Кавер 2024

Гений с метлой

автор Сергей Мельников

кавер на рассказ А. Платонова "Неизвестный цветок"

У Льва Матвеевича Первозванцева было два недостатка —филигранный литературный вкус и эйдетическая память. Первый породил главную страсть: любовь к литературе. Второй — фатальную драму. Самые гармоничные сочетания слов, самыеяркие метафоры, рождающиеся в писательском воображении, память мгновенно находила в бездонной библиотеке текстов, уже написанных другими. Как бездетный родитель, не имея возможности породить свои, Лев Матвеевич жил чужими. Он служил редактором и рецензентом, входил в правление Союза Советских Писателей и славился спаниельским чутьём на таланты. Однажды в его кабинет вошёл вахтёр и положил на стол толстую потрёпаную папку.

- Вот, Лев Матвеич, псих какой-то принёс. Вас спрашивал. Я сказал, что не принимаете, так он бросил её мне в окошко и убежал.

- Ничего не сказал? — осведомился Лев Матвеевич, развязывая тесёмки.

- Сказал, — бодро кивнул вахтёр: - "Ну и к чёрту!" — сказал.

- Ну и к чёрту! — пробормотал Первозванцев, всматриваясь в первый лист рукописи.

Текст пел: плавно разбежась, строка взмывала, замирала ярким бирюзовым звоном и осыпалась в зелёную, как лист лопуха, траву. В ней стрельчатыми гвоздичными головками выглядывали редкие причастные, их лепестки гобойным гласом теребили ассонансы, и шелестели аллитерально кроны прекрасных древ, окружающих дивные языковые кущи. Последний пассаж, как злорадно подсказала память, содержался в письме Гаврилы Державина к фон Мерцу и характеризовал сочинение венценосного воспитанника.

— Друг мой! — Первозванцев с трудом оторвался от рукописи. — Этот... псих далеко убежал, как думаете?

— Да кто ж его знает? — дёрнул лоснящимися плечами вахтёр. — Бегает быстро. Там на обороте папочки адресок есть…

— А как выглядел податель сего?

— Малахольный! Очки, берет, халат синий. Контуженый жизнью.

— Ну что ж, — улыбнулся Лев Матвеевич, натягивая пальто. — По таким приметам я его мигом найду.

Долго искать не пришлось. У указанного адреса описанный мужчина, как есть в берете и синем халате, с выражением беспомощного изумления проходящей жизнью мёл мостовую.

— Прошу прощения, вы — Андрей Климентович Сократов?

— А вы с какой целью интересуетесь? — не прекращая мести, дворник сверкнул подозрительным глазом из-под заклееной дужки.

— Я Первозванцев. Просмотрел вашу рукопись…

Дворник замер на пару секунд и снова замахал метлой.

— И что же?

— У вас несомненный талант! Сократов опёрся на метлу, как Зигфрид на двуручный меч.

— Я сделал двенадцать копий, — тихо сказал он, сожмурившись, — и везде получил отказ. Отнести вам было жестом отчаяния. Просто подумал: откажет — ни строчки больше не напишу. Буду улицы мести и жизни радоваться. Вы не шутите?

— Да какие тут шутки? Готовьтесь. Будем представлять ваш роман правлению. У вас большое будущее, друг мой!

Руководитель писательского союза Прилатов был посредственным литератором, но талантливым руководителем. Самым ярким проявлением начальственного таланта стало назначение Первозванцева ответственным секретарём. Сейчас Прилатов старательно и глубокомысленно вглядывался в поданные им листочки.

— Значит, полагаете, Лев Матвеич…

— Уверен, несомненно уверен!

— Хм-м... — послюнявленным пальцем председатель перевернул листок.

— А это уже интересно! Вы не заметили, где проходит действо этого трактата?

Первозванцев открыл рот, но Прилатов его опередил:

— Это же малая родина… — С видом шкодливо-благоговейным он воздел палец к потолку

— Чудесно! — Пухлая ладонь Прилатова припечатала папку.

— Пишите, Лев Матвеич, рекомендации, а рукопись готовьте в худлит. Где проживает наш новый Тургенев?

— В дворницкой дома номер…

— Дворник это не очень хорошо, — погрустнел щеками Прилатов. — Дворник это ассоциации всякие ненужные. Решат ещё, что он из этих, дулькокрутов. Он точно не из этих А то там каждый первый, кто не дворник, тот кочегар. Лучше б он рабочим на заводе был!

Дебютный роман Сократова был издан, и первый тираж разошёлся за две недели. Одна из книг легла на высочайший стол, и только ностальгическая капля его обладателя намочила страницу, в кулуарах дома писателей зашушукались о следующем лауреате госпремии.

Лев Матвеевич обнаружил Прилатова с трубкой, прижатой к плечу.

— Людочка, пошевелите карточками, что там у нас доступного в Переделкино... — Прилатов подбородком указал Первозванцеву на стул и прикрыл микрофон рукой. — Там... — Он возвёл глаза,— Очень высоко оценили книгу товарища Сократова. Беспокоятся о жилищном содержании. Что за фамилия, кстати, Сократов?

— Говорит, предки Стократовы были, а паспортистка букву пропустила.

— Стократов... — Председатель пожевал губами. — Купечество какое-то. Нет, Сократов лучше, это археологично. — Он убрал руку: — Ну и что там? Варварян? До сих пор не съехал? Так! Сейчас я ему сам позвоню!

Прилатов застучал по рычагу.

— Каков мерзавец! До сих пор казённое жильё не сдал! Аня! Дай мне Варваряна! Жду!

Тренькнул аппарат, Прилатов взял трубку.

— Платон Аветикович, ну что за цирк с балалайками? Вы меня глоткой не дерите, не такие драли! Это ведомственная дача, а вы больше не наш! Если через час место размещения не освободите… Последний раз по-хорошему, потом с милицией, с занесением и вынесением, вы меня знаете! Туда уже новый член выдвинулся. Ага- ага! И вам не хворать. Привет супруге!

Прилатов с треском бросил трубку и переменившимся лицом обратился к Первозванцеву:

— Лев Матвеич, примите за труд, сопроводите товарища Сократова на дачу Варваряна. Если эта змея очковая, мной опрометчиво пригретая, ещё там, вызывайте наряд.

Когда служебная "Волга" свернула с минского шоссе, Сократов, всю дорогу напряжённо молчавший, вдруг сказал:

— Лев Матвеевич, голова кругом идёт, неужели всё это наяву?

— Вас ущипнуть? — любезно предложил Первозванцев.

— Нет, спасибо. Знаете, я до конца жизни буду вам обязан…

— Вот тут перестаньте, Андрей Климентович. Обязаны вы исключительно своему таланту и счастливому случаю, которым великая русская литература привела меня к вам. Им долги и возвращайте.

Дорога свернула в посёлок, потянулись скромные дачкипублицистов, следом — поэтов, к песенникам и журнальным прозаикам повысилась этажность, потом укрылись за высокие крепостные заборы госпремии, лишь из-за самого края изредка любопытно выглядывал конёк над чеховским мезонином. Прозаическая основательность вновь пожижела: двойная колея восходила на холм, где торчали дачи товарищей Тесьмёнова, Гестальского и Варваряна — прозаиков признанных, но сомнительных, — и далее ныряла вниз, к уютному погосту. Лаконичной своей кротостью, на отрезке от вершины до места упокоения, она напоминала о скоропостижной хрупкости бытия писательского существования. У срединной дачи "Волга" остановилась. На крыльце деревянного домика, крашеного в детсадовский синий, стоял широкоплечий мужчина, глазами, вислыми мочками и клыкастым оскалом похожий на злого водолаза.

— Э, где этот чатлах Прилатов? Почему сам не приехал? — крикнул он с высокогорным надрывом.

— Кончайте паясничать, Платон Аветикович! — добродушно отозвался Первозванцев. - Сами виноваты: перемудрили с аллегориями на актуальные темы.

Они пожали руки, и Варварян уже обыденным московским голосом сказал:

— Писатель должен быть задирой! Принимайте, инвентарщик! Всё согласно описи в исходном состоянии и на своих местах, кроме пепельницы хрустальной производства фабрики аналогичного гуся. Разбил об стену, случайно: хотел об голову.

— И кому ж так повезло, друг мой?

— Дисе Тесьмёнову, презренному конформисту.

Первозванцев обернулся к Сократову:

— Чтоб вы знали, с кем рядом живёте: Дися, Геша и Варварян — известные переделкинские разбойники. В местном РОВД подшивки с жалобами на их дебоши — самое популярное чтиво. Вы уж, друг мой, будьте поаккуратней с соседями.

— Гнусные инсинуации, — гневно бросил Варварян, подмигнув Сократову.

Стоило Первозванцеву скрыться в доме с листками описи, Варварян вцепился в пуговицу Сократова и зашептал горячим коньячным духом:

— Ты мужик нормальный, а при нём не хочу. У меня в подвале кой-какое барахло осталось, ты уж не трогай, ладно? Я в субботу заскочу вывезу, а с меня магарыч. Ты что пьёшь?

— Я вообще не пью, — смутился Сократов. — Ну разве только "Арарат", по чуть-чуть. Запах нравится…

Варварян нервно дёрнул щекой.

— Будет "Арарат", только не трогай ничего, а? Лучше вообще не заходи. В субботу возьму мотор и заберу.

Когда Первозванцев с Варваряном укатили, Андрей обошёл комнаты, бросил взгляд на подвальную дверь, но заходить не стал, а закатал рукава и взялся за веник. Когда он домывал окно в кабинете, чудеснейшей комнатке с книжными полками и печатной машинкой "Башкирия", снаружи свистнули. Из-за забора между участками выглядывал незнакомый мужчина. Его гастрономически круглое лицо пряталось от солнца под газетную треуголку.

— Привет, сосед! — замахал он широкой ладонью. Андрей спрыгнул наружу и пожал протянутую через забор руку.

— Я Геннадий Гестальский, можно просто Геша. Прозаик-народник.

— Андрей Сократов, просто прозаик, наверное, — неуверенно ответил Андрей.

— А-а! О-о! Ух, какую птицу в наши края занесло. А я-то думаю: ради кого Варваряна освободили от занимаемой дачи. Ну ради кого ж ещё? Самородок-вундеркинд! Птенец гнезда Первозванского!

— Мне ещё окна мыть... — смутился Сократов.

— Не убегут окна. Надо б за новоселье проставиться... Порядок!

— Да я не пью, — второй раз за день сказал Андрей. В завязке?

— Нет.

— Язва?

— Нет.

Гестальский вытянул лицо за забор и тихо спросил:

— Сектант?

— Да нет же! Просто не люблю.

— Подозрительно... — пробурчал Гестальский. — А то б зашли с Тесьмёновым.

Он с досадой махнул рукой и поплёлся к своей даче. Сократов с тайной радостью освобождённого вернулся к окнам. Потом сел в кресло, вставил в машинку чистый лист и медленно, одним пальцем напечатал: "Глава 1"

Когда-то маленький Андрюша сидел в ногах у бабушки, рядом с плетёной корзиной, полной разноцветных клубков, утыканных спицами. Бабушка читала стихи Пушкина, коих знала наизусть немыслимое количество. В поэтических строках путалось тихое "лицевая, лицевая, накид...".

Шерстяная нитка тянулась, подрагивая, складывалась в ладные петельки — каждая на своём месте, каждая необходима. Так же, как петельки под никелированными спицами, собирались и слова — крючочек в дырочку, дужечка в проушину, слог за слогом сплетаясь в цельное полотно.

Андрюше казалось, что нет ничего проще, чем писать — надо всего лишь чувствовать, как сцепляются между собой слова. Он так и писал, будто связывал спицами бесконечную нить языка узорчатое панно. Вначале это были ряды строчек, завораживающих стройностью и абсолютной правильностью положения, позже он начал вплетать нити смыслов, вывязывать скрытые узоры, видные только с расстояния или под иным углом. Ему не нужно было вдохновение. Стоило ухватить кончик, а дальше слова сложатся сами.

В своём новом кабинете, рамером чуть меньше всей его старой дворницкой, сидел взрослый прозаик Андрей Сократов. Время шло, небо за окном сгустилось липовым мёдом, в чёрном боку печатной машинки загорелись золотистые звёздочки, но на листке так и осталось: "Глава 1".

Кончика не было. Спутанный клубок русского языка колючей шерстью давил на уши и никак не хотел разматываться. Андрей пил чай, стучал карандашом по зубам, бегал по комнате, распахивал и закрывал, и вновь распахивал окно — ничего не помогало.

— Я устал, — пробормотал он. — Просто слишком много всего. Со всяким бывает.

Щёки его вспыхнули, он с силой протёр ладонями лицо, сбрасывая стыд немощи. "Пойду посплю", — решил он, но по пути в спальню приостановился у спуска в подвал.

— Одним глазком гляну и всё, — сказал он и подумал, что привычка говорить с самим собой чревата размягчением разума, а там и до Кащенко рукой подать.

За дверью оказалась комнатка, намного более чистая, чем то, что Варварян оставил наверху. Под потолком светились закатно два узких оконца. Возле уютного кресла стоял торшер и этажерка с книгами. Андрей сел, откинулся, потёртая кожа прогнулась, принимая его тело, плечи расслабились, правая рука свесилась за ручку и ткнулась во что-то твёрдое. Он перегнулся за быльце и увидел ряды запечатанных бутылок. Андрей вытащил одну и поднёс к свету. На этикетке, над звёздным рядом белела вершиной синяя гора.

Коньяк "Арарат" он пил давно, в прошлой жизни, когда у него была двухкомнатная квартира, а в ней жена. Он хотел покоя, жена — счастья, которое видела в материальном наполнении жизни. Он работал в институте стали и сплавов, а в свободное время писал и хотел, чтобы его не трогали. Жена доставала колготки, стенки, сервизы и билеты в театр, и хотела, чтобы его повысили. Такое взаимное отторжение желаний привело к расторжению брака.

Виноватый за неисполненные мечты жены и потраченные на него годы, Сократов оставил той квартиру, а сам удалился с одной зубной щёткой, как и полагается благородному бывшему мужу. Сменил квартиру на дворницкую в подворотне, и, на удивление себе, вдруг оказался почти счастлив. Теперь у него был покой, и время, и свобода от чьих-то требовательных желаний.

— Может, выпить? — сказал он громко. Напротив висела фотография в раме: улыбающийся Варварян стоял на фоне гигантской бочки тянул к Андрею коньячный бокал.

— Я потом куплю такую же и поставлю на место... Или деньгами отдам, — сказал Андрей. Варварян ответил одобряющим взглядом. Такой же бокал обнаружился на нижней полке. Андрей набулькал немного на дно и с блаженством вдохнул аромат. После первого глотка, размягчённый теплом, обтекающим внутренности, он взял с этажерки синий томик с фамилией бывшего хозяина на корешке и открыл на случайном развороте. Варварян писал красиво. Его текст свисал с узловатых лоз увесистыми гроздьями пузырей, и кукиши задорно отражались в их радужных боках, а больше ничего там не было. Книга захлопнулась со звуком лопнувшей мыльной плёнки. Варварян всё так же тянул к нему бокал и призывно улыбался. Андрей налил ещё и чокнулся с фотографией, и тут раздался приглушённый стук. На крыльце стояли двое.

— Привет, Дрон. Я Геша, ты меня помнишь, а это — Дися Тесьмёнов, наш философ. Я знаю, ты не пьёшь, но прощевай, боярин, а традиция сильней личных предрассудков, так что вот, - Геша потряс бутылкой недорогого коньяка, — Твои предпочтения учёл.

Философ Тесьмёнов икнул телом, искривлённым хилой долготой, и мутно глянул на Сократова.

— Наш друг Геша несколько бесцеремонен, — сказал он извиняющимся голосом и, отодвинув в сторону Сократова, вошёл в дом.

Через неделю Прилатов осведомился у Льва Матвеевича, как идёт работа над новым романом. Так и спросил:

— Ну-с, как там наш гений с метлой? Скоро будем дароносить нашим, так сказать, эмпиреям?

— Съезжу, навещу, — пообещал Первозванцев.

Неделя выдалась насыщенной, и он к стыду своему, совсем забыл о приручённом подопечном.

После работы Лев Матвеевич, с одобрения председателя, взял в гараже его персональную "Волгу" и отправился в Переделкино. Дверь в дачу Сократова оказалась открыта, он, аккуратно постучавшись, вошёл. В гостиной клубами плавал удушливый дым. За столом, засыпанным окурками, пустыми бутылками и остатками еды, сидел пригорюнившийся Сократов. Гестальский укрыл тяжёлой рукой его плечи и, выставив палец, призывал слушать Тесьмёнова. Тот же, сложив на груди богомольи руки, вещал:

— В тебе разлитие чёрной желчи, она вызывает меланхолию, а меланхолия подавляет творческое начало!

— Аристотель сказал, — важно вставил Геша.

— Это спорно, — отмёл Дися и продолжил: — Чёрная желчь суть вещество сухое и холодное.

— Во-о! — веско подтвердил выставленным пальцем Геша. — Надо согреть и размягчить!

Первозванцев интеллигентно прокашлялся. Две пары глаз вскинулись на новое лицо, Сократовские же продолжали безучастно смотреть в стол — голова его валко держалась на упёртом в подбородок кулаке.

— Здрасьте, Лев Матвеич, — икнул Тесьмёнов.

— Братан, нам пора, — пробормотал Гестальский и, чмокнув Сократова в темя, пошёл к выходу. Тесьмёнов, не с первой попытки собрав расползшиеся конечности, за ним. Первозванцев сел напротив Андрея, кончиком пальца сдвинув "Известия" с распотрошённой воблой.

— Что ж вы, друг мой, так быстро одичали? — с брезгливым сочувствием осведомился он. Алкогольным увеселениям Первозванцев был чужд. — Может, вам помощницу из бюро услуг заказать?

— Вот-вот, Лев Матвеич, я ему тоже самое говорю: у пролетарского писателя плуг ржаветь не должен! — разадалось снаружи. Первозванцев не торопясь повернулся к открытой двери. На народном обличье Гестальского отобразился испуг, и оно растворилось в сумерках. Кряхтя и чертыхаясь, Первозванцев отволок Сократова в спальню и сгрузил на кровать. Андрей был в сознании, он открывал рот, но говорить не мог, лишь мычал жалобно и смаргивал слёзы. Лев Матвеевич заглянул в кабинет — там было на удивление чисто. На пустом столе белела стопка бумаги, один лист был вставлен в печатную машинку. Первозванцев склонился над ним. В слабом свете, падавшем из проёма он увидел : "Глава 1".

Утро вползло в ноздри Сократова запахом жарящихся яиц. Болезненным махом подняв голову вертикально, он выглянул из комнаты. У плиты убранной кухни стоял Первозванцев в цветастом фартуке и готовил завтрак.

— Умойтесь, Андрей Климентович, я ваш необыкновенный аромат даже из другой комнаты слышу.

— Извините, — пробормотал Сократов. Ему было стыдно и зло, и он не знал, чего больше.

— Ничего-ничего, случается, — успокоил его Первозванцев. — Чую, у нас будет долгий, но нужный разговор.

Первозванцев уехал, оставив Андрея в чистом доме умытым, переодетым в стиранное и наполненным решимостью. Немного погодя в дверь позвонили, и Сократов впустил невысокую девицу, пухлую приятной плотностью. Она смущённо улыбнулась, её сливочную кожу забрызгало свекольным соком, и вдруг Андрей подумал, что эта девушка похожа на надкушенную борщевую пампушку. За прошедшую неделю это были первые три слова, которые связались воедино.

— Я Соня, — протянула она руку. — Фирма бытовых услуг "Заря".

— Вы представить себе не можете, как я рад, Соня! — воскликнул Сократов, сжимая её мягкую ручку. Свекольные брызги на девичьих щеках расплылись в пятна. "Какие милые у неё ямочки!" — подумал Сократов, вбегая в кабинет. Соня, хлопнув пару раз ресницами, приступила к продуктовой ревизии.

Соня ворвалась в жизнь Сократова основательно, как танк Т-34 на неподготовленные немецкие позиции. У этой удивительной маленькой женщины переменной плотности было две стороны.

Одной, нежно-ямочной, она всегда была обращена к Андрею, другой — убийственно-копытной — ко внешнему миру. Геша и Дися отощавшими волками кружили вокруг сократовской усадьбы, но пересечь границу после пары травматичных попыток не решались.

Миновал месяц. За этот месяц к заголовку "Глава 1" добавилось только: "Она была похожа на надкусанную борщевую пампушку".

Соня из фирмы "Заря" уволилась, и теперь у неё был всего один подопечный: выдающийся советский прозаик Андрей Климентович Сократов, теперь уже лауреат государственной премии. Сам Сократов за этот месяц посветлел лицом и обзавёлся приятной округлостью над брючным ремнём. Андрей хорошо ел, гулял по часам в тенистых кущах под неусыпным надзором Сони. Кусты на их пути вздыхали и нерешительно шелестели.

Позорники

Автор Константин Шабалдин

Радиоспектакль

По мотивам рассказа Николая Лескова "Бесстыдник"

Звук магнитной бури, сквозь которую навстречу метеороидному шквалу, надсадно гудя гиперпространственными двигателями, прорывается малый эсминец 2-го Гвардейского Земного Космофлота. Звук стыковки с базой 2-го Гвардейского Земного Космофлота, звук шлюзовой камеры, лязг магнитных башмаков по палубе.

ПИЛОТ ПОТЕХИН

В тот раз наш эсминец ощутимо потрепали штурмовики альфийцев, а на обратном пути, уже на подходе к базе мы попали в метеороидный шквал изрядной плотности и два из четырёх гиперпространственных двигателей эсминца вышли из строя. Кое-как пришвартовавшись, мы сразу, не снимая комбезов, направились в библиотеку. У нас было не так много времени. Ремонтникам потребуется всего-то несколько часов, чтобы залатать нашу посудину, а значит утром нам снова в бой с альфийцами. Да, военный космофлот не знает выходных.

Звук отодвигаемых стульев, шелест страниц.

ПИЛОТ ПОТЕХИН

Мы сразу взяли себе по книге, и я вместе со штурманом Нордкипанидзе, боцманом Больбановым и капитаном нашей посудины Колькой Корхоненом употребили страниц по двести. Что же касается местного библиотекаря Сергея Михайловича, то он и так был весьма начитан и с нами лишь слегка пошелестел страницами. Разумеется, начитавшись, все мы стали словоохотливы и начали бурно обсуждать и недавний бой с альфийцами, и отчаянный наш прорыв сквозь рой метероидов, и по всему выходило, что люди мы отчаянные, умелые, истинные профи и что, само собой, самому лучшему в нас мы обязаны нашему космофлоту, потому что именно он воспитал нас такими, какие мы есть и нету лучших людей на всей Земле и в обитаемом нами космосе, чем мы, космофлотцы!

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

В наше время лишь в космофлоте и можно найти достойного человека.

БОЦМАН БОЛЬБАНОВ

Остальные все оскотинились и погрязли в бесчестии.

КАПИТАН КОРХОНЕН

Верно говоришь, Больбанов! Обмельчали. Шкурники и стяжатели, трусы и корыстники. Лишь космофлот делает из куркуля и хапуги, коим является нынче каждый обычный землянин, настоящего человека!

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ, БОЦМАН БОЛЬБАНОВ, КАПИТАН КОРХОНЕН

(поют хором на мотив Гимна демократической молодёжи мира)

Свою песню запевает космофлот, космофлот, космофлот.

Эту песню знает каждый обормот, обормот, обормот.

Людям земным, вторит песней той весь шар земной!

С этой песней каждый в бой пойдёт, в бой пойдёт, в бой пойдёт.

Одобрительные возгласы, звон посуды, шелест страниц.

ПИЛОТ ПОТЕХИН

Но тут неожиданно в нашу беседу вклинился отмалчивавшийся до поры библиотекарь Сергей Михайлович.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Кх-кхе. Так за чем же дело стало? Коль суть вещей обстоит именно таким образом, коим вы это сейчас тут представляете, то не проще ли простого немедля объявить всеобщий призыв, мобилизацию в космофлот, который в кратчайшие сроки произведёт в землянах морализацию и откроет для них новейшие нравственные ориентиры?

ПИЛОТ ПОТЕХИН

От эдаких выводов библиотекаря мы несколько впали в ступор, но капитан Корхонен, как и положено капитану, сразу прояснил экспозицию.

КАПИТАН КОРХОНЕН

Вы, любезнейший Сергей Михайлович, несколько превратно нас поняли. Мы ведь только рассуждали об несомненном положительном влиянии космофлотской службы на нравственное воспитание человека. А вы тут вон чего выдумали! Тотальная мобилизация. Это, знаете ли, не в нашей компетенции.

Да и не сработает ваша задумка, землянина мало всунуть в космофлотовский мундир, тут необходима длительная воспитательная работа.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

И вовсе не я это придумал, а один, по всеобщему признанию, мудрейший космофлотец, мнение которого, как нельзя лучше, вы сами сейчас подтвердили своими рассуждениями.

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

Кто же этот космофлотец? Десантник?

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Вовсе нет.

БОЦМАН БОЛЬБАНОВ

Тогда он, должно быть, смертник-торпедоносец?

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Совсем нет.

КАПИТАН КОРХОНЕН

(насмешливо)

А, я понял. Он видать из аналитического отдела, там всегда полно разных умников.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Да нет же. Он служил по интендантской части.

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ, БОЦМАН БОЛЬБАНОВ, КАПИТАН КОРХОНЕН

(хором)

Интендант?!!

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Да. Что вы так изумляетесь? Да, он был из снабженцев. Кх-кхе. Однако ж высказал одно тонкое наблюдение, одобренное весьма почтенным собранием космофлотских офицеров, потому как суждение это касалось глубинной талантливости всех наших соплеменников землян. Впрочем, я вам расскажу, как было дело.

Космическая музыка.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Кх-кхе. Случилось это в годы моей молодости. В ту пору мы только что оправились после тяжёлых боёв на Тибистинском плацдарме. Инопланетники тогда сильно потрепали наш космофлот и не было секретом, что виной тому поистине чудовищный размер хищений в снабжении наших подразделений продовольствием, топливом, вооружением, боеприпасами, медикаментами и всем другим необходимым для нормального ведения боевых действий. Для незамедлительного поднятия боевого духа наш коммодор Скрип стал устраивать у себя в резиденции приёмы в позабытом стиле офицерства былых времён, ну тех времён, когда ещё и космофлота никакого не было, а были только морские да речные флоты.

Шелест страниц.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

И вот на одном из таких приёмов, где по обыкновению мы костерили на чём свет стоит наших интендантов, подсел ко мне приятель, он был, как и я в ту пору, из космодесантников, да и давай под столом ногой пихать. А я как раз рассказывал, как наш батальон, отбивавший атаки инопланетников на самом острие Тибистинского плацдарма, оказался совершенно без провианта. Причиной тому послужило, как мы скоро выяснили, жульничество некой тыловой крысы, толкнувшей налево пару вагонов тушёнки. Так что виновника нашего бедственного положения мы знали, да сидя в окопах, поделать ничего не могли, а только спасались грибами да таукитянской лапшой, от которой, как вы знаете, сыт не будешь. Кх-кхе. Ну вот, рассказываю я всё это, а приятель мой космодесантник всё под столом меня пихает и пихает. Я ему говорю, дескать, дружище, что за вибрация в тебе наблюдается, как при альфийской лихорадке, что ты всё пихаешь меня? А он и говорит негромко: «Я тебя, Серж, как мог предупреждал, не хотел, чтобы ты выглядел сущим позорником. Обернись скорей назад, да сделай это по-возможности незаметно, и ты поймёшь моё беспокойство». Кхе-кхе. Ну вот. Как нельзя более удивлённый, я оборачиваюсь и вижу. Кого бы вы думали?

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

Наследницу альфийского престола сиятельную принцессу Анатиэлию Третью.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Вовсе нет. Я увидел того самого интенданта. Ну того, по чьей вине мы так недавно в окопах последний гриб без соли доедали.

Шелест страниц.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Кх-кхе. Вообразите себе: перед столом полных изысканейших закусок стоит эдакая харя и жрёт. Да так жрёт, что уже изрядно вспотел и даже верхнюю пуговичку на мундире расстегнул, а это уже и в ту пору считалось верхом хамского поведения. А приятель продолжает мне в ухо шептать: «Видишь теперь почему я беспокоился? Ведь этот мерзавец преотлично слышал, как вы тут на все лады склоняли его братию, а это, согласись - моветон, как говаривали в прежние времена. Вот получается, что ты, Серж, самый настоящий позорник!».

ПИЛОТ ПОТЕХИН

Н-да, ситуация…

БОЦМАН БОЛЬБАНОВ

Сущий пердюмонокль, однако!

КАПИТАН КОРХОНЕН

Вот поэтому я всегда и говорю: надо меньше болтать.

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

Погоди, капитан! Почему этот позорник, а не тот позорник? Сам он позорник!! Вот тот…

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Кх-кхе. Тут надобно пояснить, что эта утончённая манера общения, которой теперь так славится наш космофлот и та элегантная лексика, которую мы нынче употребляем, тогда только вырабатывались, в том числе благодаря приёмам в резиденции коммодора Скрипа. Кх-кхе. До той поры матерная речь была делом обыденным, не постыдным и повсеместным. Лишь позднее, подражая офицерам космофлота и все прочие земляне перестали матюгаться на каждом углу, но поначалу мы и сами не без труда изживали в своей среде эту плебейскую манеру. И вот этим словечком «позорник» мы тогда стали заменять куда более крепкие и солёные выражения, которые знали и которые могли быть употребимы по отношению к мерзавцу наподобие того интенданта.

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

Это я знаю такое, это я читал, это выражение…

КАПИТАН КОРХОНЕН

Штурман, молчать!

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Кх-кхе. Был я тогда молод и горяч и, как вы, должно быть, догадываетесь, с мнением приятеля моего не согласился и даже более того: тотчас принял решение дать кулаком по морде этому проворовавшемуся хаму. Но тут к нашему кружку подошёл сам коммодор Скрип и р-р-раз - сильно так руку мне на плечо и говорит: «Слышу, как господ интендантов ругаете, понимаю, накипело». А я спрашиваю: «Неужто и сам он не слышит, как ругаем?». Скрип отвечает: «Отчего же? Вполне слышит. Я его давно знаю, у него и слух, и нюх вполне прекрасные». Я тогда просто вскипел весь, спрашиваю: «Так что же он, неужто ему всё божья роса?! Неужто ему ни разу рожу не били?». «Как вам сказать, - отвечает Скрип. - Пожалуй, что и били, но скорее всего, нет. Он человек в высшей степени своеобразный. А впрочем, не желаете ли вы лично с ним познакомиться? Я вас представлю, пойдёмте».

Ну, встал я от нашего стола и перехожу уже вместе с коммодором к столу, вкруг которого стоят и упомянутый интендант, и прочие наши космофлотские. Коммодор нас как положено представил и я даже руку этому интендантскому позорнику пожал. Как сейчас помню: ладонь у него была жирная и вялая… И он тут же этой ладонью ухватил со стола ломоть таукитянской ветчины и давай в рот себе запихивать. Тут уж я не сдержался и говорю: «Видно, что вы не вполне пришли в себя после боёв на Тибистинском плацдарме, где многим из нас пришлось изрядно похудеть». А он ничуть не смутившись отвечает: «Напротив, я там сильно прибавил в весе, уж очень много было всякой вкусной еды. Нам ведь союзники напрямую с орбитальных станций забрасывали консервы, так что потофё из телятины с лунных ферм у нас не переводилось». Вне себя, дрожа от гнева и ярости, я тогда сказал ему: «Вам, сударь, виднее. Потому как до нас те консервы не доходили. Разворовывались, знаете ли, нагло разворовывались». После этих моих слов я был уверен, что позорник этот смутится, но он, как ни в чём не бывало: «Да-да, господин поручик, верно заметили, воровали там много. Огромными капиталами ворочали. Взятки просто заоблачные распихивали, просто космического масштаба». И тогда я, должно быть от растерянности, брякнул фразу, за которую мне и по сей день стыдно. Я сказал: «Да, видно так у нас у землян принято, своих же обжирать да обворовывать, без чести, без совести живём!». На это собеседник мой лишь прищурился да спрашивает: «А где же по-другому бывает, где иначе устроено, вы может быть знаете?». Ну, я тогда снова не самую умную вещь сказал: «Да хоть бы у таукитян, - говорю, - У них-то честь превыше всего, берегут смолоду, вот и нам бы поучиться».

КАПИТАН КОРХОНЕН

Ну-у-у, Сергей Михайлович…

ШТУРМАН НОРДКИПАНИДЗЕ

У таукитян?! Эх…

БОЦМАН БОЛЬБАНОВ

Вот ещё.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Да. Кх-кхе. Ну вот. А позорник-то мне и отвечает: «Эк вы сравниваете с таукитянами! У них честь монетизирована. У них, которые в дворянском сословии состоят, с детства бонусы за честность начисляют. А вы со своей честью и честностью куда пойдёте? Карьеры ведь не сделаете, потому что каждый про вас скажет, что человек вы на службе бесполезный, раз украсть не можете, а про меня всем известно, что человек я полезный, потому как взяточку возьму, да и поделюсь с кем надо, а взяточку отчего бы и не взять, тем более, раз сами предлагают?». И вижу я, что и все окружающие, и сам коммодор Скрип, которому, казалось бы, первому следовало возмутиться на эдакие интендантские рассуждения, глаза потупили, а кое-кто даже и кивнул одобрительно. А позорник всё не унимается и продолжает меня поучать: «Вот я слышал, как вы меня и всех интендантских ругали, а после уже и всех землян в бесчестии обвинили. Вот это обидно! Я понимаю, это вы сгоряча, натерпелись в боях, где все знают наш космофлот чудеса доблести и стойкости показал и хоть и с пустым брюхом да в драных комбезах, но дал инопланетникам как следует просраться! Но я вам скажу за себя и за всех прочих землян: окажись мы на вашем месте, то не хуже вашего брата-космофлотца свою планету от врага бы защитили. Потому как планета эта наша, а нашего не трожь! Хочим воруем, хочим - защищаем. Поэтому нас жуликов и прохиндеев хоть в окоп посади мы и там сгодимся, потому как землянин к любому делу привычный и ловкость свою и способности в любом деле проявит. Как и вы сами, окажись на моём месте, быстро бы освоились и воровать не хуже моего научились. Потому как мы все земляне и к любому делу талант имеем! А вы говорите… Эх! Так и кто ж из нас тут будет позорник?». Вот тогда я совсем уже собрался по роже его кулаком треснуть, да только совершенно неожиданно для меня сам коммодор Скрип радостно засмеялся и даже приобнял за плечи того интенданта и сказал: «А ведь верно сказал, наглец ты и позорник, но всё верно!». Кх-кхе. Ну и все также пришли в восторг от слов интенданта и даже ему в ладоши похлопали. Вот я говорю: раз эдак дело обстоит, что всё лучшее в землянах только, так сказать, в критической ситуации проявляется, а это тот интендант весьма ловко подметил, то и следует всех в космофлотскую форму обрядить да и отправить на передовую!

ПИЛОТ ПОТЕХИН

Выслушав рассказ старого библиотекаря, мы несколько призадумались. Дочитали свои книги, да и разошлись по койкам. Ну а утром снова уже были на своей посудине,

(лязг магнитных башмаков по палубе, звук шлюзовой камеры)

погрузились в перегрузочные ложементы, подключили интеркомы. И я услышал, как капитан Корхонен сказал нашему библиотекарю по внутренней связи: «Так-то оно так. Космофлот это само собой и все земляне в едином порыве. То, сё, пятое, десятое. Так-то оно верно. Но тому позорнику жаль вы тогда, Сергей Михалович, всё ж таки морду в кровь не разбили!».

Звук радиопомех и запускаемых гиперпространственных двигателей.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Только дуэль, мой мальчик, только дуэль.

Guestbook

Автор Д.Ч.

по мотивам «Жалобная книга» А.П. Чехова. Каверверсия

Клик, клик,клик…

Экран засветился мерцающим голубым огнем… быстрая дробь по клавиатуре, адрес в строке набран.

Enter.

Страничка отрыта. Перед вашим взором открылась гостевая книга администрации вокзала станции NN. Предупреждение в верхней части странички гласит: «Записи и комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи. Пожалуйста, зарегистрируйтесь». На деле же, регистрация тут особо не нужна. В самом низу странички, мелким шрифтом, светло-серым по белому написано следующее:

«Посетители могут остовлять (именно так) анонимные отзывы, при соблюдении требований администратора сайта».

А читать сию гостевуху может каждый. Что ж, и мы присоседимся.

«Carman 14:15:4526.07.2015 Превед, Медвед! Первый, нах!»

«Trolleybum 10:49:07 30.07.2015(Trollface) Иногда это очень болезненная процедура— отбиваться от троллей!Особенно когда у меня кирпич, а у вас морда:))»

«Гость 17:08:5930.07.2015 Блин! Харе пургу гонять. Тут на вашем вакзале мине ветром шапку сорвало. Эта вина вакзала. Кто мине заплатит за шапку?»

«Trolleybum17:20:05 30.07.2015(Trollface) Аффтар!Выпей йаду!В Бабруйск жывотнае!»

«Administrator 16:49:3031.07.2015 Пометил гостевуху. Флуд разрешен в пределах разумного. За страч отправлю в бан. Все вопросы и жалобы рассмотрю»

«Гость 17:08:5931.07.2015 Админ, если ты такой крутой, передай своим боссам, что я накатаю жалобу на ваших работников. Мало того что в туалете толкнули, в результате чего шатнина у меня стала влажной, так еще херов дежурный по залу ожидания орал на мою жену, что она на него орет. А она не орала, она доказывала свою точку зрения, только очень эмоционально. А фиг ли он начал базлать что она не так одета. Она была одета! И все тут. И ваще, кто он такой? Меня полсела знает, я нармальный пацан. А жалобу накатаю!»

«@ApotekeCanada 22:48:22 31.07.2015 Аналог виагры. Эффект тот же но дешевле адрес (censored – потерто админом)»

«Administrator 01:15:0001.08.2015 адрес потер. Еще один такой спам, найду оффлайн и заставлю сожрать спамера всю его хрень. Будет потом бабок на скамейках пугать. Долго. Как писал Губерман: Эрекция такая вещь, что внешний вид уже зловещ»

«Pikachushka10:19:5001.08.2015(шрифт нормальный с подчеркиванием) Я тут типа был на вакзале (далее большой пропуск, шрифт нормальный, зачеркнутый) Ну я тут типа видел такое типа крутое месилово. Меня сташнила. Хател сам (далее большой пропуск, шрифт полужирный) Типа это я Леха 11 лет»

«Administrator 10:25:0704.08.2015 Малец, учи русский или выпей йаду. Спамер – гад, но его таблетки работают. Даже что-то слишком долго»

«Гость 20:48:5604.08.2015 Боже, каких уродливых кондукторов набирают на работу на нашей железной дороге. Но ведь не сидит на одном месте. И ходит, и ходит. На гнусную рожу кондуктора Кондратьева надоело смотреть. При случае попытаюсь в следующий раз в нее плюнуть.Jolly Joker»

«Гость22:04:1604.08.2015 Александр Кондратич, а я уже понял, что это выписали»

«Гость22:21:1104.08.2015 Ну ты сволота, Леша. JollyJoker»

«Galadriel 14:00:5705.08.2015 не играйте в старкрафт два с кланом горных тупышей они читеры»

«Гость 02:31:1406.08.2015 Админ, а я знаю, куда и с кем твоя чикса ездила. И главное зачем (trollface). Начинай искать новую»

«Administrator 09:25:0206.08.2015 Нашел уже и не одну. Спамер – спасибо! До сих пор не отпускает. Как долго длится эффект?»

«Гость 18:11:4406.08.2015 Я не поняла, а почему в вашей станции ничего нет для веганов»

«Administrator 19:00:0406.08.2015 Жри, что есть. Не нравится буфет–иди на улицу. Там травы–дофига. И главное– бесплатно .И вообще, все вы вегетарианцы и веганы не едите животных. Но ведь вы ,мерзавцы, их объедаете! У растений, которых вы жрете, тоже есть права и вы их попираете!»

«Trolleybum19:20:05 06.08.2015(Trollface) Ржунимагу!Йа пацталом!Аффтар жжот!Пишы исчо!»

«Гость11:55:1108.08.2015 Меня уволили по проискам ПЖИВ, только из-за того, что я поддерживаю оппозицию. Навальный – вперед!»

«Administrator 14:08:0908.08.2015 Теплушкин, на работе надо работать, а не хлестать водяру. При чем тут ПЖИВ и, тем более, Навальный? »

«Гость 19:44:1108.08.2015Ленка! Хочу тебя на виду у всех в плацкарте под простынкой. Чтоб все нас хотели ине получили»

«Administrator 23:00:0708.08.2015 Вы задолбали постить всякий мусор! ЗАКРЫВАЮ ГОСТЕВУХУ! А Ленка теперь моя! Спамер! Гад! Ответь! Когда закончится этот эффект?»

«@ApotekeCanada 22:48:22 10.08.2015 Ты совсем рехнулся, две таблетки единовременно пить? Ну ты и дурак…Еще три дня не отпустит. Так что прожарь девчонок и впрок и за меня…»

Чудаковатое существо. Рассказ циника

Автор Лами Данибур

По мотивам «Светлая личность. Рассказ идеалиста» А.П. Чехова. Кавер-версия

Против моего офиса вместо яркого солнца высится громадный пёстрый домина с панорамными окнами и рестораном на крыше. Это красочное драгоценное яйцо Фаберже содержит в себе, однако антипатичный гнилой фрукт!

Каждое утро в одном из крайних окон я вижу женскую шевелюру, и эта шевелюра, ядолжен сознаться, для меня хуже тучи! Я ненавижу её не за уродство… Баба как баба. В больших тёмных глазах, в светлой коже и в растрёпанных волосах нет ничего ужасного. Не люблю я эту мадаму за некоторые индивидуальные особенности её низинного интеллекта.

Каждое утро я наблюдаю, как моя ровесница, судя по всему, какая-нибудь фрилансерша, либо бухгалтерша на удалёнке (потому как бо́льшую часть дня что-то сосредоточенно печатает) в серой пижаме и в круглых очках, обложившись кофеями и прочей провизией, садится к окну и с жадностью включает ноутбук, стоящий на столе. И вместо бухучёта, я вижу, друзья-товарищи, как она открывает браузер и с блеском в глазах спешит отыскать в закладках нужные страницы… В это время покорнейше прошу наблюдать выражение её лица. Это выражение бывает различно, смотря по обстоятельствам…То лицо её озаряется блаженной улыбкой, и она, сияющая, с блестящими глазами начинает весело прыгать по комнате; то страшное, невыразимое отчаяние искажает черты её лица, и она, схватив себя за голову, как психопатошная шагает из угла в угол… Никогда в такое время не бывает она равнодушной… Дни идут за днями, и блаженство чередуется с отчаянием…

Сегодня сударыня безумно счастлива, завтра – хватает себя за волосы. И нет конца ее радостям и мукам!..

Я отчасти ментор, в некотором роде коуч по личностному развитию и мастер причинно-следственных связей. Психические явления, наблюдаемые в окне, доступны моему пониманию, как ей таблица умножения. Когда по лицу внештатницы плавает блаженная улыбка, в моей голове теснятся такие мысли:

«Гм… Очевидно, ночью в соцсетях её посты хвалебно откомментировали, пылко отсмайлили, сердечно залайкали…Очень рад… Вероятно, эту тётю забавляет поведение Трампа и впечатляет прямая линия с Путиным. Быть может, её приятно волнует многообещающее свидание Европы с Орешником… Очень может также статься, что в сегодняшней новостной ленте она узрела бесплатный курс модной инфоцыганки «Как сбросить десять килограммов без диет и тяжких тренировок», или заполучила промокод на скидку в спа-салоне… Во всяком случае, я очень рад. Скольким женщинам достаточно приятностей такого низшего качества!»

И я в недоумении начинаю шагать из угла в угол и восклицать:

— Сумасбродка редкостная! Ещё одна жертва феминизма! О, поменьше бы таких женщин! Такие именно барышни и ведут к импотенции!

Когда же лицо незнакомки искажается отчаянием, я думаю:

«Ну, в интернет таким лучше не соваться! Дрянь дело! Вероятно, мою vis-á-vis возмутил наглый чел из Тиндера или хейтер…

Думаю также, что двусмысленная игра утрирующей Урсулы фон дер Ляйен и поведение главы Еврокомиссии оскорбили её честную натуру… Она мается, но какую честь делает ей это маета? Глупость несусветная!»

Я шагаю, завожусь и восклицаю:

- Вот она, антиинстасамка! Ей доступна гражданская скорбь! Она может страдать за человечество!..

И я подсел на эту дичь! Едва только наступает утро, бегом на работу к окну и жду, когда в окнах напротив покажется любительница кофе натощак. Ночью я гоняю мысли и жду утра, днем шагаю из угла в угол… Да, друзья-товарищи, это дурёха меня торкнула!

Летом, когда мои и её окна были открыты, я не раз слышал истерический плач и придурковатый смех… Однажды даже я стал свидетелем, как она, схватив себя за голову, в отчаянии и гневе прокричала:

– Воры! Хорошо устроились за мой счёт! И захлопнула ноутбук.

Дурдом на выезде! Жалею, что в моей квартире не живет современный Тургенев, Чернышевский или иной романист, ищущий «новых людей»… Они воспользовались бы этой умалишённой.

Я чувствую, что негодование мало-помалу обращается в зависимость и наваждение. Да она просто выводит меня из себя! Боги, какая пропасть разделяет нас! Душа ее полна какой-то ерунды, или, возможно, гражданской скорби, дешевого патриотизма, я же давно уже утерял свои идеалы, остыл и, затёртый средою, живу пошлыми мыслями о деньгах, угождая капризам толпы…

Но, тем не менее, я, не будучи в силах преодолеть любопытство, иду к знакомому хакеру, и он сливает все её данные.

Оказывается, эта псевдобухгалтерша–автор самиздата и пишет слёзные романы о любовной любови под псевдонимом Аглая Алмаз. Редко выходит из дома, разведена и неисправно платит за квартиру. Разочарованный папаша каждый месяц переводит алименты, которые кормят унитаз или удовлетворяют хотелки сына. Муженёк сбежал, устав от её эмоциональных качелей и приступов гениальности, но всё же присматривает за бывшей пассией, потому как экс-супруга совершенно беспомощна в быту.

Любопытство не до конца удовлетворено. Прочёл несколько глав её нетленки, стошнило от страшной мысли: «Боги, для кого это?» Посылаю ей на мыло письмо с услугами психолога. Видел сегодня, как она, пролистав какой-то сайт, ударила кулаком по столу. О, вы, Маски, Цукерберги, Безосы, Дуровы, Мильнеры и Гришины! Вы даже не представляете, какие страдания причиняете обычной писательнице лыра.

***

Сегодня (20 декабря) пригласил безоплатно к себе на приём. Я в предвкушении. Ради неё готов остаться без гонорара. Выходить из дому отказалась, но согласилась принять меня у себя завтра.

***

21-е декабря. Придя нынче к ней, я застаю авторшу за ноутбуком. Пробежав наскоро две-три закладки, она вдруг падает на стул и издаёт стон…

- Дорогая моя, — говорю я ей, приводя в чувства. — Что волнует вас? Поделитесь со мной вашими скорбями и, верьте, я сумею помочь справиться с проблемой! Ну скажите, отчего вы сейчас плачете?

- Как же мне не плакать? — говорит моя клиентка. — Вы посудите: сегодня нужно платить за квартиру, а в Литрес перенесли выдачу роялти, не отображается сумма за подписку, на конкурсе моя «Родинка-сердечко у пупка» не прошла в лонг-лист, да ещё беда с библиотеками, и в прошлом месяце «Родила от дракона» прочли только 60 страниц! Ну разве мы можем так жить, когда постоянные акции и скидки? Охваты упали! А как только рекламу дала, сайт лёг, всё пропало! Всё коту под хвост! Вчера книг купили на 11 руб. 40 копеек, а сегодня я насчитала три рубля. Без таргета на продажи даже не надеюсь! То негативные отзывы, то колы от конкурентов! Не жизнь, а сплошные проды! Ну не несчастна ли я? Нет, и фикрайтеру не пожелаю быть автором самиздата! Литрес обувалово! Доят многострадальных писателей! Вместо того, чтобы наладить статистику, снова добавил какие-то обновления! Дождётся! Удалю весь свой эксклюзив и уйду на Литнет!

***

«Ох, уж эти писатели! — подумал я. — А уж женщины-писательницы отдельная тема» …

На мелководье

Автор Вера Репина

Кавер по мотивам повести Ивана Тургенева «Вешние воды»

Часу во втором ночи он вернулся домой. Бросив куртку в прихожей, он устало прошёл в кабинет, раскрыл ноутбук и, подкатив поближе кресло, тяжело опустился в него. Он закрыл лицо руками и сидел долго и молча, пока мелодичный звук готового к работе аппарата не вывел его из забытья.

Никогда ещё он не чувствовал такой разбитости и усталости – в особенности душевной. Весь вечер он провёл в обществе именитых господ, блистательно вёл деловые разговоры вперемешку с анекдотами, не переходящими, однако, грани между остроумием и безвкусицей, был успешен у женщин, и при всём этом никогда ещё так остро не ощущал он отвращение к жизни. Тоска и неотвратимое осознание фальши всего происходящего душили его. Он знал, что не заснёт.

Рассеянно кликнув мышью, он вызвал на светящийся экран аккуратный квадратик электронной почты. Быстро и бездумно пробежал глазами по столбцу с адресами. Бесполезный и ненужный хлам, постылые рассылки рекламы, навязчивые услуги, распродажи…Медленно, вяло и злобно он пролистал список до конца, выделил все письма, отчего они стали синими, и двумя нажатиями на мышь отправил корреспонденцию в корзину для мусора. Запоздало выхватил глазами исчезающую строчку, написанную латиницей. Размыслив, он открыл корзину, и с неясным раздражением исследовал заново её содержимое. Письмо на иностранном языке было здесь. Имя адресата было ему незнакомым. Немного помедлив, он щёлкнул мышью и раскрыл его. Послание было простым, но тем не менее поразило его и вызвало из глубин памяти тёмное, отвратительное чудище, готовое перевернуть и уничтожить привычный ход существования.

Вот, что вспомнил он… Но нужно вперёд назвать его имя. Его звали Дмитрием Шагиным.

Дело было летом того года, что стёрся из памяти за два с лишком десятилетия. Шагин, будучи по ту пору студентом университета, прибыл на практику в небольшой прибрежный городок, планируя изучать естественные науки. Вместе с ним были его товарищи по учёбе и шумным вечеринкам. Миновало уже три недели, как молодые люди жили в палаточном городке на берегу величественной реки, чьё название отзывается в каждом русском сердце приятным томлением и духом свободы. Через несколько дней им надлежало вернуться в Альма матер с подробными отчётами об исследованиях. А пока юноши с усердием собирали гербарии из местных трав, сооружали хрупкие коллекции беспозвоночных, накалывая на булавки жуков и стрекоз и с азартом листали справочники, определяя вид каждого экземпляра.

К счастью, погода стояла прекрасная, и ничто не омрачало плавное течение солнечных летних дней. Шагин рассеянно жевал травинку и смотрел вокруг. Тесные улочки знойного городка стали ему родными. Закинув на плечо сачок для бабочек, Шагин отправился бродить по набережной. Ему хотелось освежительной прохлады, но в два часа пополудни не было и следов спасительной тени, куда можно было бы было укрыться. Наконец Шагин увидел небольшое кафе с летней верандой, возле которой были уставлены маленькие столики под яркими зонтами. Он поспешил ко входу, мечтая о стакане прохладного лимонаду. Дверь вдруг распахнулась, звякнув колокольчиком, на улицу выбежала девушка лет девятнадцати и, увидев Шагина, бросилась к нему, схватила за руку и повлекла за собой. Шагин изумился её красоте и не тотчас же последовал за ней. Она обернулась к нему и с отчаянием в голосе произнесла: «Да идёмте же!»

Внутри кафетерия было пусто, но, дав глазам привыкнуть к полутени помещения, Шагин заметил на полу мальчика лет четырнадцати. Он лежал неподвижно, белый, как воск, и был поразительно похож на девушку, очевидно её брат.

Она бросилась к нему.

- Помогите его поднять! – вскричала она, - ему стало плохо, у него обморок! Шагин быстро приблизился к мальчику, бережно поднял его и уложил на диван. Хотя он и не имел понятия о медицине, но изучение естественных наук подсказало ему верное решение.

- Принесите подушку и распахните дверь!

Девушка легко вскочила и устремилась к выходу, быстрым движением раскрыв дверные створки настежь. По пути она подхватила подушку с полосатого дивана и немедля протянула её Шагину.

Он уложил на неё ноги мальчика и начал изо всех сил растирать их. Девушка бросилась на колени возле дивана и с тревогой следила за лицом своего брата. Шагин искоса рассматривал её. Боже мой! Какая же это была красавица! Особенно глаза, тёмно-серые, с подвижным блеском, они вдруг засияли радостью. Шагин обернулся… На лицо мальчика возвращался румянец, дрогнули веки. Он слабо улыбнулся и открыл глаза. Девушка проворно поднялась на ноги и воскликнула, с восторгом смотря на Шагина.

- Вы спасли его! Вы спасли брата! Как я могу отблагодарить вас? Впрочем, знаете, что? Приходите вечером сюда же. Я угощу вас мороженым и покажу город. Вы придёте?

Что оставалось делать Шагину?

- Приду, - отвечал он.

Когда он рассказал товарищам, что идёт на прогулку с милой барышней, те с одобрительными шутками проводили его до конца палаточного городка, а Ужов воткнул в петлицу рубашки Шагина цветок цикория для приличествующего виду. Женя – так звалась утренняя незнакомка – уже была на условленном месте. Вечер промелькнул с невероятной быстротой. Женя расспрашивала Шагина о Москве, о его детстве, о любимой музыке. Шагин чувствовал себя расслабленно и спокойно рядом с ней, любуясь её живым лицом, выразительными глазами, движениями тонких пальцев, когда она поправляла проводки от наушников, свободно свисающие с её шеи. Чуть позже, когда они взирали на сонный городок с высоты Колеса обозрения, Шагин испытал внезапную нежность, глядя на тончайший пушок на её щеке, окрашенный закатом в персиковый цвет. Дни, оставшиеся до окончания практических исследований, пролетали с непостижимой уму стремительностью. Позади остался и пикник под величественным ореховым деревом, где к Шагину и Жене примкнул Миша, её брат, и домашний пудель Тото. Женя оказалась чрезвычайно смешлива, и Шагин изрядно дурачился с мальчиком и собачонкой, чтобы видеть её улыбку и прищуренные глаза. Приблизился день накануне отъезда. Шагин с Женей прогуливались у кромки воды. Вдруг Женя сбросила сандалии и забежала на мелководье, смеясь. Шагин немедля последовал за ней. Она устремила взгляд сквозь прозрачную воду, распахнула глаза, наклонилась, и вот! – подняла со дна гладкий камушек вишнёвого цвета.

- Куриный бог! – стараясь говорить серьёзно, сообщила Женя, устремив взгляд своих серых смешливых глаз на Шагина через отверстие в камне. Не выдержав, она расхохоталась, и доверительно вложила свою маленькую изящную ладошку в его, оставив в ней находку.

- Носи его с собой и не забывай маленькую и глупенькую Женю у себя в Москве! – добавила она, становясь вдруг грустной.

Тронутый её порывом, Шагин обхватил её за плечи и, лихорадочно, сбиваясь, начал говорить о том, что им нет нужды расставаться, что завтра… Да! Прямо завтра! Они поедут в Москву, и что она всенепременно поступит в тот же университет, и что вот так же, рука об руку, они проведут свою жизнь и обязательно будут счастливы…И что нынче же вечером Шагин прибудет к ней домой и станет говорить с родителями, с братом, и с любимцем семьи Тотошкой, и убедит их отпустить Женю в Москву. Вот только он заберёт свои вещи из палатки, и без промедления отправится к ней. Шагин взглянул на Женю. Взор её был влажным от лёгких, счастливых слёз.

- Я не ожидала этого. – Тихо промолвила она.

- Я и подумать не мог, что встречу здесь счастье всей моей жизни! – с горячностью воскликнул Шагин. – Верь мне, жди меня сегодня же вечером!

И, окрылённый новым, доселе неведомым ему чувством, Шагин устремился к палаточному городку.

Резкими и быстрыми движениями забрасывал он вещи в обширный походный рюкзак. За этим занятием его застал Ужов.

- Ты покидаешь нас так спешно? Что случилось?

- Друг мой Ужов! Я решился: мы с Женей едем в Москву.

Ужов покачал головой.

- Но поезд только утром! К чему такая поспешность? Это не по-товарищески, друг мой Димитрий. Ты просто обязан посетить прощальную вечеринку. Я представлю тебя своей подруге. Её отец – очень важная шишка в МГИМО. Мне нужно произвести приятное впечатление. Ты окажешь благоприятное воздействие на мою репутацию А потом не стану тебя удерживать.

Шагин заколебался.

- Это действительно так нужно тебе?

Ужов важно кивнул.

Товарищи направились в модную в этом сезоне ресторацию, полную праздных курортников. Отблески света, пускаемые зеркальным шаром, на миг ослепили их, а когда белёсый туман перед глазами рассеялся, перед взором Шагина появилась она. Маргарита, - или Марго, как называл её Ужов, захватила внимание молодых людей. Как дурной, тягостный сон, от которого невозможно избавиться, вспоминал потом Шагин события этого вечера. Громкий мех Марго, её властные движения рук, которыми она двигала к Шагину сверкающие бокалы вина, красные губы, втягивающие через соломинку коктейль такого же тёмно-гранатового цвету. При этом Марго испытующе посмотрела на Шагина, а затем вскричала: «Танцевать!» Танцуя, Марго тесно приблизилась к Шагину, продолжая смотреть в его глаза пристальным взглядом. «Змея! Точно, змея!» - подумал Шагин, незаметно оказавшись наедине с Марго сначала на улице, потом на берегу реки, потом и вовсе возле палатки… Марго схватила его за руку, и, очутившись у входа в палатку, обернулась к Шагину – и шепнула: «Вперёд!»

На рассвете Шагин собрал свои вещи и упаковал рюкзак. На вокзале он покорно нёс дорожную сумку Марго. Этим же утром они уехали в Москву.

Вот, что припомнил Шагин, увидев имя отправителя письма – Дженни Слоутер. События давних лет совершенно ясно восстали перед его мысленным взором. Дойдя до момента своей унизительной покорности перед Марго, Шагин сделался себе отвратительным и с усилием изгнал из памяти омерзительные образы. Стыд душил его. Так же ясно Шагин припомнил, как пару лет назад он пытался отыскать следы Жени в сетях интернета, и оставлял адрес электронной почты на страницах поисковых сайтов. И вот. Вот! – Женя ответила на его призыв. Немного колеблясь, Шагин дотронулся рукой до мыши и открыл письмо.

Оно было ласковым и простым. Женя не скрывала, что пережила после его предательского бегства очень тяжёлые моменты, но не укоряла его, ничуть, - напротив! – Благодарила за встречу с ним, так как эта встреча подтолкнула её к решимости поменять жизнь. Она с усердием приготовлялась к экзаменам, и поступила в институт культуры и искусства в Санкт-Петербурге. Поехав на международный симпозиум, она познакомилась с будущим мужем, с которым живёт в счастливом браке шестнадцатый год, и таким образом, пусть и косвенно, Шагин является причиной её счастья. Женя (или Дженни, как теперь она называлась) сообщала, что они с мужем владеют книжным магазином в испанском городке Марбелья, и при магазинчике она устроила летнее кафе с яркими зонтиками и певучим названием «Либрерия». К письму Женя приложила фотографию своей дочери, поразительно похожую на ту самую Женьку, которую помнил Шагин.

Невозможно описать чувства, которые испытал Шагин при прочтении этого письма. Он закрыл лицо руками и долго и молча сидел возле потухшего монитора.

Спустя месяц Дженни Слоутер получила на адрес своего кафе небольшую посылку из далёкой северной страны. Из аккуратной коробочки ей на руки выпал кулон из гладко отшлифованного камешка в изящной оправе, через отверстие в котором была пропущена тонкая блестящая цепочка. «От неизвестного друга» - гласила надпись на квадратике белого картона, прикреплённого к ней.

Настоящий победитель

Автор Евгений Капба

кавер-сиквел на рассказ Александра Грина «Победитель»

- Наконец-то нам по пути с фортуной, - сказал Ледан, отряхивая пыльное пальто за порогом, а потом входя в дом и закрывая за собой дверь.

– Ну, Джинджер, погода отличная, и новости хорошие – но на душе у меня неспокойно. Я опоздал потому, что встретил Геннисона. Он учудил нечто невероятное!

Ледан, не прекращая говорить, обнял и с удовольствием расцеловал жену - красивую, хорошо сложенную светловолосую молодую женщину с веселыми, но усталыми глазами, а потом прошел по коридору и заглянул в команту – там, на стоящих в ряд кроватях, спали все их шестеро детей.

- Когда ты говоришь это таким тоном, - проговорила Джинджер и поправила прядку выбившихся из-под платка волос, - то я точно знаю, что ты собираешься идти и спасать кого-то. Не сердись, я не против – именно такого я тебя и люблю, но…

- На этот раз его правда нужно спасать. Помнишь, я говорил тебе о том конкурсе, университетском? Я ведь успел закончить проект, и Стерс принял его, и…

- Ты опять работал, среди ночи? – в ее тоне явно слышалась укоризна.

- Я работал, и я закончил, и стоит отметить, получилось достойно, - Ледан огладил свою всклокоченную черную бороду и протянул к жене свои сильные, жилистые руки. – Стоит также отметить: у Геннисона тоже получилось весьма достойно. Интересная композиция: женщина, ведущая младенца. Наука, ведущая человечество! Геннисон – талант, ты сама знаешь.

Речь шла о конкурсе скульптур, что проводила архитектурная комиссия, которая строила университет в Лиссе. Победителю полагался солидный приз – три тысячи фунтов, а бронзовую статую по его эскизу должны были разместить на главном портале здания.

- Талант, - кивнула Джинджер. – Но человек вздорный. Бедная Джен, она с ним настрадалась… Я накрою на стол? Сегодня - чечевичная похлебка. Осталось еще немного ветчины…

- Оставь ветчину детям, довольно будет и похлебки. Поужинаю – и у меня много дел, - мужчина ходил по крохотной кухне, явно нервничая. – Я ходил смотреть на конкурсные работы, там выставлялись Пунк, Гизер – серьезные конкуренты! И Геннисон, он был там! Смотрел на свою скульптуру, а потом взял каминные щипцы – и разбил ее к чертям собачьим.

Молодая женщина строго глянула на супруга, но в глазах ее блестели озорные искорки. Она не любила, когда Ледан ругался, но – любила мужа. И он знал это и потому, картинно испугавшись, зажал рот ладонями и сел за стол, наблюдая, как жена накладывает похлебку в миску. В ее движениях сквозила грация, отточенность, неимоверная притягательность – Ледан до сих пор был влюблен, так же сильно, как в первый день, когда встретил ее на городской набережной, с легким покрывалом на голове, которое защищало ее от жаркого солнца. Тогда она чертила на песке какие-то геометрические фигуры, решала задачку из курса вечерней школы.

Его скульптура для конкурса – это ведь и была Джинджер. Он давно мечтал изваять ее в мраморе – такой, какую запомнил в тот солнечный день. И сделал это. Ледан всегда делал то, о чем мечтал. Женился на той, которую любил, у них было шестеро детей – так, как он и хотел. Премия, которую сулил Стерс позволила бы ему осуществить еще одну мечту – отучить старших в университете. Они как раз вырастут, когда университет достроят…

Но Ледан не очень-то верил Стерсу и ему подобным. Вся эта братия в дорогих пиджаках на дух не переносила независимый нрав скульптора, и он отвечал им взаимностью. У него имелся запасной план, на тот случай, если слова о премии так и останутся просто словами.

- Работать, как черт! - рассмеялся он и принялся орудовать ложкой.

- Что? – обернулась Джинджер, и он снова залюбовался женой.

- Похлебка что надо, - промычал скульптор. – Ты у меня – золото!

Доев, Ледан вытер рот и бороду, посидел немного, потом хлопнул себя ладонями по коленям, резко встал, сделал шаг к жене, поцеловал ее и сказал:

- Пойду в мастерскую, - сказал он. – Садовые гномы сами себя не сделают.

Ледан отливал гномов из гипса. Он изготовил несколько вариантов молдов для разных фигурок – с граблями, с курительной трубкой, с дрессированными мышами… Гномы неплохо расходились в Каперне, Южном порту и на городской ярмарке и давали стабильный доход. Людям нравилось! «Нет стыдной работы!» – вот о чем думал Ледан, заливая гипсовую смесь в очередной молд.

Ему было жаль Геннисона, и скульптор чувствовал и свою вину в том, что случилось, но что ему оставалось делать? Не выставлять работу на конкурс?

Какая глупость, скульптура ведь была отличной, образ Джинджер – прекрасным! Но зачем этот чудак разбил свою работу? Она ведь тоже была чудо как хороша! Зачем дал последний золотой прощелыге-Нурсу, если дома нечего есть?

- Перфекционист, - вдруг громко рявкнул Ледан и отложил в сторону бумажный пакет с гипсом. – Бедолага. Не имеет и капли самоуважения!

В дверях мастерской появилась Джинджер:

- Сходи к нему, мой друг. Я же вижу – ты винишь себя! Геннисон хоть и вздорный, но – неплохой. Поговори с ним! В конце концов… Дело ведь не в деньгах, верно?

Ледан рассмеялся. Дело, конечно же, было не в деньгах. В свои тридцать пять он пережил и пик популярности, когда его скульптуры выставлялись в музеях Дагона, Зурбагана и Гертона, и нищету – чтобы прокормить семью, ему полгода приходилось трудиться отделочником на виллах у богачей, штукатурить стены и делать лепнину. У него были руки и голова, и бешеное трудолюбие, он всегда знал, что его жена и дети не останутся без куска хлеба, если он будет работать как черт!

«Стерс может подавиться своими тремя тысячами!» - подумал он. А вслух сказал:

- Схожу!

***

На крыльце Школы Живописи и Ваяния валялся пьяный Нурс. По всему выходило – он с толком потратил золотой Геннисона. Ледан пнул его носком ботинка и спросил:

- Куда он пошел?

- Ледан? Это ты? Чего тебе нужно? – хрипло спросил старый пьяница.

- У меня душа не на месте, неспокойно мне из-за этого бедолаги. Я должен поговорить с Геннисоном!

- Я был в «Грилль-Руме», когда он прошел мимо, - оторвать голову от ступеней крыльца для Нурса стало настоящим подвигом. - Торопился домой, наверное. А ты что – тоже хочешь еще раз взглянуть на свою модель? Небось, тоже расшибешь ее щипцами?

- Вот еще… - скорее, Ледан расшиб бы щипцами голову любому, кто вздумает разбивать произведения искусства. – Значит, мимо «Грилль-Рума» - к себе домой?

Скульптор кивнул, и широкими шагами пошел по плохо освещенным улочкам в сторону названного Нурсом бара. Это место он хорошо знал: бронзовый мужичок с пивным бокалом в руках и рыбой вместо галстука, что стоял у входа в питейное заведение, был детищем Ледана. Нос мужичка был натерт до блеска, на дне бокала, всегда виднелись мелкие монетки – народ полюбил эту статую, пусть она и выглядела простовато. «Искусство ли это? - подумал Ледан. - Пожалуй – нет. Этот дядька с дурацкой рыбой и рядом не стоял с работой Геннисона».

Шагая к дому, где квартировал молодой скульптор, Ледан здоровался с горожанами, разглядывал фасады зданий. В Лиссе люди любили украшать дома: барельефы, лепнина, пилястры… Человеку, у которого руки растут из правильного места, тут хватало работы.

Женский плач Ледан услышал издалека. В квартире Геннисона горел свет, окно было открыто, сам хозяин стоял у входа, опершись лбом в дверь. Его не пускали внутрь. Рыдала, очевидно, Джен.

- Коллега! – сказал Ледан. – Нам нужно поговорить.

- Что, пришел праздновать победу? – спросил молодой скульптор. – Премия твоя. Тебе нужнее – у тебя дети.

- Плевал я на эти три тысячи, черта с два Стерс мне их отдаст, - криво усмехнулся Ледан. – Ты же знаешь – он меня не любит. Присудят победу Пройсу с его тупой Юноной, и дело с концом.

- Тогда зачем? – непонимающе уставился на него Геннисон

- Ты ведь отдал последний золотой Нурсу, да?

- Отдал, - прозвучал тихий ответ. Рыдания за дверью стали громче.

- Знаешь, я могу предложить тебе работу! – сказал Ледан.

- Работу?

Джен за дверью вдруг перестала плакать.

- Нормальную работу, для скульптора. За которую платят деньги.

- Э-э-э-э… - Геннисон хлопал глазами.

- В Каперне отличный спрос на садовых гномов, я один не справляюсь, - пожал плечами Ледан. – Мне не помешал бы напарник.

- Садовых гномов?! – брови молодого скульптора поползли вверх. – Но какое отношение это имеет…

- К искусству? Тут все очень просто, парень… Например, если мы с тобой сегодня ночью поработаем как следует а на рассвете доставим чертовых гномов в Каперну – то завтра на ужин у тебя будет чечевичная похлебка и ветчина.

- Ветчина? – раздался голос Джен из-за двери.

- Не жизнь для искусства, парень, а искусство для жизни! Фермерам нравятся гномы. А Джен нравится ветчина, - усмехнулся Ледан. - Соглашайся! Ты еще успеешь сделать новую модель, до конца конкурса. Твоя женщина с ребенком – это нечто! У тебя талант, ты просто обязан продолжать, это я как коллега коллеге говорю! Но творить лучше на полный желудок, верно?

Геннисон неуверенно кивнул, а потом спросил:

- А если не успею?

Старший товарищ хлопнул его по плечу:

- В таком случае, у нас всегда останутся садовые гномы и дядьки с рыбой вместо галстука. Не пропадем!

Кобра

Автор Элеонора Гранде

Кавер на рассказ А.Н. Толстого "Гадюка"

1

Когда появлялась Нора Брониславовна в очках, мрачная и с толстой папкой документов, — в редакции все замолкали, лишь выглядывали из-за новеньких мониторов и перешёптывались, яростно прихлёбывая остывающий кофе. От Норы Брониславовны исходила какая-то опасность. Замдиректора по общехозяйственным вопросам сказал про неё:

— Бывают такие гадины — сожрёт, не подавится. За пустяшную бумаженцию, несданную в срок, шипят, что те кобры. Не отдел, а серпентарий. Держитесь подальше от финансисток, голубчики…

С большой красной кружкой и несуразным пакетом Нора Брониславовна заходила в комнату приёма пищи, игнорируя присутствующих. Вынув обеденный коррекс, подходила к микроволновке и буквально швыряла его внутрь, забыв прикрыть пластиковой крышкой. Захлопнув дверцу, давила с неким остервенением на кнопки, отчего те жалобно пищали. Привычным движением приглаживала тёмные локоны, выбившиеся из туго закрученной дули, и касалась едва заметного рубца на лбу. Когда в комнате приёма пищи бывали только женщины, она закатывала рукава, и тогда можно было увидеть на предплечье шрам от ожога. Затем с шумом выдвигала из-под стола табурет, ставила без зазрения совести ногу на сидение из дорогой экокожи и подтягивала чулок, открывая на всеобщее обозрение ляжку со страшной рваной отметиной. Тело у неё было полноватое, а кожа не знала лучей солярия.

Все эти подробности не раз обсуждались женщинами, населявшими головной офис редакции, что расположился недалеко от Плотинки. Менеджер по рекламе Ниночка Деева терпеть не могла Нору Брониславовну и называла её не иначе как «кринжа». Елена Семёновна, юрист с прокуренным голосом, вечно сидящая на диете, чувствовала климактерические приливы при виде Норы Брониславовны. Третья женщина, Тата Киселёва, или, как все её звали, Таточка — зампом главреда, а в просторечье секретарша, — уходила из комнаты, заслышав шаги Норы Брониславовны, бросала включённую микроволновку с разогревающейся кашкой… И хорошо, что эти трое тимились — иначе бы оставаться Татке вечно голодной.

Разогрев обед и заварив чёрный кофе, непременно половину своей большой кружки, Нора Брониславовна пронизывала троицу тяжёлым «диким» взглядом и уходила к себе в кабинет в конце коридора. Почему она не ела в комнате приёма пищи вместе со всеми — в офисе не понимали. Заведующий типографией Лев Мирославович Майский, высокий и статный мужчина, похожий на звезду экрана, уверял, что Нора Брониславовна доливает в кофе выдержанный армянский коньяк до самого верха кружки и выпивает залпом. Всё могло статься. А, быть может, от изрядного человеконенавистничества она питалась исключительно у себя в кабинете, покуда распоряжением начальника административно-хозяйственного отдела это не было запрещено. Завхоз Витиеватов, пригрозив Норе Брониславовне переселением в общую бухгалтерию, если ещё раз повторится это «запашистое безобразие», едва не был убит: она швырнула в него тяжеленным регистратором, — хорошо, что он увернулся, — да отчитала так, что Витиеватов вспомнил и кузькину мать, и рака на горе, и все документы за истекший квартал. Конечно, бумаги из регистратора рассыпались, и завхозу пришлось их собирать. Во второй половине дня Нора Брониславовна частенько уходила, говорила, что идёт то в налоговую, то в Пенсионный Фонд. Возвращалась в неопределённое время. В офисе про то судачили, а директор по персоналу порывалась составлять акты на прогулы. Но отчётность сдавалась, и шепотки затихали.

Осмотр кабинета в её отсутствие не удовлетворял любопытства: ни фотографий, ни открыток. Мебели — пять предметов: письменный стол, кресло, два шкафа с документами и стул для посетителей. Лишь на столе подле большого монитора красовался дорогой набор из натурального змеевика: часы, подставка для перекидного календаря и ручек, визитница, карандашница и пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, развернувшей свой капюшон. В кабинете иногда царил идеальнейший порядок, жалюзи приоткрыты и даже полит фикус. Иногда же был кошмарнейший беспорядок: нагромождение документов с расчётами, клочки бумаги с почеркушками и скомканные черновики на полу. Не удалось обнаружить даже личных файлов на диске рабочего компьютера. Елена Семёновна взмахивала ассиметричной чёлкой с красными прядями- перьями и гудела прокуренным голосом:

— Ну разве это женщина? Солдат, а не женщина! Вот я… с моими людьми… Замдиректора по общехозяйственным вопросам Валерий Валерьевич Белов, жгучий брюнет, владеющий всей информацией о состоянии дел редакции, однажды посоветовал, ехидно прищурившись, завалить задачами и выкурить, то бишь уволить Нору Брониславовну. Но этот план не был приведён в исполнение — на рынке свирепствовал кадровый голод, а финансовое положение редакции оставляло желать лучшего.

Так или иначе, Нора Брониславовна была предметом ежедневных пересудов, у сотрудников закипали мелкие страсти, и не будь её — в офисе, пожалуй, стало бы совсем скучно. Всё же её душа и планы были закрыты для любопытного офисного планктона. Даже странный трепет перед ней милейшей Таты Киселёвой оставался тайной.

Татку спрашивали о причинах, но она лишь трясла белокурой головкой, путалась и несла нечто невразумительное. Таточка имела ладную спортивную фигурку, но была невысока и несколько широка в кости. «Я знаю один салон, — нашёптывала ей Елена Семёновна, — там при помощи аппаратных процедур сделают из тебя конфетку… Да вот, сходишь тут в салон, в редакции столько дел, столько дел. Главред без тебя, как рыба без воды. Ах, бог ты мой!» На это Тата Киселёва только усмехалась, закатывала голубые, чуть навыкате глазки в жадных мечтах о великой карьере и высоком доходе. Валерий Валерьевич Белов всячески поддерживал инициативы Таточки и хвалил её цепкий, практический ум. Она нравилась ему как ответственному и хозяйственному работнику. К тому же помогала писать регламенты и тем самым возбуждала из сокровенных глубин канцелярской души улыбку нежности. Ему хотелось посадить её в свой чёрный внедорожник и увезти загород, забыв офисную кутерьму, цифры и бумажный шелест. Когда же Тата садилась за компьютер, открывала электронную почту и рассылала письмо руководителям подразделений о грядущей выплате зарплаты, даже в самых тёмных коридорах на плохо вымытом керамограните бизнес-центра распускались цветы. И она это знала, пользовалась данной ей силой. Она была толерантна; и действительно, если между Татой и Норой Брониславовной пробежала чёрная кошка, значит, тут скрывалась ужасная тайна…

***

В пятницу-развратницу в обеденный перерыв, как обычно, послышались в коридоре тяжёлые шаги. Тата Киселёва выронила из рук чашечку тонкого фарфора, заметалась по комнате приёма пищи и выскочила за дверь. Было слышно, как она в сердцах хлопнула дверью кабинета. В комнату вошла Нора Брониславовна. Её татарское лицо было бледным и казалось мрачнее обычного. Брови сурово сдвинуты, у плотно сжатого рта залегли морщины, на широких скулах по-мужски ходили желваки. Не поднимая ресниц, она открыла микроволновку и сунула посудину с обедом. Ткнула кнопку разогрева. Пища издала шипение и хлопок, забрызгав жиром дверцу… «А кто мыть будет? Мордой бы вот сунуть, чтобы прибрала за собой», — хотела выкрикнуть, но промолчала Елена Семёновна.

Закатав рукава по локоть, Нора Брониславовна окинула тёмным взглядом комнату приёма пищи, женщин, вошедшего с ланч-боксом в руках Валерия Валерьевича Белова. Его тонкие губы растянулись в желчной усмешке. Коротко стриженный и черноглазый, он походил на птицу и воплощал в себе неизбывное «угу, поживём — увидим». Военная выправка, выдававшая бывшего службиста, подчёркивала педантизм и плохо скрытые амбиции.

Затем Нора Брониславовна издала булькающий гортанный звук, будто все эмоции, что переполняли её, вдруг вырвались наружу, обратившись не то в тошнотворный кашель, не то в истерический всхлип.

- Чёрт-те что, — проговорила она сдавленным голосом, выхватила из микроволновки коррекс и ушла.

У Валерия Валерьевича на смуглом лице проступила ядовитая ухмылка.

- У нашего завхоза опять проблемы со сдачей отчётной документации в финансовую службу, — сказал он, раскладывая столовый прибор и свой обед на столе.

- И заявки отказывается в учётную базу заводить. Я говорю: «Вы не правы, Витиеватов…» И так мы спорили, вместо того чтобы продуктивно работать. Такова русская действительность…

В это время в конце коридора опять послышалось: «Ах нет, это чёрт-те что!» — и хлопнула дверь. Женщины в комнате приёма пищи переглянулись. Валерий Валерьевич, смачно крякнув, принялся за обед. Электронные часы на стене показывали ровно полдень.

***

В пять часов вечера в кабинет главного редактора стремительно вошла женщина. Серый костюм сидел на ней как влитой, высокий воротник офисной блузы закрывал шею, лицо казалось белее снега. Главный редактор вгляделся и не узнавал сотрудницу из-за мертвенной бледности — в лице её не было ни кровинки. Прижав пышную грудь к краю массивного стола, женщина произнесла глухо с душераздирающим отчаянием:

- Сотворила я… сама не знаю что… Вы меня, наверное, убьёте… Вот… Здесь такое…

В этот миг главный редактор заметил в дрожащей руке маленькую флэшку. Он перекинулся через стол и взял её осторожно, словно гранату без чеки.

- Вы пришли без записи на приём! Что здесь у вас? — громко прикрикнул он и вставил флэшку в разъём. Открыл файл. Глаза быстро забегали по строчкам. Женщину колотило как в лихорадке, она испуганно заморгала, но продолжала смотреть на главреда. — Это же остросюжетная проза! Криминальный детектив… или… Да это же автофикшн! Как вас зовут? — спросил он её спокойнее.

- Нора Брониславовна Пугачёва…

2

Четверть века назад в пятничный вечер в промзоне загорелись склады торгово- производственной компании. Огонь перекинулся на офисное здание. Отстоять имущество у разбушевавшегося огня пожарным не удалось. Наряд милиции обнаружил в конторе следы перестрелки, в кабинете труп директора, изувеченный и прикованный наручниками к батарее, да бесчувственное тело молоденькой бухгалтерши Норы Пугачёвой. Одежда на ней была разодрана в клочья, шея и грудь исцарапаны, а на предплечье алел след от паяльника. В помещении стоял запах горелого мяса, всё вокруг указывало на отчаянную борьбу и пытки жертв.

Машина скорой помощи увезла Нору Брониславовну в больницу. Кроме глубокого ожога, у неё оказалось множество гематом, сотрясение и разорванная селезёнка. Выжила она чудом, провалявшись несколько дней в полузабытьи. Сквозь туман, окутавший сознание, слышала мужские голоса:

- Доктор, скажите, каково состояние пострадавшей? Когда можно будет взять показания?

- Дайте ж ей в себя-то прийти! — воскликнул врач. — Бандиты, видать, хотели девчонку ссильничать, да не справились с ней. Пытали, били ногами и бросили, заслышав вой пожарных сирен. Только родить девочка никогда уж не сможет…

Нора пыталась протянуть к нему руки и беззвучно шептала:

- Доктор, какие звери! — и слёзы катились по её бледным щекам.

- Шш, шш, — испуганно прошипел тот, гладя пациентку по голове, и ответил собеседнику: — Вот видите, молодой человек, что вы наделали! Приходите на будущей неделе. А лучше дождитесь моего звонка.

Через несколько дней Нора Брониславовна давала показания дознавателю:

- Двоих не знаю — какие-то были в чёрных кожаных куртках. Третьего знаю. Серёга из нашей охраны… Он и раньше проходу мне не давал. А тут… Они сначала меня связали и пытали директора. Хрустели кости… Он им ничего не говорил. Потом в него паяльником тыкали… А когда мне к руке приложили, он сказал им код от сейфа и ключи отдал. Директор деньги привёз для выдачи зарплаты, мы только успели их пересчитать. Бандиты всю наличку из кассы выгребли, да не успокоились, ещё требовали. Били жестоко. Зачем это было! Какие звери!

Нору Пугачёву никто не навещал в больнице — не до того всем было: Россию раздирали девяностые, разгул криминала, страна Советов трещала и разваливалась. Родители Норы жили далеко — не доехать. Да она и не сообщала им о случившемся. Думала: «Незачем стариков беспокоить». Норочке оставалось только плакать целыми днями от нестерпимой жалости (в ушах так и стояли вопли умирающего руководителя, хруст костей и запах горелого человеческого мяса), от страха — как теперь жить и работать, от отчаяния перед неизвестным, что трещит в тёмных переулках автоматными очередями и грохочет взрывами автомобилей.

Ей казалось, что вместе со слезами, горячими, человеческими, вытекла из неё бесшабашная юность, душа заледенела, и стало чёрствым сердце. Мрачная сила копилась внутри, а вскоре она осознала верность слов Фридриха Ницше: «То, что не убивает нас, делает нас сильнее».

Однажды на прогулке в больничном скверике Нора читала книгу. Мимо неё несколько раз прошёл, прихрамывая и тихо насвистывая известную песню The Beatles «Girl», коротко стриженный мужчина. Он был в модном спортивном костюме фирмы Adidas и тапках на босу ногу. Присел рядом с ней на лавочку, заглянул в раскрытую книгу, которую Нора держала в руках. На загорелое лицо с трёхдневной щетиной была натянута маска беспечного мажора, лишь жёсткий взгляд серых ястребиных глаз выдавал далеко не того, кем хотел казаться человек.

- Абортичка из гинекологического? — выплюнул он с лёгким презрением.

- Выжившая из хирургического, — зло парировала она, отодвинулась и задышала прерывисто.

- У-у-у, — протянул нежданный собеседник. — Было, значит, за что. Или братки наехали? А?

Нора уставилась на него в недоумении: разве можно вот так легко, даже с некоторой издёвкой, говорить о страшном.

- Да вы не читали, что ли, о грабеже на промзоне? Все газеты пестрят.

- А-а-а, вы Пугачёва значит? Читал… Ну, что сказать, молоток! Бой-девка, знаете, — не поддались… Да, криминала-то много вылезло. Бедствие. Рынок делят кому не лень. Честному предпринимателю тяжеловато приходится. — Он оглядел без стеснения Норочку с головы до ног. — А вы, смотрю, крестик носите. В Бога верите? Ничего, это обойдётся. — Он с силой стукнул о край лавки. — Вот во что надо верить в борьбу.

Нора хотела ответить ему что-то едкое, но справедливое, выплеснуть клокочущую боль; но под его насмешливым взглядом стушевалась, да так и не решилась ничего сказать.

- Так-то лучше будет… А то ляпнули бы чего ни попадя, а потом жалеть стали. А — горяча! Хороших русских кровей да с татарщиной. Ну, что зыркаете? Не зря же говорят, что какого русского ни копни, всё на татарина попадёшь… — он рассмеялся задорно. — Вот вы думаете, что испытания судьбы — это тяжело, плохо, и лучше бы не случалось такого. Да? А такие случаи, скажу я вам, раскрывают ваш потенциал, развивают личность. Приключеньице пережили, а так бы сидели как все — жизнь просмотрели в офисное окошко… Скука смертная.

- А это — веселее, что сейчас творится?

- А разве нет? Не всё же на счётах щёлкать… Когда-нибудь и сами скажете, что родом из девяностых.

Нора вспыхнула, но опять ничего не сказала. Передёрнула плечами от его самоуверенности. Только пробубнила под нос:

- Весело им… Стрельба на улицах, разборки.

- Эх, Россия-матушка! Хочешь не хочешь — гуляй, пока живой.

Он раскинул руки на спинке лавочки так, что одна оказалась за девичьей спиной, наклонился, улыбнулся широко, показав крепкие зубы. У Норы закружилась голова от его энергии, от куража, с которым сказаны были те слова, будто тысячелетняя память предков забурлила в ней, закипела, закричала с гиканьем: «По коням!». Она тряхнула головой, сбрасывая наваждение, — на лавочке рядом сидит человек в спортивном костюме. Только муторно стало на сердце, растревожил его незнакомец и стал как-то ближе… Нора засмущалась и отодвинулась на краешек скамьи. А он запел русский перевод той самой песни: «Расскажу я вам, ребята, как любил когда-то…»

***

Поговорили и разошлись. Даже не познакомились. Но на другой день Нора Брониславовна вновь пришла в сквер и села на ту же скамейку. Она всматривалась в глубину аллеи. И проговаривала мысленно умные фразы, что могли бы сбить спесь и самоуверенность с незнакомца, а он всё не шёл, — вместо него вышли на променад больные их хирургического, — она разволновалась вдруг, поняв несуразность положения.

Подождала ещё минуту. А вдруг… Но нет. И слёзы навернулись на глаза. Обидно. Она ждёт, а он и думать забыл. Ушла, легла на кровать, сетка скрипнула, провалившись под тяжестью её тела. Нора стукнула сухим кулачком в подушку и ругала его на чём свет стоит, перебирая в мыслях обидные прозвища. И всё же ей хотелось заглянуть ещё хоть раз в его серые наглые глаза. Раздирало её любопытство — узнать кто он: браток, мент или бизнесмен? Мучила гордость: влез же негодник в голову на целый день. С тем и уснула.

Утром следующего дня Нору Брониславовну выписали из больницы. Доктор выдал документы, советовал поехать на долечивание в санаторий куда-нибудь на Кавказ. Лохмотья Пугачёвой изъяли в качестве вещдоков, и подруга привезла ей чистую одежду. Нора Брониславовна надела джинсовую юбку и простую белую футболку, сунула ноги в сабо, купленные по случаю у спекулянта на рынке. Попрощалась с больными и собиралась было уйти. Но в палату вошёл мужчина в штатском. Тётки потянули на себя одеяла. Он огляделся, прищурился, жёсткий взгляд его упёрся в Нору Брониславовну.

— Пугачёва? — спросил он. — Следуйте за мной.

Он точно летел по больничным коридорам, а каблуки его начищенных дорогих ботинок наполняли звонким эхом пустоту помещений. У крыльца их ждал чёрный воронок. Нору Брониславовну усадили в отсек с решётками, синее небо сделалось клетчатым, и девушке стало невыносимо тоскливо. Хорошо хоть наручники не надели, как на преступницу.

Привезли Нору на Первый Северный. Человек в штатском помог выйти из машины, даже руку подал галантно. Шли через внутренний дворик. В это время из подъезда, куда её вели, вышел бритоголовый парень в джинсах и чёрной кожанке, поднимая воротник, как-то мельком взглянул на неё и быстрым шагом направился к воротам. Нора Брониславовна вцепилась в локоть сопровождавшего мужчины. Он удивлённо посмотрел на неё. «Наверное, показалось», — прошептала она. Нет, такого не могло быть…

Она вошла в кабинет. По центру стоял обычный табурет. Сопровождавший её человек в штатском велел ей присесть, а сам расположился на стуле у окна. За массивным столом, что стоял у стены напротив, сидел солидный мужчина в очках.

- Вы далеко не всё рассказали дознавателю, Нора Брониславовна. Вроде приличная девушка, а занимались противозаконной деятельностью, — допрашивающий произносил слова медленно и вкрадчиво, с лёгкой укоризной.

Она пыталась понять, что от неё хотят. Встреча во дворе мешала ей сосредоточится. Мысли крутились и возвращались к бритой голове и знакомой походке. Сделав глубокий вдох, она сжала кулаки и начала рассказывать. Сопровождавший в штатском закурил. Нора закашлялась. Человек подошёл к ней сбоку и выдохнул дым ей в лицо, вынул из папки исписанный лист бумаги. Почерк был знаком ей. Вы не договариваете, Нора Брониславовна, — сказал он, заглядывая ей в глаза и выпуская очередную порцию дыма в лицо. — Через кого обналичивались деньги. Явки, пароли…

Нора Брониславовна похолодела от страха.

- Да вы… Я не понимаю… Вы с ума сошли…

Сзади к ней кто-то подскочил. Завёл руки в подмышки, резко вздёрнул вверх и поставил на ноги. Грязно облапал, сжал до боли сосок пальцами. Нора Брониславовна задохнулась от ярости и боли. Вскрикнула. Стукнула локтем. Мужик отпустил её и заорал прямо в ухо:

- Говори, сука. Твоя подпись на документах?

Нора Брониславовна ошарашенно молчала.

- К сожалению, у нас имеются неопровержимые доказательства неуплаты налогов в крупных размерах, — вновь размеренным тоном продолжил допрос очкастый. Он тоже закурил, манерно держа дорогую сигарету и пуская тонкие струйки дыма. — Будьте же искренне до конца, дорогая…

Перекрёстный допрос продолжался до позднего вечера. Нора Брониславовна уже не могла держаться на ногах от физической и моральной усталости.

- Не хотите говорить всё начистоту? Придётся посидеть в камере и подумать над своим поведением, дорогая, — размеренно протянул солидный мужчина, так и не встав из-за массивного стола. — Уведите!

***

Целую неделю Нора Брониславовна провела в камере предварительного заключения. В первые дни мысли её метались, как загнанная волчья стая за красными флажками, и рисовали ужасающие картины тюремной жизни. Она не могла ни спать, ни плакать: то выла, то скулила от непонимания своей участи.

Но никто её не вызывал, не допрашивал, о ней точно забыли. Понемногу она успокоилась и начала рассуждать здраво, прокручивая в голове случившиеся события. В какой-то момент она поймала нужную нить. И, словно в раскрытой книге, сюжет и поступки героев стали понятны. Тот, бритоголовый, с бычьей шеей, в кожаной куртке, был действительно Серёгой из охраны. Он всегда сопровождал директора в качестве инкассатора и знал, когда планировали выдать рабочим зарплату. Сергей был убийцей: она не ошиблась… Возможно, он сотрудничал и с налоговой полицией и, боясь, что она даст показания против него, поторопился оговорить её: на листе, которым тыкали ей в нос, был его почерк.

Нора Брониславовна по молодости лет верила в справедливость. Она просила бумагу и ручку, чтобы написать всю правду, требовала адвоката, следователя или прокурора, но сотрудники тюремной охраны либо отворачивались, либо кричали, что нужно соблюдать тишину и порядок.

Однажды ночью в «обезьянник» приволокли группу молодых людей с какого-то митинга. Поначалу они держались бодро и даже пытались огрызаться. Их затолкали в соседнюю камеру. Голоса за стеной то переходили на нестерпимый ор, то срывались до стонов, надрывались и затихали. Она и её соседки вскочили, прислушались. Кто-то зашептал о побоях и пытках. Раздались удары и крики. Мычание, отборный мат. Снова крик и дикий вой заполнили каменный тюремный мешок. Нору Брониславовну замутило, закружилась голова, пелена повисла перед глазами, ноги подкосились — она ударилась лбом об угол каменной кладки. Металлический привкус стекавшей в рот крови и муки пикетчиков за стеной вытравили из её души надежду на справедливость. Но страсти, кипевшие внутри Норы Брониславовны, требовали выхода и вылились ненавистью. Она отомстит! О, только бы выйти отсюда!

***

Подняв голову, она глядела на кафельные стены лазарета и узкое зарешечённое окошечко. Пыльные стёкла дребезжали тихо от проезжавших мимо машин, пахло хлоркой и чем-то ещё. Ночью товарки подняли крик, и санитары перенесли Нору в медблок, где ей обработали и зашили рану. Медсестра принесла склизкую кашу, хмыкнув, покосилась на повязку: «Ну, шрам-то останется. Если что нужно — зови».

Нора Брониславовна лежала на койке, прикрывшись серой простынкой, и тупо глядела в потолок. К еде так и не притронулась. Сердце гулко стучало в непонятном предчувствии грядущего.

В обед началось движение, Нора слышала, как хлопнули двери, и мужской бас произнёс её фамилию. Она сжалась в комочек в ожидании, что её схватят и поволокут куда-то. Вошёл милиционер и бросил: «С вещами на выход». Она поправила повязку и пошла вперёд, заложив руки за спину.

***

Наперекор всем каверзным случайностям семья погибшего директора обратилась к давнему другу, успешному бизнесмену. Тот исхлопотал Пугачёвой адвоката, который оказался смышлёным малым, оформил все необходимые документы и грамотно повёл дело.

Нору Брониславовну выпустили из КПЗ. Она дрожала в грязной футболке под хмуро моросящим небом, когда к ней подошёл тот самый зубастый, с ястребиными глазами.

— Главное, жива, — сказал он и проводил её до своего мерседеса.

Он сам отвёз девушку в лучшую больницу города и, представив главному врачу больницы полуобморочную, без кровинки в лице, Нору Брониславовну, наказал: «Чтоб всё было в лучшем виде…»

Её определили в палату. Сделали перевязку и поставили капельницу. Лёжа на чистом белье, она приоткрыла бледные веки. Чуть слышно проговорила мужчине с ястребиными глазами: «Нагнитесь, пожалуйста. — Он придвинулся ближе, она сказала непонятно к чему: — Поцелуйте меня…» В палате находились люди, человек с ястребиными глазами приподнял удивлённо брови, оглянулся: «Чёрт, вот ведь», — однако не решился, только поправил ей подушку.

***

Бизнесмена звали Лазарев. Она спросила имя и отчество, — по имени-отчеству звали Павел Петрович. Узнав имя, она закрыла глаза и повторяла снова и снова: «Павел Петрович».

Офис его находился в центре города, и Лазарев каждый день навещал девушку.

«Должен вам сказать, — повторял он ей для бодрости, — живучи вы, Нора Брониславовна, как змеища… И отпор даёте как кобра. Поправитесь — предложу вам должность бухгалтера. У меня как раз вакансия образовалась». Каждый день он говорил ей об этом, а она слушала с удовольствием и наполнялась уверенностью в завтрашнем дне. Он смеялся, блестя зубами, а она дарила ему полуулыбку Моны Лизы. «Помогу вам с оплатой бизнес-курсов, а первое время постажируетесь у старших товарищей. Коллектив у нас замечательный. Поддержат».

***

Нора Брониславовна действительно была живуча, как змея, и хватку имела как у кобры. После всех происшествий она исхудала, казалась тонкой и прозрачной, остались только глаза, но они полыхали страстным огнём и жаждой жизни. Прошлое осталось на том берегу. Родительский дом, школа, институт; девичьи увлечения киноактёрами, театром и чтением сентиментальных романов и стихов. Неужто всё это было? Желание купить новую дорогущую сумочку, влюблённость в студента-старшекурсника, мысли по утрам о том, какой бы сделать макияж… Запах мимозы и тюльпанов, подаренных сокурсниками на восьмое марта… Сессии, студенческие ночные посиделки, защита диплома, мандраж на первом собеседовании… Сплав по Чусовой, сосны, скалы, серебристые брызги, смех, улетающий в поднебесье, и розовые облака на горизонте… Всё это вспоминалось лишь во сне, в тепле больничной палаты и жёсткости казённой подушки.

В эти сны, — так ей виделось, — жадной яростью ворвался Серёга с шипящим паяльником. Этого Серёгу Бугаёва, «золотого мальчика», отпрыска солидных родителей, еле дотянули до окончания гимназии. Рассказывали, что его отец, работавший в администрации, написал военкому, чтобы сынка забрали как можно быстрее в армию. Без Серёги не обходилась ни одна тусовка, он всегда был жаден до денег и развлечений и падок на слабый пол. Он отслужил, побывал в горячих точках. Война научила его всяческим уловкам, он узнал, что у крови металлический вкус и только, девяностые развязали ему руки.

Серёгин паяльник растопил радужный ледок Нориных снов. Слишком тонок оказался ледок, а ведь на этой зыбкой основе мечталось ей построить благополучие: любовь, замужество, семью, счастливый дом и детишек… Растаял он — и жизнь, как мутная река, захлестнула её грубой и страстной силой.

Нора Брониславовна так это и приняла: бешеная борьба (убивали — не убили, сажали — не посадили, ни черта она теперь не боялась), бурлящая ненависть, жажда неизведанной любви — это жизнь… Лазарев присаживался на табурет у койки, она натягивала одеяло до самого подбородка и говорила, глядя ему в глаза с доверием:

— Я так себе представляла: окончу институт, уеду по распределению в большой город, работу найду непыльную, встречу обеспеченного мужчину, сыграем свадьбу. И всё, ничего больше!.. Как в сказке: и жили они долго и счастливо… Ненавижу эту девчонку… Счастья ждала ленивая дура в свадебном платье!.. Вот сволочь!..

Лазарев, упираясь ладонями в колени, хохотал над её рассказами. Норочка, сама того не понимая, старалась раствориться в нём, в его сильной мужской энергетике. Она желала поскорее поправиться и взяться за работу. На выписку Емельянов привёз ей пакет с брендовой одеждой и обувью.

Нора Брониславовна растерялась. За аренду квартиры она не заплатила в срок, и хозяйка выставила её за дверь. В городе не было родных, а подруга жила у бойфренда. Лето кончилось, северные тучи неслись над пустынными улицами, холодный дождь, казалось, не закончится никогда. Лазарев оставил машину на стоянке, и бойко месил грязь во дворе многоэтажки. Нора плелась за ним в дорогой, но промокшей насквозь одежде, дрожа от холода и болезненной слабости; подгибались коленки, но лучше умереть — не отстала бы от Павла Петровича. Он нашёл симпатичную квартирку недалеко от офиса и купил её для Норы.

- Ну глядите, стоимость жилья входит в ваш совокупный доход, так что не извольте беспокоиться, барышня.

В квартире было уютно, войдя в небольшую, но милую кухню, Лазарев развёл руками:

- Здесь и чайничек можете вскипятить, и тепло, и светло — прежние хозяева хорошие попались, аккуратные.

Он привёз ей посуду, продуктов недели на две, и Нора Брониславовна осталась одна в новой квартире, а за окном завывал холодный ветер, будто древние призраки надрывались от тоски, сидя на полуголом клёне под осенним дождём.

У Норы Брониславовны было сколько угодно времени для размышлений. Она садилась на кухне, ставила чайник и думала о Павле Петровиче: придёт ли сегодня? Хорошо бы — пришёл, она как раз приготовила ужин. Она слышала, как поворачивался ключ в замке, слышала шаги по мягкому ковру: входил он — весёлый, страшноглазый, а с ним и её новая жизнь. Он снимал плащ, спрашивал всё ли в порядке, нужно ли что ещё.

Поужинав и напившись чаю, он рассказывал ей о делах фирмы, описывал проблемы и пути их решения. Иногда так горячился, что было жутко глядеть в его ястребиные глаза.

— В плановой советской экономике прорыва не было, — рассказывал он, стоя посреди комнаты, и взмахивал рукой, точно шашкой. — А нынче свободный рынок. Понятно вам? Бизнес — это стихия… Договорные отношения, проектирование, работа с ценообразованием. Вот у меня новый объект — строительство жилого дома, новейшие материалы и технологии, сильная команда. Можно конкуренту выдержать такой натиск? Нельзя… И я забираю ещё один объект, тем самым увеличиваю объёмы и снижаю себестоимость работ. У меня за плечами крылья вырастают от перспектив… Знаете, как это бывает? Гул в ушах… Азарт… И ты — как пьяный… Пошла работа… Вира!.. Майна!..

Серые глаза его блистали как сталь. Нора Брониславовна, похолодев от волнения, слушала его, и сердце кричало от радости: так любила она этого человека…

Но почему он щадил её? Неужели он просто её жалел? Иногда ей казалось, что взгляд его наполнен совсем не братскими чувствами… Она ловила жадное мужское желание, и жар разливался по её щекам, она не находила себе места, сердце трепетало, подобно птичьим крылышкам в полёте, и бабочки порхали в животе… Но нет, он вытаскивал газету, садился на диван и читал вслух бизнес-новости да юмористические статьи. «Ай, пишут как, ай черти!» — кричал он, топая ногами от удовольствия… Быть может, именно тогда он заронил первые зёрна писательского азарта в её душу?

Наступила зима. Здоровье Норы Брониславовны поправлялось. Однажды Лазарев пришёл к ней рано, велел одеться и повёл в спортклуб, выдав, что нужно заниматься спортом и укреплять здоровье. Они шли по улице вдвоём, и ей было так хорошо! Ветер радостно свистел в ушах, пьянил грудь, а на ресницах таяли снежинки.

3

В слабой девочке таились железные силы: непонятно, откуда что бралось. За месяц занятий самообороной она вытянулась как струна. «Поглядеть со стороны, — говорил Лазарев, — соплёй перешибёшь, а ведь — чертёнок…» И как чёрт она была красива: многие заглядывались на неё, когда Пугачёва, стройная и высокая, с короткой стрижкой тёмных волос проходила по спортзалу.

Худые руки её научились ловко управляться с холодным и огнестрельным оружием. Ноги, казалось, пригодные только к танцам да к ажурным чулкам, развились и окрепли, и в особенности дивился Лазарев её неожиданным подсечкам, когда укладывала она на татами бывалых службистов. Но, конечно, настоящего удара у неё не было: в ударе вся сила в плече, а плечики у неё были девичьи.

Не глупа была и по части экономики. Нора Брониславовна составляла сметы и финпланы по заданию Павла Петровича. Пугачёва была принята бухгалтером в компанию. В феврале Лазарев подписал контракт на крупный объект строительства.

Когда Нора Брониславовна, стоя на грязном снегу стройплощадки, где самосвалы выгружали песок и щебень, глядела на мрачное в ветренных тучах багровое зарево весеннего заката и слушала скрип подъёмного крана — всё недавнее прошлое незабываемой обидой, мстительной ненавистью поднялось в ней. «Майна! Кончай работу!..» — раздался голос Лазарева. Она развернулась и пошла к мерседесу. Теперь не порвёшь одежду, не припалишь кожу паяльником, не потащишь на допрос. Она села за руль и повернула ключ зажигания. Так началась её новая бизнес-жизнь.

***

В компании все называли Нору Брониславовну пассией Лазарева. Но она не была ему ни женой, ни любовницей. Никто бы этому не поверил, но это скрывали и она, и Лазарев. Считаться пассией было проще и понятнее: никто лишний раз худого не говорил, знали, что Лазарев шутить не станет. Поэтому Пугачёвой помогали и предоставляли всю необходимую информацию.

Пугачёва стала личным помощником Лазарева и готовила для него оперативные сводки и отчёты. Иногда они ночевали на одном диване в кабинете: он — головой в одну сторону, она — в другую, прикрывшись китайскими плюшевыми пледами.

Лазарев обращался с ней сурово, ничем не выделял среди прочих сотрудников офиса, цепляясь к ней, пожалуй, чаще, чем к другим. Она только теперь поняла силу его ястребиных глаз: это был взор борьбы. От напряжённого ритма работы Лазарев похудел и стал уж не таким добродушным весельчаком, каким был раньше. Он приезжал в квартирку Пугачёвой усталый, не в силах стащить с себя ботинки. Подходил к кровати и на минуту засматривался на спящую Нору Брониславовну. Глаза его затуманивались, нежная улыбка ложилась на губы. Но за провинность он бы строго наказал.

***

Пугачёва вышла из офиса заказчика с проектной документацией, договором и солидной суммой аванса. Конкуренты несколько раз пытались сорвать эту выгодную сделку. Над городом растеклось синевой безоблачное майское небо. Свежий ветерок принёс запах молодой полыни. В такое утро можно забыть, что на дворе девяностые, разгул криминала, рост процентных ставок по кредитам, глобальные неплатежи. Весна, как и прежде, убирала красой землю, волновала мечтами.

Дорога была чистой, в этом Пугачёва убедилась в первую очередь. Её мерс стоял у тротуара. Она подошла и быстро открыла водительскую дверь. Из-за поворота, визжа тормозами, вылетела копейка. Из неё выскочили двое. Первый выхватил из рук Пугачёвой спортивную сумку с бумагами и деньгами. Оглянулся, злобно усмехаясь. Она узнала его. «Серёга!» — крикнула она дико и радостно. Молниеносно сделала подсечку. Он грохнулся на спину, ударился головой о мостовую. Выпустил сумку из рук, и Нора отфутболила её под свой мерседес. И в эту минуту на неё сзади наскочил второй бандит… Увидела только его длинные усы, большие глаза, выпученные изумлённо: «Баба!» — и его нож вонзился в ногу девушки. Она даже вскрикнуть не успела. Мужик отскочил, поднял лежавшего на дороге Сергея и впихнул его в машину. Взвизгнули тормоза, «Жигули» рванула с места в карьер. Нора Брониславовна выхватила пистолет из кобуры, спрятанной под пиджаком, упала на мостовую и выстрелила, почти не целясь. Взрыв подбросил и перевернул копейку, языки пламени лизали железные бока. Нора убедилась, что выживших нет. Достала из-под мерса сумку, бросила её на пассажирское сиденье, села за руль и рванула прочь.

После она остановила машину, достала аптечку и наложила жгут на ляжку выше раны. Улица была пустынна, никто не гнался за ней, не стрелял. Чирикали воробьи добро и ласково, как в детстве. Нора Брониславовна схватилась за рубашку на груди, сжала пальцами горло, испуганно стараясь сдержаться, но — ничего не вышло: слёзы брызнули, и она затряслась от рыданий.

Потом, по пути в свой офис, она ещё долго вытирала слёзы кулачком.

***

В службе безопасности сто раз заставляли Пугачёву рассказывать эту историю.

Мужчины хохотали, с ног валились от смеха.

- Ой, не могу! Ой, смехота! Баба угробила бандюков!

- Постой, ты расскажи, как было. Налетает, значит, он сзади и кричит: «Баба!» И глаза вылупил?

- Ну да.

- Первый сумку выхватил, а ты его подсечкой.

- Ага.

- Ну а потом что?

- Ну что «потом»? — отвечала Нора Брониславовна. — Обыкновенно: контрольный, по газам и вам вот доложилась.

***

Одно существенное неудобство было в её новой бизнес-жизни: Нора Брониславовна не могла преодолеть стыдливости. Лазарев устраивал корпоративы и водил сотрудников в сауну. Пугачёвой приходилось отсиживаться в комнате отдыха. Ей кричали:

- Дурочка, обмотайся простынёй, айда с нами.

Однажды она пошла в душ, пока компания парилась. Разделась, открыла воду, и что-то будто неслышно коснулось её спины. Обернулась: замотанный в полотенце, стоял Павел Петрович и пристально, и странно глядел на неё. Будь кто другой, она бы просто прикрикнула: «Что ты, чёрт, уставился, отвернись!» Но голос её пересох от стыда и волнения. Лазарев пожал плечами, усмехнулся и ушёл.

С той поры всё изменилось. Простое стало сложным. Лазарев стал реже бывать у неё. Исчезла простота… Павел Петрович в разговорах хмурился и глядел в сторону. Они оба словно надели притворные маски. И всё же она жила как пьяная от счастья.

До сих пор Пугачёва не знала, как по-настоящему выглядит «заказ». Обычные налоговые проверки фирма проходила легко, Лазарев вёл дела аккуратно, с конкурентами старался не ссорится. Но вот пришло известие, что будут в конторе «маски-шоу». О грядущих неприятностях тревожно и глухо зашептались в коридорах. Лазарев методично готовил персонал. Нора Брониславовна сидела за письменным столом, когда ласковая рука легла на её плечи; она догадалась, вздохнула, закинула голову. Павел Петрович, нагнувшись, спросил:

- Не заробеешь? Ну, ну, смотри… Ближе ко мне держись…

***

Налоговая на выезд не поехала, но документов и пояснений требовала всё больше и больше. Бухгалтерия трудилась не покладая рук, сотрудники службы безопасности всячески помогали. Проверялось всё: расчёты, документы, материальные ценности на складах. Павел Петрович лично возил проверяющих по строительным объектам и ресторанам. Одну важную даму Лазарев повёз в закрытый клуб. Тётка отлучилась припудрить носик. Лазарев сел за стол сонный, но весёлый.

- Садись, заказ уже сделан, закуску сейчас принесут. Хочешь водки? — сказал он Норе Брониславовне.

Дама вернулась. Кинула под самый нос Лазареву подписанный акт проверки, повела полным плечом:

- Вот документик ваш… — Голос у неё был тонкий, нараспев, — бойка, нагла…

- Замечаньице прописали несущественное, вам и стоить-то почти ничего не будет…

И сучьими глазами мазнула по Павлу Петровичу.

Он одобрительно кивал, выпил рюмочку за здоровье дамы, — весь какой-то сидел мягкий.

Нора Брониславовна положила вилку; лютая змея ужалила ей сердце, помертвела, опустила глаза. А когда пошла провожать тётку, прижала её к стенке, схватила за руку, сказала шёпотом, задыхаясь:

-Ты что: смерти захотела?..

Дама ахнула, с силой вывернула руку, села в такси да уехала.

Павел Петрович поглядывал на Нору Брониславовну изумлённо: какая её муха укусила? А когда понял, коснулся колена Норы и сказал с неожиданной лаской:

- Ах ты дурочка…

У неё едва не брызнули слёзы.

***

Не успели выдохнуть после налоговой проверки, как два заказчика подали в суд. Теперь юридическая машина закрутилась полным ходом, обескровливая фирму Лазарева. Сотрудники службы безопасности добились встречи с теми двумя контрагентами на нейтральной территории.

- Говорите, чей заказ, — зарычал Лазарев.

- Братцы, голубчики, сами не знаем… Нас ведь тоже разорили.

Всё же удалось у них допытаться, что рэкетом заправляют уралмашевские, за «крышу» дерут как бешеные и выворачивают до копейки — хоть сдохни; а сопротивляться — себе дороже.

***

— Поехали на природу. Передохнём немного от этой суеты, — сказал Лазарев. Онразбилпалатку, зачерпнул из реки два котелка, один подал Норе Брониславовне и, присев около неё, вглядывался в неясное очертание дальнего берега. Мутная желтоватая звезда стояла над рекой. Весь день было неспокойно. А вечером пришло сообщение от братков о сумме «откупа».

Нора Брониславовна глядела на мутноватый неподвижный след звезды на реке - в нём была тоска.

- Ну, пойдём, Нора, — сказал Павел Петрович, — надо поспать часик. — В первый раз он назвал её по имени.

Блики луны выползали на крутой берег и терялись в кустах.

- Поцелуй меня, — с тихой тоской сказала Нора Брониславовна.

Он осторожно поставил котелок, привлёк её за плечи, у неё закрылись глаза, — и стал целовать в глаза, в рот, в щёки…

***

Серое утро занялось над дымящимся городом, над серыми домами. Как ни готовились в офисе к налёту бандитов, братки появились неожиданно. Завязалась перестрелка. Воздух выл и визжал, плотными облачками взлетала от стен штукатурка. От грохота дурели люди. Всё было напрасно. Короткий штурм и офис взят. Множество уткнувшихся, раскинутых тел валялось в коридорах. Остальных положили на пол криками: «Лицом вниз, руки за голову!»

Павел Петрович уверенно вёл машину. Нора Брониславовна видела, как выбросили из офисного окна человека, и он мешком полетел на землю.

Лазарев влетел в здание с пистолетом в руке. Горячо пели пули. Нора Брониславовна мчалась по щелястой лестнице. Павел Петрович стоял, широко раздвинув ноги, держал пистолет, лицо его было мёртвое, из раскрытого рта ползла кровь. Нора Брониславовна выхватила у него оружие и понеслась дальше. Он шатнулся к перилам, сел.

Пугачёва успела вызвать милицию. Подоспевший ОМОН нашёл оглушённую Нору Брониславовну в кабинете с телефонной трубкой в руке. Сотрудники компании очень жалели её: не знали, как ей и сказать, что Лазарев убит. На память о нём Нора взяла из кабинета письменный набор из натурального змеевика: часы, подставку для перекидного календаря и ручек, визитницу и карандашницу.

4

Как птица, что мчится в ветреном, в сумасшедшем небе и вдруг с перебитыми крыльями падает клубком на землю, так вся жизнь Норы Брониславовны, страстная любовь оборвалась, разбилась, и потянулись ей ненужные, тяжёлые и смутные дни.

Долгое время она не могла найти работу, деньги закончились, она голодала и выла от одиночества в подаренной Лазаревым квартире. Тяжело заболела на нервной почве. Жить было тошно и мрачно, и всё же смерть не взяла её.

Когда выписалась из больницы, худая до того, что пальто и голенища сапог болтались на ней, как на скелете, — пошла на вокзал, где маялись в ожидании поездов какие-то люди, и спали на холодном полу бомжи. Куда было ехать? Весь мир — как дикое поле. Вернулась в город, в кадровом агентстве предъявила документы, заполнила анкету и вскоре уехала в Сибирь — работать.

Стук вагонных колёс, железный жар титана, звон подстаканников, долгие, как путь, разговоры попутчиков, орущие буквы рекламы и чёрт знает каких афиш и извещений — клочья бумаги, шелестящие на морозе, — и опять снега, сосны, стужа и многие километры дорог, заносимые позёмкой… Всё это путалось в её воспоминаниях, сливалось в один долгий свиток нескончаемых бедствий.

Нора Брониславовна была худа и черна; могла пить чистый спирт, курила и, когда надо, ругалась не хуже других. За женщину её мало кто признавал, была уж очень тоща и шипела, как кобра. Был один случай, когда к ней в очередной компании подкатил какой-то бывший браток с большими губами — «Губан» — и попросил у неё побаловаться, но она с внезапным остервенением так ударила его в переносье, что того увели в травмпункт останавливать хлещущую кровь и вправлять сломанный нос. Этот случай отбил охоту даже и думать о «Кобре».

Весной занесло её в Омск. По Иртышу бежали, стремились к берегу, поднимались волны и, добежав, бились о пристань, взлетали жидким облаком. Нора Брониславовна захотела уйти на теплоходе в навигацию. Ожили в воспоминаниях картинки, над которыми мечтала в детстве: берега с невиданными деревьями, бесконечную тайгу, луч солнца из необъятных облаков и тихий путь корабля. Увидеть слияние двух рек, Иртыша и Оби, где Обь, как бы соглашаясь на соединение, послушно следует за Иртышом в одном потоке, словно близость мужчины и женщины, что нашли компромисс и сомкнулись в вечных объятиях. Всё это был, конечно, вздор. Никто не принял её на теплоход. Только старый антиквар за дельную консультацию подарил Норе Брониславовне винтажное пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, развернувшей свой капюшон, со словами: «Помни — это надежда на спасение…»

Потом был миллениум. И народ вздохнул свободно. Нора Брониславовна прикупила пару серых офисных юбок и пошла служить по разным фирмам: офис- менеджером, бухгалтером, экономисточкой, переезжающей вместе с письменным столом из этажа в этаж.

На месте долго не засиживалась и стремилась вернуться в Свердловск, теперь уж ставший Екатеринбургом или, на московский манер, Ёбургом. Думалось: проехать бы над тем берегом, где, зачерпнув в реке котелок, в последний раз сидел с ней Павел Петрович… нашла бы и тот куст ракитовый, и место примятое…

Прошлое не забывалось. Жила одиноко, сурово. Семью так и не завела, родить для себя не могла. Но жёсткость девяностых понемногу сходила с неё, — Нора Брониславовна с возрастом раздобрела, отрастила волосы до плеч и снова становилась женщиной…

5

В двухтысячные нужно было начинать третью жизнь. То, что теперь происходило, она представляла как усилие запрячь в рабочий хомут боевых коней. Потрясённая страна ещё вся щетинилась, но уже появлялись новые законы, призывающие модернизировать, инвестировать, строить.

Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее периода, когда страна жила по принципу «купи-продай». Производственные мощности были разрушены и разграблены, всё покривилось и повалилось, крапивой заросли многие цеха. Творчество выражалось в производстве банных веников, шапок-ушанок для продажи иностранным туристам и свистулек — таких же, как в пращуровские времена. Вместо качественной литературы издавались романы-однодневки.

Новое законодательство призывало восстанавливать и творить. Чьими руками? Своими же, вот этими — всё ещё скрюченными, как лапа хищной птицы. Нора Брониславовна в часы заката любила бродить по городу, — вглядывалась в недоверчивые, мрачные лица людей с неразглаженными морщинами гнева, ужаса и ненависти, в глаза, вечно ищущие, что плохо лежит. Все они из девяностых — от мальчика до старика… Все бродят по загаженному городу в спортивных костюмах, взъерошенные, готовые ежеминутно к самообороне.

А новые законы настойчиво требуют — творчества, творчества, творчества… Да, это потруднее рэкета и бездумного обнала. Нора Брониславовна останавливалась у рекламных плакатов, на которых кто-то дорисовал усы и написал похабное слово. Она рассматривала лица и тела, каких не бывает, и пляшущие буквы, что транслируют в подсознание: «купи». Она была девственно впечатлительна и мечтала у нарядного дашборда, — её волновало величие этой новой борьбы.

Закат мрачнел; последнее неистовство его красок, пробившись из-под свинцовой тучи, зажигало окна-глаза новостроек. Нора Брониславовна сжимала кулачки — она должна много работать.

И она работала. Вновь в разных конторах. Моталась по командировкам, часто в Москву, в серых юбках, полная решимости и самоотвержения. Много лет.

***

К житейским лишениям Нора Брониславовна относилась спокойно: бывало с ней и похуже. Как-то на сайте поиска персонала она увидала объявление о вакансии бухгалтера в известную редакцию. После заполнения анкет и прохождения многочисленных собеседований, сразу притихшая от величайшей сложности рассмотрения её кандидатуры, от тишины бизнес-центра, она оформилась на работу в финансовую службу редакции. У неё было чувство воробья, залетевшего в тысячеколёсный механизм башенных курантов. Она поджала хвост. Минута в минуту приходила на службу. Присматривалась и робела, потому что никакими усилиями ума не могла определить степень пользы, которую приносила, оформляя первичные документы и считая бесконечно длинные экселевские простыни. Здесь ни к чему были её знания и навыки, её методологические наработки, её хватка кобры. Здесь только постукивали клавиатуры, как молоточки в ушах при высоком давлении, шелестели бумаги, бормотали в телефонные трубки хозяйственные голоса. То ли было раньше: ясно, отчётливо, как пение пуль — всегда к видимой цели.

После она попривыкла, «разгладила шёрстку». Побежали дни рабочие, однообразные, спокойные. Чтобы не утонуть с головой в рутине, она начала проявлять инициативу. Её пришлось удерживать от излишней резкости.

Первый щелчок она получила от заведующего типографией. Произошло это по случаю рассмотрения проектов. Майский сказал:

— Удивляюсь вам, Пугачёва: такая, в общем, интересная женщина, и — лезете со своими инициативами. Сидели бы да молчали, зарплату ведь исправно платят… Женственности, что ли, в вас нет…

Должно быть, это пустячное замечание пришлось как раз вовремя. Норе Брониславовне стало неприятно, потом больно до слёз. Она пересмотрела все свои расчёты и впервые за много лет стала рассуждать по-женски: «Чёрт знает, что такое — нужно делать, как велят, и не высовываться». Не нужны здесь новые идеи. И она спокойно воспринимала этот факт. Как же это случилось?

Две подружки особо недолюбливали Нору Брониславовну: то откровенно игнорировали, то фыркали прилюдно. Она и не понимала, чем же так насолила этой парочке. Но кровь приливала к прекрасному татарскому лицу Норы Брониславовны, и она огрызалась в ответ, шипела, как потревоженная кобра… Одна из этих женщин была не кто иная, как Таточка Киселёва.

***

Спустя некоторое время сотрудники офиса были изумлены странной выходкой Норы Брониславовны. Она вызвала Тату Киселёву на откровенный разговор, уставилась блестящими глазами, как раскрывшая капюшон кобра, и выложила всё, что думает. И говорила со злобой, словно рубила клинком.

Таточка, нежная от природы, испугалась её резких движений. И отвечала, что она не намерена впредь общаться с Норой, и пусть Пугачёва идёт, работает, как той вздумается.

Валерий Валерьевич Белов, зайдя в комнату приёма пищи, прислушался и отмочил, как всегда, самодовольно ухмыляясь:

- А к чему это всё было сказано, Нора Брониславовна? Поздненько вы делаете переход от военного коммунизма…

Она стремительно обернулась к нему (впоследствии он рассказал, что у неё даже лязгнули зубы и вырвалось змеиное шипение) и проговорила негромко, но внятно:

- А может, заметку про вас написать в стенгазету?

***

На корпоративе редакции все растерялись в первую минуту, куда Пугачёва явилась в элегантном тёмно-зелёном платье, телесных чулках и лакированных туфельках; каштановые волосы её были уложены в замысловатую причёску и блестели, как чёрно-бурый мех. Она присела к столу и взяла бокал с шампанским.

Помзав, немолодой и грузный мужчина, ужасно вылупился, сидя напротив неё.

— Ёлки-палки, — сказал он, — это откуда же взялось?

Действительно, Пугачёва до жути была хороша: белая кожа, глаза как ночь, длинные ресницы… руки отмыла от чернил — одним словом, красота.

Глазели на неё и сидящие за другими столиками. Только и было разговоров про удивительное превращение Пугачёвой.

Когда первое смущение прошло, она почувствовала на себе эту новую кожу, как змея после линьки. Но уж если слишком пялились мужчины, она, проходя, опускала ресницы, словно прикрывала душу.

***

На третий день после корпоратива, когда Пугачёва собиралась домой, к ней подошёл помзав Викентий Вениаминович Быстров и сказал, что им «нужно поговорить крайне серьёзно». Нора Брониславовна подняла красивые полоски бровей, и они вышли.

Быстров сказал:

- Пройдёмте ко мне в кабинет, там никто не помешает.

Пугачёва пожала плечиком. Пошли. Доехали на лифте до четырнадцатого этажа, Нора Брониславовна вошла в его кабинет, села на стул.

- Ну? — спросила она. — О чём вы хотели со мной поговорить?

Он опёрся на стол и начал гвоздить кулаком непроветренный воздух в комнате.

- Пугачёва, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое влечение есть реальный факт и естественная потребность… Мы с вами люди немолодые, романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я всё объяснил… Вам всё понятно…

Он обхватил Нору Брониславовну под мышки и потащил к себе на грудь. Не смутившись, почти спокойно, Нора Брониславовна сжала обе его руки у запястий и так их свернула, что он громко охнул, рванулся и, поскольку она продолжала мучительство, закричал:

- Больно же, пустите, ну вас к дьяволу!..

- Вперёд не лезь, не спросившись, дурак, — сказала она. Отпустила Быстрова и ушла, хлопнув дверью.

***

Всю ночь и всю первую половину рабочего дня Нора Брониславовна прокручивала мысли… Припомнилась вся жизнь; всё, что казалось навек задремавшим, ожило, затосковало… Зачем, зачем? Можно ведь жить и так, как живут многие, с прохладцей и долей здорового пофигизма. И чувствовала, содрогаясь: уж, кажется, жизнь била её и толкла в ступе, а дури не выбила…

Идя на обеденный перерыв, Нора Брониславовна услышала смех в комнате приёма пищи и голос Таты Киселёвой:

-…Поразительно, до чего она ломается… Противно даже смотреть… Такая разборчивая… Делала бы то, что велят…

Голос Ниночки Деевой, менеджера по рекламе:

-И вечно агрится… эпик фейл… Голос юриста Елены Семёновны:

-И лук кринжовый, а нос задирает, как фитнес-няшка. Басок Валерия Валерьевича Белого:

-Будьте с ней поосторожнее, кобру эту я давно раскусил… Карьеристка амбициозная…

Возмущённый голос Таточки Киселёвой:

-Вы уж, знаете, и скажете тоже, Валерий Валерьевич… Успокойтесь, не с такими данными делают карьеру…

Нора Брониславовна вошла в комнату. Взор её остановился на Тате Киселёвой, и проступившие морщинки у рта изобразили такую высшую степень брезгливости, что женщины заклокотали. Но крика никакого не вышло на этот раз.

***

После случая с Быстровым, возненавидевшим её со всей силой высеченного мужского самолюбия, вокруг Пугачёвой образовалась молчаливая пустота. Ссориться с ней опасались. Но она чувствовала недобрые взгляды и шепотки за спиной. За ней укрепилась кличка «кобра». И — всего страннее, что весь этот вздор она воспринимала болезненно… будто бы можно было закричать им всем: «Я же не такая…»

Недаром когда-то Павел Петрович назвал её татарочкой… С тёмной тоской она осознавала, что ей сложно обуздать свой характер. Но — что было делать? Нужно было искать приложение нерастраченной энергии. Где? Это было ужасно…

***

Нора Брониславовна всего минуту глядела на этого человека, и всё существо её сказало: он… Это было как удар молнии среди ясного дня, фантастически фатально. Человек в дорогом тёмно-синем костюме, рослый и статный, стоял на лестничной площадке и читал стенгазету. Мимо бегали офисные клерки. Всё было обычно. Человек с ленивой улыбочкой читал заметки. Так как Нора Брониславовна тоже задержалась у газеты, он обернулся к ней и, указывая на текст и фото (кисть руки его была тяжёлая, большая, красивая), проговорил:

- Вы, кажется, в редакции трудитесь, Пугачёва? — Голос его был сильный и низкий. — Заметку вот про меня написали… Но это же никому не нужно, это — мелочь, это не талантливо! Больно укусить побоялись, а тявкнули — по-лакейски… Знали бы вы, как бизнес строить, начиная с девяностых…

Нора Брониславовна взглянула ему в глаза: серые, холодноватые, цвета усталой стали, они чем-то напоминали те — любимые, навек погасшие… Она вспомнила историю развития издательства. Её основатель стоял рядом с ней и говорил так просто, обыденно… Такие люди ей представлялись — несущие голову в облаках, небожители… Он тасовал события и жизни, как колоду карт…

- Так мельчить неумело, — опять сказал он. — Сегодняшним днём только однодневки живут. Возьмитесь за что-нибудь крупное, потенциал ведь есть… Вот конкурс среди сотрудников объявили на лучший прозаический текст. Есть поле для деятельности… Так-то…

Он ушёл. Нора Брониславовна глядела на его сильный затылок, на широкую спину. В ней зрела решимость…

***

При первом удобном случае с малозначимым документом Нора Брониславовна зашла в приёмную главного редактора и, не обращая внимания на секретаршу, проследовала в кабинет. Она так волновалась, что не обратила внимание на женщину, что пыталась остановить её. Она видела только стальные глаза главреда. Он прочёл поданный документ, подписал. Она продолжала стоять. Он пристально посмотрел на неё, сказал:

— Всё… Идите.

Это действительно было всё… Когда Нора Брониславовна затворяла за собой дверь, показалось, что Тата Киселёва ехидно хихикнула. Теперь оставалось только сходить с ума…

Остаток рабочего дня Пугачёва провела так, что лучше не вспоминать. Вечером офисный планктон осматривал её кабинет, и тогда-то именно Валерий Валерьевич Белов предложил подставить и выкурить неугодную. «Бесится наша кобра-то», — обсуждали Нору Брониславовну в комнате приёма пищи. Таточка Киселёва загадочно усмехнулась, в голубеньких глазках её дремало спокойствие непоколебимой уверенности.

Преодолеть застенчивость труднее, чем страх смерти; но недаром Нора Брониславовна прошла долгий жизненный путь: надо — стало быть, надо. Решила: пойти и рассказать ему всё честно и откровенно. Пусть что хочет, то и делает с ней… А так — жизни нет…

Несколько раз она шла за ним по пятам до самой парковки, желая признаться. Но каждый раз он садился в автомобиль, не замечая Пугачёвой. В эти дни она как раз запустила в завхоза Витиеватова регистратором с документами. Офис редакции насыщался грозовым электричеством. Таточка Киселёва нервничала и уходила, заслышав шаги Пугачёвой. Шутник Лев Мирославович Майский проник в кабинет Пугачёвой и подложил ей на кресло канцелярскую кнопку, но она целый день проработала за компьютером, ничего не заметив.

Наконец, главный редактор пошёл пешком, день был ясный. Нора Брониславовна догнала его, окликнула хриплым и глухим голосом, — от стресса во рту пересохло. Пошла рядом. Мгновения текли, но она не могла набраться решимости и злилась на себя, и радовалась. А он шёл с непроницаемой маской на лице, равнодушный и строгий.

-Дело в том…

-Дело в том, — перебил он с брезгливостью, — что вы преследуете меня… Мне говорят про вас со всех сторон… Но объяснения мне ваши не нужны. Выбросите из головы глупости. Из вас ещё может выйти хороший сотрудник.

Он не простился, быстро перешёл на другую сторону улицы, где его поджидала Таточка Киселёва. Она начала говорить ему что-то возмущённо, пожимая плечами и жестикулируя. Он же шёл, опустив голову и брезгливо морщась. Дверь дорогого ресторана звякнула колокольчиком и скрыла пару от Норы Брониславовны.

***

Итак, героиней оказалась Тата Киселёва. Это она подробно информировала главного редактора обо всём. Таточка торжествовала, но страшно трусила…

В обеденный перерыв, описанный раньше, когда послышались шаги Норы Брониславовны, Таточка бросилась к себе в кабинет и разрыдалась. Это ведь ужасно — жить постоянно в нервозной обстановке. Разогрев еду, Нора Брониславовна произнесла непонятно к чему: «Ах нет, это чёрт-те что!»

В комнате приёма пищи собрались сотрудники редакции: Валерий Валерьевич раскладывал столовый прибор на столе, Лев Мирославович откупоривал бутылочку

«Нарзана», Елена Семёновна гоняла по тарелке кусочек огурца изящной вилочкой, Ниночка Деева тянула через трубочку смузи. Болтали и острили. Появилась Таточка Киселёва с запухшими глазками.

-Я больше не могу, — сказала она в дверях, — это должно закончиться, наконец… Она что-нибудь со мной сотворит…

Лев Мирославович Майский предложил немедля высыпать коробку канцелярских кнопок на кресло кобре и делать так ежедневно — не выдержит, сама уволится. Валерий Валерьевич Белов предложил стратегический план по выживанию змеищи. Всё это были мужские фантазии. Одна Ниночка Деева сказала дело:

-Хоть вы и на редкость скрытная, Таточка, но признайтесь: главред уже принял ваш любовно-эротический роман?

-Да, — ответила Таточка, — третьего дня прочитал… Я даже настаивала, чтобы он сразу подписал в печать, но это пока ещё невозможно… Срок конкурса не вышел…

-Поживём — увидим, — скривившись, проскрипел Валерий Валерьевич.

-Так вы этой гадине ползучей, — Ниночка потрясла кулачком, — так и скажите, чтобы свои опусы в конкурс не подавала, будет с неё и стенгазеты.

-Ой, нет… Ни за что на свете… Я так боюсь, такие тяжёлые предчувствия…

-Можете не бояться, мы на вашей стороне. Мы будем стоять за дверью. Таточку уговорили.

***

Нора Брониславовна машинально проглотила еду из коррекса. Сидела сутулая от усталости, крутила в руках пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, что развернула свой капюшон. Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому… Сидела, думала, глядя на антикварную вещицу… Кобра…

В дверях постучали. Нора Брониславовна вздрогнула:

- Войдите.

В кабинет вошла бледная Киселёва. За ней в темноте коридора виднелись головы сотрудников редакции. Тата заговорила срывающимся голосом:

- Это совершенное бесстыдство — лезть к главному редактору. Мой роман уже ушёл на корректуру! Вот! А ваши тексты годны лишь для стенгазеты. Не быть вам автором! Вы — кобра!

Нора Брониславовна глядела, как слепая, на визжавшую Таточку… И вот волна знакомой дикой ненависти подкатила, стиснула горло, все мускулы напряглись, как сталь… Пугачёва метнула пресс-папье в Киселёву, та покачнулась, сползла по стене, глупо хлопая глазами. На лбу её вздулась огромная шишка. Нора Брониславовна схватила лежавшую на столе флэшку и пулей вылетела из кабинета…

Послесловие

На вопрос недоумевающих читателей о том, почему я взялась написать кавер по классическому произведению, отвечу: это был весьма интересный и необычный опыт. К тому же, кавер всегда можно превратить в полноценный фанфик, придумав продолжение и развив сюжет.

Хочу предупредить, что время, место, действующие лица кавера вымышлены и являются плодом неуёмной фантазии автора. Все совпадения с реально существовавшими или существующими ныне людьми случайны.

Благодарю вас, дорогие читатели, за внимание и бесценные минуты, уделённые книге.

Коляска

Автор Эд Кузиев

Кавер на рассказ Н.В. Гоголя «Коляска»

От Автора

Кавер-версия на рассказ Николая Васильевича, написанный для небольшого конкурса содружества чтецов "Мы". Моя безграничная любовь и трепетное отношение к творчеству российского мистика, в котором столько тонкого юмора. С грустинкой в умных глазах, чуть сжатых тонких губах. Дважды рождённый, трижды умерший, прошел покрытый тайной и странными знаками жизненный путь. Тот, кто писал стоя, я спал сидя. Отец 11 детей, из которых 6 неизвестных, Николай Васильевич никогда не был женат, пряча свои чувства от людей и предпочитая быть одиноким.

Тяжело болел, но умер лишь поеле вмешательства врачей. Подорванный психозами, малокровием и истощением, отказавшись от еды и света, словно призрак лежал в холодной кровати, ожидая последнего удара сердца.

Больше всего в своей Гоголь-Янковский боялся грозы, смерти и быть похороненным заживо.

За месяц до дня рождения в неполные 43 года, Николай Васильевич, русский мистик, покинул "спящую греховным сном Россию", оставив загадки без "сапога и ребра" ...

**************

Спящая липким и беспробудным греховным сном провинция. Серая и зябкая, будто грязь дождливого ноября, но и в другое время одинаково скучная и до оскомины привычная и узнаваемая пастораль сонного городка. Все те же покосившиеся деревянные домики, наспех покрашенные к прошлому празднику, неумело и спустя рукава замазанные глиной трещины фундамента, скорее напоминающие о разрухе, чем прячущие её за толстым слоем пудры.

Мухи, бывало, уснут на лету, а уж к вечеру опомнятся, чтобы успеть досадить редкой скотине, залезая в глаза и в ноздри. Столь же ленивы были псы-пустобрёхи, беспричинно валяясь в тени и изредка лязгая пастью, отпугивая насекомых. И так невыносимо смотреть было на весь этот упадок, лень и попустительство, что становилось кисло и горько, а на душе выла тоска столь громко и протяжно, вызывая лишь зубную боль и прочую мигрень.

На улицах и вовсе не встретить живую душу, разве только пускающую пузыри в луже свинью, большую и грязную, противную до омерзения, да гордого петуха, что пройдётся по грязной мостовой, состоящей из пыли и грязи чуть меньше, чем на треть. Порой можно услышать цокот копыт, разгоняющий звенящую тишину, и вроде хочется полюбопытствовать, узнать в седоке соседа или почтового, но вдруг становится такая лень, что лишь крикнешь служку да поинтересуешься о происходящем на улице. Экономка без должного уважения или же бабской охотки до сплетен монотонно продиктует обстановку, будто зачитает правила дома.

Редко, очень редко, какой-нибудь всамделишный помещик в аляповатом камзоле на аглицкий манер или торговая душа в шитом­ перешитом, но ещё добротном сюртуке, протащит на своей полубричке по мостовой, поднимая пыль и пугая красавца-петуха, но лишь до рыночной площади. А разгрузившись и для вида побранившись с приказчиком, той же дорогой уедет прочь, вызывая удивление лишь у проснувшегося в луже свина.

Сама же рыночная площадь уныла не меньше, чем и сам городок, только люда поболее встретить можно да прикупить мылу, горького миндаля, дроби да связку кривых, однобоких баранок. Кривая и несуразная площадь, что вдоль, так и поперёк, заросшая пыльным хмелем да злой крапивой. Модный забор и вовсе покрашен краской в тон грязи, а может, и просто вымазан ею полностью.

До рынку ходили важно, одевшись, как на Пасху, да с потаённой надеждой на случайный разговор, подслушанных кем-то новостей губернии или просто, чтобы увидеть новое лицо. Поскучав для приличия до полудня, выдув с жары два стакана морса с кислым крыжовником, народ расходился. Бывало, правда, затеет кто лото сыграть на интерес или свайку, но опосля двух партий игроки расходились для обеда, обязательной чарочки аперитива и важного послеобеденного сна.

Всё поменялось в одночасье! Началось со сплетен и слухов, а подтвердилось оглушающим грохотом сотен копыт, скрипом телег с провиантом, боя барабанов да коротким окриком служивых. В городок Б. на постой прибыл цельный кавалерийский полк! Город неумело очнулся, протёр сонные глаза грязным кулаком, а позже ринулся со всей поспешностью встречать незваных, но таких долгожданных гостей. Улицы запестрели красками, нелепыми флажками, смехом и улыбками. На окнах вспыхнула огнём герань да и прочие цветы, коих не стыдно было показать.

А окончательно проснувшись, городок начал меняться, походя извиняясь перед всем полком за свой внешний вид и состояние. Смазывались петли, чинилась изгородь, местами правились ставни. Всё то, что долго требовало внимания радивого хозяина, поправилось скорейшим образом. На плетень и новые заборы тут же вешались фуражки и шинели, колеты и мундиры, придавая вид торжественный и воинствующий. А ещё ходили друг к другу в гости, упрашивая, зазывая, чуть ли не моля, офицеров и других мелких чинов к себе на чай или вина испить. Ко всему прочему появились редкие жители уезда, зажиточные и помещики, кои наводили икоту до лавок и магазинчиков богатством нарядов. Впрочем, и местные подняли на ход свои старые, брошенные за ненадобностью брички, предлагая удобный способ перемещения полковым и другим гостям. Да и дела городка Б., чего греха таить, преобразились чудесным образом. Здесь тебе и пироги с крендельками, а не только подовый хлеб на опаре, настойки разных цветов в мутном стекле. Для солдатни самогон и прочая брага, креплёное вино и редкое в том краю медовуха.

Больше всего изменений перетерпели женщины. Нарумяненные и с белилами, подведёнными чернилами бровями, щедро надушенные, они плыли по центральной площади медленно и степенно, как какая­ нибудь каравелла на параде рыбацких лодок. Здесь не только у солдат и офицеров, но и местных мужиков рты падали. Порой мужья своих жён не узнавали да начинали приятности отпускать, а как узнавали, так краснели и с пунцовыми от стыда мордами в дом шли. А из всех углов, подворотен и окон топорщились усы! Жёсткие, как обувная щётка, они были колючими, словно ёж. Глянешь в поле, и там они. Колют шею незамужних и нескромных.

Что говорить, офицеры вдохнули жизнь в общество, научили заново дышать и радоваться, грозить кулаком и смеяться. Да и общество, состоящее из бледного, как смерть, судьи, его благоверной, тучной, как брюхатая кобыла, да городничего, вдруг расширилось, стало занимательнее и многолюднее, как только в городок перевели ставку настоящего генерала. Слух распространился по округе быстрее лесного пожара, привлекая на свой огонёк окружных помещиков, отставных офицеров, да и прочих любопытных до нового соседа. Замученные рутиной поместья, постоянными поручениями меланхоличных жён да зайцами, что урожай портят, они летели прочь от безнадёги, отчаянно соря деньгами и бесшабашно гуляя все ночи напролёт.

Не могу припомнить, по какому поводу случилось бригадному генералу большой обед давать, только город перетрясли знатно на наличие припасов, приготовлены были целые горы различной снеди и закусок, а повара так рьяно старались успеть, что стуком ложек, ножей и поварёшек распугали всех местных жаб до самой поздней осени. В небольшом, но уютном и подготовленном по случаю дворике генеральской квартиры яблоку некуда было упасть. Всё было заставлено колясками и бричками до дальних соседей, но по ранжиру и строго в ряд. Всё-таки не сельская свадьба, а армейский генерал принимал. А в самой квартире шёл обед. Общество, состоявшее строго из мужчин, будь то офицеры и некоторые из окружных помещиков. Из приглашённых гостей более всех заметен был Пифагор Полиграфович Чертокуцкий, один из главных аристократов уезда. Всегда шумный и обстоятельно одетый и приезжающий туда в щегольской карете о двух лошадях. Ранее Пифагор Полиграфович служил в одном из кавалерийских полков и был узнаваем на многих балах и собраниях, а также весьма несдержан с женским полом. Но о том можно спросить местных девиц прочих губерний, возможно, таскаясь за полком по квартирам, мог бы и приумножить славу дерзкого кавалериста и видного офицера, но вышел в отставку по одному досадному случаю и распространяться о том категорически отказывался. По всему выходило, что или он дал оплеуху в старые годы, а может, и ему. Только правды всей не упомню, как итог: его попросили в отставку.

Только не потерял, а скорее преуспел! Женился на довольно хорошенькой, получив приданого двести душ и пару тысяч капиталу. Деньги потратил весьма умело на шестёрку отличных лошадей, золоченые замки к дверям, дворецкого с недурным французским и ручную обезьяну до дома. Словом, жил по-барски и помещиком был изрядным. Об остальных присутствующих на обеде и говорить нечего. Генерал, тучный и дюжий, обладатель густого и значительного баса, впрочем, хороший начальник, два штаб-офицера: полковник, худой, словно щепа, и безмерно толстый майор.

Обед был чрезвычайным: осетрина, стерляди без числа, спаржа, грибы, куропатки, дрофы и перепела. Всё это указьmало, что повар был трезв не менее трёх дней, а четыре солдата, отданные ему в услужение и в приготовление, работали всю ночь. А вот что отдельно радовало гостей, так это бездна бутылок, длинных лафитом, пузатых с мягкой мадерой, все они были непременно открытые напролёт. Тарелки со льдом, отстёгнутая пуговица у господ офицеров, растрёпанные манишки и смятые рукава фраков. Перекрёстный разговор, нарушаемый грохотом генеральского смеха и залитый шипучим игристым вином, - всё это отвечало одно другим. Пили молча, пили стоя, с одами армейской жизни и здравницами его Императорскому величеству, за победы и друзей. А уж из-за стола вышли с приятной тяжестью в желудках и отдышкой, тут же закурив трубки и вооружившись чашками кофейного напитка.

Офицеры на воздухе вернули чинный вид, застегнув все пуговицы, включая три последних, выказывая уважение генералу и мундиру. С добрым прищуром начальник оглядел офицеров, довольно крякнув, а затем произнёс:

- Вот теперь её можно и посмотреть. Пожалуйста, любезнейший, - промолвил он, обращаясь к адъютанту, безмерно ловкому молодому человеку приятной наружности, прикажи вывести гнедую! Вот сами все увидите.

Тотчас затянулся трубкой и выпустил дым вперемежку со словами.

- Она ещё не в полную силу вошла,-будто заранее извинялся начальник. - Проклятый городишко без должной конюшни. А лошадь, пуф-пуф-пуф, очень порядочная!

- И давно, ваше превосходительство, пуф-пуф, изволите обладать её? - спросил Чертокуцкий, перенимая манеру говорить сквозь дым.

- Пуф-пуф. Всего два года, пуф, с завода.

- И получить её изволили объезженную или уже сами? - участливо пытал генерала Пифагор Поликарпович.

-Здесь! Пуф-пуф, -сказавши это, генерал окончательно исчез в дыме, как лафет пушки после выстрела.

Между тем из конюшни выпрыгнул солдат, послышался стук копыт, наконец показался другой, в белом балахоне, с чёрными огромными усами, ведя за узду вздрагивавшую и пугавшуюся лошадь, которая, вдруг подняв голову, чуть не подняла вверх присевшего к земле солдата вместе с его усами и начищенными сапогами.

«Ну же, ну! Аграфена Ивановна!» - говорил он, подводя её под крыльцо медленно и играя. Кобыла называлась Аграфена Ивановна, и никак иначе; крепкая и дикая, как южная красавица, она грянула копытами в деревянное крыльцо и вдруг остановилась, внимательно рассматривая окружение. Генерал, опустивши трубку, начал смотреть с довольным видом на Аграфену Ивановну.

Сам полковник, сошедший с крыльца, взял Аграфену Ивановну за морду, словно впервые видит.

Сам майор потрепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие лишь пощёлкали языком.

Чертокуцкий сошёл с крыльца и зашёл ей взад, вызывая удивление у других. Многозначительно смотрел на расцвет, породу, цокал в восхищении, пристально искал изъяны, но не преуспел в последнем.

- Очень, очень славная. А имеете ли, ваше превосходительство, соответствующий экипаж? - ненароком поинтересовался Пифагор Поликарпович.

- Экипаж? ... -удивлённо вскинул генерал густые брови, - Да ведь это верховая лошадь! Какой, к чертям, ей экипаж?

- Я это знаю,- примирительно поднял руки помещик, но продолжил, - но я спросил ваше превосходительство для того, чтобы узнать, имеете ли к другим лошадям соответствующий экипаж.

Неловкость улетучилась, оставив заинтересованное лицо его превосходительства ясным и готовым к разговору.

-Ну, экипажей у меня не слишком достаточно. Мне, признаться вам сказать, давно хочется иметь свежую коляску, непременно венскую. Я писал об этом к брату моему, который теперь в Петербурге чином служит, да не знаю, каков будет ответ.

- Мне кажется, ваше превосходительство, - заметил худой полковник, -нет лучше коляски, как прусская.

-Полностью поддерживаю, пуф, пуф, пуф,- почти по-дружески произнес Чертокуцкий. - У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная коляска настоящей прусской работы. Немчура знает толк в коляскостроении ..

Глядя на возникший к разговору интерес, помещик зарделся от собственной важности. Многозначительно кивал и дул щеки.

-Какая это? Та самая, в которой вы приехали?

- О нет. Это так, разъездная,- небрежно двинул рукой аристократ, указывая, что колясок у него, как у юродивого нюхательной соли, - собственно для моих поездок, но та... это удивительно, легка как перышко; а когда вы сядете в нее, то просто как бы, с позволения вашего превосходительства, нянька вас в люльке качала!

-Стало быть, дорогу держит?

-Очень, очень покойна; подушки, рессоры, -это все как будто на картинке нарисовано, а уж в деталях надежна, аки шашка в умелой руке.

-Это хорошо ...

Горячий интерес сходил на нет, генерал уже подумывал о дальнейшем движении обеда, но Пифагор Поликарпович не унимался, стараясь быть чуть громче, чем того следовало бы.

-А уж укладиста как! то есть я, ваше превосходительство, и не видывал еще такой. Когда я служил, то у меня в ящики помещалось полный ящик бутылок рому и двадцать фунтов табаку; кроме того, со мною еще было около шести мундиров, белье и два чубука, а в карманы можно целого быка поместить.

-Это хорошо.

-Я, ваше превосходительство, заплатил за нее четыре тысячи.

-Судя по цене, должна быть хороша; и вы купили ее сами?

- Нет, ваше превосходительство; она досталась по случаю. Я выиграл ее в карты. Не угодно ли, ваше превосходительство, сделать мне честь пожаловать завтра ко мне отобедать, и коляску вместе посмотрите.

-Я не знаю, что вам на это сказать. Мне одному как-то... Разве уж позволите вместе с господами офицерами?

-И господ офицеров прошу покорнейше. Господа, я почту себе за большую честь иметь удовольствие видеть вас в своем доме! Полковник, майор и прочие офицеры отблагодарили учтивым поклоном.

- Я, ваше превосходительство, сам того мнения, что если покупать вещь, то непременно хорошую, а если дурную, то нечего и заводить. Вот у меня, когда сделаете мне честь завтра пожаловать, я покажу кое-какие статьи, которые я сам завел по хозяйственной части.

Генерал посмотрел задумчиво и выпустил изо рту сизого дыма. Чертокуцкий был чрезвычайно доволен, что пригласил к себе господ офицеров; он заранее заказывал в голове своей закуски, колокольчиком требовал смену блюд, обдумывал какого аперитива подать под горячее, а что под дичь, и так увлекся , что начал уже посматривать очень весело на господ офицеров, которые также с своей стороны как-то удвоили к нему свое расположение, что было заметно из глаз их и небольших телодвижений вроде полупоклонов, Чертокуцкий выступал вперед как-то развязнее, и голос его принял расслабление: выражение голоса, обремененного удовольствием.

-Там, ваше превосходительство, познакомитесь с хозяйкой дома.

- Мне очень приятно, - сказал генерал, поглаживая усы. Чертокуцкий после этого хотел немедленно оmравиться домой, чтобы заблаговременно приготовить все к принятию гостей к завтрашнему обеду; он взял уже было и шляпу в руки, но как-то так странно случилось, что он остался еще на несколько времени. Может виною была разыгравшаяся гроза, которую до ужаса боялась породистая гнедая, а может и частые раскаты грома, коих опасался также до колик сам помещик. Но со всей поспешностью вернулся в дом, чтобы переждать непогоду.

Между тем уже в комнате были расставлены ломберные столы. Скоро всё общество разделилось на партии в вист и расселось в разных углах генеральских комнат. Подали свечи, неизменного игристого и мадеры. Чертокуцкий долго не знал, садиться или не садиться ему за вист. А еще часто вздрагивал при раскатах стихии, ища упокоения в пламени свечи. Но как только господа офицеры начали приглашать, то ему показалось очень несогласно с правилами общежития отказаться. Он присел. Нечувствительно очутился перед ним стакан с пуншем, который он, позабывшись, в ту же минуту залпом выпил. Сыгравши два роберта подряд, Чертокуцкий опять нашел под рукою стакан с пуншем, который тоже, позабывшись, выпил, сказавши наперед: «Пора, господа, мне домой, право, пора».

Но опять присел и на следующую партию. Между тем разговор в разных углах комнаты принял совершенно частное направление. Играющие в вист были довольно молчаливы и сосредоточены; но неигравшие, сидевшие на диванах в стороне, вели свой разговор. В одном углу полковой ротмистр, подложивши себе под бок подушку, с трубкою в зубах, рассказывал довольно свободно и плавно любовные свои похождение, чем овладел совершенно вниманием собравшегося около него кружка да и вызывал улыбки других.

Один чрезвычайно толстый помещик с короткими руками и пальцами, несколько похожими на странным образом выросший картофель, слушал с необыкновенно сладкою и мечтательной миною и только силился запустить коротенькую свою руку за широкую спину, чтобы вытащить оттуда табакерку.

В другом углу завязался довольно жаркий спор об эскадронном учении и маневрах, и Чертокуцкий, который в это время уже вместо дамы два раза сбросил валета, вмешивался вдруг в чужой разговор и кричал из своего угла: «В котором это году?» или «Которого этого полка?» -не замечая, что иногда вопрос совершенно не приходился к делу. Наконец, за несколько минут до ужина, как и дождь, вист прекратился, но он продолжался еще на словах, и казалось, головы всех были полны вистом.

Чертокуцкий очень помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола, долго стоял в положении человека, у которого нет в кармане носового платка. Между тем подали ужин. Само собою разумеется, что в винах не было недостатка и что Чертокуцкий почти невольно должен был иногда наливать в стакан себе потому, что направо и налево стояли у него бутылки. Он выпил совсем немного, чуть позже еще столько же, а затем еще и еще, вероятно, потерявши счет. Иначе трудно предположить, к чему же он был так сильно тронут и отчего упирал кулаком щеку.

Словом, когда все речи за столом были сказаны, то уже было три часа, и кучера должны были нескольких особ взять в охапку, как кули с солью, и Чертокуцкий, несмотря на весь аристократизм свой и положение, сидя в коляске, так низко кланялся и с таким размахом головы, что, приехавши домой, привез в усах своих два настоящих репейника. В доме все совершенно спало; кучер едва мог сыскать живую душу, сдал аристократа горничной девушке, за которою кое-как Чертокуцкий добрался до спальни и шумно уложился возле своей молоденькой и хорошенькой жены, лежавшей прелестнейшим образом, в белом, как снег, спальном платье.

Движение, произведенное тяжелым падением супруга на кровать, разбудило ее. Потянувшись, поднявши ресницы и три раза быстро зажмуривши глаза, она открыла их с полу сердитою улыбкой; но, видя, что супруг решительно не хочет оказать на этот раз никакой ласки и внимания, с досады поворотилась на другую сторону и, положив свежую свою щеку на руку, скоро после него заснула.

Было уже такое время, которое по деревням не называется рано, когда проснулась молодая хозяйка возле храпевшего супруга. Поморщившись от винного дыма, коим смердел Пифагор Поликарпович, милым образом щелкнула было того по носу. Но вспомнивши, что он возвратился вчера домой в четвертом часу ночи, она пожалела будить его и, надев спальные башмачки, которые супруг ее выписал из Петербурга, в белой кофточке, драпировавшейся на ней, как льющаяся вода, она вышла в свою уборную, умылась свежею, как сама, водою и подошла к туалету. Взглянувши на себя раза два, она увидела, что сегодня очень недурна. Это, по-видимому, незначительное обстоятельство заставило ее просидеть перед зеркалом ровно два часа лишних. Наконец она оделась очень милым образом и вышла освежиться в сад. Как нарочно, время было тогда настолько прекрасное, каким может только похвалиться летний южный день. Солнце, вступивши на полдень, жарило всею силою желтых лучей, но под темными густыми аллеями гулять было прохладно и приятно, и цветы, пригретые солнцем, утроили свой запах.

Хорошенькая хозяйка верно позабыла о том, что уже двенадцать часов и супруг ее спит. Уже доходило до слуха ее послеобеденное храпенье двух кучеров и одного форейтора, спавших в конюшне, находившейся за садом. Но она все сидела в густой аллее, из которой был открыт вид на большую дорогу, и рассеянно глядела на безлюдную ее пустынность, как вдруг показавшаяся вдали пыль привлекла ее внимание.

Всмотревшись, она скоро увидела несколько экипажей. Впереди ехала открытая двуместная легонькая колясочка; в ней сидел генерал с толстыми, блестевшими на солнце эполетами и рядом с ним полковник. За ней следовала другая, четвероместная; в ней сидел майор с генеральским адъютантом и еще двумя насупротив сидевшими офицерами; за коляской следовали известные всем полковые дрожки, которыми владел на этот раз тучный майор; за дрожками четвероместный бонвояж, в котором сидели четыре офицера и пятый на руках... за бонвояжем рисовались три офицера на прекрасных гнедых лошадях в темных яблоках.

«Гости? А к кому же они? -подумала хозяйка дома. -Ах, Боже мой! В самом деле они поворотили на мост!» Она вскрикнула, всплеснула руками и побежала чрез разбитые клумбы и кусты пионов прямо в спальню своего мужа. Он спал мертвецки.

-Вставай, вставай! вставай скорее, душечка! - кричала она, дергая его за руку.

-А? - проговорил, потягиваясь, Чертокуцкий, не раскрывая глаз, но запустив руку гулять.

-Вставай, пульпультик! Слышишь ли? Гости!

- Гости, какие гости? - сказавши это, он испустил небольшое мычание, какое издает теленок, когда ищет мордою сосцов своей матери. -Мм... -ворчал он, -протяни, моньмуня, свою шейку! я тебя поцелую.

- Душенька, вставай, ради Бога, скорей. Генерал с офицерами!

- Ах, Боже мой, у тебя в усах репейники.

- Генерал? - невнятно проговорил Пифагор Поликарпович. Сонливость с него улетучилась, как и доброе настроение. -А, так он уже едет? Да что же это, черт возьми, меня никто не разбудил? А обед, что ж обед, все ли там как я наказывал?

- Какой обед?- испугавшись за самочувствие благоверного, шепотом произнесла супруженица.

- А я разве не заказывал? - с ужасом воскликнул Пифагор Поликарпович.

-Ты? Ты приехал в четыре часа ночи, ничего не сказавши мне. Я тебя, пульпультик, потому не будила, что мне жаль тебя стало: ты ничего не спал... -Последние слова сказала она чрезвычайно томным и умоляющим голосом. Чертокуцкий, вытаращив глаза, минуту лежал на постели, как громом пораженный. Наконец вскочил он в одной рубашке с постели, позабывши, что это вовсе неприлично.

- Ах я лошадь! — сказал он, ударив себя по лбу. — Я звал их на обед. Что делать? Далеко они?

-Я не знаю... они должны сию минуту уже быть.

- Душенька... спрячься!.. Эй, кто там! ты, девчонка! ступай, чего, дура, боишься? Приедут офицеры сию минуту. Ты скажи, что барина нет дома, скажи, что и не будет совсем, что еще с утра выехал, слышишь? И дворовым всем объяви, ступай скорее!

Сказавши это, он схватил наскоро халат и побежал спрятаться в экипажный сарай, полагая там положение свое совершенно безопасным. Но, ставши в углу сарая, он увидел, что и здесь можно было его как-нибудь увидеть.

«А вот это будет лучше», — мелькнуло в его голове, и он в одну минуту отбросил ступени близ стоявшей коляски, вскочил туда, закрыл за собою дверцы, для большей безопасности закрылся фартуком и кожею и притих совершенно, согнувшись в своем халате. Между тем экипажи подъехали к крыльцу.

Вышел генерал и встряхнулся, за ним полковник, поправляя руками султан на своей шляпе. Потом соскочил с дрожек толстый майор, держа под мышкою саблю. Потом выпрыгнули из бонвояжа тоненькие подпоручики с сидевшим на руках прапорщиком, наконец сошли с седел рисовавшиеся на лошадях офицеры.

- Барина нет дома, — сказал, выходя на крыльцо, лакей.

-Как нет? стало быть, он, однако ж, будет к обеду?

-Никак нет. Они уехали на весь день. Завтра разве около этого только времени будут.

-Вот тебе на! -сказал генерал. -Как же это?..

-Признаюсь, это штука, -сказал полковник, смеясь. Дивясь на такое безобразие.

- Да нет, как же этак делать? - продолжал генерал с неудовольствием. - Фить... Черт... Ну, не можешь принять, зачем напрашиваться?

- Я, ваше превосходительство, не понимаю, как можно это делать, -сказал один молодой офицер.

- Что? - сказал генерал, имевший обыкновение всегда произносить эту вопросительную частицу, когда говорил с обер­ офицером.

- Я говорил, ваше превосходительство: как можно поступать таким образом?

- Натурально ... Ну, не случилось, что ли, - дай знать, по крайней мере, или не проси.- Что ж, ваше превосходительство, нечего делать, поедемте назад! - сказал полковник.- Разумеется, другого средства нет. Впрочем, коляску мы можем посмотреть и без него. Он, верно, ее не взял с собою. Эй, кто там, подойди, братец, сюда!

-Чего изволите?

-Ты конюх?

-Конюх, ваше превосходительство.

-Покажи-ка нам новую коляску, которую недавно достал барин.

- А вот пожалуйте в сарай!

Генерал отправился вместе с офицерами в сарай.

- Вот извольте, я ее немного выкачу, здесь темненько.­ Довольно, довольно, хорошо!

Генерал и офицеры обошли вокруг коляску и тщательно осмотрели колеса и рессоры.

-Ну, ничего нет особенного, - сказал генерал, - коляска самая обыкновенная.

- Самая неказистая, - сказал полковник, - совершенно нет ничего хорошего.

- Мне кажется, ваше превосходительство, она совсем не стоит четырех тысяч, -сказал один из молодых офицеров.

-Что?- Я говорю, ваше превосходительство, что, мне кажется, она не стоит четырех тысяч.

-Какое четырех тысяч! она и двух не стоит. Просто ничего нет. Разве внутри есть что-нибудь особенное... Пожалуйста, любезный, отстегни кожу...И глазам офицеров предстал Чертокуцкий, сидящий в халате и согнувшийся необыкновенным образом.

- А, вы здесь!.. - сказал изумившийся генерал. Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять Чертокуцкого фартуком и уехал вместе с господами офицерами.