Каждому свое

Глава 1

Квартиру Тоне нашла тетя Марина. Рассохшаяся скрипучая дверь с заедающим замком, щели в полу шириной в палец, пятый этаж с окнами на завод. Когда ветер дул в сторону дома, сквозняки, нисколько не утруждаясь, отрывали с рам промыленные тряпочки и вносили в квартиру тошнотворные сладковатые запахи прогорклого жира и чего-то мертвецкого. – Зато всего пять пятьсот плюс свет! Это удачно, Тоня. Чего мне стоило уговорить хозяина так недорого сдать, ты даже не представляешь. Чудный старик, наш сосед по даче, – приговаривала тетя, прохаживаясь по длинному коридору сталинки.

Каблуки ее сапожек размеренно цокали по облупившимся доскам. Эхо гулко разлеталось по единственной полупустой комнате, отталкивалось от чугунных батарей и возвращалось обратно – тонуть в пушистом меховом воротнике тетиного пальто. У Тони не было ни пальто, ни даже зимних сапог. Зато теперь было жилье. И родня. – С нами никак нельзя, ты же понимаешь, милая моя. У меня семья: муж, дочка в седьмой класс пошла, сама ж видишь. Как мы в трешке поместимся? – тетя Марина брезгливо осматривала крашеные в больничной голубой цвет стены. На стенах тут и там блестели загадочные коричневые подтеки, о происхождении которых Тоня даже думать не хотела.

Тетю Марину Тоня понимала. Удивительной силы женщина: дочь воспитывает, мужа тоже. Работает на себя – что-то там с недвижимостью связано. И знакомых у нее полгорода. – У нас на даче обойчики миленькие остались, рулона полтора. Я привезу тебе. Поклеишь сколько хватит, чистенько будет. А комната… смотри какая просторная! Диван есть, шкаф. Живи не хочу!

На диване Тоня спать не рискнула – странного вида пятна на истертой обивке и вылезшие пружины не внушали доверия. Да и холодно было в огромной, с пятиметровыми потолками, комнате. Холодно было всегда. Три здоровенных чугунных батареи даже не пытались делать вид, что готовы справляться со своими обязанностями – греть. «Ой, молодо-зелено! Так их продувать надо, открываешь вентиль сбоку и выпускаешь воздух. Всему тебя учить надо, – щебетала тетя Марина в трубку. – Ты не переживай. Наладится все. И хорошо, что позвонила – я тебе всегда помогу. Мы же семья, ты у меня единственная племянница. Кто, если не я. Так что без стеснения – звони в любое время».

Воздух из батарей не шел, зато лилась ржавая жижа чуть теплей детсадовской молочной лапши. На тридцать втором ведре Тоня сдалась и закрыла вентиль. «Зато согрелась, – думала Тоня, оттирая ванну от ржавчины, – а спать и на кухне можно, там плита. Четыре стула вместе поставить, сверху одеяло – готово дело!» Спасибо тете Марине, отдала свои старые покрывала, две подушки, выстиранный до бесцветности комплект белья: «Бери-бери, я себе как раз новые приобрести собралась, бамбуковые. А тебе пригодится!». Тоня брала и благодарила. Еще тетя Марина привезла три ложки, кастрюльку без крышки, сломанную, но годную сушилку для белья. И Тоня снова благодарила. Ведь единственный близкий человек. Больше родни у Тони не осталось. – Я и с работой тебе помогу! Родные ж! Уборщицей в садик. Там подруга у меня в заведующих. На полную ставку не возьмут, конечно. Только не подводи меня – я уже договорилась. С чего-то начинать надо?

И восемнадцатилетняя Тоня начала. Полставки уборщицы – четыре тысячи. Минус проезд в другой конец города – остается три триста. Листовки у супермаркета – сорок рублей в час. Так на аренду квартиры и набегало. Обедами ее подкармливала повариха в садике. А вот на сапоги никак не хватало. Но и тут тетя Марина не оставила, подарила собственноручно связанные носки: «Ты всегда-всегда обращайся, мы тебя не бросим!» В стареньких кроссовках теперь было тесно, но почти тепло. – К тебе на днях хозяин приедет за деньгами, ты с ним уважительно, человек в возрасте, – наставляла тетя Марина Тоню, – такой удачный вариант, а я ж с тебя ничего не беру, а могла бы кому-то сдать другому, с комиссией. У меня же семья, понимаешь? Тоня понимала и снова, и снова благодарила.

Первого декабря в пять утра заливисто прогремел дверной звонок. А потом загрохотал в замке ключ. Это приехал хозяин за квартплатой. Хорошо, что одеваться не пришлось – спала Тоня в шерстяных колготках и длинном свитере. Хозяином был дед. Натуральный такой дед, лет семидесяти, в коричневом пиджаке и шерстяных брюках в рубчик. Он деловито стряхнул снег с ботинок, разулся, отчего по коридору заструился запах, перебивающий мертвецкий заводской. – Здрасти, – промямлила сонная Тоня. – И тебе не хворать, – прошамкал дед и направился в кухню. Там он налил в эмалированный чайник воды из-под крана, поставил на плиту и пошел обозревать хозяйство. Открыл шкаф, посетовал, что Тоня не запирает полированную махину, наказал запирать и повернул квадратный ключик в замке. – Для порядку! – сообщил он шкафу и почему-то положил ключ в карман.

Дед проверил, что у Тони лежит в холодильнике. Обнаружив кастрюльку вчерашней гречки, поставил на плиту – подогреваться. Заглянул в мусорное ведро, в сервант, погремел щербатыми тарелками, пересчитывая. Потом долго пил чай, прихлебывая из пузатой чашки. И ел Тонину гречку, ложка за ложкой отправляя в беззубый рот. Тоня примостилась на табуретке. – Квартплату я забрать. До шести посижу, до автобуса, – сообщил дед. – Да, конечно, – Тоня принесла пять тысяч пятьсот рублей и за свет. И аккуратно карандашом переписала в квитанцию показания счетчика. Дед три раза пересчитал замусоленные сотки, построил на столе пирамидку из мелочи: сто тринадцать рублей семьдесят копеек – за электричество.

А ровно в шесть дед поднялся, покряхтывая: – Радио пусть работает. Уплачено. Не глядя, хозяин нашарил за кухонной дверью радио и вывернул звук на полную катушку. Зазвучала тревожная вариация на «не слышны в саду даже шорохи», потом что-то хрюкнуло, запикало и стало тихо. – Да что ты делать будешь! Сломала!? – вдруг взвился дед. – Я? – пискнула Тоня. – А кто? И ручки в сортире куда дела, а? – Какие ручки? – Известно какие – наши, советские. Думала, не замечу, прохиндейка? – Не трогала я ручки, Петр Иваныч, отмыла просто, – голос у Тони задрожал. – Врешь мне, виииижу! Чтоб через месяц ручки на место вернула! И аренда теперь – семь тысяч. Не одна теперича живешь, мужика привела – пусть платит! – говорил дед злобно и как-то обиженно, как будто мужика Тоня не привела, а увела у кого-то. – Нет у меня никакого мужчины, – Тоня жалась к свежепоклееной бумажными обоями стене коридора. – А подушки – две, думаешь, не заметил? А? Ой, вреееешь! – хозяин обулся, распахнул скрипучую входную дверь и припечатал, – а нет – в конце месяца съезжай, шельма!

«Какой маразм, – Тоня намывала посуду за дедом, не замечая, что плачет, – а я – дура!» Взять эти несчастные недостающие полторы тысячи было негде, просить – не у кого. Не у тети Марины же! Она и так от семьи последнее отрывает. Стыдно. И обидно. И идти некуда.

Вечером тетя Марина стояла в дверях, румяная с мороза, с бумажными пакетами в руках, веселая, довольная. – Ну что, Тонечка, принимай поздравления? Мне тут Петр Иваныч звонил, говорил, жизнь ты наладила личную? – Я… Мне бы… – не нашлась Тоня. – Вот и правильно, давно пора! Как я за тебя рада, – тараторила тетя Марина, вынимая из шуршащего пакета черную шапочку, расшитую переливчатыми бусинами. – Смотри, нравится? Шикарная вещица – настоящая ангорка, жемчуг речной.

Шапочка была действительно прекрасна. А на фоне нищеты Тониной прихожей – просто сияла. Теплом, достатком и еще каким-то спокойствием. Она будто всеми своими жемчужными бусинами уверяла – все будет хорошо! А ценник, свисавший на тонкой шёлковой нитке, вопил: «Я стою пять пятьсот!» – Я… Я не могу, тетя Марина, мне сейчас бы… – Тоня хотела найти слова, но не получалось. В голове вертелось что-то про пир во время чумы. Но это были не те слова, поэтому Тоня замолчала. Как можно просить в долг у человека, который вот так, от сердца, приносит тебе подарок стоимостью в месяц твоей жизни? Опять накатил стыд. И, странно, – радость, от того, что не одна. Что есть кто-то, кто заботится. Любит. Но как же стыдно. И стыд этот застревал в горле слезами.

– Ты о чем, Тонечка? – улыбалась себе самой в зеркало тетя Марина. – Ну? Как тебе? Прикупила себе к морозам, вот забежала похвастаться. И про хахаля узнать, кто такой? Не женат, надеюсь? – Нет никакого хахаля… – тихо-тихо сказала Тоня. Шапочка тете шла необыкновенно. – И для тебя есть сюрприз! – не слушая, тетя Марина, пошарила в сумке, и в руки Тони лег колючий шерстяной комочек. – Связала на досуге, мужнин старый свитер распустила – и вуаля – тебе новые носки! Нравится? Тоня зябко поежилась на привычном вонючем сквозняке, вздохнула и снова поблагодарила. За все. – Да что ты, деточка, какие между родней счеты! Я же от души! Кто тебе поможет, если не родные, – поправив сбившуюся жемчужную шапочку и подхватив пакеты с покупками, тетя Марина заторопилась к выходу. – Сегодня я тебе, завтра ты мне, да? Так ведь? Кстати, ты заходи в субботу, мы рабочих вызвали ремонт в ванной делать, поможешь им мусор выносить, полы помыть. По-родственному, а? Тоня только кивнула. И закрыла за тетей дверь.

Комочек носков колол ладошки. А Тоне казалось, что вся она – один сплошной колючий комочек истлевших ниточек. И нет у этих ниточек ни начала, ни конца – бесконечная неаккуратная вязь, годная лишь на то, чтобы еще немного сохранить тепло – до весны. Не больше. Но и не меньше ведь! Так ли это мало? А даже если и мало – то достаточно ли? И если достаточно, то для чего? Тоня не знала. А только чувствовала какой-то обман. Сложносочиненный, изощренный, прикрытый полупрозрачным глянцевым слоем настоящей искренней заботы. Но чувства – вещь ненадежная. Субъективная. И поэтому – каждому свое.