Кибитка Сталинграда

Глава 1

«Помню, бой был. Из Сталинграда немчуру гнали.»

Думал Василий Родинов, лежа на камнях разрушенного бомбой двухэтажного дома. Его темно-зеленая форма, вся в пыли и крови прилипла к его коже. Он медленно сел, осмотрелся вокруг. А в округе разбросаны тела солдат в зеленой, и в серой формах. Для войны ничего необычного. Рядом с ним товарищ без ног. Василий думал — помер.

«Степаном звали, вроде. У него еще бородавка на носу. Мы его Жабой звали все дружески. Хороший парень был, молодой, всего двадцать лет стукнуло. Я-то уж стар, как масло в бочке. А парня жалко.» не унимался внутри себя Василий.

С трудом он встал, начал глазами искать свою винтовку. Спустился с горки кирпича и прошелся по битому асфальту. Под ногами его лежала чья-то каска. Ремешки ее уж были порваны, а сбоку зияла дыра.

«Эх, будь ты еще жив, товарищ, а коли нет, так поминать буду.» шептал Родинов, потирая свой седой висок. Взял в руку каску, подошел к разбитому окну. Подняв руку кверху, поставил каску на уцелевший подоконник. «Вот, теперь будешь смотреть на все свыше моего роста. Как немца увидишь, дай знак.»

Старик, как не искал, так и не сумел найти свою винтовку. Смотрел и под обломками теми, с которых недавно слез, и по дороге прошелся рядом с домом. Вдруг слышит хриплый голос — «Воды...». Это говорил Жаба. Родинов залез на горку кирпича. Степан все лежал, глотал воздух сухими губами. Жив оказался.

«Нет у меня воды, родной. Помолись, да отправляйся на небеса, здесь тебе страданий уже хватит.»

Старик пошел дальше — по улицам разрушенного Сталинграда. По узким венам города стремился он в само его сердце. Сердце, порушенное войной.

По пути он встретил танк. Легкий советский Т-26, местами почерневший, склонил свое орудие к земле. Сталь его вросла в асфальт, а на башне красовалась советская красная звезда. И то ли было знаком к победе, или кровавый пятиконечный конец — никто не мог знать, и уж тем более обычный солдат. Такой, как Василий Родинов или Степан Жаба.

«Я ведь тебя в Испании помню, друг.» — приговаривал старик, водя по броне танка грубой рукой. «Слаб ты оказался перед вражескими тройками. Чего тут говорить.»

Он огляделся вокруг. Перед его взором открылась длинная улица, усыпанная мертвыми солдатами. На окне второго этажа Василий заметил свисающее тело бойца в серой форме. Рядом с ним — пулемет. Долго взгляд старика был прикован к этому солдату. Несколько часов назад он был жив, а теперь его бренное тело свисает, глаза покрасневшие, руки запачканы в крови и саже.

Василий пошел дальше по улице, размышляя.

«Ведь не страшно умирать от пули. Она впивается в тело свинцом, жжет и выгрызает внутри человека его душу. А если размыслить, глядя на будущее: если бы пуля не вошла в тело, если бы разорвалась о кирпичную стену, как бы повернулась жизнь того же немца? Если судить по законам войны — не эта, так другая пуля сделает свое дело. А если по законам человечности — солдат вернется домой цел и невредим, обнимет свою матушку, жену и ребенка.»

Размышления Василия прервал грохот позади него. Он, без оружия, без какого-либо шанса постоять за себя перед лицом врага, закрыл глаза и развернулся, готовый принять смерть. Как только он повернулся, услышал треск. Это были удары о землю обломков кирпича. Старик с духом собирался открыть глаза. Да, он был готов к своей смерти, знал, что пуля не сделает ему больно, и все же в душе его била метель. Холодок прошелся по старческой коже. Пальцы задрожали. Василий последний раз глубоко вздохнул и решил открыть глаза. И в то мгновение он был готов к любому исходу. Это могли быть свои, принявшие Родинова за шпиона или дезертира, а могли быть и немцы, готовые на месте взять его в плен. Но, открыв глаза полностью, он увидел на асфальте тело того самого немца, что ранее свисал с окна второго этажа. А рядом — осколки кирпича и стекла. Солдат, упиравшийся всем своим мертвым телом о старую кирпичную стену, упал. Стена его просто не выдержала. Через несколько секунд, вслед за солдатом вниз устремился его пулемет. Раздался глухой удар, а после наступила тишина. Василий неподвижно стоял посреди дороги, устремляя взгляд то на пулемет, то на солдата, то на Т-26, стоящий позади этого военного натюрморта.

Василий отвернулся не за тем, что картина та была ужасна, а за тем, чтобы идти дальше — в само сердце Сталинграда. И он проходил пустые улицы одну за другой. Из ада кирпичных стен он выбрался на площадь. Когда-то это был парк, а теперь — обугленные и вырванные снарядами деревья, чьи стволы из-за легкого ветерка свистели, прося о помощи. Дорожки, вымощенные кирпичом хорошо сохранились. Некогда изящные фигуры заборов частично были погнуты и изуродованы. В воздухе летали хлопья пепла, пахло дымом и кровью — своей кровью. Кровью своих улиц, своих домов, своей страны. У края парка стояла советская противотанковая установка. Рядом с ней лежали двое солдат, уткнувшись лицом в рыхлую землю. Их спины были обгоревшими и разорванными осколками. У того, что был ближе к Василию, можно было разглядеть выпирающий позвоночник.

«Что ж вы, братцы?» — сказал старик.

В щите самой противотанковой установки зияла дыра от снаряда, а казенная часть была в трещинах. Под ней лежал фугасный снаряд, не успевший взорваться.

Василий продолжил свой путь. И путь этот до самого его конца Василий размышлял о великом.

«Помню свое детство я очень хорошо. Как нам рассказывали о Наполеоне помню. И казалось мы никогда не встанем по ту сторону войны. Но вот началась еще одна — Первая Мировая. Отец мой на нее пошел. Тоже надеждами себя тешили, что вот, пройдет война, настанет мир, да такой, чтоб раз и навсегда. И внутри все кричало: ну не может же человек заколоть штыком человека! А как вести летели с войны! Мать моя в день, когда узнала о смерти мужа, не рыдала при мне. И все же поглядывал я за ней, переживал сильно. Жил я далеко от нее тогда. Неутешна была эта бедная женщина, боялась, как бы и меня не послали на фронт. Друг у меня был, Федька. Статный мужичок, старше меня на пару лет, все время говорил: нечего на этой войне делать, Васька, ты лучше с матерью останься, за тебя повоюют молодые, они жизни не видали, так со смертью, авось, повезет. И усмехался он тогда как-то ядовито. Послушал тогда его. Вскоре не стало Федьки. На фронт забрали, а меня, каким-то чудом, обошли стороною. И думал я все тогда, как друга моего единственного уволокли с собой в поля. Сначала отца, а потом — его. Через год не стало у меня и матери. Как настал тридцать шестой год, узнал о войне в Испании, подумал, кому здесь нужен? Там хоть пригожусь. А с Испании на родину, и до сюда война добралась в сорок первом. Бежать мне не было ни смысла, ни желания. Да и некуда. Так и попал в пехоту. Сначала брать не хотели, мол, стар уже, а после, узнав об Испании, взяли.»

Василий уже был близок к сердцу Сталинграда. Тут ему на глаза попалась пустая столовая. Видимо, солдаты разграбили все до последней ложки ухи. И тут старик почувствовал голод, самый настоящий, живой. Ноги его повели внутрь. Разбитые окна осколками застилали всю поверхность под ногами. Каждый шаг сопровождался хрустом. А сам хруст набирал тональность — где-то слабый, где-то глубокий и томный.

Стол для раздачи блюд был покрыт слоем пыли и штукатурки.

Старый вояка пробыл в столовой не больше пяти минут. Тяжело вздохнул и направился дальше по своему маршруту. Он и сам не понимал, что его ведет в сердце города, но было у него ощущение, что не зря он прокладывает себе эту дорогу.

И вот оно — Сердце.

Василий осмотрелся. Ему открылись виды на разрушенные здания, на трупы солдатские. Они лежали, уткнувшись лицами в землю. Их вещмешки покоились на спинах умерших. А посредине всего этого стояла стальная машина на гусеницах. Подбитая, местами почерневшая. Василий кибиткой ее прозвал, хоть и была похожа она больше на гроб. На ней сидел солдат. Живой, но странно светился голубоватым огоньком. Лица его было не разобрать.

«Друг, товарищ, ты свой? Или чужой?» — окликнул Василий солдата. Тот медленно повернулся к нему.

«Друг или товарищ, я свой.» — ответил тот ему.

Василий приблизился к машине. Тут он увидел лицо парня. Оно было пустым, без эмоций. Казалось, если сейчас все рухнет, если сию секунду начнется жестокая битва, он не улыбнется, не взгрустнет, не испугается.

«Как твои дела, солдат?»

«Скучаю. Войну видел, старик?»

«Видел, солдатик… Видел.»

«И как она тебе?»

«Усталость берет, знаешь, смотреть на остатки домов, на танки, на трупы. Хочется просто вернуться домой к матери, упокой ее душу, выпить с нею горячего чая. А больше ничего не надо. Видел я эту войну. Сидишь в окопах, стреляешь в силуэты солдат, а сам каждую секунду думаешь, а что там дома?»

«А дома ждет супруга. Ждет, с письмом в руке о том, что мужчина ее мертв. Ведь знает, что мертв, по письму знает, но верит в ложь, в театр! Верит, что постучит он в дверь или в окошко.» — ответил на вопрос солдат.

Василий решил открыть боковую дверцу машины. Там был отсек для тяжело раненных бойцов. Одно место. Открывая ее, старик ожидал увидеть очередной труп. Но к его изумлению внутри была постель. Чистая, уютная, ни следа крови. Подушка лежала там, и одеяло, хоть и лето было.

В последний раз глубоко вдохнул Василий воздух с примесью трупной вони и дыма. Перевалился на бок, лег в постель и закрыл дверцу.

Солдат, сидящий на машине этой, достал из вещмешка губную гармошку. Аккуратно поднес к губам и стал играть. Не важно, что. Он просто играл, смотря в небо.