Китобой

Глава 1

Глава 1.

Прогорклый мир

— Мир заканчивается там, где вода чернеет, мальчик. Дальше — только владения Господа и того, кто старше Него.

Голос старого Сайласа хрипел, как ржавый шкив, на который намотало мокрую пеньку. Он сидел в самом темном углу таверны «Сломанный гарпун», вжавшись спиной в стену, покрытую многолетней коркой копоти и засохшей блевотины. Перед ним стояла нетронутая кружка разбавленного джина, за которую Томас отдал свой последний медяк.

Сайлас был живым памятником тому, что океан делает с людьми. Левой половины лица у него почти не было — шрамы стянули кожу в жуткий, блестящий узел, лишив его уха и глаза. Оставшийся правый глаз, мутный, как у вареной трески, смотрел сквозь Томаса, куда-то за пределы грязного окна, за которым непрерывно лил октябрьский дождь.

— Вы думаете, что знаете океан, вы, портовые крысы, — Сайлас пожевал беззубыми деснами, и из уголка его рта потекла струйка коричневой от табака слюны. — Вы видите волны у пирса. Вы видите, как прилив приносит дохлых чаек и гнилые доски. Но вы не видели Лед. Я ходил за мыс Горн, парень. Я видел волны высотой с собор Святого Павла. Вода там густая, тяжелая, как ртуть. И холод… Холод такой, что матросы выплевывали собственные зубы — они лопались во рту от мороза.

Томас слушал, затаив дыхание, хотя его живот в этот момент скрутило от жестокого спазма голода. Ему было шестнадцать, но выглядел он на двенадцать. Щуплый, с выпирающими под грязной холщовой рубахой ключицами и кожей, серой от постоянного недоедания.

— А острова? — жадно спросил Томас, подавшись вперед. Ему нужно было слышать это. Ему нужно было оправдание.

— Острова… — Сайлас внезапно подался вперед, и вонь из его пасти, запах гниющих кишок и дешевого спирта, ударила Томасу в ноздри. Обрубок левой руки старика с глухим стуком упал на липкий деревянный стол. — На картах они — лишь точки от мухи. Но когда ты сходишь на берег, земля под сапогами пружинит, словно живая плоть. Я видел джунгли, где деревья истекают чёрной кровью, а местные дикари носят ожерелья из человеческих пальцев и молятся тварям, которые выползают из прибоя при свете луны. Тварям без лиц. Мы потеряли там семерых. Плотник кричал двое суток, когда его утащили в чащу.

Старик замолчал, наконец-то потянувшись к кружке. Его дрожащая рука расплескала половину джина на стол.

Томас посмотрел на свои руки. Они были покрыты красными трещинами и незаживающими язвами от соли — результат потрошения трески на пристани по четырнадцать часов в день. За эту работу платили рыбьими головами и горстью овсяной муки. Иногда, если повезет, порченым куском солонины, от которого несло прогорклым жиром.

Тот год выдался на Нантакете особенно суровым для городской бедноты. Городок жил, дышал и истекал китовым жиром. Этот запах — тяжелый, сладковато-трупный аромат вытапливаемой ворвани — висел в воздухе всегда. Он въедался в одежду, в волосы, в саму кожу. Город стоял на китовых костях. Ими мостили улицы, из них делали заборы и пуговицы. И город требовал крови в обмен на это богатство.

Мать Томаса умерла от чахотки прошлой зимой, выкашляв свои легкие в тряпку на соломенном тюфяке. Отец… отец ушел на промысел три года назад на шхуне «Пеликан» и стал просто строчкой в приходской книге пропавших без вести. Томас остался один в продуваемой всеми ветрами лачуге у самого уреза воды, где во время шторма ледяная пена заливала пол.

Вчера хозяин рыбной артели, тучный мистер Кобб, вышвырнул Томаса на улицу за то, что тот попытался украсть кусок тресковой печени.

— Почему ты рассказываешь мне это, Сайлас? — тихо спросил Томас, кутаясь в дырявое шерстяное пальто, которое когда-то принадлежало его отцу. Оно было ему велико и пахло плесенью. — Ты же знаешь, у меня нет выбора.

Смерть от голода на суше была медленной и унизительной. Это было постепенное угасание, когда тело начинает пожирать само себя, десны кровоточат от цинги, а разум мутится от слабости. Море предлагало альтернативу. Море предлагало твердый сухарь, чарку рома, галеты с долгоносиками и кусок солонины. А если повезет пережить рейс и корабль вернется с полным трюмом бочек с жиром — долю от прибыли.

Старик поставил пустую кружку. Его мутный глаз вдруг сфокусировался на лице мальчика. Костлявые пальцы впились в запястье Томаса с неожиданной силой. Ногти Сайласа были желтыми и толстыми, как рог.

— Я рассказываю тебе это, Томас, потому что вижу, куда ты смотришь, — прошипел старик, обдавая его зловонным дыханием. — Я вижу, как ты пялишься на мачты в гавани. Ты думаешь, океан — это выход. Ты думаешь, что китобойный промысел — это тяжелая работа за честный кусок хлеба.

Сайлас отпустил его руку и откинулся назад, издав звук, похожий на смех висельника.

— Океан — это не вода, мальчик. Это желудок. Огромный, черный, вечно голодный желудок. А мы для него — просто еда. Он высасывает из тебя душу по капле, а взамен заливает в вены черную, холодную пустоту. Ты умрешь там, Томас. Но смерть — это не самое страшное, что можно найти в темных водах. Самое страшное — это то, что живет под килями. То, что мы тревожим нашими гарпунами.

Томас встал из-за стола. Живот снова заурчал, напомнив о реальности, которая была гораздо ближе и страшнее философских бредней старого калеки.

— Завтра утром на «Слепую Марию» набирают команду, — сухо сказал Томас, надвигая на лоб мокрую шляпу. — Говорят, им нужны юнги. Обещают аванс серебром.

Лицо Сайласа дернулось.

— «Слепая Мария»… Корабль капитана Ионы Кросса? — старик перекрестился единственной здоровой рукой, и в его единственном глазу мелькнул абсолютно первобытный, животный ужас. — Не ходи туда, мальчик. Лучше сдохни в канаве от голода. Лучше перережь себе глотку ржавым ножом для чистки рыбы прямо сейчас. Кросс не за китами ходит. Он ищет то, что нельзя называть.

— Утром я буду на пирсе, — упрямо ответил Томас, отворачиваясь.

Он вышел из таверны под проливной дождь. Холодная вода моментально пропитала пальто, а дырявые башмаки погрузились в вязкую, смешанную со свиным дерьмом и рыбьей чешуей грязь.

Сквозь серую пелену ливня, возвышаясь над жалкими крышами портового города, чернели мачты китобойных судов. В сумерках они казались не творением рук человеческих, а почерневшими ребрами исполинских чудовищ, торчащими из гнилой земли.

Ветер завывал в снастях, и Томасу на секунду показалось, что он слышит не скрежет дерева, а протяжный, многоголосый стон. Он поглубже всунул замерзшие, потрескавшиеся руки в карманы и зашагал к порту. Голод оказался сильнее страха.

***

Ночь опустилась на Нантакет тяжелой, мокрой тряпкой. Дождь перешел в колючую ледяную крупу, которая с яростным шипением секла по крышам.

Томас крался вдоль береговой линии, по колено проваливаясь в ледяную грязь и гнилую ламинарию. Его бывшая лачуга стояла темным, мертвым силуэтом на фоне серого залива. На хлипкой двери теперь висел тяжелый чугунный замок мистера Кобба, а на окне криво прибита доска. Кобб забрал эту хибару в счет карточных долгов покойного отца, а вчерашняя попытка Томаса украсть кусок рыбьей печени стала последней каплей. Если городской констебль поймает его здесь, парня ждет работный дом или плети.

Но ночевать в подворотне в такую погоду означало верную смерть к утру.

Озираясь сквозь пелену дождя, Томас подошел к задней стене хибары, обращенной к воде. Он знал здесь каждую щель. Ухватившись окоченевшими пальцами за нижнюю, насквозь прогнившую доску, он с силой рванул ее на себя. Ржавые гвозди со скрипом поддались. В образовавшуюся дыру, из которой пахнуло сыростью и плесенью, он протиснулся внутрь, извиваясь животом по мокрой земле, словно побитая собака.

Внутри было так же холодно, как и на улице, но хотя бы не сек ледяной ветер. В очаге давно не было огня. Кобб уже успел вынести немногочисленные пожитки: старое кресло отца и медный котелок исчезли. Остался только брошенный в углу матрас, набитый слежавшейся, колючей соломой — видимо, даже для ростовщика он был слишком мерзок.

Не снимая промокшего насквозь пальто, Томас забился в этот угол. Натянул на себя обрывок старого паруса, заменявшего одеяло, и свернулся клубком, подтянув колени к подбородку. Тело била крупная, безостановочная дрожь. Холод забирался под кожу, проникал в мышцы, сковывал суставы. Но хуже холода был голод. Он больше не походил на тупую сосущую пустоту; теперь это была живая, когтистая тварь, которая скреблась изнутри о ребра, требуя хоть куска гнилой требухи.

Томас закрыл глаза, пытаясь заставить себя уснуть, но в темноте перед ним тут же всплыло изуродованное лицо Сайласа. Его единственный мутный глаз сверлил юношу из мрака.

«Океан — это не вода, мальчик. Это желудок. Огромный, черный, вечно голодный желудок».

Томас стиснул зубы так крепко, что заболели челюсти.

— Бред выжившего из ума калеки, — прошептал он в темноту, и его голос потонул в завываниях ветра. — Дешевый джин и сифилис сожрали его мозги. Сказки для сухопутных крыс.

Он знал эти байки. Каждый старый моряк в порту, потерявший ногу в пасти кашалота или отморозивший пальцы в северных широтах, считал своим долгом пугать молодняк. Левиафаны размером с остров, сирены с рыбьими хвостами, корабли-призраки, экипажи которых прокляты пить соленую воду до скончания веков... Все это рождалось в лихорадке от цинги и долгого пребывания в замкнутом пространстве, где люди начинали сходить с ума от монотонности горизонта. Нет никаких тварей без лиц. Есть только киты, гарпуны, тяжелый труд и смерть от неосторожности.

Сайлас просто трус, который сломался. А он, Томас, не сломается. Капитан Кросс и его «Слепая Мария» — это просто корабль. Три мачты, дубовый корпус, котлы для ворвани. Дерево, парусина и железо. Ничего больше. Никакой мистики. Аванс серебром — вот что реально. Кусок горячей свинины, плошка гороховой похлебки и сухая койка в кубрике. Ради этого он готов был терпеть побои боцмана и шторма мыса Горн.

Он убеждал себя в этом снова и снова, пытаясь логикой заглушить липкий, иррациональный страх.

Но что-то не давало ему покоя. Что-то холодное и скользкое свернулось кольцами в самом низу его живота, там, где должна была быть уверенность. Это был не уличный сквозняк. Этот холод шел изнутри.

Слова старика об островах, где земля пружинит, словно плоть... О плотнике, который кричал двое суток... Томас попытался отогнать эти образы, но они въедались в разум, как соль в открытую рану.

Внезапно ветер снаружи стих. Наступила та гнетущая, неестественная тишина, которая бывает только перед сильным штормом. И в этой тишине Томас услышал океан.

Его лачуга стояла так близко к воде, что во время прилива волны лизали сваи под полом. Обычно шум прибоя успокаивал его, это было ровное, убаюкивающее дыхание. Но сегодня ночью вода звучала иначе.

Шурх... Хлюп... Шурх...

Волны не разбивались о берег. Они словно тяжело, с усилием наваливались на гальку и медленно отползали назад, втягивая в себя камни со звуком перемалываемых костей. Вода казалась густой. Тяжелой. Как ртуть, вспомнил Томас слова старика.

Ему почудилось, что пол под его матрасом слегка вибрирует, словно где-то там, в черной ледяной глубине залива, ворочается что-то непостижимо огромное, слепое и древнее. Оно не спало. Оно ждало.

Томас натянул воняющее плесенью одеяло на голову, стараясь дышать как можно тише, словно темнота за тонкими стенами могла его услышать. Он не верил в морских дьяволов. Он был рациональным парнем, рожденным в век просвещения и коммерции, где всё измерялось баррелями жира и фунтами стерлингов.

Но в эту ночь, слушая утробное чавканье ледяной воды под досками пола, Томас понял одну страшную вещь. Он не боялся умереть от голода. Смерть в этой лачуге была бы тихой, как угасание искры. Отправившись на «Слепую Марию», он боялся не смерти.

Он боялся того, что ждет его после того, как черная вода сомкнется над его головой.

До самого рассвета он так и не сомкнул глаз, вслушиваясь в темноту, пока серый, болезненный свет не начал сочиться сквозь щели в ставнях, зовя его на пирс. К кораблю, который уже был готов открыть свое деревянное чрево.

Глава 2

Мясо для китобоен

Утро выдалось цвета грязной парусины. Туман полз со стороны Атлантики густыми, жирными клочьями, оседая ледяной испариной на крышах Нантакета.

Томас выбрался из своей норы под бывшей лачугой, когда колокол на башне пресвитерианской церкви пробил шесть. Его суставы скрипели, как несмазанные петли, а в животе стояла режущая, спазматическая боль. Выплюнув на гальку комок вязкой слюны, он побрел в сторону гавани, где лес корабельных мачт уже тонул в сером мареве.

Пирс напоминал развороченный муравейник. Сотни людей топтались в зловонной, перемешанной со свиным навозом и рыбьей чешуей грязи. Это не были благородные мореплаватели. Океан собирал здесь самую отборную человеческую гниль и отчаяние: беглых каторжников с клеймами на щеках, спившихся ирландцев, разорившихся фермеров и таких же нищих сирот, как сам Томас. От толпы поднимался тяжелый пар, смердящий немытыми телами, скисшим ромом, мокрой шерстью и гнилыми зубами.

Томас попытался протиснуться сквозь плотную стену широких спин, но тут же получил грубый тычок локтем под ребра от какого-то бородатого гиганта с лицом, изрытым оспой. Парень пошатнулся и едва не упал в вязкую жижу, но чья-то рука, грубая, как рашпиль, ухватила его за шиворот дырявого пальто и вздернула на ноги.

— Держись на ногах, щепка, а то затопчут и не заметят, — раздался хриплый, но неожиданно молодой голос.

Томас обернулся. Его спаситель был немногим старше его самого — лет девятнадцать, не больше. У него были широкие, но сутулые плечи и впалые, как у мертвеца, щеки, поросшие редкой русой щетиной. Одет он был немногим лучше Томаса: протертая до дыр холщовая куртка и сапоги, из которых торчали грязные тряпки, заменявшие носки. Парень жевал кусочек просмоленной веревки — верный признак того, что его желудок так же пуст, как и карманы.

— Спасибо, — буркнул Томас, поправляя воротник. Он бросил взгляд на корабль, у трапа которого толпились люди.

«Слепая Мария» возвышалась над пирсом, словно туша убитого левиафана. Ее борта, выкрашенные в глухой черный цвет, были покрыты потеками старой ворвани, въевшейся в дубовые доски. На палубе уже чернели кирпичные печи с огромными чугунными котлами для вытапливания жира. Корабль не выглядел судном; он выглядел как плавучая скотобойня.

— Руперт, — парень выплюнул веревку в грязь и протянул руку с грязными, обломанными ногтями.

— Томас, — он пожал протянутую ладонь. Кожа у Руперта была ледяной.

— Тоже за серебром пришел? — Руперт кивнул в сторону трапа, где за хлипким деревянным столом сидел офицер. — Говорят, Иона Кросс платит два серебряных доллара авансом, едва поставишь крест в судовой роли. Для многих здесь это шанс напиться перед смертью. А для тебя?

— Я хочу есть, — честно ответил Томас. Голос его дрогнул. — Просто хочу есть.

Руперт понимающе усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы.

— Знакомая песня. Я не жрал ничего, кроме крыс, с прошлого вторника. Но смотри в оба, Томас. Мой брат ходил с капитаном Кроссом на Баффинову Землю три года назад. Вернулась только половина команды. Брат тоже вернулся... но лучше бы он сдох там, во льдах. Он теперь сидит в подвале у матери, воет по ночам и скребет стены ногтями, пока они не начнут кровоточить.

Томас вспомнил вчерашние слова старого Сайласа, и по спине скользнул ледяной пот.

— Зачем же ты тогда идешь к нему наниматься?

— Потому что голод страшнее сумасшествия, — Руперт пожал плечами, словно констатируя очевидный факт. — Продвигайся, наша очередь.

За столом сидел первый помощник капитана — человек по фамилии Блайнд. Это был грузный мужчина с бычьей шеей и лицом, напоминавшим кусок сырого мяса, отбитого молотком. Вместо левой кисти у него красовался отполированный стальной крюк, которым он придерживал стопку бумаг. От него густо разило табаком и перегаром.

Руперт шагнул к столу первым. Блайнд смерил его тяжелым, мутным взглядом, оценивая ширину плеч.

— Имя? — прохрипел помощник.

— Руперт Гейл, сэр.

— На веслах сидел?

— Два сезона на тресковых шхунах, сэр.

— Сойдет. Ставь крест, получай монеты и марш на борт.

Руперт чиркнул пером по бумаге, сгреб две монеты и отошел в сторону, ожидая Томаса.

Томас сделал шаг вперед. Блайнд поднял на него глаза, и его густая, засаленная борода дернулась в презрительной усмешке.

— А это еще что за выкидыш портовой шлюхи? — пророкотал он, откинувшись на спинку стула. — Мы идем на китов, сопляк, а не на дамскую прогулку в воскресную школу.

— Я хочу наняться, сэр, — Томас старался говорить твердо, но от слабости его голос звучал как писк. — Я могу работать.

Блайнд подался вперед и неожиданно ухватил Томаса за запястье своей единственной здоровой рукой. Пальцы помощника сомкнулись, как тиски. Томас тихо вскрикнул от боли.

— У тебя кости как у птицы, пацан, — Блайнд брезгливо отшвырнул его руку. — Тебя сломает пополам первым же ударом штормовой волны. А когда мы загарпуним кашалота, линь утащит тебя за борт быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Проваливай. Мне нужны мужики, которые могут тянуть вельбот, а не дохляки, на которых придется тратить солонину. Следующий!

Стоявший позади Томаса матрос грубо толкнул его в спину.

— Пшел вон, щенок, не задерживай очередь!

Мир вокруг Томаса покачнулся. Отказ означал возвращение в сырую нору. Означал смерть. Он попытался что-то сказать, но горло перехватило сухим спазмом отчаяния.

И тут между ним и столом вклинился Руперт. Он уперся грязными руками в край стола, наклоняясь к Блайнду.

— Мистер Блайнд, сэр! При всем уважении! — быстро заговорил Руперт. — Вы же помните моего брата, Элайджу Гейла? Он ходил с вами гарпунером три года назад.

Помощник капитана нахмурился, его маленькие свиные глазки сузились.

— Гейл... Помню. Хороший был гарпунер, пока не рехнулся и не попытался отгрызть себе пальцы. И что с того?

— Вы же знаете, как бывает в рейсе, сэр, — Руперт понизил голос, перейдя на заискивающий тон. — Когда разделывают кита, кто-то должен спускаться прямо в тушу, в самые кишки, чтобы вычерпывать спермацет из головы. Здоровый мужик там застрянет. А этот пацан — он мелкий, юркий. Пролезет в любую щель, как крыса. К тому же... — Руперт многозначительно посмотрел на живот Томаса. — Ему можно давать половину пайки. Жрет он мало. Я беру его на поруки. Если он не отработает свой сухарь, я сам сброшу его за борт.

Блайнд замолчал, медленно почесывая крюком заросший подбородок. Звук металла о жесткий волос разнесся в утреннем тумане неприятным скрежетом. Он снова посмотрел на Томаса, на этот раз не с презрением, а с холодным, расчетливым интересом мясника, оценивающего кости на суп.

— В тушу, говоришь... — пробормотал Блайнд. — Ладно. В конце концов, если он сдохнет от цинги, мы всегда сможем использовать его как наживку для акул.

Он придвинул судовую роль к Томасу.

— Как звать, наживка?

— Томас... Томас Уорд, сэр.

— Писать умеешь, Уорд?

Томас дрожащей рукой взял гусиное перо, обмакнул его в чернильницу, полную ледяной, загустевшей жижи, и коряво вывел свое имя рядом с кроваво-красным сургучным пятном.

Блайнд небрежно швырнул на стол две серебряные монеты. Они звякнули о дерево — самый прекрасный звук, который Томас слышал за последние месяцы.

— Добро пожаловать в ад, мистер Уорд, — осклабился первый помощник. — Отплываем с вечерним приливом. Если опоздаешь — найду на дне морском и вырву кишки.

Томас сжал монеты в кулаке так сильно, что края врезались в ладонь. Руперт хлопнул его по костлявому плечу.

— Пошли, юнга. Я знаю место, где за одно серебро нам нальют горячей похлебки с мясом и пинту эля. Нам нужно набить брюхо, пока мы не ступили на эту проклятую палубу.

Они развернулись и пошли прочь от пирса, спиной чувствуя, как черная громада «Слепой Марии» нависает над ними. Томас сжимал спасительное серебро, еще не зная, что только что продал свою душу чему-то гораздо более древнему и голодному, чем сам океан.

***

Таверна «Хромая Чайка» мало чем отличалась от «Сломанного гарпуна», разве что здесь воняло не только блевотиной, но и дешевой розовой водой, которой портовые девки пытались заглушить запах немытых тел. Воздух был сизым от табачного дыма, густым, как войлок. За грубыми дубовыми столами, изрезанными ножами и залитыми элем, сидели те же люди, что и на пирсе — обреченные, пропивающие свои авансовые монеты перед тем, как отдать себя на растерзание морю.

Томас и Руперт втиснулись в самый темный угол, подальше от очага, где пьяная компания гарпунеров орала непристойную песню о русалках.

Перед ними с глухим стуком приземлились две глубокие деревянные миски. В них дымилась густая, серая жижа, в которой плавали куски жесткой, как подошва, солонины, разваренная репа и перловка. Рядом с мисками трактирщик грохнул две оловянные кружки эля, черного и мутного, как болотная вода.

Томас не стал ждать. Он схватил деревянную ложку и начал лихорадочно, обжигаясь, закидывать похлебку в рот. Вкус прогорклого жира и старого мяса показался ему амброзией. Он жевал, почти не чувствуя боли в обожженном небе, и остановился, только когда начал давиться.

Руперт ел медленнее. Он методично разламывал сухарь, размачивая его в жиже, и внимательно наблюдал за Томасом своими глубоко посаженными глазами.

— Не спеши, пацан, — негромко сказал он, отхлебнув эля. — Если твой желудок отвык от мяса, ты выблюешь это всё быстрее, чем доешь. А блевать перед рейсом — плохая примета.

Томас с трудом заставил себя положить ложку. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как горячая еда тяжелым комом опускается в живот, прогоняя ледяной озноб.

— Почему ты помог мне там, у стола Блайнда? — спросил Томас, утирая рот рукавом грязного пальто. — Ты меня не знаешь. Никто в Нантакете не вписывается за чужаков просто так.

Руперт долго молчал, глядя в свою кружку, словно искал на дне ответ. В тусклом свете сальной свечи его впалые щеки казались черными провалами.

— Потому что я видел, как ты смотрел на этот стол, — наконец ответил он. Голос его был тихим, почти лишенным эмоций. — Ты смотрел на перо и сургуч так же, как мой брат Элайджа в свой последний рейс. Как висельник смотрит на веревку, зная, что это единственный выход.

Руперт вытащил из-за пазухи огрызок глиняной трубки, набил ее какими-то вонючими крошками и прикурил от свечи.

— Мой брат был сильным, — продолжил он, выпустив облачко едкого дыма. — Гарпунер от Бога. Он мог пробить кита с тридцати ярдов в шторм. Но когда он вернулся со «Слепой Марии», он был… другим. Словно из него выпотрошили всё человеческое, оставив только пустую оболочку, набитую страхом.

Томас вспомнил предупреждение старого Сайласа и невольно поежился, несмотря на тепло от похлебки.

— Что с ним случилось? — тихо спросил он. — Что он рассказывал?

Руперт криво усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Он ничего не рассказывал. В том-то и дело. Месяц после возвращения он просто сидел в темноте и смотрел в стену. А потом начались приступы. Он кричал по ночам, скреб пол ногтями, пытался вырвать себе глаза. Он бормотал про черную кровь, которая течет не из китов, а из-под земли. Про острова, где деревья растут из мертвецов. Мать запирает его в подвале, чтобы соседи не слышали его воя.

Руперт наклонился через стол, и его лицо оказалось в дюйме от лица Томаса. Запах табака смешался с запахом гнилых зубов.

— Я иду на «Слепую Марию» не только из-за голода, Томас, — прошептал Руперт, и в его голосе прорезалась жуткая, одержимая нотка. — Я хочу узнать, что капитан Кросс сделал с моим братом. Я хочу посмотреть в глаза тому, что сломало Элайджу. И если это человек — я перережу ему глотку. А если не человек...

Он не договорил. За соседним столом вспыхнула драка — двое матросов сцепились из-за крапленой колоды карт. Один с глухим хрустом разбил глиняную кружку о голову другого, брызнула кровь. Никто, кроме Томаса, даже не обернулся; трактирщик лишь лениво перебросил грязную тряпку на другое плечо.

Томас посмотрел на свои худые, дрожащие руки.

— Мой отец пропал без вести три года назад на шхуне «Пеликан», — внезапно для самого себя сказал он. Слова вырвались наружу, словно нарыв прорвался. — Я ждал его каждый день, высматривал паруса. Потом мать слегла от чахотки. Последнее, что она сказала перед смертью: «Не ходи в море, Томми. Оно пахнет медью и слезами». А вскоре пришел мистер Кобб с долговыми расписками и вышвырнул меня на улицу.

Томас поднял глаза на Руперта.

— У меня ничего не осталось. Ни семьи, ни дома. Даже страха почти не осталось. Я просто хочу, чтобы эта боль в животе прекратилась. Если «Слепая Мария» — это ад, то пусть лучше там будет горячая похлебка, чем я сдохну от холода в грязи Нантакета.

Руперт долго смотрел на него, затягиваясь трубкой. Затем медленно кивнул.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда мы войдем в Ревущие Сороковые широты, — хмыкнул он. — Там холод пробирает до самых костей, а киты размером с остров. Но знаешь что, юнга? — он скрестил свой тяжелый, пронизывающий взгляд с взглядом Томаса. — В море нет ни богатых ростовщиков вроде твоего Кобба, ни нищих сирот вроде тебя. Там все куски мяса равны перед волной. И выживает тот, кто быстрее бьет ножом. Запомни это.

Он допил свой эль и со стуком поставил кружку на стол.

— Доедай, пацан. Нам пора покупать сундучки и теплые вещи на то серебро, что осталось. И молись, чтобы твой желудок удержал эту похлебку, когда мы поднимем якорь.

Томас послушно доскреб деревянной ложкой остатки перловки. Страх, который всю ночь грыз его в холодной лачуге, никуда не делся. Он просто свернулся калачиком, уступив место сытости и мрачной решимости. Он продал себя океану. И вечером океан придет за своим приобретением.

Глава 3

Чрево Ионы

К вечеру дождь прекратился, но туман никуда не ушел. Он сгустился, превратившись в плотную, осязаемую стену грязного цвета, проглотившую Нантакет целиком. В этом молочном мареве свет портовых фонарей казался болезненными желтыми язвами, гноящимися во тьме.

Прилив медленно и тяжело лизал сваи пирса. Вода больше не была водой — она казалась густым, черным дегтем, который лениво перекатывался под брюхом «Слепой Марии».

Томас стоял у сходен, прижимая к груди тощий парусиновый мешок. В нем лежали его нехитрые покупки, на которые ушла почти вся вторая серебряная монета: запасные шерстяные чулки, жесткие, как проволока, дешевый нож для разделки рыбы с костяной рукоятью и кусок твердого мыла, пахнущего щелочью и псиной. Руперт стоял рядом, попыхивая своей неизменной глиняной трубкой. Его вещевой мешок был немногим больше.

Вокруг них толпилась остальная команда. Теперь, когда аванс был пропит, а портовые девки оплачены, иллюзия веселья испарилась. Люди стояли в угрюмом молчании. Кто-то тяжело дышал, пытаясь справиться с похмельем, кто-то тупо смотрел на черную воду. Человек пятьдесят — гарпунеры, матросы, плотники, бондари. Разношерстная толпа обреченных, молча ожидавших своей очереди спуститься в преисподнюю.

— Эй, свиньи! Шевелитесь! — раздался с палубы рык мистера Блайнда. Его стальной крюк зловеще блеснул в свете масляного фонаря. — Прилив не будет ждать, пока вы наплачетесь по мамкиной сиське! На борт, живо!

Толпа нехотя двинулась по скрипучим сходням. Томас шагнул на доски трапа, и его желудок мгновенно скрутило. Это был не голод, и даже не страх — это был инстинкт. Дерево под его ногами казалось живым, оно пружинило и вибрировало, словно натянутый нерв.

Когда он ступил на главную палубу «Слепой Марии», в нос ударила чудовищная вонь. К запаху немытых тел и застоявшейся трюмной воды примешивался другой, куда более густой аромат. Это был запах старой крови, прогорклого жира и чего-то еще — сладковатого, почти мускусного, от чего к горлу мгновенно подкатила тошнота.

Палуба была черной от многолетних слоев въевшейся ворвани. Прямо по центру, словно два огромных черных алтаря, возвышались кирпичные печи — триподы. В них были вмазаны гигантские чугунные котлы, в которых вытапливали китовое сало. Сейчас они были пусты, но от их закопченных боков веяло таким могильным холодом, что Томас невольно передернул плечами.

— В кубрик, живо! Койки занимать по старшинству! — орал боцман, здоровый детина с лицом, пересеченным лиловым шрамом от виска до подбородка. В руке он сжимал конец толстого каната с узлом на конце — «линек», главное орудие убеждения на любом судне.

Томас и Руперт вместе с остальными новичками и матросами спустились в форпик — носовой кубрик.

Здесь было еще хуже. Пространство, похожее на треугольный гроб, освещалось лишь одной тусклой коптиткой, подвешенной к потолочной балке. По стенам в три яруса жались узкие деревянные койки, больше похожие на полки в склепе. Воздух был настолько спертым, что его, казалось, можно было резать ножом. Пахло сыростью, нестиранным бельем, гниющими зубами и человеческим потом.

Опытные гарпунеры, элита китобойного судна, уже заняли лучшие нижние койки, подальше от капающей с потолка влаги. Томасу и Руперту достались две верхние полки у самого форштевня, где качка чувствовалась сильнее всего, а между досками обшивки постоянно сочилась ледяная вода.

Томас забросил свой мешок на доски, покрытые тонким соломенным тюфяком, и попытался сесть, но тут же ударился головой о низкую балку.

— Привыкай, пацан, — хмыкнул снизу Руперт, устраиваясь на своей полке. — Ближайшие три года это твой дом, твоя кровать и, если не повезет, твой гроб.

В этот момент палуба над их головами содрогнулась от тяжелых, мерных шагов. Гомон в кубрике мгновенно стих. Даже пьяные ирландцы замолчали, вслушиваясь в эти звуки.

Шаги были неторопливыми, но в них чувствовалась такая подавляющая тяжесть, словно по дереву ступал не человек, а статуя из литого чугуна. Топ... пауза... Топ... Скрип половиц смешивался со странным, влажным хрипом.

— Капитан на палубе, — едва слышно прошептал старый матрос с изрытым оспой лицом, сидевший на койке напротив. Он перекрестился мозолистой рукой. — Иона Кросс вышел из своей каюты.

Томас затаил дыхание. Он слышал о капитане Кроссе лишь обрывки портовых сплетен, каждая из которых была страшнее предыдущей. Говорили, что он выжил после того, как его вельбот растерзал белый кашалот, что он неделями дрейфовал на обломках, питаясь мясом своих матросов, и что он заключил сделку с чем-то в глубине, чтобы вернуться на сушу.

— Свистать всех наверх! — разорвал тишину рев боцмана, сопровождаемый пронзительным свистом дудки. — Живо, портовые крысы! Капитан желает видеть свое стадо!

Команда, толкаясь и ругаясь вполголоса, ломанулась к узкому трапу. Томас поспешил за Рупертом, чувствуя, как еще не до конца переваренная похлебка неприятно ворочается в желудке.

Когда они выскочили на главную палубу, туман сгустился еще больше. Нантакет исчез. Судно словно висело в белесой, непроглядной пустоте.

У штурвала, возвышаясь на юте, стояла фигура.

Капитан Иона Кросс был высоким, неестественно прямым человеком. На нем был длинный, потемневший от соли и времени кожаный плащ, который казался продолжением его тела. Но самым жутким было его лицо. Точнее, то, что от него осталось.

В тусклом свете биноклевого нактоуза Томас увидел, что кожа Кросса имела мертвенно-серый, почти пергаментный оттенок. Она плотно обтягивала кости черепа, делая его похожим на ожившую мумию. Глаза капитана прятались в глубоких, черных впадинах, но даже оттуда исходило холодное, немигающее свечение, как от глубоководной рыбы. Вместо носа зиял неровный провал, затянутый рубцовой тканью.

Но хуже всего был звук. Кросс дышал тяжело, с булькающим, влажным присвистом, словно в его легких постоянно плескалась вода.

Экипаж выстроился на шкафуте, вжимая головы в плечи. Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей, плеском волн о борта и этим жутким дыханием.

Кросс медленно обвел команду своим невидимым взглядом. Томасу показалось, что когда эти черные провалы скользнули по нему, холод пронзил его насквозь, заморозив кровь в венах.

— Вы пришли сюда за серебром и китовым жиром, — голос капитана был тихим, шелестящим, как сухие листья по камням, но он разносился над палубой так ясно, будто Кросс стоял за спиной у каждого. — Вы думаете, что знаете, зачем мы идем в темноту.

Он сделал шаг вперед, оперевшись руками в черных кожаных перчатках о деревянные перила.

— Вы думаете, что мы будем резать китов. Вы думаете, что будете топить их сало в котлах, чтобы освещать публичные дома и особняки толстых купцов. — Кросс издал звук, похожий на влажный смешок. — Вы ошибаетесь.

Капитан поднял руку и указал в сторону открытого океана, скрытого туманом.

— Там, во льдах и черной воде, плавает нечто большее, чем мясо и ворвань. Там плавают древние тайны. Тайны, написанные на костях мира. Мы идем за ними. Мы идем за Левиафаном, чья кровь черна, как сама ночь.

Томас сглотнул вязкую слюну, вспомнив рассказ Руперта о сумасшедшем брате. Элайджа тоже говорил о черной крови.

— Этот корабль станет для многих из вас могилой, — ровно продолжил Кросс. — Вы сгниете от цинги, вас разорвут штормы, вы сойдете с ума от тишины штиля. Но те, кто выживет... те увидят лик истинного бога.

Он резко отвернулся от команды.

— Мистер Блайнд! — хрипнул капитан. — Поднять якорь. Ставьте марселя. Мы уходим в пустоту.

— Есть, сэр! — заорал Блайнд. — По местам стоять! Живо, ублюдки, на брашпиль! Вываливай марса-шкоты!

Палуба взорвалась криками, топотом ног и скрипом блоков. Матросы бросились к якорному вороту. Томас, не дожидаясь приказа, вцепился в тяжелую дубовую вымбовку вместе с Рупертом и еще четырьмя матросами.

— Навались! — заорал боцман, ударив линьком по мачте.

Мышцы Томаса затрещали от напряжения. Тяжелый, ржавый якорь, покрытый илом и гнилыми водорослями, медленно пополз вверх со дна гавани. Каждый оборот брашпиля отдавался в худом теле юнги мучительной болью, но он толкал деревянный рычаг изо всех сил, не обращая внимания на содранную кожу на ладонях.

Огромные, грязные паруса со стоном развернулись, ловя холодный ветер Атлантики. «Слепая Мария» вздрогнула, словно живое существо, которому вонзили шпоры в бока, и медленно, неумолимо заскользила в стену тумана.

Берег Нантакета исчез. Огни города растворились во мраке.

Томас стоял у фальшборта, тяжело дыша, и смотрел, как черная вода с шипением разрезается форштевнем. Пути назад больше не было. Они вошли в желудок. И пищеварение уже началось.

***

Море не давало времени на раздумья. Как только «Слепая Мария» вышла из устья залива и туман сменился свинцовыми, тяжелыми волнами Атлантики, началась изматывающая, ломающая кости рутина.

Томас едва успел перевести дух у фальшборта, как боцманский линек со свистом опустился на его худую спину, обжигая сквозь промокшее пальто.

— Не спать, щенки! — проревел боцман, чье изрытое шрамом лицо побагровело от натуги и ярости. — Травить брасы! Живо на мачту, крепить топселя! Вы здесь не на прогулке в Гайд-парке!

Ветер усиливался, срывая с гребней волн ледяную пену и швыряя ее в лица матросам. Палуба уходила из-под ног, кренясь под невероятными углами. Томас вцепился посиневшими пальцами в пропитанные ледяной водой ванты и полез вверх по смоленым канатам. Ветер рвал его одежду, пытаясь сбросить тщедушное тело на палубу, которая теперь казалась такой далекой и смертельно твердой.

Рядом с ним, тяжело дыша, карабкался Руперт. Его лицо побледнело, а челюсти были крепко сжаты. На высоте грот-мачты качка ощущалась так, словно их привязали к концу гигантского маятника.

Они перекинулись через рею, балансируя на тонком перте — веревке под ногами, — и вцепились в бьющуюся на ветру, жесткую как железо парусину. Кожа на ладонях Томаса лопнула уже на третьей минуте, кровь смешалась с морской солью, заставив его сцепить зубы до скрежета. Но он тянул непокорную ткань, наваливаясь на нее всем своим тощим телом, пока старшие матросы крепили узлы.

Спустившись вниз, они не получили ни минуты отдыха. Их погнали в трюм откачивать воду помпами, затем — драить палубу камнями и песком добела, перекатывать тяжеленные пустые бочки под жир, чтобы сбалансировать груз, и чистить ржавые гарпуны, оттирая их прогорклой ветошью.

К полуночи, когда их вахта наконец закончилась, Томас не чувствовал ни рук, ни ног. Он рухнул на доски в темном, провонявшем потом кубрике, даже не в силах забраться на свою койку. Все его тело представляло собой один сплошной, пульсирующий синяк. Желудок сводило от голода, но усталость была сильнее.

Руперт сел рядом, прислонившись спиной к переборке. Он вытащил из кармана огрызок сухаря, который успел стащить на камбузе, разломил его пополам грязными ногтями и протянул кусок Томасу. Тот взял сухарь дрожащими пальцами. Он был твердым, как камень, и пах мышами, но сейчас казался вкуснее жареной говядины.

В кубрике стоял тяжелый храп вперемешку со стонами спящих матросов. Скрип деревянных шпангоутов под напором волн был оглушительным, словно корабль стонал от боли.

— Руперт... — прохрипел Томас, с трудом прожевывая сухую крошку. Горло саднило от соли и крика. — О чем... о чем вообще говорил капитан Кросс на палубе? Про черную кровь... про тайны. Это же безумие. Мы идем бить китов, а не искать Бога.

Руперт долго молчал, жуя свою половину сухаря. В тусклом свете коптилки его запавшие глаза казались еще темнее.

— Он просто пугает нас, пацан, — наконец сказал он, но в его голосе не было уверенности. Скорее, он пытался убедить самого себя. — Это старый капитанский трюк. Нужно с самого начала вбить в головы этого сброда животный страх, чтобы никто даже не пискнул, когда прикажут прыгать в вельбот навстречу хвосту кашалота, способному разнести шлюпку в щепки. Страх перед капитаном должен быть сильнее страха перед морем.

— Но твой брат... Элайджа. Он ведь тоже говорил о черной крови, когда вернулся, — Томас не сдавался. Слова Кросса вцепились в его разум, как ржавый крюк.

Руперт резко повернулся к нему. Его лицо исказилось.

— Мой брат сошел с ума от холода, цинги и слишком долгого плавания во льдах! — почти прорычал он свистящим шепотом, чтобы не разбудить старших. — Когда ты месяцами жрешь гнилую солонину и видишь только белый лед и черную воду, твой мозг начинает выдумывать чудовищ. Кросс — жестокий ублюдок, но он не колдун. Он просто мясник. А мы — его инструменты. И мы будем делать свою работу, пока наши контракты не закончатся или пока нас не сожрут акулы.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Томас с трудом заставил себя подняться и залезть на свою узкую, сырую койку под самым подволоком. Он закрыл глаза, но сон не шел. Мышцы дергались в мелких спазмах.

Он прислушивался к звукам корабля. «Слепая Мария» жила своей жизнью. Томас слышал, как в трюме пищат крысы, борющиеся за крошки вокруг бочек. Слышал, как за тонкой дубовой обшивкой, в нескольких дюймах от его головы, ревет черная вода Атлантики, способная раздавить его легкие в одно мгновение.

Но сквозь этот первобытный хор шумов он отчетливо различал другой звук. Тяжелые, мерные шаги на шканцах прямо над его головой.

Топ... пауза... Топ...

Капитан Иона Кросс не спал. Он мерил палубу своими чугунными шагами, и с каждым его шагом Томас чувствовал, как температура в кубрике падает еще на один градус.

Руперт ошибался. Кросс не просто пугал команду ради дисциплины. Человек с таким мертвым, светящимся взглядом и булькающим дыханием не играет в игры с матросами. Он был одержим чем-то, что ждало их впереди, в непроглядной, стылой пустоте океана. И эта одержимость тянула их всех за собой, как гарпунный линь тянет пробитого кита на дно.

В ту первую ночь в открытом море Томас понял, что его старая, голодная жизнь в Нантакете, с ее побоями, нищетой и ледяной лачугой, была раем. А сейчас он лежал в деревянном гробу, который с каждым ударом волны уносил его всё дальше от прощения.

Глава 4

Солонина и грязные байки

На четвертый день плавания Атлантика, вдоволь натешившись над новичками, сменила гнев на ледяное безразличие. Ветер стих до ровного, пронизывающего норда, наполнившего тугие марселя «Слепой Марии». Судно шло ровно, тяжело вспахивая свинцовые волны, словно плуг — мерзлую землю.

Для Томаса эти три дня слились в один бесконечный, размытый кошмар из боли, холода и криков боцмана. Его руки превратились в сплошную кровоточащую мозоль от жестких пеньковых тросов, а спина, казалось, навсегда ссутулилась под тяжестью пустых бочек, которые они перекатывали в трюме по двенадцать часов кряду. Он перестал чувствовать ледяную воду в сапогах и научился спать урывками, прислонившись к мачте, пока ждал приказа травить шкоты.

Но самое удивительное заключалось в том, что его тощее, изможденное голодом тело начало адаптироваться. Морская болезнь, вывернувшая наизнанку половину «зеленых» матросов в первые же сутки, обошла Томаса стороной. Возможно, потому, что в его желудке просто не было ничего, кроме той самой миски похлебки, съеденной в Нантакете. Он научился широко расставлять ноги на палубе, пружинить коленями в такт качению и больше не бился головой о низкие балки кубрика.

Наступило время полуденной кормежки.

Впервые за три дня боцман не стоял над душой с линьком, позволив свободной вахте спуститься в форпик. В тесном, смердящем сырой шерстью и немытыми телами кубрике яблоку негде было упасть. Три десятка человек сгрудились вокруг двух подвесных дубовых столов, жадно втягивая носами пар, поднимавшийся от деревянных бадеек.

Кок — одноногий португалец с кожей цвета старого седла — щедро плеснул в миску Томаса черпак варева.

— Жри, щепка, пока горячее, — проворчал кок, вытирая жирные руки о грязный фартук. — Сегодня у нас деликатес. «Слепая собака» по-нантакетски.

«Слепая собака» оказалась густой похлебкой из разваренных до состояния клейстера галет, кусков жесткой, пересоленной говядины, которая годами хранилась в бочках, и — если очень повезет — гороха. Мясо было настолько твердым, что его приходилось долго мусолить во рту, прежде чем проглотить, а галеты кишели крошечными черными долгоносиками.

Томас плюхнулся на свою койку рядом с Рупертом, зачерпнул ложкой варево и невозмутимо отправил в рот. Долгоносики на вкус напоминали горьковатый перец. После трех дней голодухи на ветру это была пища богов.

— Эй, ирландец! — гаркнул через весь стол здоровенный гарпунер по прозвищу Медведь, указывая ложкой на рыжего матроса. Лицо Медведя заросло такой густой черной бородой, что виднелся только красный нос и маленькие поросячьи глазки. — Ты чего свою солонину так долго разглядываешь? Ждешь, когда она тебе станцует джигу?

Ирландец, парень лет двадцати, с отвращением ковырял вилкой зеленоватый кусок мяса.

— Клянусь святым Патриком, эта корова умерла от сифилиса еще до того, как Колумб открыл Америку, — простонал он. — Я попытался откусить кусочек, и у меня зуб сломался. А воняет от нее так, словно она три недели пролежала в портовом борделе под кроватью у Мэри Попрошайки!

По кубрику прокатился грубый гогот. Матросы стучали ложками по столу, радуясь любой возможности отвлечься от монотонности океана.

— О, Мэри Попрошайка! — мечтательно закатил глаза тощий, покрытый татуировками рулевой с выбитыми передними зубами.

— Вспомнил, шкура! — тощий рулевой, которого все звали Скунс за характерный запах гниющей слюны, прижал руки к сердцу. — Вот это была женщина! У нее грудь была размером с пушечные ядра, клянусь компасом. А бедра...

— Да брось ты, Скунс, — перебил его Медведь, вытирая усы тыльной стороной грязной ладони. — Последний раз, когда ты был у Мэри, она содрала с тебя три шиллинга и заставила драить пол в своей комнатушке, пока сама спала с портовым грузчиком!

Гогот в форпике стал громче, перекрывая даже тяжелый скрип корабельных шпангоутов. Томас, с жадностью выскребая остатки гороха со дна миски, невольно улыбнулся. Эти люди, еще вчера казавшиеся ему мрачными, жестокими ублюдками, сейчас были просто уставшими, голодными мужиками, цепляющимися за грязные воспоминания о суше, как за спасательный круг.

— Три шиллинга — это еще по-божески, — встрялся старый плотник по прозвищу Топляк. Его правая рука, лишенная двух пальцев, ловко орудовала ложкой. — Вот в Гаване, парни... В Гаване девки не берут деньгами. Они берут ромом и шелковыми лентами. Я знавал там одну мулатку. Глаза черные, как смола на грот-мачте, а кожа пахнет мускатным орехом и ванилью. Она танцевала так, что у меня деревянная нога начинала притопывать, хотя ее у меня отродясь не было!

— Заливаешь, старый пердун! — крикнул кто-то из темноты нижней койки. — Ты дальше тресковых банок Ньюфаундленда и не ходил! Твоя мулатка, небось, была дохлой треской, которую ты нарядил в старые подштанники!

— Да пошел ты, сухопутная крыса! — беззлобно огрызнулся плотник, запустив в невидимого обидчика обглоданной костью. — Я был в Гаване, когда ты еще под стол пешком ходил и мамкину сиську сосал! Я видел, как там солнце садится в океан — красное, как раскаленное ядро! И ром там льется рекой... сладкий, густой, прямо из бочонка...

Слово «ром» вызвало в кубрике тяжелый, единодушный вздох.

— Эх, сейчас бы пинту «Ямайского», — проворчал Руперт, выковыривая застрявшее в зубах волокно солонины. — Чтоб аж до самых кишок продрало.

Он посмотрел на Томаса, который методично слизывал последние капли мутной жижи с ложки.

— Ну как, юнга? Привыкаешь к аристократической кухне капитана Кросса?

Томас кивнул, вытирая рот рукавом.

— Лучше, чем крысы на Нантакете, — честно ответил он. — По крайней мере, здесь мясо не убегает, когда пытаешься его съесть.

Руперт хрипло рассмеялся, обнажив желтые зубы.

— Это пока мы не дошли до экватора, пацан. Там в солонине заводятся такие опарыши, что их приходится гарпунить, прежде чем бросить в котел. Говорят, они на вкус как креветки, если закрыть глаза и не дышать.

Разговоры постепенно стихали, сменяясь сытой отрыжкой и стуком мисок, которые складывали обратно в деревянную бадью. Сквозь толстые дубовые доски палубы над их головами приглушенно доносились крики вахтенных и хлопанье парусов.

Томас откинулся на жесткий соломенный тюфяк своей верхней койки. Боль в мышцах стала тупой, привычной, как старая мозоль. Тепло в животе от горячей похлебки разливалось по телу, даря блаженное чувство покоя. Впервые за долгое время он чувствовал себя частью чего-то большего. Частью этой вонючей, грубой, но живой команды.

Здесь, в полумраке кубрика, под пошлые шутки и запах немытых тел, слова старого Сайласа и жуткие речи капитана Кросса казались далекими и нереальными. Океан снаружи был просто водой, «Слепая Мария» — просто кораблем из дерева и смолы, а их цель — просто китовый жир.

Томас закрыл глаза, прислушиваясь к мерному дыханию спящих матросов и скрипу снастей. Ему оставалось спать еще два часа до следующей вахты. Два часа блаженного небытия, прежде чем ледяной ветер и крик боцмана снова выдернут его в реальность.

Глава 5

Кровь на воде

На десятый день плавания Атлантика сменила цвет. Тяжелый свинцовый оттенок уступил место глубокому, холодному индиго, пронизанному солнечными лучами, которые пробивались сквозь рваные облака. Ветер стих до ровного бриза, паруса «Слепой Марии» наполнились тугим гулом, а температура воды заметно упала — они входили в широты, где паслись исполины.

Томас сидел на корточках у фальшборта, остервенело натирая до блеска медное кольцо нактоуза куском промасленной ветоши. Его руки уже покрылись жесткой коркой мозолей, а лицо обветрилось до красноты. Он почти привык к постоянному чувству голода, запаху немытых тел в кубрике и ритму корабельной жизни, отмеряемому ударами склянок.

Внезапно с высоты грот-мачты, из «вороньего гнезда», разорвав мерный шум волн, донесся хриплый, истошный крик впередсмотрящего:

— Там бьет! По левому борту, три румба к носу! Там бьет!!!

Слово «бьет» — сигнал о том, что замечен китовый фонтан — подействовало на экипаж, как удар хлыста. Сонная рутина мгновенно испарилась. Палуба взорвалась топотом десятков босых и обутых ног. Матросы побросали свайки, ведра с песком и мотки тросов, бросившись к бортам.

Томас вскочил, роняя ветошь. Он перегнулся через фальшборт, до боли в глазах вглядываясь в синюю даль.

И он увидел это.

В полумиле от корабля, над гладкой поверхностью океана, взвился в небо косой, густой белый фонтан воды и пара, похожий на вздох вырвавшегося из-под земли гейзера. За ним последовал второй, чуть правее. А затем из воды показалась спина. Она была черной, гладкой и огромной, как перевернутый корпус небольшой шхуны. Вода скатывалась с нее водопадами, блестя на солнце.

— Кашалот! — заорал боцман, его шрам налился кровью от возбуждения. — Здоровая тварь, баррелей на восемьдесят жира!

На шканцах появилась фигура капитана Кросса. Он не бежал. Он вышел медленно, опираясь на резную трость из моржового клыка, его мертвенно-серое лицо оставалось неподвижным, но в провалах глаз вспыхнул тот самый холодный, глубоководный свет.

— Спустить вельботы, мистер Блайнд, — прохрипел Кросс, и его булькающий голос легко перекрыл шум суетящейся команды. — Живо.

— Спустить вельботы! — эхом взревел первый помощник, размахивая стальным крюком. — Шевелитесь, портовые крысы, или я скормлю ваши кишки чайкам! Гарпунеры — по местам!

Томас оказался в эпицентре управляемого хаоса. Три легкие, изящные шлюпки-вельбота, до этого висевшие на шлюпбалках, словно спящие летучие мыши, со скрипом талей полетели вниз, к воде. Люди прыгали в них прямо на ходу, занимая места на банках.

— Уорд! Гейл! — боцман схватил Томаса и Руперта за шивороты и швырнул их к борту. — В вельбот мистера Блайнда! На весла, живо! Если вы упустите этого кита, я лично сниму с вас кожу на ремни!

Томас неуклюже перевалился через фальшборт, цепляясь за смоленые тросы, и тяжело рухнул на жесткую скамью в носовой части вельбота, едва не выбив себе зубы о рукоять длинного ясеневого весла. Руперт тяжело опустился на банку позади него.

Шлюпка с плеском ударилась о воду. На корме, сжимая в единственной руке длинное рулевое весло, возвышался Блайнд. На самом носу, расставив мускулистые ноги, стоял Медведь — гарпунер, с которым они обедали в кубрике. Сейчас он не смеялся. Его лицо превратилось в маску первобытного хищника, а в огромных ручищах он сжимал тяжелый, зазубренный железный гарпун, к которому был привязан тонкий, но невероятно прочный манильский линь, аккуратно уложенный в кадке у его ног.

— Навались! — рявкнул Блайнд. — Тяни, ублюдки, тяни так, словно сам дьявол дышит вам в задницу!

Томас вцепился в рукоять весла и с силой откинулся назад. Мышцы спины мгновенно взвыли от боли, но он греб, вливаясь в единый, жестокий ритм с остальными пятью гребцами.

Три вельбота оторвались от борта «Слепой Марии», как три стрелы, выпущенные из лука, и устремились к черной туше, лениво покачивающейся на волнах.

«Р-раз! Два! Р-раз! Два!» — задавал темп Блайнд, и с каждым счетом Томас чувствовал, как шлюпка буквально выпрыгивает из воды.

Расстояние стремительно сокращалось. Сто ярдов. Пятьдесят. Тридцать.

Запах стал невыносимым. Это был не запах рыбы. Это был тяжелый, мускусный смрад гигантского млекопитающего, смесь аммиака, сырой крови и чего-то древнего, земляного. Томасу казалось, что он задыхается в этом облаке пара, которое кашалот выдыхал из своего дыхала.

— Суши весла! — прошипел Блайнд, переходя на шепот. — Тихо, девочки, тихо... не спугните ублюдка.

Гребцы подняли весла из воды, позволив вельботу бесшумно скользить по инерции.

Томас сидел спиной к носу, но он не мог удержаться и обернулся.

Кашалот был чудовищен. Он лежал на воде, словно затопленный остров. Его квадратная, изрытая шрамами от клювов гигантских кальмаров голова занимала треть всего тела. Кожа была не гладкой, а покрытой морщинами и струпьями, на которых росли гроздья усоногих раков. Рядом с этой горой мяса их хрупкий вельбот казался игрушкой из щепок. Одно движение этого хвоста — шириной в двадцать футов — и от них останется только кровавая пена.

Медведь поднял гарпун над головой. Его мускулы бугрились под грязной рубахой. Вельбот бесшумно подошел к киту со слепой зоны, почти вплотную к серому, как гранит, боку. Томас мог разглядеть каждый шрам на этой живой стене.

— Дай ему отведать железа, Медведь! — крикнул Блайнд.

Гарпунер с первобытным рыком метнул оружие. Тяжелое зазубренное железо с глухим, чавкающим звуком вонзилось глубоко в черный бок, по самую рукоять.

Секунду ничего не происходило. А затем океан взорвался.

Кит издал звук, не похожий ни на что на свете — низкий, вибрирующий стон, от которого у Томаса заложило уши и задрожали кости. Исполинская туша дернулась. Хвост взметнулся в воздух, закрыв собой солнце, и с оглушительным грохотом обрушился на воду в десяти футах от вельбота.

Волна от удара окатила их с ног до головы ледяной водой, едва не перевернув шлюпку. Томас вцепился в банку побелевшими пальцами, задыхаясь от соленой пены.

— Линь пошел! Линь пошел! Берегись! — заорал Блайнд.

Манильская веревка, привязанная к гарпуну, с невероятной скоростью начала разматываться из кадки на носу. Она со свистом терлась о деревянный роульс, дымясь от трения. Если кто-то случайно наступит в петлю этого бешено несущегося каната — ему мгновенно оторвет ногу или утащит на дно.

— Воды на линь, мать вашу! Воды! — ревел помощник.

Томас схватил деревянный черпак и дрожащими руками начал лить забортную воду на дымящуюся веревку, шипевшую, как раскаленное железо в кузне.

Кашалот не ушел на глубину. Пробитый болью, он рванул прямо по поверхности океана, таща за собой вельбот, словно конь, запряженный в легкую повозку. Это была знаменитая «нантакетская езда».

Вельбот подпрыгивал на волнах, нос зарывался в белую пену, вода переливалась через борта. Скорость была такой, что ветер выл в ушах, а глаза слезились. Томас сидел на дне шлюпки, по колено в ледяной воде, судорожно вычерпывая ее черпаком, пока Руперт и остальные пытались удержать равновесие.

Они неслись по океану вслед за кровоточащим богом, оставляя за собой широкий, пенный след, в котором уже начали появляться алые разводы.

— Держитесь, ублюдки! — смеялся Блайнд, его лицо было мокрым от брызг, а глаза горели диким, хищным азартом. — Он устанет! Океан высосет из него силы! А потом мы пустим ему кровь!

Но Томас, глядя на натянутый, как струна, линь, исчезающий в пенном следе чудовища, внезапно почувствовал, как тот самый первобытный холод, что преследовал его в лачуге, возвращается. Он не знал, почему, но ему казалось, что они загарпунили не просто кита. Они зацепили нечто, что утаскивает их за пределы известного мира.

***

Океан вымотал зверя. Спустя два часа безумной гонки, когда руки гребцов превратились в кровавые лохмотья, а легкие горели огнем, кашалот замедлился. Его черная спина тяжело вздымалась, а из дыхала вырывался уже не пар, а густая, розовая пена.

— Дымоход горит! — кровожадно оскалился Блайнд, перехватывая рулевое весло. — Подходи ближе! Давай, Медведь, прикончи эту гору мяса!

Вельбот подошел вплотную. Медведь, рыча от натуги, вонзил в бок кита длинное копье, пробивая толстый слой жира и доставая до легких. Кашалот содрогнулся в предсмертной агонии. Его гигантский хвост в последний раз ударил по воде, обдав матросов ливнем из соленой воды и теплой, густой крови. Океан вокруг вельбота окрасился в темно-багровый цвет. Зверь затих, превратившись в безжизненный остров.

***

К полудню тушу отбуксировали к борту «Слепой Марии» и закрепили тяжелыми цепями. Началась самая адская часть работы — фленсерование.

Гарпунеры, стоя на подвесных лесах прямо над водой, длинными ножами на длинных древках срезали с кита пласты сала, словно кожуру с яблока. Палуба мгновенно покрылась слоем скользкой, вонючей слизи и крови. Визжали блоки, матросы тянули тяжелые куски мяса к котлам.

Самым ценным в кашалоте была голова — гигантский резервуар, до краев наполненный спермацетом, чистейшим жидким воском, который на суше стоил баснословных денег. Голову отсекли и притянули к борту. В верхней части прорубили квадратное отверстие.

Боцман, по колено в крови, вытер лицо грязной тряпкой и обвел взглядом измотанную команду. Его взгляд остановился на тщедушной фигуре Томаса.

— Эй, Щепка! — гаркнул боцман. — Да, ты, Уорд! Раздевайся до порток! Твоя очередь лезть в колодец!

Томас сглотнул вязкую слюну. Он видел, как старшие матросы вычерпывают спермацет длинными черпаками, но кит был настолько огромен, что со дна черепной коробки достать драгоценный жир снаружи было невозможно.

Скинув пропитанную кровью и потом рубаху, Томас подошел к краю борта. От зияющей дыры в голове кита поднимался густой, горячий пар, пахнущий мускусом, сырым мясом и чем-то тошнотворно-сладким. Ему протянули деревянную бадью на веревке.

— Прыгай, Щепка. И вычерпай там всё до последней капли, иначе я запру тебя там, когда мы скинем эту башку акулам! — хохотнул Блайнд.

Томас зажмурился и соскользнул в отверстие.

Он рухнул по грудь в горячую, полупрозрачную жижу. Ощущение было непередаваемо мерзким. Спермацет облепил его тело, проникая под одежду, забиваясь в нос и уши. Внутри китового черепа было темно, жарко и тесно, как в материнской утробе, созданной в самом аду. Стенки резервуара, состоящие из желтоватых губчатых тканей и толстых белых жил, все еще слабо пульсировали, хотя зверь был давно мертв.

Томас задыхался в густых испарениях. Он едва мог стоять на скользком, чавкающем дне черепа. Зачерпывая бадьей теплый воск, он кричал, чтобы ее поднимали, и тут же получал пустую обратно. Жижа хлюпала вокруг его талии, куски свернувшейся крови и каких-то слизистых ошметков липли к коже. В какой-то момент он поскользнулся и с головой ушел в горячий жир. Вынырнув, он судорожно кашлял, выплевывая сладковатую ворвань, чувствуя, как его желудок сжимается от первобытного отвращения. Он буквально плавал внутри трупа, став его паразитом.

Когда его, наконец, вытащили на палубу, Томас напоминал восковую куклу. Он дрожал, его рвало за борт одной лишь желчью, но на него никто не обращал внимания — котлы уже полыхали, вытапливая жир. Черный, едкий дым затянул небо.

***

К вечеру палуба была выскоблена, а бочки с первым жиром отправлены в трюм. И тогда произошло то, чего никто не ожидал.

На шканцы вышел капитан Иона Кросс. Его мертвенное лицо освещалось багровым светом тлеющих печей.

— Вы славно поработали, мясо, — проскрипел Кросс своим булькающим голосом. — Первая кровь пролита. Мистер Блайнд! Выкатите на палубу бочку рома. Сегодня ночь ваша. Завтра мы идем дальше во тьму.

Приказ капитана вызвал шквал радостного рева. Ром на китобойце был редкостью. Выходной день — чудом.

Уже через час палуба «Слепой Марии» гудела. Матросы, чьи лица были черными от копоти, пили неразбавленный, обжигающий ямайский ром из оловянных кружек. Боль от мозолей и усталость испарились, сменившись пьяным, диким угаром. Руперт, изрядно набравшись, отплясывал джигу с одноногим коком под визг старой скрипки, которую достал откуда-то из трюма ирландец.

Скунс, сидя верхом на пустой бочке, отбивал ритм кружкой и орал хриплым, сорванным голосом старую китобойную песню, а остальная команда подхватывала припев:

Наша шхуна черна, как дьявольский глаз, А в трюме воняет, как в междуножье у шлюх! Мы режем китов на потеху для вас, Пока в наших легких не кончится дух!

Эй, тяни! Эй, руби! Кровь на канат, а кости на дно! Если сдохнешь сегодня — то черт с ним, браток, Акулам на ужин ведь всё равно!

Томас сидел у мачты, прижимаясь к теплому дереву. Он отмылся от спермацета, но его кожа всё еще пахла китом. Ром обжег внутренности, подарив обманчивое чувство безопасности. Ему было хорошо. Впервые за долгое время.

Ночь вступила в свои права. Луна, полная и белая, как костяная пуговица, заливала океан мертвенным светом. Гулянка постепенно затихала. Многие пьяные матросы так и уснули на палубе вповалку.

Томас сидел в кругу бодрствующих у остывающей печи. Старый плотник, Топляк, чью правую руку украшали две культи вместо пальцев, раскурил трубку. Огонек осветил его изрезанное глубокими морщинами лицо, действительно напоминавшее изъеденную солью корягу.

— Вы радуетесь рому, щенки, — проворчал старик, выпуская струю едкого дыма. — Вы думаете, что убили бога сегодня. Но море... море не прощает тех, кто забирает у него жизнь. Оно всегда берет свою плату.

— Заткнись, Топляк, — лениво отозвался Руперт, прикладываясь к фляге. — Не порти ночь своими байками.

— Вы, салаги, не знаете, что такое настоящая плата, — старик подался вперед, понизив голос так, что матросам пришлось придвинуться ближе. Томас почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на выпитый ром. — Десять лет назад я ходил на шхуне «Черный Баклан». Мы промышляли у Азорских островов, когда попали в штиль. И в этом штиле на нас нашел туман. Не такой, как в Нантакете. Он был густым, ядовито-зеленым, словно пар от гниющего супа. Он пах могилой.

Топляк постучал деревянной трубкой по кирпичной кладке трипода.

— В этом тумане мы наткнулись на дрейфующий вельбот. На его борту было выжжено название — «Альбатрос». А на дне шлюпки лежал человек. Единственный выживший. Звали его Джек. Он был здоровенным детиной, но когда мы подняли его на борт, он весил не больше высохшей трески. Его кожа посерела, а изо рта постоянно текла морская вода, смешанная с черным песком, хотя он был жив.

Матросы притихли. Даже пьяный Медведь перестал жевать свой табак.

— Мы положили его в лазарет, — хрипло продолжил Топляк. — И ночью, пока корабельный лекарь пытался его откачать, Джек схватил меня за руку. Его хватка была ледяной. И он рассказал мне, что случилось с «Альбатросом».

Глаза старика блеснули в свете тлеющих углей.

— Перед отплытием, в порту, Джек спутался с одной девкой. Черные волосы, глаза как янтарь. Красивая, как ангел, но все знали — она якшается с дьяволом. Ведьма. Варила зелья, шептала на мертвых языках. Джек приревновал ее насмерть. В припадке ярости он задушил ее своими огромными ручищами. Бросил гнить на полу, а сам сбежал на корабль. Но от содеянного не уплывешь.

Топляк затянулся, и табак зашипел.

— Джек плакал, когда рассказывал это. Он говорил, что она пришла за ним. На десятый день их накрыл тот самый зеленый туман. И команда начала исчезать. Первым они нашли купора — он сидел в бочке, но выглядел как высушенный кальмар. Кожа стянута, глаза выдавлены из орбит и висят на ниточках сосудов, рот застыл в безмолвном крике. Потом старый рулевой... Ему вывернуло шею на сто восемьдесят градусов. А в одну из ночей Джек вышел на палубу и увидел их всех.

— Кого? — почти беззвучно спросил Томас.

— Всю команду «Альбатроса», Щепка. Они висели на мачтах, задушенные канатами. Но они не были мертвы. Их тела извивались, из гниющих ртов текла бурая жижа, а кости хрустели. Они танцевали для нее. Ведьма стояла на палубе: наполовину — прекрасная дева, наполовину — гниющий труп с оголенными ребрами и червями в волосах.

Топляк обвел слушателей тяжелым взглядом.

— Джек клялся мне, что мертвецы сорвались с мачт и повалили его на палубу. Они давили его своей гниющей плотью, воняющей горелым мясом. Он молил ее о пощаде. И знаешь что? Она простила его. Своей больной, сатанинской любовью. Джек сказал, что она обняла его, они поднялись в воздух прямо в этом тумане, перелетели через фальшборт... и рухнули в ледяную черную воду. Океан сомкнулся над ними.

— Бред сумасшедшего, — нервно сглотнул Руперт. — Если он рухнул с ней на дно, как он оказался в вельботе?

Топляк медленно покачал головой.

— А вот это, парень, самое страшное. Когда Джек закончил свой рассказ, он улыбнулся. Широко, счастливо, обнажив почерневшие десны. А потом из его горла хлынул поток ледяной воды с водорослями, и он умер прямо на моей койке. Океан выплюнул его обратно, чтобы он донес эту весть.

Старик выбил пепел из трубки.

— Когда мы раздевали его труп, чтобы зашить в парусину и сбросить за борт... Его легкие были под завязку забиты донным илом. А на его шее... на его шее остались свежие, налитые кровью синяки. Отрясины в форме изящных, тонких женских пальцев. Океан никого не отпускает из своих вечных объятий, парни. Если ты согрешил на суше — вода всё равно заставит тебя захлебнуться.

На палубе повисла тяжелая, липкая тишина. Лишь ветер завывал в снастях, да вдалеке, во тьме, тяжело и сыто плескалась черная вода Атлантики. Томас посмотрел на серебристую дорожку от луны на волнах, и ему на секунду показалось, что из глубины на него смотрят янтарные глаза.

Глава 6

Гнев Левиафана

Утро обрушилось на команду «Слепой Марии» чугунной наковальней.

Голова Томаса раскалывалась так, словно вчерашний ром вытапливали не из сахарного тростника, а из ржавых гвоздей и мышьяка. Палуба, еще вчера бывшая ареной безудержного веселья, теперь напоминала лазарет для прокаженных. Матросы стонали, блевали за борт желчью и передвигались, шаркая ногами, словно глубокие старики.

Но хуже похмелья был океан. Он умер.

Ветер исчез абсолютно. Ни единого дуновения. Огромные, грязные паруса бессильно повисли на реях, как тряпки на покойнике. Вода вокруг судна превратилась в неподвижное, тяжелое зеркало цвета темного свинца. В этом абсолютном, гнетущем штиле солнце палило с такой первобытной яростью, что смола в пазах между досками начала пузыриться и липнуть к босым ногам.

— Шевелитесь, рвотные массы! — хрипел боцман, сам едва держась на ногах и вяло помахивая линьком. — Драить палубу! Если к полудню я увижу хоть каплю вчерашней китовой крови или вашей блевотины, вы будете лизать доски языками!

Работа в штиль при адской жаре сводила с ума. Воздух дрожал от зноя. Томас, стоя на коленях, тер палубу куском пемзы, стирая руки в кровь. Рядом пыхтел Руперт. Его лицо приобрело землисто-зеленый оттенок.

— Клянусь дьяволом, — простонал Руперт, вытирая пот грязным рукавом, — Блайнд вчера подмешал в этот ром крысиный яд. У меня в животе кто-то развел костер из моих же кишок.

Здоровенный гарпунер Медведь, скребший доски неподалеку, хрипло заржал, не переставая работать.

— Это всё потому, что у тебя желудок нежный, как у портовой шлюхи, Гейл! Настоящий китобой может выпить ведро скипидара, закусить старым башмаком и поутру пойти на кита с голыми руками!

— Да пошел ты, — огрызнулся Руперт, но беззлобно. — Ты сам час назад блевал так громко, что я думал, ты свои кишки за борт выплюнешь. Я видел, как акула подплыла, понюхала это дело и уплыла подальше.

Смешок прокатился по измученной шеренге матросов. Даже тяжелая работа становилась чуть легче от этой грубой ругани.

Ближе к полудню боцман объявил перерыв. Томас, тяжело дыша, подошел к фальшборту и прижался лбом к относительно прохладному металлу пушечного порта. Он посмотрел на мертвую, стеклянную воду.

И вдруг зеркало разбилось.

Гладкую поверхность прорезали серые, блестящие спины. Дельфины. Стайка из дюжины особей играла у самого носа застывшего корабля. Они выпрыгивали из воды с тихим, изящным плеском, их мокрые тела искрились на солнце. В этом проклятом, воняющем потом и ворванью мире они казались чем-то невероятно чистым и полным жизни. Томас завороженно смотрел на их танец, забыв о боли в руках и раскалывающейся голове.

— Красивые твари, — раздался рядом голос Топляка. Старый плотник облокотился на борт своей искалеченной рукой. — Говорят, в них живут души утонувших детей. Потому они такие веселые.

Томас слабо улыбнулся.

За обедом, который состоял из сухих, как кирпич, галет и тепловатой, затхлой воды из бочек, матросы сбились в кучу в тени под грот-мачтой. Жара не отступала.

— Чего приуныл, Щепка? — спросил Руперт, жуя галету. — Опять о дельфинах думаешь?

— Об отце, — тихо ответил Томас, глядя на кусок сухаря в своей руке. — Он ходил на «Пеликане». Когда возвращался из рейсов, от него всегда пахло солью и крепким табаком. Я любил сидеть у него на коленях, пока мать штопала сети.

Матросы, уставшие от пошлых баек, притихли, слушая парня.

— Он не рассказывал страшных историй, как Топляк, — Томас кивнул в сторону плотника. — Он рассказывал о летучих рыбах, которые выпрыгивали из воды прямо на горячую сковородку кока. О зеленых островах, где вместо камней лежат огромные, спящие черепахи. Он говорил, что русалки — это просто толстые морские коровы, ламантины, и что моряки, которые в них влюбляются, просто слишком долго не видели своих жен.

Томас сглотнул ком в горле. Воспоминания о кашле матери, который прерывал эти рассказы, он оставил при себе.

— Он говорил, что море — это тяжелая работа, но оно честное. Если ты уважаешь океан, он вернет тебя домой.

Медведь тяжело вздохнул и похлопал Томаса по плечу своей огромной лапищей.

— Твой старик был хорошим человеком, Щепка. Море забирает лучших. А нас, дерьмо, оставляет плавать на поверхности.

К вечеру жара стала удушающей. Воздух загустел так, что его, казалось, приходилось вдыхать с усилием. И тут цвет неба начал меняться.

Свинец океана потемнел до чернильной черноты. На горизонте, словно синяк на теле избитого человека, расплылась огромная, фиолетово-черная туча. Барометр в каюте капитана, должно быть, рухнул на самое дно.

На шканцы стремительно вышел капитан Кросс. Впервые за всё плавание он двигался быстро.

— Свистать всех наверх! — прорычал Кросс, и его голос сорвался на жуткий, нечеловеческий клекот. — Убрать марселя! Рифить все паруса! Живо, собаки, или океан сожрет вас с потрохами!

Тишина штиля разорвалась. Ветер ударил не постепенно — он обрушился на корабль монолитной стеной, словно гигантский кулак. Температура упала на двадцать градусов за секунду. «Слепая Мария» накренилась так резко, что палуба ушла из-под ног.

Томас покатился по доскам, больно ударившись ребрами о помпу, но чьи-то руки вздернули его вверх.

— На ванты! — орал сквозь рев ветра Блайнд.

Начался кромешный ад. Небо прорвалось сплошным потоком ледяной воды. Это был не дождь, это был водопад, стреляющий горизонтально. Волны, еще минуту назад бывшие зеркалом, вздыбились горами высотой с трехэтажный дом.

Томас карабкался по вантам, не видя ничего из-за бьющей в глаза воды. Мачта раскачивалась с такой амплитудой, что, казалось, вот-вот переломится пополам. Ветер выл так, словно тысячи демонов рвали друг другу глотки.

Наверху, на рее, Скунс и еще трое матросов пытались закрепить бьющуюся парусину. Ткань надулась, превратившись в камень.

Внезапно корабль нырнул в огромную впадину между волнами. Мачта дернулась. Скунс, чьи руки соскользнули с мокрого каната, издал короткий, пронзительный вопль, который тут же проглотил ветер.

Томас, висящий ниже, с ужасом увидел, как тощее тело рулевого летит вниз. Скунс рухнул прямо на палубу. Звук ломающихся костей — влажный, громкий хруст — прозвучал даже сквозь шторм. Его тело изогнулось под неестественным углом, кровь брызнула на доски, но следующая же волна, перекатившаяся через борт, смыла ее без следа, оставив лишь изломанную куклу.

— Держись! — заорал Руперт, вцепившись в Томаса на вантах.

Шторм не стихал всю ночь. Океан методично уничтожал корабль. С оглушительным треском лопнул фок-штаг, и часть носовой оснастки обрушилась вниз, разбив вельбот в щепки.

Внизу, на заливаемой водой палубе, люди пытались закрепить сорвавшиеся бочки. Молодой ирландец тянул канат, когда очередная гора воды обрушилась на шкафут. Корабль полностью ушел под воду на долгие десять секунд. Когда нос «Слепой Марии» с натужным стоном вынырнул из пены, ирландца на палубе уже не было. Он просто исчез, растворился в черной, ревущей бездне. Ни крика, ни следа.

К утру ветер начал стихать, оставляя после себя лишь мертвую, холодную зыбь.

Томас сидел на корточках у основания грот-мачты, обхватив голову руками. Он был промокшим до костей, его зубы выбивали безумную дробь. Рядом тяжело дышал Руперт. Из полусотни человек экипажа шторм забрал четверых. Корабль выглядел как избитый бродяга: такелаж висел лохмотьями, фальшборт по левому борту был снесен.

Сквозь рваные, серые облака начал пробиваться тусклый свет рассвета. Матросы медленно поднимались на ноги, оглядывая разрушения пустыми, выжженными страхом глазами. Море показало им, что они — ничто.

И тут, сквозь густой утренний туман, стелющийся над водой, с высоты уцелевшего фок-марса раздался хриплый, сорванный голос впередсмотрящего:

— Земля! По правому борту! Земля!

Томас с трудом поднялся на ноги, цепляясь за Руперта. Они подошли к изувеченному борту. Туман медленно расступался, открывая взору темный, изрезанный скалами силуэт.

Это был остров. Гористый, поросший густым черным лесом, он вырастал из свинцовой воды, как клык чудовища. Он не значился ни на одной известной карте. И хотя земля должна была стать спасением для измученного, разбитого корабля, Томас почувствовал, как тот самый ледяной ком ужаса, что зародился в Нантакете, снова сдавил его внутренности.

Остров смотрел на них. И он ждал.

Глава 7

Черный берег

Океан выплюнул их из своей мясорубки, но корабль был искалечен.

Утро после шторма выдалось мертвенно-бледным. «Слепая Мария» раскачивалась на тяжелой, маслянистой зыби, скрипя переломанными ребрами шпангоутов. Фок-мачта лишилась стеньги, фальшборт зиял рваными дырами, а палуба была усеяна щепками и обрывками канатов, похожими на вырванные сухожилия.

Капитан Иона Кросс стоял на юте, возвышаясь над разрухой. Его кожаный плащ высох и стоял колом, а в черных провалах глаз плескалось холодное, нечеловеческое удовлетворение. Он смотрел на безымянный остров, который черным клыком прорывал линию горизонта.

— Мистер Блайнд, — влажно булькнул капитан, не поворачивая головы. — Кораблю нужны новые кости. Соберите партию. Возьмите топоры, пилы и мушкеты. Привезите мне дерево.

Первый помощник, чье лицо превратилось в сплошной багровый синяк после удара о компасный нактоуз во время шторма, лишь коротко кивнул. Его стальной крюк тускло блеснул в сером свете.

Через полчаса единственный уцелевший после шторма вельбот с тяжелым плеском опустился на воду. В него спустились шестеро: Блайнд, занявший место на корме, огромный гарпунер Медведь, Руперт, Томас и двое угрюмых бондарей — братья-шотландцы Ангус и Дункан. Они были похожи как две капли воды: коренастые, с рыжими бородами до груди, вооруженные тяжелой двуручной пилой и короткими плотницкими тесаками.

Они налегли на весла. После ночного ада мышцы Томаса горели огнем при каждом движении, а ладони, покрытые лопнувшими мозолями, оставляли на деревянной рукояти весла кровавые отпечатки.

Расстояние до острова медленно сокращалось. Вблизи он выглядел еще более зловещим. Скалистые берега из черного базальта поднимались из воды, как стены крепости, а над ними нависал густой, непроглядный лес. Туман цеплялся за верхушки деревьев, словно грязная овечья шерсть за терновники.

В шлюпке стояла тяжелая тишина, прерываемая лишь скрипом уключин и тяжелым дыханием гребцов.

— Скунс торчал мне два шиллинга, — внезапно прохрипел Блайнд, сплевывая в воду сгусток табачной слюны. — Тощий ублюдок. Решил сдохнуть, лишь бы не отдавать долг. Ирландца тоже жаль. Здоровый был малый, мог за двоих у брашпиля тянуть. Теперь кормит крабов.

— Океан взял свою десятину, мистер Блайнд, — бас Медведя прогудел с носа вельбота. Гарпунер методично водил точильным камнем по лезвию своего широкого топора. Вжик... вжик... — Дерево есть дерево. Нарубим стволов, наложим шины на мачту и пойдем дальше. Мне плевать, что это за кусок камня, лишь бы там росла крепкая сосна или дуб.

Старший бондарь, Ангус, сидевший за спиной Руперта, криво усмехнулся. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами от постоянного прищура, было серым от недосыпа.

— Сосна, говоришь? Ты посмотри на эти заросли, Медведь. Я ходил по всем картам Компании. От Азорских островов до Огненной Земли. Этого проклятого места нет ни на одной лоции. И эти деревья... они не похожи ни на сосны, ни на дубы.

Томас бросил взгляд через плечо, не переставая грести. Ангус был прав. Чем ближе они подходили, тем яснее проступали очертания леса. Деревья были абсолютно черными, без единого зеленого листа. Их стволы изгибались под немыслимыми, болезненными углами, напоминая скрюченные от подагры пальцы гигантов или вздувшиеся вены на теле гниющего трупа.

Вода вокруг вельбота начала менять цвет. Свинцовая синева океана отступила, сменившись мутной, торфяной жижей, в которой плавали длинные плети бурых водорослей, похожих на спутанные женские волосы.

— Суши весла! — скомандовал Блайнд. — Берем правее, там бухта. И держите мушкеты сухими, девочки. Если на этой куче дерьма есть дикари, я хочу, чтобы мы пустили им кровь раньше, чем они поймут, откуда мы взялись.

Нос вельбота с шуршанием врезался в берег.

Томас перевалился через борт, готовясь по колено уйти в ледяную воду и песок. Но его сапоги коснулись чего-то странного. Берег не был песчаным. Он состоял из миллиардов мельчайших, перетертых в черную пыль ракушек и гладких, как обсидиан, камешков. Под ногами они хрустели с сухим, неприятным звуком, напоминающим хруст битого стекла.

Матросы дружно налегли на борта и вытащили тяжелую шлюпку на сушу, подальше от линии прилива. Оставив вельбот, они выпрямились, сжимая в руках топоры и заряженные мушкеты.

«Морские ноги» после многодневной качки сыграли с Томасом злую шутку — земля под ним словно перекатывалась. У него закружилась голова, и он едва не упал, опершись рукой о влажный черный камень.

Камень оказался склизким, покрытым толстым слоем белесого мха, от которого пахло аммиаком и прелой землей. Томас брезгливо вытер руку о штаны, вспомнив слова старого Сайласа в таверне Нантакета: «Когда ты сходишь на берег, земля под сапогами пружинит, словно живая плоть...»

Томас наступил на пласт бурых водорослей, выброшенных штормом. Почва действительно была мягкой, податливой. Она не пружинила, как плоть, но в ней чувствовалась неестественная, гнилостная губка, впитывающая каждый шаг.

— Ну и вонь, — проворчал Дункан, младший бондарь, прикрывая нос рукавом холщовой рубахи. — Словно кто-то вскрыл старую могилу и забыл зарыть.

Они стояли на кромке леса. Вблизи черные деревья выглядели еще хуже. Их кора была покрыта глубокими, мокнущими трещинами, из которых сочилась густая, прозрачная смола. Корни деревьев не уходили в землю, а переплетались на поверхности, образуя узловатую, скользкую сеть, похожую на клубок застывших змей.

Но самым страшным была тишина.

После оглушительного рева шторма, после постоянного скрипа корабельных досок и криков команды, эта тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. В лесу не пели птицы. Не стрекотали насекомые. Ветер, запутавшись в мертвых ветвях, не шелестел листвой — он издавал низкий, трубный гул, похожий на дыхание через пустую кость. Остров был абсолютно, монументально мертв.

Даже вездесущие чайки, которые обычно сопровождали китобойцев сотнями миль, не осмелились пересечь невидимую границу этого берега. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым и отдавал сладковатым привкусом тлена.

— Чего встали, как портовые девки на исповеди? — прохрипел Блайнд. Томас заметил, что даже первый помощник понизил голос, словно боясь разбудить что-то в чаще. Помощник ударил крюком по ближайшему стволу. Дерево отозвалось глухим, влажным звуком. Словно ударили не по древесине, а по замороженному куску мяса.

— Рубите! — скомандовал Блайнд. — Медведь, бери левее. Уорд, Гейл, обрубайте ветки с поваленных стволов. Бондари, готовьте пилу. Нам нужны ровные куски по двадцать футов. Сделаем дело и уберемся с этого проклятого камня до заката.

Медведь сплюнул табак на черную землю, подошел к толстому, искривленному стволу, широко расставил ноги и с размаху всадил лезвие топора в черную кору.

Эхо от удара разнеслось по мертвому лесу, как выстрел из пушки. Томасу показалось, что от этого звука остров вздрогнул. Он поднял свой маленький топорик, переглянулся с таким же побледневшим Рупертом и шагнул в зловонную тень черных деревьев.

Пока не произошло ничего страшного. Они просто рубили дерево. Но каждый взмах топора, каждое влажное чавканье лезвия, погружающегося в стволы, заставляло шею Томаса покрываться мурашками. Остров молчал, но это было не молчание пустоты. Это было затаенное дыхание хищника, который наблюдает за тем, как добыча сама заходит в его открытую пасть.

***

Работа шла тяжело. В лесу не было привычного звонкого эха от ударов стали по древесине. Звуки вязли в густом, влажном воздухе, словно остров поглощал их, не желая выдавать своего присутствия.

Томас и Руперт обрубали ветви с поваленного Медведем ствола. Топорик Томаса с влажным чавканьем входил в черную кору. Ветки не ломались с сухим треском — они гнулись, пружинили и сопротивлялись, напоминая толстые, тугие сухожилия.

— Дьявол бы побрал эту дрянь, — пропыхтел Руперт, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной ладони. — Оно сочит какую-то слизь. Смотри.

Он указал на свежий срез. Из раны на дереве медленно, густыми каплями выделялась абсолютно прозрачная субстанция. Она не пахла хвоей. От нее исходил резкий, железистый запах, похожий на запах старой крови на бойне. Попадая на лезвие топора, эта «смола» быстро густела, превращаясь в липкую, похожую на желатин массу, которую приходилось счищать ножом.

В десяти ярдах от них братья-бондари, Ангус и Дункан, установили свою тяжелую двуручную пилу на толстый ствол.

— Давай, Дункан! Вжик-вжик, пошла родимая, — прорычал Ангус, налегая на рукоять.

Зубья пилы впились в черную древесину. Но вместо светлых, сухих опилок из-под металла посыпалась темная, влажная крошка, напоминающая кофейную гущу. Пила шла туго, ее постоянно заклинивало в вязкой сердцевине.

Когда братья наконец перепилили ствол пополам и кусок дерева с глухим, сырым стуком отвалился в сторону, Дункан выругался сквозь зубы и отступил на шаг.

— Матерь Божья, Блайнд, иди-ка посмотри на это, — крикнул младший шотландец, не сводя глаз со среза.

Первый помощник, стоявший неподалеку с мушкетом наперевес, медленно подошел, хрустя черным песком под сапогами. Томас тоже вытянул шею.

Спил дерева не имел привычных годовых колец. Под слоем черной, как смок, коры находилась бледно-желтая, пористая сердцевина. Она была испещрена мелкими капиллярными отверстиями и выглядела до омерзения похожей на распил гигантской кости. Губчатая структура внутри слегка пульсировала, выпуская прозрачную смолу.

— И что мне на это смотреть? — сплюнул Блайнд, ткнув в губчатую сердцевину своим стальным крюком. Древесина подалась, как плотная резина. — Это дерево. Оно пойдет на шины для мачты. Мне плевать, как оно выглядит изнутри, хоть как задница дьявола, лишь бы держало парус. Пилите дальше!

— Оно тяжелое, как свинец, мистер Блайнд, — угрюмо возразил Ангус, вытирая пилу ветошью. — Эта дрянь не будет плавать. Если мы нагрузим палубу этим...

— Ты глухой, шотландец? — голос Блайнда упал до угрожающего шепота, а здоровая рука легла на рукоять пистолета за поясом. — Я сказал: пилите. Или я привяжу тебя к этому бревну, и посмотрим, будешь ли плавать ты.

Спор прервал громкий треск со стороны зарослей, где работал Медведь.

Гарпунер снес очередное дерево. Ствол рухнул, вывернув из податливой почвы часть своей переплетенной корневой системы. Корни извивались на воздухе, как черные щупальца.

Медведь наклонился, разгребая гнилой мох огромными ручищами.

— Мистер Блайнд, тут кое-что есть, — прогудел он. В его голосе не было страха, лишь тупое, звериное любопытство.

Томас и Руперт подошли ближе.

Дерево росло не просто так. Его корни плотно оплетали какой-то предмет, спрятанный в земле. Точнее, предмет был вдавлен прямо в древесину, словно ствол с годами поглотил его.

Медведь поддел находку лезвием топора и вырвал ее из объятий корней. В нос ударил резкий запах гнили.

На широкой ладони гарпунера лежал странный предмет. Это был гладкий, пожелтевший от времени кусок кости — судя по изгибу, человеческое ребро. На нем глубокими царапинами были вырезаны узоры: не геометрические линии, а хаотичные, закручивающиеся спирали, от одного вида которых у Томаса заломило глаза. К кости, с помощью жестких черных волос, была намертво привязана связка мелких птичьих черепов и кусок ржавого железа, похожего на старое звено якорной цепи.

Волосы, которыми был обмотан амулет, показались Томасу подозрительно длинными и шелковистыми для дикарей.

— Какая-то языческая дрянь, — проворчал Медведь, взвешивая амулет в руке. — Значит, тут есть кто-то живой. Или был.

Руперт побледнел еще сильнее.

— Брось это, Медведь. Это колдовство. Проклятая вещь. Оставь ее там, где нашел.

Блайнд подошел, брезгливо сдвинул амулет концом своего крюка и презрительно фыркнул.

— Очередные дикари-людоеды. Молятся костям и жрут друг друга. Если они высунут свои рыла из кустов, мы угостим их свинцом. Оставь эту мерзость, гарпунер. Нам нужны дрова, а не побрякушки макак.

Медведь пожал плечами и небрежно швырнул амулет в чащу. Тот ударился о черную кору соседнего дерева и беззвучно исчез во мху.

— За работу! — рявкнул помощник. — Туман сгущается.

Томас поднял взгляд от черной земли и с ужасом понял, что Блайнд прав. Пока они были заняты деревом и находкой, берег исчез.

Белесая, непроглядная пелена тумана бесшумно наползла с океана. Она была такой плотной, что напоминала грязное молоко. Туман змеился между искривленными стволами, проглатывая очертания вельбота на берегу и скрывая «Слепую Марию» на рейде. Температура воздуха стремительно падала, холод заползал под мокрую холщовую рубаху Томаса, заставляя его дрожать.

Лес стал еще темнее. Тени между деревьями теперь казались густыми, почти осязаемыми.

Томас снова поднял топор, но его руки предательски дрожали. Он чувствовал затылком пристальный, немигающий взгляд. Это было не животное. И это не был человек. Это было само пространство — мертвый остров с его костяными деревьями и черным песком — смотрело на них, оценивая их плоть.

Вжик... чавк... вжик... чавк... — монотонно работала пила братьев-бондарей, и этот звук в тумане казался предсмертным хрипом.

Они были одни на краю света. И Томас отчетливо понял: то, что вырезало руны на человеческом ребре, сейчас стоит где-то там, за завесой тумана, и ждет, когда они ошибутся.

Глава 8

Бледные ублюдки и светящиеся животы

Туман не просто опустился на черный лес — он проглотил его. Он был густым, влажным и тяжелым, как мокрая овечья шкура, наброшенная на голову. Воздух пропитался запахом аммиака и сладковатой гнили, от которого першило в горле.

Томас стоял, судорожно сжимая свой топорик. Он едва видел спину Руперта в двух шагах от себя. Деревья-кости превратились в размытые, зловещие тени, извивающиеся в белесом мареве.

Звук пилы, который до этого ритмично оглашал лес, внезапно оборвался.

Наступила тишина. Абсолютная, неестественная. В ней не было даже шума океанского прибоя, хотя до берега было не больше полусотни ярдов.

— Дункан? — неуверенно позвал из тумана голос старшего бондаря Ангуса. — Какого дьявола ты бросил ручку? Я один эту кость не перепилю.

Ответа не последовало.

— Дункан, мать твою, это не смешно! — голос Ангуса дрогнул. Послышался хруст черного песка под его сапогами. — Мистер Блайнд! Мой брат куда-то...

Звук, который оборвал его слова, заставил сердце Томаса остановиться. Это был не крик. Это был влажный, сосущий звук «Хлююююп!» — словно кто-то вытащил сапог из глубокой, вязкой грязи. За ним последовал глухой удар падающего тела и треск ломающихся веток.

— К оружию! — рявкнул первый помощник Блайнд. В тумане лязгнул взводимый курок мушкета. — Встать спина к спине! Медведь, ко мне! Уорд, Гейл, держите фланги!

Руперт схватил Томаса за плечо и дернул к себе. Они прижались спинами друг к другу. Томас чувствовал, как колотится сердце Руперта сквозь холщовую куртку.

— Ангус! Отзовись! — проревел Медведь.

Тишина. Лишь капли прозрачной, как слюна, смолы падали с черных ветвей на мертвую землю.

Внезапно в белой пелене, прямо перед Томасом, что-то шевельнулось. Силуэт. Он двигался не как человек. Он скользил, перетекал между деревьями, низко припадая к земле, почти на четвереньках.

— Там! — крикнул Томас, вскидывая топорик.

Блайнд не раздумывая выстрелил. Вспышка пороха на секунду осветила туман оранжевым светом, грохот ударил по ушам. Из чащи донесся странный звук — не крик боли, а глухое, булькающее шипение.

— Попал? — тяжело дыша, спросил Руперт.

Туман расступился. И они вышли.

Их было около дюжины. Они отдаленно напоминали людей, но Бездна и поколения инбридинга на этом проклятом острове лишили их человеческого облика.

Они были высокими, неестественно худыми, с длинными, узловатыми руками, достающими почти до колен. Их кожа имела цвет вываренной трески — бледная, полупрозрачная, с проступающими черными венами. На них висели лохмотья, в которых Томас с ужасом узнал остатки матросских курток и прогнивших китобойных сапог 17-го века. Потомки выживших после древних кораблекрушений, одичавшие во мраке.

Но их лица... Томас почувствовал, как к горлу подкатывает желчь.

У некоторых не было губ — они были срезаны, обнажая черные десны и острые, подпиленные зубы. Лица других были украшены шрамами-скримшоу, в которые была втерта угольная сажа. На шеях висели ожерелья из акульих зубов и человеческих фаланг.

Они не кричали. Они общались между собой щелканьем языков и влажным шипением.

— Дикари... — прорычал Медведь, перехватывая свой тяжелый топор двумя руками. — Ну идите сюда, бледные ублюдки! Я пущу вас на фарш!

Один из мутантов, самый высокий, вооруженный зазубренным, насквозь проржавевшим гарпуном, издал пронзительный визг и бросился на гарпунера.

Медведь был силен, как сам океан. Он играючи отбил удар гарпуна рукоятью своего топора и с размаху, снизу вверх, всадил лезвие прямо в грудную клетку аборигена.

Послышался хруст разрубаемых ребер. Дикарь дернулся, но... не закричал.

Томас с ужасом увидел, что из огромной раны на груди мутанта брызнула не красная кровь. Из нее густыми, пульсирующими толчками хлынула черная, как деготь, субстанция, воняющая мускусом и гнилью. Тот самый запах, который исходил от деревьев.

Абориген, даже не обратив внимания на топор в своей груди, выбросил вперед длинную руку и вонзил грязные, обломанные ногти прямо в шею Медведя. Гарпунер взревел от ярости, выдернул топор и снес твари голову. Обезглавленное тело рухнуло на черный мох, продолжая биться в конвульсиях и заливать землю черной кровью.

— Их кровь... она черная! — в панике закричал Руперт. — Как говорил капитан Кросс!

— Заткнись и дерись! — рявкнул Блайнд. Он отбросил разряженный мушкет и с яростным ревом вонзил свой стальной крюк прямо в глазницу подпрыгнувшего к нему дикаря, провернув его там.

Томас отбивался как в бреду. Худой, покрытый язвами мутант бросился на него, пытаясь вцепиться зубами в лицо. Томас ударил его своим картофельным топориком в плечо, но лезвие увязло в бледной плоти. Дикарь зашипел, обдав юнгу вонью протухшей рыбы, и его пальцы сомкнулись на горле Томаса.

Мальчишка начал задыхаться, перед глазами поплыли черные круги. Но тут Руперт вонзил свой нож дикарю под ребра по самую рукоять. Тварь ослабила хватку, и Томас, упав на колени, судорожно закашлялся, глотая ядовитый туман.

Их было слишком много. Они лезли из тумана бесконечным потоком.

А затем из чащи вышло нечто иное.

Оно шагало медленно, тяжело волоча ноги. Это был человек, но его тело выглядело раздутым. Когда оно приблизилось, Блайнд замер, а Медведь опустил топор.

— Это же... это Дункан! — прошептал Медведь.

Это действительно был младший бондарь, пропавший пару минут назад. Но он был мертв. Его шея была неестественно свернута набок, а глаза закатились, демонстрируя мутные белки. Кожа приобрела серо-синий оттенок утопленника.

Но самое страшное находилось в его животе.

Брюшина Дункана была грубо, крест-накрест распорота. Края раны были стянуты толстыми черными нитками, но сквозь них пробивалось яркое, фосфоресцирующее неоново-голубое свечение. Внутри мертвого бондаря, прямо в его брюшной полости, сидела живая, пульсирующая глубоководная медуза. Ее ядовитые щупальца проросли в вены мертвеца, управляя его мышцами, как марионеткой.

Пелагическое вуду в своем самом отвратительном проявлении.

— Дьявольщина... — Блайнд попятился.

Мертвый Дункан со светящимся животом медленно поднял руку. С его пальцев капала светящаяся голубая слизь.

Из тумана выскочил старший брат, Ангус. Его лицо было обезображено горем и ужасом.

— Дункан! Боже, что они с тобой сделали?! — закричал он, бросившись к брату, забыв об осторожности.

— Стой, идиот! — заорал Блайнд.

Но было поздно. Ангус схватил мертвого брата за плечи. В ту же секунду щупальца медузы внутри живота Дункана вспыхнули нестерпимо ярким светом.

Как только пальцы Ангуса коснулись голубой слизи на одежде брата, раздался треск, похожий на звук рвущегося шелка. Ангус издал нечеловеческий вопль. Его тело выгнулось дугой. Яд глубоководной твари, усиленный черной магией аборигенов, мгновенно парализовал его нервную систему и начал сжигать кожу.

На глазах у остолбеневшей команды лицо Ангуса почернело, покрылось пузырями и начало плавиться заживо. Мертвый Дункан с равнодушным лицом просто обнял своего кричащего брата, прижимая его к светящемуся животу, пока вопли Ангуса не перешли в мокрое бульканье.

— Бежим! — пронзительно закричал Руперт, дергая Томаса за шиворот. — К лодке! Быстро!

Паника, первобытная и всепоглощающая, сломала остатки дисциплины.

Даже Блайнд понял, что этот бой им не выиграть. Они бросились сквозь туман, прочь от светящихся мертвецов и бледных каннибалов, спотыкаясь о черные, склизкие корни костяных деревьев.

Томас бежал так, как никогда в жизни. Его легкие горели огнем. Ветки хлестали по лицу. Сзади слышался топот десятков босых ног, влажное шипение и мерзкое бульканье.

— Сюда! Берег близко! — ревел впереди Медведь, прорубая топором путь сквозь подлесок.

Они вывалились на кромку пляжа, покрытого черным ракушечником. Океан с шумом бился о камни. Но вельбота там не было.

Томас в ужасе огляделся. Их шлюпка, которую они вытащили на берег, была разбита в щепки. А на черном песке, отрезая им путь к спасению, стояла вторая группа аборигенов.

В центре стоял их шаман. Высокий, истощенный старик, чья кожа была сплошь покрыта оккультными шрамами. Вместо глаз у него зияли пустые глазницы, из которых текли черные слезы. На его голове красовалась корона, сделанная из челюсти акулы, а на груди висел тот самый амулет из человеческого ребра, который Медведь выбросил в лесу.

Шаман поднял сучковатый посох, увенчанный гниющим человеческим черепом, и издал пронзительный, скрежещущий крик.

Сзади из тумана вышли преследователи, ведя за собой еще троих светящихся зомби с медузами в животах.

Кольцо замкнулось. Томас, прижавшись спиной к Медведю и Руперту, сжал свой жалкий топорик. Океан равнодушно шумел за их спинами. Черный берег приготовился к трапезе.

Глава 9

Ритуал на черном песке и Причастие Крови

Кольцо из бледных, шипящих ублюдков сжималось.

Четверо оставшихся в живых китобоев оказались прижаты к ледяной воде Атлантики. Черный ракушечник хрустел под ногами, как перемалываемые кости.

Шаман, увенчанный акульей челюстью, медленно опустил посох с гниющим черепом. Аборигены остановились в пяти шагах, тяжело дыша. От них исходил смрад разложения и черной ворвани.

Томас Уорд (Щепка) чувствовал, как его колени предательски дрожат. Он посмотрел на Руперта Гейла. Лицо друга было белым как мел, губы сжаты в тонкую линию. Медведь, тяжело дыша, стоял впереди, поигрывая окровавленным топором. Блайнд сжимал свой стальной крюк, его свиные глазки бешено бегали, оценивая шансы. Шансов не было.

Мертвый Дункан со светящейся неоновой медузой в животе стоял в первых рядах, все еще сжимая в объятиях дымящийся, обугленный труп своего брата Ангуса.

— Что им нужно? — прохрипел Руперт, не опуская ножа. — Почему они не нападают?

— Ждут приказа, — процедил Блайнд. — Это не просто голодные дикари. Это культ. Они собираются пустить нас на алтарь.

Шаман сделал шаг вперед. Он поднял свое слепое, исполосованное шрамами лицо к свинцовому небу и издал гортанный, щелкающий звук. Дикари синхронно, как одна гнилая машина, рухнули на колени прямо в мокрый песок, прижимаясь лбами к земле.

Затем шаман указал кривым, костлявым пальцем на Медведя.

— Кхааар... Ли-ви-а-таан... — булькающим шепотом произнес слепой жрец.

Трое аборигенов мгновенно вскочили и бросились на гарпунера.

Медведь взревел, взмахнув топором. Он разрубил первого дикаря от ключицы до пояса (черная кровь залила лицо гарпунера), но двое других, не обращая внимания на потери, повисли на его огромных руках. Медведь был силен, но мутанты не чувствовали боли. Они впились своими подпиленными зубами в его предплечья.

— Снимите их с меня! — заорал Медведь, пытаясь стряхнуть тварей.

Блайнд ударил крюком, но тут же получил древком ржавого копья под колено и рухнул в песок. Руперт бросился на помощь Медведю, но светящийся зомби (Дункан) сделал молниеносный рывок и перехватил его. Руперт закричал, когда пальцы мертвеца, сочащиеся ядовитой голубой слизью, сомкнулись на его плече. Ткань куртки мгновенно задымилась.

Томас замер, парализованный ужасом. Он видел, как огромного Медведя валят на песок. Дикари не убивали его. Они держали его за руки и ноги, распяв на черном пляже, как морскую звезду.

Шаман медленно подошел к брыкающемуся гарпунеру. Из-за пояса жрец достал ритуальный нож, выточенный из черного вулканического стекла (обсидиана).

— Сэр! Мистер Блайнд! Помогите ему! — в истерике закричал Томас, пытаясь поднять картофельный топорик.

— Назад, щенок! — Блайнд, барахтаясь в песке, отбивался ногами от двух дикарей.

Шаман занес обсидиановый нож над грудью Медведя. Гарпунер, поняв, что сейчас произойдет, закричал не от боли, а от абсолютного, животного ужаса.

— НЕТ! НЕ НАДО! Я РЕЗАЛ КИТОВ, НО Я... АААААААГХ!

Нож вонзился в грудину Медведя. Звук разрываемой плоти и ломающихся ребер потонул в реве прибоя. Шаман орудовал ножом с профессиональной, жуткой скоростью. Он вскрыл грудную клетку живого гарпунера, запустил свои длинные, грязные пальцы в зияющую рану и рывком вырвал еще бьющееся, огромное сердце Медведя.

Крик гарпунера оборвался, сменившись влажным хрипом. Из его рта хлынула густая, красная кровь — настоящая человеческая кровь, ярко контрастирующая с черной смолой острова.

Шаман поднял пульсирующее сердце над головой. Аборигены издали экстатический вой, забившись в припадке.

Томас попятился, споткнулся о корягу и упал на спину. Его вырвало желчью прямо себе на куртку. Он не мог отвести взгляд.

Жрец не стал есть сердце. Он повернулся к океану, подошел к самой кромке воды и швырнул человеческий орган в бушующие черные волны.

— Дар... Владыке... — прошипел шаман.

Вода в том месте, куда упало сердце, внезапно потемнела. Бурлящая воронка образовалась прямо у берега. И из этой воронки, поднимая фонтан ледяных брызг, показалось Оно.

Это не был кит. Это было исполинское, студенистое щупальце, покрытое белесыми присосками и язвами. Оно было толщиной с грот-мачту «Слепой Марии». Щупальце лениво вынырнуло, поймало тонущее сердце, втянуло его в себя с омерзительным чавканьем и медленно скрылось под водой.

Бог этого острова принял жертву.

Шаман повернулся обратно. Его слепое лицо было измазано кровью Медведя. Он указал окровавленным пальцем на Томаса, лежащего в грязи.

Двое аборигенов схватили юнгу за подмышки и рывком поставили на ноги. Томас не сопротивлялся. Его тело онемело. Он смотрел на растерзанный труп гарпунера — единственного человека (кроме Руперта), который угощал его сухарем и пытался ободрить в этом аду.

Блайнд был скручен и поставлен на колени. Руперт, чье плечо страшно дымилось от яда медузы-зомби, стонал от боли, удерживаемый мертвым Дунканом.

Шаман подошел вплотную к Томасу. От жреца несло сырой кровью и тысячелетней гнилью. Слепые глазницы уставились на лицо юнги. Шаман провел своим холодным, окровавленным пальцем по щеке Томаса, оставляя красную полосу.

— Слабая кровь... — проскрипел шаман на ломаном, архаичном английском. — Но Владыка голоден.

Жрец подошел к трупу Медведя. Он отрезал кусок сырого, кровоточащего мяса от плеча гарпунера и вернулся к Томасу.

— Причастись, — шаман протянул кусок сырого человеческого мяса к губам юнги. — Или станешь сосудом для медузы. Выбирай.

Сзади мертвый Дункан шагнул вперед, его неоновый живот вспыхнул ярче.

Томас посмотрел на мясо. Затем на Руперта, который из последних сил мотал головой. Затем на Блайнда. Первый помощник капитана, человек-мясник, смотрел на Томаса с каким-то странным, диким ожиданием.

«В море нет ни богатых ростовщиков, ни нищих сирот. Выживает тот, кто быстрее бьет ножом», — вспомнил Томас слова Руперта в Нантакете.

Если он откажется — его вспорют заживо и зашьют внутрь светящуюся тварь. Если он съест... он потеряет душу. Он станет частью этой Бездны.

Томас зажмурился. Слезы покатились по его грязным щекам. Он открыл рот.

Шаман втолкнул кусок теплого, сырого мяса Медведя в рот шестнадцатилетнего юнги.

Вкус крови, меди и морской соли ударил по рецепторам. Желудок Томаса сжался в спазме, умоляя выплюнуть это, но Томас стиснул челюсти. Он жевал. Он жевал медленно, давясь слезами и кровью, чувствуя, как с каждым глотком его человечность тает, уступая место первобытному, темному инстинкту выживания.

Он проглотил мясо.

Шаман удовлетворенно щелкнул языком.

— Он принят. В костяную яму их. До следующего прилива.

Аборигены связали им руки жесткими стеблями водорослей. Блайнда, Руперта и Томаса поволокли прочь от берега, вглубь черного леса, где сквозь туман виднелся зев пещеры, украшенной гирляндами из человеческих черепов.

Томас шел, опустив голову. В его животе ворочался кусок мертвой плоти, а на губах застыла кровь друга. Инициация Бездны была завершена. Щепки больше не было. Был только зверь, который хочет выжить.

Глава 10

Взгляд сквозь костяную линзу

Пока на черном ракушечнике острова вершился кровавый ритуал, «Слепая Мария» продолжала свой мертвенный дрейф.

Шхуна медленно раскачивалась на маслянистых волнах, словно гниющий кит, всплывший брюхом кверху. Туман плотным, сальным одеялом укрывал корабль, приглушая звуки скрипящих снастей и стоны раненого такелажа. На палубе, скользкой от въевшейся ворвани и недавнего шторма, матросы передвигались как сомнамбулы. Отсутствие ветра, солнца и первого помощника Блайнда с его неизменным линьком погрузило команду в состояние липкой апатии.

Лишь один человек на борту не поддавался этой океанской летаргии.

Капитан Иона Кросс стоял на юте. Он возвышался над штурвалом, абсолютно неподвижный в своем жестком кожаном плаще. Его фигура казалась высеченной из темного камня.

Кросс поднял подзорную трубу к правому глазу — тому самому, который прятался в глубокой черной впадине черепа.

Это был не обычный медный телескоп. Корпус трубы был вырезан из цельного куска кости левиафана и испещрен тончайшим скримшоу: сцены гарпунирования монстров плавно перетекали в оккультные спирали, от которых рябило в глазах. Но самой жуткой деталью была линза. Она не была стеклянной. Она была мутно-желтой, полупрозрачной и отдавала едва заметным фосфоресцирующим светом — отполированный хрусталик из глаза какого-то глубоководного существа.

Сквозь эту костяную линзу Кросс смотрел на остров.

Обычный человек не увидел бы ничего, кроме стены белого тумана. Но капитан видел Истину.

В мутно-желтом спектре линзы туман расступался. Кросс видел черные, извивающиеся корни деревьев-костей, пульсирующие прозрачной смолой. Он видел бледные силуэты аборигенов, пляшущих вокруг расчлененного трупа Медведя. И он видел то огромное, покрытое язвами щупальце, которое на мгновение поднялось из черной воды, чтобы принять жертву.

При виде щупальца тонкие, пергаментные губы капитана медленно растянулись в жуткую, лишенную плоти улыбку. Из провала вместо носа вырвался тяжелый, булькающий выдох.

— Он голоден... — прошелестел Кросс своим влажным голосом. — Спустя столько лет... он всё еще голоден.

Позади капитана раздались шаги. Скрип деревянной ноги о палубу.

Это был старый плотник Топляк. Он подошел к шканцам, нервно теребя в руках (одна из которых заканчивалась культей) кусок промасленной ветоши. Старик единственный из команды осмеливался подходить к Кроссу без прямого приказа, возможно, потому что сам был наполовину мертвецом по духу.

— Капитан, сэр, — хрипло начал Топляк, стараясь не смотреть на изуродованное лицо Кросса. — От вельбота мистера Блайнда нет вестей уже больше пяти склянок. Туман такой, что хоть топором руби. Парни на баке нервничают. Ирландцы говорят, что слышали с острова крики... нечеловеческие.

Кросс не оторвался от своей подзорной трубы.

— Пусть нервничают, Топляк. Им полезно.

Плотник сглотнул.

— Сэр... с вашего позволения. У нас выбита стеньга фок-мачты. Правый фальшборт снесен к чертям. Мы не можем дрейфовать здесь вечно. Если Блайнд и его парни не вернутся с деревом до заката, может, стоит спустить второй вельбот? Отправить спасательную партию?

Капитан медленно опустил костяную трубу. Он повернул голову к Топляку. В черных провалах его глазниц вспыхнул тот самый холодный, глубоководный свет.

— Спасательную партию? — влажно усмехнулся Кросс. От этого звука Топляку захотелось спрыгнуть за борт. — Блайнд и его люди не нуждаются в спасении. Они уже выполнили свое предназначение. Они стали... смазкой для замка.

— Смазкой? — переспросил Топляк, пятясь назад. — Я... я не понимаю, сэр. Мы же отправили их за дубом для мачты.

Кросс полностью повернулся к плотнику. Он шагнул вперед, тяжело опираясь на свою трость из моржового клыка.

— Дуб? Сосна? Ты думаешь, мне нужно дерево, старик? — голос капитана зазвучал громче, и в нем послышались отголоски того, что скрывалось в океанской Бездне. — Этот остров — алтарь. А алтарю нужна кровь, чтобы разбудить Того, кто спит под ним. Блайнд думал, что идет рубить дрова. А я послал его рубить печати.

Капитан указал костлявым пальцем в черной перчатке на стену тумана.

— Там, под черным песком, покоится Хтонический Владыка. Левиафан, чью черную ворвань мы так жаждем. Но он спит. Его слуги-каннибалы слабы. Им нужно было свежее мясо, чтобы напоить бога. Чтобы заставить его всплыть. И Блайнд, Медведь и этот сопливый юнга... они стали отличным обедом.

Топляк в ужасе прижал культю к груди.

— Вы... вы скормили их?! Свою собственную команду?!

— Команда? Вы не команда, Топляк. Вы — наживка, — Кросс подошел вплотную к плотнику. Запах от капитана был невыносим — смесь формалина, мертвой рыбы и древней пыли. — Я заключил сделку десять лет назад, когда мой корабль раздавило во льдах. Владыка сохранил мне жизнь. Дал мне... это тело. В обмен на то, что я приведу ему полный корабль свежих душ. И теперь время платить по счетам.

Кросс поднял подзорную трубу и с силой ударил ею по деревянным перилам юта. Хрусталик глубоководной твари треснул, но не рассыпался.

— Свистать всех наверх! — рявкнул капитан, и его голос разнесся по палубе, как удар грома. — Открывайте котлы! Готовьте гарпуны и лини!

— Котлы?! Для чего?! Тут нет китов! — закричал Топляк, пятясь к трапу.

— Он идет! — Кросс воздел руки к небу. В его глазницах полыхал синий огонь фанатика. — Вода уже чернеет! Он почуял кровь! Разжигайте печи! Мы будем топить черную ворвань сегодня ночью, даже если мне придется бросать вас в раскаленные котлы живьем!

Топляк, спотыкаясь, кубарем скатился со шканцев. Паника охватила палубу. Матросы, услышав рев капитана, начали вылезать из кубрика, сжимая в руках свайки и пики.

Океан вокруг «Слепой Марии» внезапно изменился.

Маслянистая зыбь исчезла. Вода вокруг корабля, в радиусе мили, начала стремительно темнеть, превращаясь из свинцово-серой в непроглядно-черную, густую массу. Со дна начали подниматься гигантские, зловонные пузыри газа, лопающиеся с глухим чавканьем.

Туман над островом содрогнулся.

Кросс стоял на юте, раскинув руки, и ждал. Бог, которого он кормил плотью своих матросов, просыпался. И его аппетит только разгорался.

Глава 11

Костяная яма

Тьма в пещере была плотной, осязаемой. Она пахла веками скопившегося аммиака, свернувшейся кровью и сырым камнем.

Томас Уорд лежал на дне глубокой ямы, тяжело дыша. Его руки всё еще были стянуты жесткими стеблями водорослей. Тело ныло от ударов, полученных, когда дикари сбросили их сюда, как мешки со сгнившей рыбой.

— Руперт... — прохрипел Томас в темноту. — Руперт, ты живой?

Где-то слева раздался влажный, прерывистый стон.

— Твою мать... Щепка... Мое плечо горит... словно в него засунули раскаленный уголь.

Томас начал извиваться, пытаясь ослабить путы. Вкус сырого человеческого мяса, которым его причастил шаман, всё еще стоял в горле железистым комом. Но парадоксальным образом этот ком не вызывал тошноты. Он придавал сил. Темных, животных сил.

Из глубины ямы, из самого непроглядного мрака, раздался шорох. Затем — тяжелое, прерывистое дыхание.

— Вы... вы, крысы портовые, — прошипел голос Блайнда. Первый помощник был здесь. И он был в ярости. — Из-за вас мы здесь! Если бы вы быстрее рубили дрова, мы бы успели к лодке!

— Заткнитесь, мистер Блайнд, — устало огрызнулся Руперт. — Это вы приказали нам остановиться и пилить это проклятое костяное дерево.

Томас перекатился на живот и начал тереть связанные запястья о стену ямы. Стены не были каменными. Они состояли из тысяч переплетенных костей — китовых ребер, человеческих черепов, берцовых костей неизвестных тварей. Края были острыми.

Вжик... вжик... Стебли водорослей с влажным хрустом лопнули. Томас освободил руки.

Он подполз к Руперту. На ощупь пальцы Томаса наткнулись на плечо друга и тут же отдернулись. Куртка Руперта прогорела насквозь. Под ней плоть была горячей и склизкой, как расплавленный воск. Яд светящейся медузы-зомби не просто парализовал — он заживо разъедал ткани (некроз шел стремительно).

— Тебе нужно отрезать этот кусок мяса, Руперт, иначе яд дойдет до сердца, — прошептал Томас, нащупывая на полу свой картофельный топорик, который дикари не удосужились забрать (видимо, сочтя его слишком жалким оружием).

Внезапно в темноте раздался лязг металла. Стальной крюк ударился о костяную стену.

— Никто ничего не будет резать, — голос Блайнда изменился. В нем больше не было властных ноток офицера. В нем звучала чистая, первобытная паника загнанной в угол крысы. — Шаман сказал... он сказал, что ты принят, Уорд. Ты съел плоть. Ты теперь один из них.

Томас замер.

— Что вы несете?

— Я видел, как они смотрят на тебя! Они оставили тебя живым для ритуала! Но если я принесу им твою голову... Если я покажу им, что я сильнее... они примут меня! Я буду жить! — Блайнд тяжело дышал, приближаясь вслепую. Его массивное тело перекрыло тусклый свет, падающий из зева ямы где-то далеко наверху.

— Мистер Блайнд, вы свихнулись! — крикнул Томас, отступая назад. — Мы должны выбираться вместе!

— Иди ко мне, наживка! — взревел первый помощник.

Блайнд бросился в темноту, размахивая крюком. Томас инстинктивно уклонился, перекатившись по костяному полу. Крюк со свистом рассек воздух там, где секунду назад была шея юнги, и со скрежетом вонзился в китовое ребро, торчащее из стены.

Это был не офицер. Это был обезумевший зверь, готовый жрать своих ради спасения. И Томас понял: если он не убьет, убьют его. Океан учил быстро.

Блайнд с рычанием выдернул крюк и снова прыгнул на Томаса, придавив щуплого парня к земле всем своим огромным весом. Тяжелые, воняющие табаком пальцы сомкнулись на горле юнги.

— Я принесу им твое сердце, щенок! Как ты сожрал сердце Медведя! — шипел Блайнд, сдавливая трахею.

Томас задыхался. Перед глазами вспыхнули красные пятна. Он судорожно шарил рукой по полу, ища оброненный топорик. Пальцы наткнулись на шероховатую рукоять.

«В море выживает тот, кто быстрее бьет ножом», — голос Руперта эхом прозвучал в голове Томаса.

Юнга перехватил топорик. Он не стал бить наугад. Он изо всех сил вонзил тупое, короткое лезвие прямо в колено навалившегося на него Блайнда.

Первый помощник истошно завопил, ослабив хватку.

Этого мгновения хватило. Томас, с силой оттолкнув грузное тело, выскользнул из-под Блайнда. Бывший офицер, рыча от боли, размахнулся своей культей с крюком.

Томас не стал отступать. Инстинкт Бездны, разбуженный съеденным мясом, взял верх. Юнга шагнул вперед, поднырнул под взмах крюка, перехватил руку Блайнда обеими руками и с нечеловеческой, отчаянной силой развернул ее обратно.

Стальной крюк, направляемый Томасом, с омерзительным, чавкающим звуком «ХРЯСЬ!» вонзился прямо под челюсть первого помощника, пробив мягкие ткани и выйдя из открытого рта.

Крик Блайнда захлебнулся в собственной крови.

Его глаза расширились от шока. Он захрипел, выплевывая кровавую пену на лицо Томаса. Грузное тело вздрогнуло в последний раз и обмякло, тяжело рухнув на костяной пол ямы.

Томас стоял на коленях, тяжело дыша. Его руки были по локоть в горячей, липкой крови. Он только что убил человека. Убил офицера своего корабля. Но он не чувствовал ни раскаяния, ни страха. Он чувствовал лишь холодную, яростную пустоту.

Он больше не был Щепкой, запуганным сиротой из Нантакета. Остров выковал из него нечто иное.

— Томас... — слабый голос Руперта вывел его из оцепенения. — Ты... ты его убил.

Томас вытер кровь с лица тыльной стороной ладони. В темноте его глаза горели жестким блеском.

— Я спас нас. Давай сюда свое плечо.

Он подошел к Руперту. Наощупь Томас нашел свой топорик, вытащил его из колена мертвого Блайнда, вытер о его же куртку и поднес к плечу друга.

— Закуси свою рубаху, Руперт. Будет больно, — приказал Томас тоном, не терпящим возражений.

Руперт послушно засунул в рот воротник куртки. Томас, не раздумывая, вонзил лезвие в омертвевшую, дымящуюся от яда медузы плоть и одним быстрым, хирургическим движением срезал кусок гниющего мяса.

Руперт издал глухой, звериный рык сквозь стиснутые зубы и потерял сознание от болевого шока.

Томас оторвал кусок ткани от рубахи Блайнда и туго перетянул кровоточащую рану на плече друга. Затем он подошел к стене ямы, ощупывая торчащие кости. Они были прочными, вбитыми в землю как ступени.

Выход был наверху. Дикари скоро вернутся. Но теперь их ждал сюрприз. Томас Уорд перестал быть наживкой.

Глава 12

Черная жатва

Океан вокруг корабля больше не казался водой. Он стал густым, маслянистым и черным, как свежая смола. Поверхность этой смолы лениво пузырилась, выпуская в туман едкие, сероводородные испарения. Шхуна замерла, вмурованная в этот мертвый экстракт Бездны.

Капитан Иона Кросс стоял на капитанском мостике. Его кожаный плащ казался продолжением ночи. Костяная подзорная труба с треснувшей линзой лежала на поручнях. Он не смотрел в океан. Он слушал его.

БУЛЬК... ЧАВК...

Из черной жижи, прямо у правого борта, медленно, с неохотной грацией исполина, поднялось щупальце. Оно не было покрыто присосками, как у обычного кракена. Оно состояло из переплетенных, пульсирующих мышц, лишенных кожи, и походило на гигантскую освежеванную кишку, источающую гнилостный, сладковатый аромат.

Матросы на палубе попятились, сжимая гарпуны. Старый плотник Топляк, обхватив культю здоровой рукой, начал тихо молиться, забыв все матерные слова. Скунс, тощий рулевой, с ужасом смотрел, как щупальце переваливается через фальшборт.

Но оно не атаковало.

Огромная, освежеванная конечность Левиафана тяжело опустилась на палубу. От напряжения мышцы на щупальце лопнули, и из него, словно из перезревшего плода, на доски вывалились огромные, пульсирующие куски черного, студенистого мяса.

Оставив этот тошнотворный «дар», щупальце медленно соскользнуло обратно в черную воду, растворившись без следа.

Кросс поднял руку в черной перчатке.

— Владыка принял кровь Блайнда и его людей! — проскрежетал капитан, и в его голосе слышался религиозный экстаз, смешанный с бульканьем воды в легких. — Он дал нам свою плоть! Это и есть черная ворвань! Разжигайте триподы! Открывайте котлы! Мы будем топить жир!

Команда замерла. Топить куски живого монстра, который сам принес их на борт? Это нарушало все законы природы и китобойного промысла.

— Вы оглохли, ублюдки?! — рев Кросса ударил по ушам. Из-под его плаща показалось дуло тяжелого мушкетона. — За работу! Или я скормлю вас Ему прямо сейчас!

Страх перед капитаном перевесил страх перед черным мясом. Матросы, дрожа, бросились к кирпичным печам. Они зажгли огонь под огромными чугунными котлами.

Топляк и Скунс, вооружившись длинными крюками на древках, начали подтаскивать куски черной плоти к котлам. Мясо было теплым и неестественно тяжелым. Когда первый кусок с шипением плюхнулся в раскаленное нутро котла, палуба вздрогнула.

Вместо привычного запаха жареного сала и рыбьего жира в воздух поднялся дым.

Он был густым, как сажа, и абсолютно черным. Дым не поднимался в небо — он стелился по палубе, обволакивая ноги матросов, проникая в щели между досками, заполняя легкие.

Скунс вдохнул первым.

Тощий рулевой замер над котлом. Он выронил крюк. Его глаза, обычно мутные от дешевого рома, внезапно расширились и налились кровью. Он втянул черный дым полной грудью, словно это был чистейший горный воздух.

— Скунс? Ты чего встал? Тяни еще кусок! — прохрипел Топляк, стараясь не дышать этой гарью.

Но Скунс не ответил. Он медленно повернулся к Топляку. На его губах играла блаженная, абсолютно безумная улыбка. Черная сажа оседала на его лице, забиваясь в поры.

— Ты слышишь это, Топляк? — прошептал Скунс. Его голос изменился — он стал мягким, тягучим. — Внутри этого мяса... там записана музыка. Симфония Бездны. Мы всю жизнь были глухими...

Скунс внезапно рассмеялся — высоко, истерично. Он начал срывать с себя холщовую куртку, затем грязную рубаху, пока не остался голым по пояс.

— Мне жарко! Кожа мешает мне слышать! — Скунс запустил грязные ногти себе в грудь и с силой провел ими по коже, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Он не чувствовал боли. Он танцевал вокруг раскаленного котла, вдыхая черный дым, как благовония.

Дым расползался по кораблю.

Гарпунеры, ирландцы, бондари — один за другим они попадали под воздействие галлюциногенной, мутагенной гари Левиафана. Это была не просто интоксикация. Это был коллективный психоз, проникающий в самые темные уголки подсознания.

Здоровенный матрос-шотландец рухнул на колени перед лужей черной крови, натекшей с мяса, и начал жадно слизывать ее с досок, бормоча молитвы на непонятном языке. Двое других сцепились в смертельной драке, пытаясь вырвать друг у друга кусок сырого черного жира, чтобы съесть его прямо так.

Топляк, пытаясь задержать дыхание, попятился к мачте. Но дым настиг и его.

Старый плотник закашлялся. Черная копоть попала в его легкие. Мир перед глазами Топляка поплыл. Цвета исказились. Палуба «Слепой Марии» показалась ему не деревом, а гигантской, живой костью. А его собственная культя...

Топляк поднес обрубок правой руки к глазам. В галлюциногенном бреду ему показалось, что его плоть — это нежный, белый китовый клык. Идеальный материал для скримшоу.

— Пусто... Слишком пусто... — пробормотал старик, и его глаза остекленели. — Нужно нанести узор. Нужно нарисовать карту к Нему.

Он потянулся левой рукой к поясу, вытащил свой острый, как бритва, нож для резьбы по кости. Не раздумывая ни секунды, Топляк вонзил лезвие в свою собственную левую руку, прямо в живую плоть.

Кровь брызнула на доски, но старик лишь счастливо, утробно зарычал. Он начал методично, с ужасающей точностью мастера, вырезать на своем предплечье спиралевидные руны и очертания черного острова, сдирая лоскуты кожи, как стружку с дерева.

Капитан Кросс наблюдал за этим из индустриального ада со шканцев. Черный дым окутывал его фигуру, но не сводил с ума — капитан давно был частью этой Бездны.

— Вытапливайте! Вытапливайте всё! — хрипел Кросс, и его булькающий смех сливался с криками обезумевшей команды. — Пишите свои карты! Готовьтесь к причастию!

«Слепая Мария» превратилась в плавучий бедлам. В раскаленных котлах варилась плоть древнего бога, а на палубе люди заживо снимали с себя кожу, превращаясь в живые, кровоточащие скримшоу, одурманенные дымом, который стирал грань между человеком и монстром.

И это было только начало пищеварения.

Глава 13

Сквозь гниющий лес

Пещера аборигенов походила на внутренности исполинского, мертвого зверя. Стены из переплетенных костей уходили вверх, теряясь во мраке. Вонь аммиака, гнили и застарелой крови висела в воздухе густым, осязаемым смогом.

Томас Уорд стоял на дне костяной ямы, тяжело дыша. Его руки по локоть были покрыты засыхающей кровью первого помощника Блайнда. Труп офицера лежал у его ног, раскинув руки, со стальным крюком, торчащим из пробитой челюсти.

— Щепка... — прохрипел сзади Руперт. Его голос был слаб, как шелест сухих листьев.

Томас обернулся. Руперт лежал, привалившись к костяной стене. Его плечо, откуда Томас варварски срезал некротизированную ядом медузы плоть, было туго перетянуто окровавленным лоскутом рубахи. Бледность на лице Гейла граничила с синевой, но он был жив. Яд не дошел до сердца.

— Держись, Руп, — Томас подошел к другу, вытирая руки о свои грязные штаны. В голосе шестнадцатилетнего юнги не осталось ни капли детского страха. Съеденное мясо Медведя и убийство человека сломали внутри него какой-то барьер. Теперь он был хищником, запертым в клетке. — Мы уходим.

Томас подошел к стене ямы. Он ухватился за выступающее китовое ребро, проверил его на прочность и начал карабкаться вверх. Кости были скользкими от плесени, но выступов хватало. Добравшись до края, он подтянулся и перевалился на каменный пол пещеры.

Здесь было пусто. Шаман и его бледные ублюдки ушли на берег, чтобы завершить ритуал призыва Владыки.

Томас нашел валяющийся в пыли толстый, прочный стебель глубоководной ламинарии, сбросил его конец в яму и, упираясь ногами в край, начал тянуть. Руперт, скрипя зубами от боли, цеплялся здоровой рукой за импровизированный канат. Когда Томас вытащил его на поверхность, они оба обессиленно рухнули на холодный камень.

— Куда теперь? — тяжело дыша, спросил Руперт. — На берег нельзя. Лодки нет. Они сожрут нас.

— На другой конец острова, — жестко ответил Томас, помогая другу подняться. Он подобрал свой картофельный топорик. — Остров небольшой. Найдем скалы, укрытие. Может, переждем, пока Кросс...

Томас осекся, посмотрев в сторону выхода из пещеры.

Сквозь зев пещеры был виден океан. И он изменился.

Туман над водой приобрел грязный, желтовато-серый оттенок. А далеко на горизонте, там, где дрейфовала «Слепая Мария», в небо поднимался столб дыма. Но это был не обычный дым от угольных печей. Он был абсолютно, неестественно черным, густым, как сажа, и извивался в воздухе, словно живой. Даже на таком расстоянии Томас почувствовал тошнотворно-сладкий запах, от которого закружилась голова.

— Что они там жгут? — с ужасом прошептал Руперт, глядя на черный столб.

— Плоть бога, — Томас вспомнил слова шамана. — Капитан знал. Он отправил нас сюда на убой. Они не придут за нами.

Они вышли из пещеры, мгновенно окунувшись в густой туман мертвого леса. Деревья с костяными, желтоватыми стволами возвышались над ними, как перекрученные колонны склепа. Из глубоких трещин в коре сочилась прозрачная, кислотная смола.

Томас закинул здоровую руку Руперта себе на плечо, и они медленно, стараясь не шуметь, углубились в чащу, подальше от берега и каннибалов.

Черный ракушечник под ногами глушил шаги, но каждый хруст ветки заставлял их вздрагивать. Лес не был мертвым. Он был затаившимся.

Спустя полчаса изнурительной ходьбы сквозь туман, Руперт начал спотыкаться. Жар от раны изнурял его.

— Стой... — прохрипел Гейл, сползая по стволу огромного дерева. — Дай передохнуть. Минуту.

Томас опустился рядом, сжимая топорик. Он вглядывался в белесую пелену. Тишина давила на барабанные перепонки.

Внезапно из тумана, метрах в двадцати от них, раздался звук. Влажное, хлюпающее шарканье. Шурх... чавк... шурх... чавк...

Томас зажал рот рукой, прижавшись спиной к дереву. Руперт затаил дыхание, закрыв глаза от боли.

Из белой пелены медленно выплыл силуэт. Это был Дункан.

Младший бондарь двигался рывками, неестественно закидывая ногу. Его голова болталась на свернутой шее, а глаза были абсолютно белыми. Но самое страшное светилось в тумане: его живот, грубо зашитый черными нитками, излучал пульсирующий, неоново-голубой свет. Медуза-паразит внутри него управляла мертвым телом, и она искала тепло.

Дункан остановился, поводя сломанной шеей, словно принюхиваясь. Голубой свет выхватывал из тумана очертания костяных деревьев. Он медленно повернулся в сторону Томаса и Руперта.

— Он чует кровь... — одними губами прошептал Руперт, сжимая нож. — Брось меня, Томас. Тебе не вытащить нас двоих.

— Заткнись, — так же тихо ответил Томас.

Мертвец сделал шаг в их сторону. Из его открытого рта капала голубая, светящаяся слизь, прожигая черный мох на земле с тихим шипением.

Томас лихорадочно огляделся. Драться с этой тварью в ближнем бою означало верную смерть от яда (как это случилось с Ангусом). Бежать с раненым Рупертом они не смогут — зомби не устает.

Взгляд Томаса упал на дерево, у которого они прятались. На высоте груди ствол бугрился огромным, надутым наростом — своеобразной «опухолью» дерева, переполненной прозрачной, густой смолой. Томас вспомнил, как эта смола, словно кислота, разъедала лезвие топора Медведя.

— Руперт, когда я скажу, ползи за дерево, — прошептал Томас, перехватывая топорик.

Дункан издал низкий, булькающий звук и, внезапно ускорившись, бросился прямо на них. Его пальцы, превратившиеся в когти, источали яд.

— Сейчас! — крикнул Томас.

Руперт, превозмогая боль, перекатился за широкий ствол. Томас не стал убегать. Он сделал шаг навстречу мертвецу, подпуская его вплотную.

Когда светящийся живот зомби оказался в метре от него, Томас резко ушел в сторону, уворачиваясь от смертоносного захвата, и с размаху, обеими руками, вонзил свой картофельный топорик не в Дункана, а прямо в раздутую опухоль костяного дерева.

ХРЯСЬ!

Кора лопнула. Смола, находившаяся под огромным внутренним давлением, вырвалась наружу тугой, прозрачной струей, ударив прямо в светящийся живот Дункана.

Реакция была мгновенной.

Кислотная смола костяного дерева, пропитавшаяся древней магией острова, вступила в реакцию с глубоководной медузой. Раздался оглушительный шипящий звук, как будто раскаленное железо опустили в воду.

Дункан-зомби замер. Медуза внутри его живота начала бешено пульсировать, меняя цвет с голубого на ядовито-фиолетовый. Ткань мертвого бондаря начала плавиться, обугливаться, источая невыносимую вонь горелой плоти и озона.

Мертвец рухнул на колени, его руки конвульсивно царапали собственный живот, пытаясь вырвать сгорающего заживо паразита. Спустя несколько секунд медуза внутри лопнула с глухим хлопком, разбрызгав голубую и прозрачную слизь по мху. Свет погас. Тело Дункана обмякло, превратившись в дымящуюся, обугленную кучу мяса.

Томас, тяжело дыша, выдернул топорик из ствола. Лезвие дымилось.

— Господи... — прохрипел Руперт, выглядывая из-за дерева. — Ты сжег его.

— Идем, — жестко сказал Томас, помогая другу подняться. — Этот хлопок могли услышать другие.

Они снова углубились в туман. Лес становился всё гуще, деревья-кости переплетались корнями, создавая естественные лабиринты. Они шли еще час, теряя чувство времени. Черный столб дыма от «Слепой Марии» маячил над туманом, как дьявольский маяк, напоминая о том, что на корабле творится ад, возможно, похуже этого леса.

Внезапно земля под ногами пошла в гору. Деревья расступились, и туман стал реже.

Они вышли на противоположный берег острова. Здесь не было песчаного пляжа — только отвесные, изрезанные ветрами базальтовые скалы, обрывающиеся в бушующий черный океан.

Томас и Руперт упали на камни, прячась за высоким валуном.

— Мы на краю, Щепка, — прошептал Руперт, глядя на ревущие внизу волны. — Дальше хода нет. Если они придут сюда, мы загнаны в угол.

Томас осмотрел скалы. В нескольких метрах ниже, прямо над уровнем прилива, в базальте чернела узкая, глубокая расщелина.

— Туда, — Томас указал на пещеру. — Во время прилива ее наполовину затопит, но дикари не сунутся в воду. Спрячемся там.

Они с трудом спустились по скользким камням, сдирая руки в кровь, и протиснулись в узкую щель. Внутри было сыро, пахло солью и гниющими водорослями, но это было укрытие.

Томас усадил Руперта в самом сухом углу, в темноте. Океан с ревом бился о скалы снаружи, заглушая любые звуки. Юнга сел рядом, прижав колени к груди, сжимая в руке топорик.

Он посмотрел на свои дрожащие руки. На запекшуюся кровь Блайнда. На ожог Руперта. А затем он посмотрел сквозь узкую щель пещеры на горизонт.

Там, далеко в тумане, «Слепая Мария» изрыгала в небо черный дым, переваривая плоть древнего бога. Томас знал, что спасения не будет. Никаких торговых судов, никаких попутных ветров.

Они были заперты между островом каннибалов и кораблем безумцев. И чтобы выжить, Томасу Уорду придется перестать быть человеком окончательно.

Глава 14

Болезнь Скримшоу

На «Слепой Марии» не было ночи. Небо скрывал густой, маслянистый, черный дым, валящий из раскаленных котлов-триподов. Дым не рассеивался — он оседал на парусах, проникал в поры дерева, въедался в кожу и легкие матросов.

Океан вокруг шхуны превратился в кипящий котел черной ворвани. Щупальца Владыки больше не показывались, но они оставили достаточно плоти, чтобы свести экипаж с ума.

Капитан Иона Кросс давно заперся в своей каюте. Оттуда доносились звуки, от которых у редких трезвых матросов стыла кровь: влажное чавканье, треск ломающегося дерева и низкий, булькающий гул, похожий на молитву. Никто не решался заглянуть внутрь. Капитан потреблял свежий, сырой жир Левиафана, и его тело — мертвое, серое, изувеченное — начало меняться, вплетаясь в дубовые доски капитанского кресла, превращаясь в единую биомеханическую массу.

На палубе воцарилась абсолютная, экстатическая анархия.

Черный дым действовал как сильнейший наркотик. Он стирал границы реальности, снимал боль и высвобождал самые темные, животные инстинкты.

Гарпунер Скунс, абсолютно голый, покрытый сажей и собственной кровью, танцевал на шкафуте, размахивая куском недожаренного черного мяса. Ирландцы сбились в кучу у грот-мачты, распевая церковные гимны вперемешку с портовыми матерными песнями, пока один из них пытался отгрызть собственную деревянную ногу, уверяя остальных, что она «гниет изнутри».

Но эпицентром безумия стал бак корабля.

Там, окруженный плотным кольцом одурманенных матросов, сидел старый плотник Топляк. Его глаза превратились в два мутных бельма, а на губах застыла блаженная улыбка. В его единственной руке блестел нож для резьбы по кости.

Левая рука Топляка уже представляла собой кровавое месиво. Он содрал с нее кожу лентами, обнажив мышцы и сухожилия, чтобы вырезать на них причудливые, заворачивающиеся спирали — скримшоу. Он был уверен, что его тело — это китовый ус, и он обязан нанести на него величайшую карту.

Но его собственного тела ему уже не хватало.

— Кто следующий? — прохрипел Топляк, и его голос сорвался на безумный, счастливый визг. — Кому я открою путь к Владыке?! Кому я нанесу карту спасения?!

Из толпы шагнул молодой матрос, чьи глаза были широкими и пустыми от дыма. Он стянул с себя грязную рубаху, обнажив худую, бледную спину.

— Я! — крикнул матрос, падая на колени перед Топляком. — Вырежи на мне рифы! Вырежи на мне черный остров! Я хочу видеть путь!

Толпа матросов одобрительно завыла, ударяя гарпунами о палубу.

Топляк склонился над спиной юноши. Он обмакнул пальцы в ведро с остывающей, жидкой сажей из котлов — чтобы втирать ее в раны для контраста, как это делают при резьбе по китовой кости.

— Я нанесу тебе розу ветров прямо на лопатки, сынок, — пробормотал Топляк, занося лезвие. — И компас... компас будет прямо на позвоночнике. Ты не заблудишься в темноте.

Нож вонзился в плоть.

Матрос вздрогнул, но не закричал. Под воздействием черного дыма Левиафана боль ощущалась как щекотка, как экстатическое освобождение. Кровь ручьем хлынула по его спине, смешиваясь с черной сажей, которую Топляк грубо втирал в открытые раны.

Старый плотник работал быстро, с ужасающим мастерством. Лезвие снимало лоскуты кожи, формируя контуры материков, островов и чудовищ, поднимающихся из глубин.

— Еще! — кричали матросы, глядя на это кровавое искусство. — Мы все должны быть картами! Мы станем священным пергаментом!

Следующим к Топляку подошел боцман. Его лицо, и без того изуродованное старым шрамом, теперь было перепачкано копотью.

— Сделай мне лицо Владыки! — проревел боцман, падая на колени и подставляя плотнику свою широкую грудь. — Пусть он смотрит сквозь меня!

Топляк радостно закивал. Он сменил нож на толстую, ржавую парусную иглу, обмотанную нитью, пропитанной черной ворванью. Он начал прошивать кожу боцмана, стягивая ее в жуткие узлы, формируя рельеф щупалец и слепых глаз.

Кровь текла по палубе, стекая в шпигаты, смешиваясь с черной океанской водой. «Слепая Мария» превратилась в плавучий храм изуродованных сектантов. Они резали себя, зашивали в свои тела куски дерева, втирали уголь и копоть в открытые раны, искренне веря, что становятся ближе к богу, чью плоть они вытапливали в печах.

Дым над кораблем сгустился до такой степени, что солнце померкло окончательно.

Внезапно из капитанской каюты донесся звук, который перекрыл крики и пение обезумевшей команды. Это был низкий, вибрирующий гул, похожий на звук лопающегося льда.

Двери каюты медленно распахнулись.

Из темноты, тяжело ступая по доскам, вышло нечто.

Это был Иона Кросс, но он больше не был человеком. Его кожаный плащ сросся с его плотью, превратившись в жесткий, черный панцирь. Лицо капитана раздулось, мертвенно-серая кожа покрылась наростами, похожими на усоногих раков. В черных провалах его глазниц теперь горел не просто свет — там вращались крошечные, омерзительные зрачки. Из-под рукавов его плаща, вместо рук, свисали пучки тонких, пульсирующих щупалец.

Но самым страшным было то, что часть капитанского кресла из красного дерева была врощена прямо в его позвоночник — щепки и лакированное дерево пробивали плоть, торча из спины, как жуткие шипы.

Капитан обвел взглядом свою кровавую, обезумевшую команду. Матросы, покрытые свежими шрамами-скримшоу, замерли, глядя на своего Владыку (или его пророка) с благоговением.

— Плоть переплавлена... — проклокотал Кросс, и из его рта вместе со словами вырвался поток черной слизи. — Но ритуал не завершен. Нам нужно вернуть наших заблудших агнцев. Тех, кто остался на острове. Они — ключ к Пробуждению.

Капитан поднял свое щупальце и указал в сторону острова, скрытого туманом.

— Спускайте вельботы. Заберите их с алтаря. Живыми или мертвыми.

Толпа изрезанных, окровавленных матросов радостно взвыла. Топляк, размахивая ножом, первым бросился к талям, чтобы спустить лодку.

Океан Бездны готовился сомкнуть свои челюсти. Охотники с корабля и каннибалы с острова шли за Томасом и Рупертом. Времени на спасение не осталось.