть что-то я от него да узнал.

Тот разговор имел место пятнадцать лет спустя исчезновения моего брата.

Они прошли как один день – долгий, муторный и изматывающий. Ну хорошо, как три дня, не больше. Когда мне исполнилось восемнадцать, я уехал от родителей к другу, который жил на другом конце города – что было уже хорошо для меня, ведь я не натыкался взглядом на трубу котельной, – и сам дома практически не бывал. Уж не знаю, где он пропадал столь подолгу. Он не рассказывал, а я не спрашивал, и это нас обоих устраивало.

- Единственное условие – баб сюда не води, – сказал он в день моего заезда. – Ну или хотя бы предупреждай заранее.

- Что? – недоуменно спросил я. Потом до меня дошло. Вспомнилась поучительная история с юбкой Алисы. – А. Нет, что ты. Не проблема.

Семь долгих лет я прожил у него. Работал в магазине на первом этаже и никогда не выезжал в тот район, где все произошло, где жили родители. Сами они интересовались моей судьбой довольно вяло. Собственно, с того дня, как крылатая рептилия унесла моего брата, я сделался очевидно чужим в их квартире. Один раз приезжала мать, слезно попросила вернуться, но я сказал, что лучше уеду в другой город. Так я, собственно, и сделал – через три месяца после ее визита. Прошло еще восемь лет.

Восемь лет – как полтора дня, долгих, тошных, ни к чему не ведущих.

Я боялся высоких труб и смотреть на небо. Слишком крупные чайки нервировали меня.

А потом я просто осознал, что устал от всего этого. Соорудив неловкую петлю и решив, что никакой записки не нужно, я встал на табуретку – и взгляд мой упал за окно.

И впервые за все эти долгие, безумные сутки, растянувшиеся не на один год, я призадумался.

Абсурд ситуации свалился на меня непосильной ношей.

Я абсолютно точно был уверен, что брата моего унесла огромная крылатая рептилия, но – но! Откуда ей, крылатой, доисторической, очевидно необычной, было взяться в очевидно самом обычном городке средней степени заселенности?

Тут я понял, что хочу узнать о крылатых хищных рептилиях побольше.

Сойдя с табуретки, я приставил ее к столу, открыл ноутбук и вышел в Интернет. Поспешно, будто боясь куда-то опоздать, набрал в поисковике неловкий, без всякой точности, запрос «крылатые хищные рептилии».

Через полчаса я знал все о птерозаврах. Научился отличать птеранодонов от диморфодонов, а орнитохейров – от кнетохазматид. Рептилия, напавшая на меня в тот злосчастный день, могла быть кем угодно из этих ублюдков, кроме тупандактиля – тот обладал ярчайше выраженным носовым гребнем, чего у моей твари вроде как не было, и аздархида – тот был размером с современного жирафа.

На следующий день я вернулся в город, заселился в дешевую съемную квартиру в нужном мне районе и стал усиленно собирать все мало-мальски пригодные сведения. За пятнадцать прошедших лет никто не снес пустующую котельную – издалека все еще виднелась та самая труба. Уже хорошо. На участкового я вышел довольно быстро, но он был мне нужен лишь для того, чтобы убедиться, что история с братом мне не приснилась, не явилась в горячечном бреду, что я вообще еще жив. Собственно, тот фокус с бутылкой водки я провернул, как бы окончательно скрепляя узы брака с реальностью. Если бы меня арестовали и потащили в суд, я бы надежно удостоверился в том, что не сплю. Но прошли две недели, никто за мной так и не пришел – и я понял, что у меня нет иного пути, кроме как отправиться в самое сердце тьмы, перечеркнувшей мою жизнь столь резким, столь неожиданным росчерком.

Говорят, время что угодно лечит, даже самый сильный страх, но со мной это не работает – чем ближе я к месту, тем сильнее дрожат ноги. С опаской поглядываю на небо. Труба – там, в вышине, нависла и маячит. Над ней суровым серым стежком стянуты тучи. Тучи, готовые вот-вот разойтись – и швырнуть в меня какой-нибудь древней зубастой тварью.

Отступать сейчас – глупо; слишком близко я подошел. Сейчас надо нырнуть в арку в самой последней пятиэтажке в гряде. Тогда покажется пустырь. А там, за пустырем – забор. То есть, я впервые за долгие годы увижу то самое место вживую. Еще раз.

У самой арки я задумываюсь, нужно ли мне это вообще. Наверное, все-таки нужно, раз я проделал столь долгий путь сюда. Последний глубокий вздох на посошок; арку я почти пробегаю.

И – застываю, как громом пораженный.

Пустыря больше нет.

Нет, конечно, само пространство – есть. Оно аккуратно заасфальтировано и разровнено, превратившись в некое подобие автостоянки. Собственно, скорее всего, это и есть стоянка – на то указывает несколько припаркованных там и сям машин.

Серый забор – со всеми своими пробоинами, пролазами и колючей проволокой – снесли. Все освободившееся место также поглощено стоянкой. Она тянется до самого здания котельной, которое, очевидно, больше таковым не является.

Труба осталась на месте, да. Она все такая же. Но двухэтажное здание рядом изменилось так сильно, что я едва ли верю своим глазам. Не знаю, стоит ли верить такому.

Двухэтажное здание подкрасили, облицевали и снабдили вывеской из разноцветных лампочек. Глядя на нее, на эту самую вывеску, я чувствую, как стремительно подкатывает дурнота и какое-то новое, совершенно неописуемое чувство – кажется, что рассудок мой превращается в воздушный шарик и плавно, по спирали, воспаряет над головой, держась за тонюсенькую ниточку.

Вывеска изображает крылатого ящера. Простенько, в общих чертах, но узнаваемо. И буквы под этой роковой фигурой сообщают, подмигивая и как будто бы веселясь: КЛУБ «ГОЛОДНЫЙ РАМФОРИНХ».

Мои ноги едва держат меня, но при этом – я двигаюсь навстречу этому наваждению. Миную автостоянку, шагая, словно какой-то дурной робот, в мыслях еще не решив, стоит ли мне в это заведение заходить. Возможно, то, что ждет за дверью, будет слишком – даже для меня.

Голодный рамфоринх. Ну конечно же, это был именно рамфоринх – даже моя затуманенная память, сопоставив все почерпнутые недавно сведения с тем, что у нее было, соглашается. Этот длинный хвост со странной маленькой перепонкой на конце ни с чем не перепутаешь. Итак, пятнадцать лет назад моего брата и четверых других детей утащил рамфоринх. Врага можно назвать по имени – правда, я не чувствую, что мне от этого легче. Я вообще мало что чувствую в своем наполовину сомнамбулическом состоянии.

Я прохожу мимо одной из припаркованных машин и подмечаю наклейку на заднем окне. Та – маленькая, но выразительная, изображает что-то среднее между обнаженной женщиной с вызывающими формами и крылатой рептилией. Видимо, какая-то гарпия, демон женского пола с парой перепончатых крыл за спиной. Сдавив чешуйчатыми руками свои чешуйчатые груди, попирающие законы биологии – ведь у рептилий не может быть молочных желез, – картинка с призывной улыбкой смотрит на меня желтыми глазами с вертикальными зрачками и показывает раздвоенный язычок. СЕГОДНЯ Я НОЧУЮ У РАМФОРИНХА, написано под ней, и я содрогаюсь невольно.

Я решительно не понимаю, что произошло здесь, в городе, в мое отсутствие. Весь этот клуб вместе с припаркованными машинами кажется огромной декорацией, построенной лишь для того, чтобы уничтожить, окончательно растоптать остатки моего разума.

За дверью, услужливо сообщающей, что толкать ее нужно вовнутрь, меня ждет полутемное помещение. Я почти ожидал, что здесь никого не будет – нет же, черт побери, народу не так-то мало. Мой затравленный взгляд шарит от одного столика к другому. Люди сидят, говорят между собой, кто-то даже что-то ест. Найдя свободный стол, заставляю себя сесть на один из стульев – сейчас велик риск, что я попросту промахнусь и приложусь задницей о пол, неизбежно притянув к себе внимание всей здешней публики. Нет, все-таки проносит. Но на скрип ножек по полу откликается одна из девушек, что группкой, вроде как в стороне от всех, толкутся у стены. У них в руках подносы – официантки. И вот одна из них уже идет ко мне – а я совершенно не решил, что буду заказывать, да и буду ли вообще. Что они здесь могут мне предложить? Яичницу прямо из триасового периода? Крылышки археоптерикса? Я не удивлюсь, если так. Возможно, я вообще потерял способность удивляться – теперь.

Наряды у официанток... странные. Будто они решили одеться для викторианской вечеринки, но в последний момент обрезали лишние подолы и распустили волосы. Зеленые чулки с ромбовидным рисунком, наверное, должны имитировать чешую. Та, что идет ко мне, отодвигает стул напротив, садится, кладет поднос перед собой и смотрит на меня с улыбкой. А я даже рот раскрыть не могу. Кажется, до нее это обстоятельство доходит.

- Приветики, – абсолютно непринужденным тоном говорит она. – Что-то я тебя здесь раньше не видела. Первый раз у нас?

Я лишь киваю в ответ. В зале клуба играет какая-то причудливая полу-электронная музыка с плавающими переливами из октавы в октаву. Здесь есть небольшая сцена, но на ней пусто. Задник сцены задрапирован. На красной ткани нарисован все тот же крылатый ящер, все в той же схематичной манере, только надпись там – другая, надпись – на латыни, и гласит она DIUVIVUNT, RARAAVISREX.

- Это здорово. – Она улыбается еще шире. – Закажешь что-нибудь?

- Я… я не знаю. – Вот и все, что я могу сказать. На большее меня едва ли хватает.

- Ага, я поняла. Тебе принести меню? – И она уже встает, как тут мой языковой барьер с чуть ли не слышимым треском раскалывается.

- Постой, – окликаю я ее. – Не уходи.

Она с вопрошающим взглядом садится обратно, чуть подается вперед – видимо, чтобы лучше слышать мой порядком севший голос. Я могу теперь видеть ее грудь в вырезе. Из ложбинки восходит тонким тросиком хвост крылатой хищной рептилии; крылья раскинулись вольготно на ключицах, зубастая треугольная голова подпирает жилку на шее, словно вот-во готовая ожить и вцепиться в нее, испить крови. Я не сразу заметил эту татуировку. Почему-то мне хочется верить, что это просто такая смывающаяся переводная картинка. Что-то непостоянное. Не насовсем.

- Послушай. – Я оглядываюсь затравленно, зачем – в душе не ведаю. – Послушай, здесь была котельная когда-то. Здесь пропадали дети. Пятнадцать лет назад моего брата утащила… его утащило… это вот. – Я тычу пальцем в сторону драпировки, где изображен рамфоринх, злой и голодный. Я смотрю на официантку во все глаза и понимаю, что пятнадцать лет назад ей, вполне возможно, было где-то столько же, сколько моему брату на момент похищения. – Я говорил с участковым. Что… что здесь произошло?

- А, так вот ты о чем. – Она участливо кивает, смыкает руки в замок, кладет подбородок на пальцы – и смотрит, смотрит, смотрит на меня долго, превратившись в статичную, почти лишившуюся объема картинку. Она вся в раздумьях, с каким-то сомнением в глазах, словно вспоминает что-то. – Я, кажется, знаю, кто тебе с этим может помочь.

- Правда? – Какая-то частица реальности будто бы возвращается ко мне, и я даже чувствую что-то, похожее на облегчение. – Он здесь? Где он? Я заплачу, если надо. Я… – Кое-как я выцарапываю кошелек из кармана, но она, не переставая улыбаться, правда теперь, скорее, с сочувствием, говорит:

- Платить? Да брось ты, за что? Ты ведь еще ничего не заказал.

С ответом я не нахожусь.

- Да и потом. – Девушка отвернулась, посмотрела на кого-то в зале, кому-то кивнула, снова обратила взгляд ко мне. – Да и потом, деньгами твоего брата все равно не вернешь, правда?

По моему телу проходит дрожь. Но, вообще-то, она права. Ничто не вернет мне брата, ничто не склеит мою жизнь заново. Даже если я узнаю правду об этом месте. Даже если найду того, кто сделал из трагедии нескольких семей, лишившихся детей, весь этот балаган. В конечном счете – ничто не изменится.

- Пойдем, я отведу тебя к ней. – Она берет меня за руку и тянет за собой. – Что-то у тебя лицо прям бледное-бледное. Ты идти-то сам сможешь?

Киваю. Кое-как ковыляю за ней. Несколько посетителей клуба отвлекаются от своих дел и провожают нас взглядами.

Она подходит к остальным официанткам, просит меня подождать в сторонке, говорит с одной из них о чем-то. У этой девушки – самая длинная юбка, сантиметров на пять пониже колен, и самый хмурый вид. В конце концов, та подходит ко мне – неспешно, будто нехотя. Кивком велит следовать за ней.

Мы проходим к какой-то двери с пометкой «Вход только для персонала». Достав ключ-карту из нагрудного кармашка, девушка отпирает ее. Оборачивается ко мне и снова кивает, явно приглашая войти. Я нерешительно подхожу ближе.

- Поднимайся на второй этаж, – бубнит девушка себе под нос подспудно недовольным тоном. – Там и ищи. Может, найдешь.

Что я должен там найти? – хочется спросить мне, но тут мой взгляд цепляется за бейджик на ее груди. Ее зовут Алиса. Там так написано.

- Алиса? – переспрашиваю я ошеломленно и поднимаю взгляд, чтобы получше приглядеться к ее лицу, но она оказывается проворнее. Сильным и грубым, почти мужским толчком она отправляет меня за дверь. Замок выразительно цокает, и я остаюсь один, перед лестницей, в еле рассеиваемой отсветами из высокого окна, темноте.

- Эй! – Я наваливаюсь на дверь – ручки с этой стороны нет. Та не отпирается. Приглушенная музыка и голоса посетителей все еще слышны, все еще различимы из-за нее.

Что ж, видимо, так мне дают понять, что стоит подняться по лестнице. Что я и без подсказок смогу отыскать то, за чем, вероятно, явился сюда.

Лестница вся в осыпавшейся побелке, стены здесь облуплены, ни намека на скромный лоск клуба. Нет здесь и выключателя, так что поднимаюсь я почти что наощупь. Звуки музыки и голосов отдаляются с пугающей быстротой, с каждой преодоленной ступенькой они – все тише. Наконец, лестница заканчивается. Минуя небольшую лестничную клетку, я попадаю в коридор.

Слова участкового всплывают в моем сознании, и тут я понимаю, где нахожусь. Понимаю, какую злую шутку сыграла со мной та официантка. Колени слабеют.

Я на втором этаже здания котельной. Именно здесь давным-давно "идейный, сука" Абрамов столкнулся с чем-то, о чем не пожелал рассказывать сослуживцам. Возможно, именно сюда крылатая злобная рептилия притаскивала свои жертвы и… что-то с ними тут делала. Разумно предположить, что ела. Ведь он наверняка был голодным, тот рамфоринх. Он не стал бы ни на кого нападать, не будь голодным.

Сюда отделочные работы не добрались вовсе, коридор передо мной – типичный коридор в заброшенном здании. Пол покрыт всяким мусором – строительным и прочим. Старая краска на стенах давным-давно выцвела, потолок заплесневел. Двери почти все закрыты, кроме той, что в самом конце коридора, и еще одной – примерно в середине.

И из-за этой второй просачивается электрический свет.

Видимо, если мне и нужно куда-то войти, то – в нее.

Осторожно шагая, я ловлю каждый звук, но, кажется, здесь нет ничего, кроме моих шагов и отчаянного сердечного стука – в ушах, в груди, в малейшей жиле. Когда я наступил на доску на полу, та скрипнула – но то была всего лишь доска, она не могла причинить мне вреда. Из освещенной комнаты не доносилось ни звука, но я был готов ко всему. Хотя, идя сюда, я не вооружился ничем. Видимо, если мне суждено столкнуться с крылатым чудовищем, придется рассчитывать на кулаки и быстрые ноги. Хотя, скорее всего, я проиграю, схватившись с ним. Но разве это важно? Не самый плохой конец. По крайней мере, я разделю судьбу брата. Это, наверное, будет справедливо – я искуплю давешние грехи и упокоюсь с миром.

Набрав полную грудь воздуха, я заглядываю в проем.

Нет здесь никакой рептилии. Комната пуста и обшарпана. В ней ничего нет, кроме двух ламп на тонких штативах, направленных на что-то в углу. От них-то и шел в коридор отсвет.

Я осторожно подхожу поближе.

Это что-то в углу – ворох из костей, какого-то почерневшего от времени тряпья, комканных газет и мусора. От вороха поднимается странный тяжелый запах. Кости точно человеческие: вижу череп, вполне сформировавшийся, принадлежащий, пожалуй, взрослому человеку, с пробоиной в затылке. А вот и почти целая грудная клетка, проложенная изнутри чем-то вроде соломы. И в этой соломе…

Я с трудом верю своим глазам.

Яйца. Пять идеально круглых яиц со скорлупой тошнотворно-синего цвета, испещренной рисунком каких-то бороздок, узоров голубоватого цвета – будто каждое затянуто в сеточку или расписано от руки школьником к уроку труда. Они – совершенно точно – живые. Они подрагивают, будто что-то вот-вот вылупится наружу.

Их пять. Ровно столько, сколько и пропавших детей.

И этот узор…

Безумная мысль рождается в моей голове. Отбросив страх, я подбегаю к гнезду. Опускаюсь на колени. Яйца – теплые на ощупь, шершавые, совсем не такие, как у птиц. Я внимательно разглядываю их. Верчу в руках, осматриваю со всех сторон. Голубоватые узоры – не просто хаотичный рисунок. Они складываются – не может быть, чтобы мне это просто казалось – в лица.

Три лица я не узнаю. Одно и лицом-то трудно назвать – оно не выписано до конца, как карикатура, глаза закрыты. Но самое последнее…

Оно принадлежит моему брату. Я узнаю его. Спустя многие годы, я узнаю его. Узоры и пятна складываются в лицо моего брата, с черными точками вместо глаз, с кривым мазком на месте рта. Это и есть рот, просто он распахнут в немом крике.

Яйцо теплое и пульсирует. Его приятно держать в руках. По моему телу прокатывается вдруг жуткая волна умиления; сердце остервенело гложет непонятная, невесть откуда взявшаяся ностальгия. Чувство обретения. Я едва сдерживаю слезы.

- Я спасу тебя, – шепчу я, осторожно прижимая находку к себе. – Я тебя спасу.

И тут до моих ушей доносится какой-то новый звук; звук, который исходит не от меня. Он походит на хныканье.

Нужно как можно скорее уходить отсюда.

Я выбегаю в коридор. Затравленно оглядываюсь. Страх заставляет мою голову дергаться, как у болванчика. Там, в конце коридора, у последней открытой двери, что-то шевелится. Что-то копошится на полу, темное и непонятное, и странный звук исходит от него – от этой непонятной массы с непонятными намерениями.

Я боюсь поворачиваться к этому спиной, но ничего другого не остается. Прижав яйцо к себе, я бегу прочь. К лестнице. Со всей прытью, на какую только способен.

За спиной у меня кожистые крылья расправляются со зловещим шорохом, а хныканье вдруг меняет тональность, перерождаясь в зловещий, совершенно неописуемый, нечеловеческий звук.

Я скатываюсь по лестнице, прыгаю через ступеньки. Едва не роняю яйцо – в последний миг все-таки удерживаю. Запоздало вспоминаю про запертую с той стороны дверь – нет же, она открыта, она легко поддается, когда я толкаю ее плечом.

Я толкаю с дороги хмурую официантку Алису, пробегаю мимо той, что отправилась брать у меня заказ – она удивленно окрикивает меня. Я не настолько глуп, чтобы оборачиваться. Я только теперь замечаю, что ее глаза - желтые, с вертикальным зрачком, как у змеи, и немного светятся в полумраке. Хотя, не стану утверждать, что я это себе со страха не вообразил. Я проношусь мимо столов с посетителями, перед глазами пульсируют неоном входные двери. Холодный ночной воздух бьет прямо в лицо – я бегу мимо машин, бегу по парковке, что когда-то была пустырем, минуя черту, где когда-то стоял забор, весь в пролазах и пробоинах, с тянущимися поверху мотками колючей проволоки.

Луна висит где-то там, у меня за спиной, у самой трубы котельной, и на секунду ее затмевает какая-то зловещая тень, но я не оглядываюсь. Я бегу. Бегу так быстро, как только позволяют ноги. Почти так же когда-то я бежал домой, с осиротевшей кроссовкой брата в руке.

Дома пролетают мимо. Кварталы остаются позади. Но я не останавливаюсь – я бегу, боясь, что тень перепончатых распростертых крыльев настигнет меня. Но она не настигает. Никто за мной не гонится. Но я не останавливаюсь, я не перевожу дух – я слишком испуган. И только пробежав половину города, чувствуя безумную резь в боках, слыша, как жалобно сипят надорванные легкие, я перехожу на нервный шаг. Слезы текут у меня по лицу, сопли свисают из носа, но тепло пульсирующего круглого яйца в руке согревает и ободряет, и дает мне силы двигаться дальше.

И вот я один, в своей дешевой съемной квартире, и лишь яйцо, подрагивающее в инкубаторе, напоминает мне о том, что все случившееся со мной не было бредовым сном. Что все это мне не привиделось, что моя фантазия не разыграла меня.

Инкубатор – это, конечно, громко сказано. Это простая самоделка. Подобрав у мусорных баков микроволновку с обрезанным штепселем, я свинтил с нее дверцу и проложил изнутри ватой и пенопластом. Установил несколько электронных термометров, лампы накаливания. Изредка я переворачиваю яйцо – чтобы прогрев был равномерным. Я прочитал в Интернете все, что только нашел – о том, как правильно выводить птенцов без наседки. И мне кажется, у меня все получится. Уже совсем скоро. Оно пульсирует все интенсивнее и потрескивает, тарахтит, как маленький моторчик.

Тот узор на скорлупе… чем дольше я смотрю на него, тем сильнее мне кажется, что линии эти переплетаются случайно, и если мое воображение что-то и приукрасило – то именно в тот момент, когда я углядел облик брата в этих странных переплетениях и пятнах. Но знаете, мне все равно, правда. Мне все равно, что вылупится оттуда. Я добыл эту штуку, украл ее из-под самого носа у страшной злой крылатой рептилии. После стольких лет я наконец-то отыгрался, взял у этой твари реванш. Мне совершенно наплевать.

Но, может быть, повезет. Может быть, я все понял правильно.

Может, я увижу его снова – после стольких лет, и смогу наконец-то извиниться за все.

Может быть.