Василий Казаринов

Кавалер по найму

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Закладка:

Василий Казаринов

Кавалер по найму

Я, может быть, и поостерегся бы слишком близко подлетать к этому огромному, тучному, ластоногому существу — познания мои в области поведенческих инстинктов Mirounga angustirotis, именуемых в просторечье морскими львами, весьма скудны. Однако за исполинскими его габаритами угадывалась та слишком ленивая и тяжеловесная пластика движений, та неповоротливость, что делали его внешне вполне безобидным и даже беспомощным, несмотря на то что роста в этом крупном малом было под два метра.

Под правой рукой, чуть ниже против нормы свисая с кожаного ремня, болталась кобура. Из нее торчала рукоять «Макарова». Этот образцово-показательный охранник был чем-то вроде предмета дорогой мебели, составлявшей обстановку ночного клуба, в который я заходил не так давно, прогуливая одну из своих клиенток, пышную брюнетку лет сорока. Сейчас я рвался туда с другой целью —. в одном здании с ночным клубом находились офисы различных фирм. Мне нужно было попасть в один из них.

— В шортах к нам нельзя, — обнаружил наконец охранник наличие голоса, да это был и не голос вовсе — звуки доносились словно со дна глубокого бетонного колодца.

Я пожал плечами: прекрасные шорты, из легкой серой ткани, к тому же фасон их никак нельзя было назвать спортивным. Скорее это были вполне элегантные брюки, с защипами над карманами, мягким замшевым ремнем и отворотами, но только короче обычных — чуть выше колена. Их мне на днях подарила Лис.

— Да брось ты, — примирительно заметил я, сделав попытку боком протиснуться в холл мимо груды дряблых мускулов. — Мне назначена встреча. В фирме «Кондор».

— В шортах нельзя, — повторил он, перегораживая мне дорогу и медленно опуская лапу на кобуру. — Здесь офисы солидных компаний… Впрочем, я сейчас узнаю. Как фамилия?

Я представился.

Он кивнул и, наказав ждать на улице, скрылся за роскошно инкрустированной тиковым деревом дверью. От нечего делать я двинулся к выходу из переулка и, не дойдя метров десять до угла, в который был изящно впаян парадный подъезд клуба, буквально споткнулся на ровном месте.

В стене был пробит широкий проем, оформленный в виде стеклянной полусферы. Когда я был здесь со своей клиенткой (она парковала в переулке машину), ничего этого не было. За стеклянной полусферой-витриной проступали в рыжеватом сумраке контуры крохотной комнатушки, обстановку которой составляли узкий столик, заставленный грязной посудой, тумбочка с маленьким телевизором и узкая кровать, аккуратно застеленная розовым покрывалом. Справа в покатую стену был встроен узкий же черный шкафчик, скорее всего платяной, вплотную к нему прилепился умывальник с зеркальцем, а под раковиной в кофейного цвета пластмассовом ящике я, присмотревшись, распознал биотуалет.

Единственной обитательницей этой выставочной колбы была средних лет женщина. Она походила на ненароком свалившуюся в стеклянную банку серую мышку. Правда, в отличие от мышки, дама и не пыталась выбраться наружу по скользким стенкам, а обреченно-привычно расположилась на кровати и без интереса листала какой-то иллюстрированный журнальчик, почесывая при этом левой босой ногой правую.

Я приветственно помахал ей рукой, она никак на мой жест не отреагировала. В тускло бликующем поле витрины возникло размытое отражение человека — он появился за моей спиной. От него исходил бодрый запах одеколона, настоянного на сигарном аромате, но доминировал густой настой перегара. Такое смешение стилей меня не смутило.

— Что это все значит? — спросил я, оборачиваясь.

И увидел неопределенного возраста мужчину с печальными глазами. Одет тот был в просторный табачного оттенка балахон, широкие парусиновые штаны и сандалии.

— Это перформанс. Вы разве не видите?

Он заметно шепелявил, поддергивая укороченную, будто заячью, губу и обнажая при этом плоские лопаты неестественно крупных зубов.

— А-а-а, — понимающе протянул я. — А кто автор?

— Я. — Он склонил голову набок. — Эта вещь называется «Одиночество женщины». Хозяин клуба — мой давний приятель. Я ему предложил свой перформанс в качестве рекламы. С улицы за ним можно наблюдать до семи вечера. Потом опускаются жалюзи. Но открываются вон там, — указал он на заднюю стенку колбы. — Там тоже стекло, оно выходит прямо в клубный ресторан. Вечером посетители могут любоваться.

— А почем нынче одиночество? Ну в смысле гонорара?

Лицо собеседника исказила брезгливая гримаса, демонстрируя нежелание говорить о презренном металле. Он досадливо махнул рукой:

— Откуда мне знать!.. Кажется, дирекция обещала платить ей в день что-то около десяти долларов.

— А как ей доставляют еду и питье? Или вы морите эту несчастную голодом?

— Ну что вы!.. — Он, негодуя, опять выдохнул в меня порцию горьковато-кислых паров, настолько плотных, что мне захотелось закусить. Как видно, мужчина успел с утра поправить здоровье. — Все, что нужно, я сам доставляю за стекло. — Он погрузил руку в карман штанов, извлек из него ключ с колечком, повертел его на пальце и кивком указал на маленькую железную дверь справа от витрины.

Но тут мое внимание привлек появившийся на крылечке охранник.

По глазам этого перекормленного тюленя я понял, что он ничего не узнавал для меня, наверное, даже забыл, о какой фирме я спрашивал.

— Слушай, друг, не расстраивай меня, — сказал я. — И так настроение паршивое — уже три дня никого не убивал.

Он сузил глаза, приосанился и, даже не дав себе труда чуть отклониться назад, кинул свой большой кулак в направлении моего лица — ох не стоило ему это делать…

Развернувшись к ластоногому боком, я отклонился, балансируя на правой ноге, а ударную левую, плотно согнутую в колене, резко выбросил вперед, угодив прямо в солнечное сплетение.

Он сдавленно ойкнул, округлил глаза, распахнул рот и, переломившись пополам, рухнул в мои объятия, едва не опрокинув меня навзничь.

Кое-как мне удалось устоять на ногах. Я с трудом заволок тушу охранника в холл, прислонил спиной к стене.

Тюлень камнем застыл на месте, свалив голову на грудь, и никак не среагировал на то, что я вынул пистолет из его кобуры и опустил в карман — на случай, если, очухавшись, тот решит поквитаться со мной.

В отделанном светлым мрамором холле было прохладно, мутноватый люминесцентный свет усиливал ощущение комфорта вкупе с пышной зеленью, фонтанирующей из аккуратных, в медной оправе, кадок.

Прямо напротив входа красовался полукруглый стол секретаря приемной, монументальность которого контрастировала с субтильного вида юной девушкой лет двадцати. Однако поведение хозяйки приемной вполне соответствовало интерьеру — голос властный, манеры уверенные.

— Я в фирму «Кондор». Мне назначена встреча.

— «Кондор», «Кондор»… — Она задумалась, будто припоминая. — Ах да, это наши новоселы, так сказать. По этой лестнице на второй этаж, офис номер пять.

— Что значит — новосёлы?

— Совсем недавно въехали.

Офис номер пять был вторым по коридору. Я впорхнул в него и оказался в миниатюрной приемной. Обставлена она была скромно: офисный стол на хромированных ножках, черный кожаный диван по соседству со стеллажом, факсовый и копировальный аппараты на приставном столике и худосочная пальма в кадке, доживающая свой век в тоске по дневному свету, — окон в этом уютном склепе не было.

Отсутствие у стола тумб позволило разглядеть загорелые ноги, обладательница которых в момент моего появления занималась полированием ногтей. Она настолько была поглощена своим занятием, что даже не подняла глаз, но вежливо отрекомендовалась:

— Привет, меня зовут Кармен.

Имя она произнесла на европейский манер, с ударением на первом слоге. Голос у нее был низкий и сильный. Надо признать, что имя очень подходило внешности дамы. Это была жгучая брюнетка лет тридцати с хорошей фигурой. И духи у нее были терпкие, будто обжигающие. Вот разве что темперамента не хватало, поэтому облик ее создавал впечатление незаконченности.

Я выдернул из букета, стоявшего на столе, алую розу, обломил черенок стебля и, воткнув цветок в ее роскошные черные волосы, отступил на шаг — полюбоватьсяделом рук своих:

— Да, теперь вы вылитая Кармен.

Она на удивление спокойно отнеслась к моему жесту, отложила пилку, привычно повторила;

— Да-да. Хотите — верьте, хотите — не верьте, Кармен.

В этот момент коротко звякнул телефон на ее столе. Она подняла трубку, выслушала короткое сообщение и кивнула, давая понять, что меня ожидают.

В таких роскошных офисных апартаментах мне бывать еще не приходилось. Собственно, кабинет представлял собой нечто среднее между залом для таинственных церемониалов, служебным помещением и уютным гнездышком для альковных приключений. Здесь витали ароматы дорогой мебельной кожи, изысканной парфюмерии и еще какие-то едва уловимые запахи качественной жизни.

Закладка:

— Это был не срыв, — возразил я. — Ты, судя по всему, знаешь, как было дело… И потом, из-за чего, собственно, возник сыр-бор? Ну выбил клиенту два передних зуба — только и всего. И из-за такой мелочи мне везде, куда бы я ни совался с предложением своих услуг, перекрыли кислород.

— Мне жаль, правда. Ребята вроде тебя, Филин… не так часто встречаются. Я бы с удовольствием пристроил тебя к делу в своей конторе. — Он помедлил, будто колеблясь, потом решительно заключил: — Но после той твоей идиотской выходки… Сам понимаешь.

— Понимаю…

Больше года, с тех пор как меня выгнали с работы за «неделикатное» обхождение с клиентом — в результате чего он, по слухам, до сих пор шепелявит, — меня дальше порога ни в одном охранном агентстве не пускают.

Он бросил взгляд на часы, в его лице возникло выражение озабоченности.

— Ну ладно, мне пора.

— Эй, Суханов, — окликнул я, когда он взялся за ручку двери.

Он медленно обернулся и удивленно приподнял жидкие светлые брови: видно, думал, что я не знаю его фамилии. А я давно догадался, что этот поджарый пес и есть тот щуплый, жилистый щенок, что прибыл в лагерь ФАП с новой сменой курсантов. Он тогда растерянно и как-то бесприютно слонялся у ворот базы — я уходил, он оставался там на долгий месяц, и мне было его немного жаль: завидовать новобранцам, которым еще предстояла изнурительная дрессура по шестнадцать часов в день, не приходилось. У меня не было при себе зажигалки, и он дал мне прикурить: прошло немало времени с тех пор, но его армейский «Ронсон», как я только что убедился, по-прежнему работает исправно.

— Возможно, обо мне действительно забыли, — сказал я. — Но я ни о чем не забыл. И если какой-нибудь хорек сдуру перебежит мою охотничью тропку, мало не покажется.

— Да-да, — грустно покивал он. — Ты псих. О тебе в нашей среде идут такие слухи. Но я не думал, что они настолько верны.

Он вышел, тихо притворив дверь, а спустя минуту в кабинет, запыхавшись, вплыл Селезнев:

— Ах, извините великодушно, неотложные дела, надеюсь, вы тут не скучали?

Актер из него дрянной, наверняка именно он поднял переполох после того, как Кармен что-то нашептала ему, и в результате я получил по башке.

— Так о чем, бишь, мы с вами толковали? — Изобразив на лице радушие, он потянулся к бутылке. — Ах. да… Мы как будто собирались выпить.

— Нет, — мотнул я головой.

Он налил себе рюмку, медленно втянул, задержал жидкость во рту, наслаждаясь ее вкусом, потом облизнулся.

— Изредка позволяю себе рюмочку шерри. Вообще-то я не пью. В отличие от Марьяны.

Так-так, значит, его барышню зовут Марьяной. Ситуация начинает понемногу проясняться.

— Она, знаете ли, человек света, девушка импозантная, из манекенщиц, и несколько разгульная — обожает дольче вита…

— Что-что?

— Ну дольче вита — сладкую жизнь… Ночные клубы, модные тусовки, загулы в обществе смазливых молодых людей и все такое прочее. Ну вы понимаете…

— Как не понять…

Все ясно: бедняга имел глупость жениться на девице, годящейся ему в дочки, и теперь его беспокоит перспектива стать рогоносцем.

Должно быть, догадка слишком явно отразилась на моем лице, потому что Селезнев мрачно кивнул:

— Вы угадали. Жил-был солидный человек, и вот его черт дернул жениться на молоденькой, очаровательной девочке с подиума. Влюбился, знаете ли, как мальчишка. Он все мог ей дать: деньги, дорогие шмотки, машины, все — кроме одного… — Он тяжко вздохнул, выразительно погладил ладонью залысину: — К сожалению, прозрение это посетило его постфактум, так сказать.

— И что вы хотите от меня? А, понимаю… Но, видите ли, я давно не работаю в охранно-розыскном агентстве. Моя теперешняя профессия, как вы точно заметили, — бабник. Наемный кавалер.

Он неопределенно покрутил кистью у виска, словно в попытке поймать какую-то туманную мысль.

— Вы мне нравитесь тем, что несклонны к ханжеству. — Он сдержанно кхекнул и перешел на деловой тон. — Значит, так, молодой человек. Ничто из набора ваших прошлых профессиональных навыков и умений меня не интересует. Я уже не в том возрасте, чтобы интересоваться интимными подробностями. И не настолько глуп, чтобы следить за молодой женой. Просто присмотрите за ней. Познакомьтесь. Вам это будет нетрудно. — Он бросил на меня одобрительный взгляд. — Она человек открытый, контактный. У вас получится.

— Возможно, и получится. Но, согласитесь, все это немного странно. Вы предлагаете мне… приударить за вашей женой?

Он достал из коробки новую сигару, повертел ее в пальцах, но, будто намеренно сдерживая себя, положил на стол и вздохнул:

— Ну не то чтобы приударить… Просто завяжите приятельские отношения, помотайтесь по модным вечеринкам. Я понимаю, возможно, это предложение кажется вам странным, Но постарайтесь меня понять. Мне хочется, чтобы рядом с ней был надежный человек. Молодой, симпатичный, здоровый, сильный, способный раскидать всю эту непотребную шваль, что вокруг нее вертится… Начните, если возможно, прямо сегодня. Она будет вечером… — Он потер лоб, копаясь в памяти. — Ах да, наверняка будет в «Помойке». Этот серпентарий, гадюшник этот, насколько я знаю, находится где-то в районе Сретенки.

— В «Помойке»?

В перечне злачных мест, которые мне пришлось в последнее время посещать, заведение с таким названием не значилось.

— Вы не путаете? Может быть, в «Свалке»?

— Н-н-нет… — потряс он головой, застряв на стартовом «эн». — Именно в «Помойке». Господи, ну что за времена настали!.. И что за нравы!.. О tempora, o mores!

Ага, ко всему прочему, он еще и любитель крылатых латинских изречений, отметил я.

Он начал мне надоедать. Возможно, он был достоин сочувствия, но приглядывать за его пассией я не собирался, потому поднялся из кресла.

Он жестом примирительно качнувшейся руки остановил меня.

— Я догадываюсь, о чем вы подумали. Но может быть, нам все-таки удастся договориться? — Селезнев погрузил руку в ящик стола и извлек оттуда продолговатый конверт из плотной желтой бумаги.

Откинув клапан конверта, я увидел внутри стодолларовые купюры — десять штук. Это была вполне приличная сумма.

— Идет, — кивнул я. — Я в самом деле не ханжа и комплексами не отягощен. За деньги сделаю все что угодно. Напрасно вы связались с таким беспринципным человеком, как я. — Сунув конверт в карман, я встал, едва не взяв под козырек. — Как я вашу Марьяну узнаю?

— Это проще простого! — заверил он. — Во-первых, она потрясающе красива. И во-вторых, — его глаза помутнели, словно он собирался всплакнуть, — она обязательно выкинет что-нибудь эдакое. Что касается дальнейших ваших действий, то о деталях договоримся a posteriori. Задним числом, так сказать.

Я встал и двинулся к выходу, поддергивая на ходу шорты, которые норовили сползти с бедер: карман оттягивал реквизированный на входе в офисный подъезд «Макаров».

Вытащив из кармана пистолет, я вставил обойму, взвесил пушку на ладони: на левой щечке рукояти имелся обширный косой скол, и оттого возникало странное ощущение: ненадежности оружия.

— Заметная пушка, — пробормотал я. — Забыл вернуть хозяину. Это вашего охранника оружие. Не сочтите за труд, передайте Суханову. Возможно, он еще где-то поблизости.

— Да-да, я передам. Конечно…

Осторожно, кончиками большого и указательного пальцев, он взялся за скобу, поднял пистолет и, держа руку на отлете с таким брезгливо испуганным видом, будто подцепил за хвост тарантула, понес его к сейфу.

Кармен в приемной по-прежнему полировала ногти.

Оторвавшись от этого занятия, искоса глянула на меня.

— Ах, что за женщина! — воскликнул я. — Просто с ума сойти!

Она мстительно прищурилась, однако промолчала — закрылась, сжалась в плотный бутон, как цветок в сумерках.

Дома на автоответчике поджидали два сообщения. Одно от Лис — она просила срочно перезвонить в офис. Второе меня озадачило: звонил некто Коржавин. Голос показался мне знакомым, но где, когда и при каких обстоятельствах этот мягкий, с легкой хрипотцой баритон я слышал прежде, вспомнить не удалось. Коржавин предлагал связаться с ним и оставил номер телефона. Некоторое время я тупо сидел на кухне, безуспешно пытаясь сообразить, что за человек этот неизвестный абонент, но оставил это занятие и предпочел немного вздремнуть, чтобы вечером быть в форме.

В этот момент ожил телефон. Я поднял трубку и уловил знакомое дыхание — оно катилось мягкими волнами, согревая ухо.

— Привет, детка, — сказал я. — Давно не слышал твоего голоса.

— Это ты, мой милый? Как хорошо, что ты дома, — я соскучилась. Расслабься, я вижу, ты устал. Посиди в кресле, а я принесу тебе тапочки, хотя нет, пусть принесет Шерлок… Шерлок, ну-ка быстро! Нет, не хочет. Это он ревнует, милый. Он совсем как человек — умен, проницателен, ласков. Ты только посмотри на него — улегся поближе к батарее, свернулся клубком и не желает на нас с тобой глядеть. Я тебе говорила: вот уже пять лет, как мы живем вместе, а я все не могу привыкнуть к его ревности. Знаешь, я часто по утрам ловлю на себе его взгляд — и мне становится не по себе. Ты прекрасно знаешь, что сплю я голышом, — не переношу ночных рубашек и пижам. И по утрам он всегда с любопытством на меня смотрит. И взгляд его будто втягивает меня всю, поглощая целиком. Все тело… А ведь там есть чем поживиться, не правда ли? Твоя рука, милый, знает, как округла и туга моя грудь, как нежна и шелковиста кожа, как быстро плоть моя откликается на твое прикосновение. Да, когда ты приближаешься, ласково касаешься ее губами, а потом кончиком языка начинаешь медленно кружить вокруг соска, грудь быстро наливается изнутри теплой силой…

Закладка:

— Я его понимаю, — улыбнулся я, откинулся в глубоком кресле, с наслаждением погрузив в тапочки уставшие за день ноги, закурил и прикрыл глаза. — Я очень хорошо понимаю твоего Шерлока.

— Ах вон ты о чем… А я уже и забыла, что говорила про Шерлока. Тебе в самом деле нравится мое тело? Да? Ну я рада. Хотя знаешь, порой я по отношению к себе испытываю смешанные чувства. Иногда я встаю перед зеркалом, смотрю на себя и не могу отделаться от странного ощущения: слишком эта женщина, что глядит на меня из зеркала, выглядит идеально, что ли… Слишком уж совершенны ее формы, будто манекен в витрине, — ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, — усмехнулся я. — Как это может быть — слишком идеально? Просто идеально. Ну если и слишком — что тут такого?

— Ничего такого, милый. Вот хотя бы рост — сто семьдесят восемь. Мы же одного с тобой роста, а если я надену туфли на высоком каблуке, то стану чуточку тебя выше. Это не очень хорошо, мужчинам это, наверное, неприятно.

— Вовсе нет! Это ведь тот случай, когда говорят: у девушки ноги растут от ушей. Да и вообще… Даже на самых высоких каблуках вряд ли ты будешь выше меня. Мой рост метр восемьдесят пять.

— Ноги от ушей? Так в самом деле говорят? Ну и пусть, главное, что эти ноги тебе нравятся. Я, правда, не понимаю, отчего тебе так нравятся черные ажурные чулки, — что-то в них есть продажное, что ли… Но тебя это возбуждает, я ведь хорошо знаю, когда ты начинаешь заводиться, — глаза твои округляются, наливаются желтизной…

— Нет, — возразил я, глядя в окно, в пыльном поле которого застыло мое отражение. — Ничего такого со мной не происходит, когда ты рядом со мной. И это странно, очень странно. Ты единственное существо женского пола, которое не будит во мне природные инстинкты.

— Подожди, а то я потеряю мысль… Ну вот, уже потеряла. Ах да, чулки!.. Я специально их надела, потому что ждала тебя. Ты посиди в кресле, а я встану напротив — отдыхай и смотри, ты ведь любишь смотреть, как я раздеваюсь.

— Люблю, — согласился я. — Люблю смотреть, как ты раздеваешься.

— Не торопись, милый, я заведу руки за голову и слегка поведу плечами — чувствуешь, как под просторной блузкой колыхнулась грудь? И вот еще, и еще — соблазнительно, правда? Не спеши, ты ее сейчас увидишь, ты ее получишь — и остальное тоже. Как тебе эти бедра? Говоришь, несколько узковаты? Но, милый, в этом есть свой шарм. Или тебе больше по душе рубенсовские женщины? Нет? Вот и хорошо, тем более что попка у меня на месте… Но ты, наверное, устал. У тебя тени под глазами. Хочешь немного выпить? Возьми в холодильнике. Там пиво есть на верхней полке. А водку с апельсиновым соком хочешь?

— Просто водку, — сказал я. — Я в самом деле очень устал. Вчера был трудный день. Сегодня, похоже, не лучше. Голова побаливает…

Я поднялся, открыл дверцу холодильника, налил себе водки, вернулся в кресло и медленно выпил. Водка была ледяная.

— Сколько мы уже знакомы? — спросил я.

— Что-то около года. Да, год и два дня. Как жаль, что ты не можешь приходить ко мне каждый вечер… Ну иди ко мне, приляг, отдохни. Обними меня, вот так. Как хорошо и уютно под твоей тяжелой рукой. Знаешь, это ведь и все, в сущности, что женщине надо, — вот так лежать под сильной мужской рукой. Лежать, успокоив лицо на груди, слушать, как мерно тукает твое сердце. Но постой… Что такое?

— А что?

— Мне кажется, я чувствую, у тебя на сердце тяжесть. И какая-то глухая, ноющая боль. Это так? Я права? В самом деле был тяжелый день?

— Да, не самый легкий. Вчера ездил за город, был на деревенском кладбище. Посидел у могилы, выпил немного.

— Ты был один?

— Нет. Где-то рядом, в лесу, был филин. Он был невидим, надежно укрытый слабо шевелящейся на ветру листвой, но я чувствовал его присутствие. Кажется, он даже разделил со мной трапезу. На газетке лежали ломти черного хлеба, вареное яйцо, пупырчатый, ярко-зеленый огурец, круг краковской колбасы. Я налил в граненый стакан водки, долго сидел у могилы, привалившись спиной к шершавому стволу коренастого дубка.

— Ты кого-то поминал? — спросила она.

— Поминал. Своего школьного учителя, Модеста Серафимовича, земля ему пухом…

Я прикрыл глаза. Из глубин памяти всплыло давнее — коричневая, в разводах, школьная доска, длинный фанерный короб в метре от первых парт, именуемый Модестом торжественным словом «кафедра», чучела птиц за желтоватыми стеклами огромного, во всю классную стену, шкафа.

И еще: плоский застекленный планшет с образцами коллекционных бабочек, пришпиленных булавками к темному бархатному полю, резкий запах спирта и еще каких-то жидкостей, необходимых в кабинете биологии для опытов, угрюмое чучело огромной, с обширной плошкой тяжелых рогов лосиной головы под самым потолком.

«Ах, юноша, ну как же так? — скорбно произносит Модест в ответ на мое долгое и унылое молчание у доски. — Учебник дан вам затем, чтобы хоть изредка в него заглядывать… — Его тонкая рука нерешительно зависает над потрепанными крыльями классного журнала, над той графой, в которую вписана моя фамилия. — Как это ни прискорбно, но я вынужден поставить вам двойку. И не нахохливайтесь, юноша, словно Aegolius funereus, сиречь — сыч мохноногий, и не ухайте, будто Bubo bubo, сиречь — филин обыкновенный». Латынь, в его устах звучала торжественно и звонко, словно медь духового оркестра. И неясное очарование этих неведомых, но таких основательных слов будоражило ум и влекло в неведомое. Получив пару в дневник, я впервые в жизни испытал чувство стыда и в тот же вечер раскрыл учебник. И уже на следующем же уроке получил трудовую четверку, а дальше были лишь пятерки — вплоть до окончания школы. Я стал любимчиком Модеста и его надеждой: «Вам, юноша, прямая дорога на биофак!» Биофак МГУ был штурмом взят с первой же попытки, но, впрочем, на третьем курсе прямая дорога, о которой говорил Модест, круто вильнула в сторону, а потом, после армии, на Воробьевы горы так и не вывела… Так сложилась жизнь. Возможно, оно и к лучшему. И все, что осталось во мне прежнего, это странное прозвище — Бубо, оно, приклеилось ко мне еще в школе с легкой руки Модеста.

Пристало, впиталось в кровь, определило образ и способ жизни: Bubo bubo, птица осторожная, сторонящаяся людей, умная и хитрая, уверенно чувствующая себя в черном ночном небе.

Год прошел с тех пор, как старик переселился на тихое деревенское кладбище. Уже целый год! Как быстро летит время, а я так и не узнал, кто вычеркнул Модеста из списка живых. Но очень хочу найти того, кто повинен в этом. Я обязательно найду эту сволочь. И убью на месте.

Последнюю мысль я высказал вслух.

— Господи… — тихо выдохнула она.

— Не переживай, девочка, он не будет мучиться. Впрочем, я еще не до конца все продумал, сидя у могилы и вспоминая Модеста..

Березовый шатер колыхался над головой. И мне было хорошо там, на деревенском кладбище, покойно: Модест знал, что делал, завещав похоронить его здесь, неподалеку от деревни с названием Ямкино.

Отсюда, насколько я знаю, пошел его род, здесь лежат его предки, мелкопоместные дворяне. В этой глуши, на краю Ярославской губернии, жили они тихо и размеренно, наверное, как и Модест, умели ценить простые радости буден: рыжики солили, капусту квасили, вареньем запасались на зиму, наливки вишневые настаивали, на Пасху яйца красили, из церкви шли домой просветленные… И все у них было по-людски, пристойно и ясно, не то что у нас.

Я медленно выпил — вторая стопка пошла хуже, водка согрелась и почему-то отдавала озерной тиной — знакомое послевкусие. Оно преследует меня с того самого дня, когда год назад сумрачным и влажным после ночного ливня утром я пришел домой к Модесту, вовсе не чая застать его в квартире, которую он уже месяцев восемь сдавал какой-то импозантной мадам через риелторское агентство. Платили постояльцы аккуратно долларов, кажется, триста в месяц. Для пенсионера несметные деньги.

— А ты еще немного выпей. Может быть, станет легче.

Я налил еще рюмку, выпил, глядя в окно. Водка упала на дно желудка, растеклась по жилам теплом, но тяжесть в груди не растворила: ведь именно я подбил Модеста на это предприятие, оказавшееся для старика гибельным… В конце концов, он дал себя уломать, квартиру сдал, переехал на дачу, на станцию со странным названием Дно, в крохотный домик на краю садового участка… Тогда, в разгар похоронной маеты — никаких родственников у Модеста не осталось, — не сразу я задумался над тем, что и как произошло. Однако тайна его ухода все не дает мне покоя.

— А что в ней тайного? — спросила она.

— Все странно — за исключением финала: Модест поднялся со своих донных глубин — кажется, ему надо было получить пенсию — и отправился в город. Соседка сказала ему, что слышала ночью истошные вопли и страшный грохот, доносившиеся из его квартиры. Он вошел — и рухнул на пороге: иначе, наверное, и быть не могло. Он умер мгновенно — сердце разорвалось, когда увидел, что его двухцветный мир рухнул, а осколками усеян пол крохотной комнатки, куда Модест по просьбе квартиросъемщицы стащил свою ветхую мебель и старый шкаф, за широкими стеклянными витринами которого было собрано все его богатство.

Закладка:

— А ты еще немного выпей. Может быть, станет легче.

— А что в ней тайного? — спросила она.

— Так твой учитель был богат?

— Да, но не в обычном смысле, — сказал я.

Я хорошо помню мягкий, с придыханием, голос Модеста, впервые показывающего мне свою коллекцию в те давние времена, когда учился еще в пятом классе. Он говорил так: «Мир, коллега, окрашен, если разобраться, в два цвета — белый и синий. И посмотрите, как гармонично они сочетаются в обычных предметах бытового назначения!»

Слово «коллега» он произносил тоном старорежимного профессора, выпукло округляя звук «о». Модест смотрел на просторные полки шкафа, а глаза его тихо лучились, и в них отражались бело-синие отсветы окрашенных в бело-синие тона тарелок, чашек, блюдец и блюд, розеток для варенья и прочего, и прочего… Надо признать, что я не разделял восторгов учителя по поводу «посуды»…

«Ну и что?» — изумлялся я про себя.

Ну и что? В нашем доме есть великолепный немецкий сервиз «Мадонна» — вот это вещь! А тут что? Так, плошки глиняные.

И только много позже, повзрослев, я понял, оценил, почувствовал горьковато-пряный вкус этого слова — гжель.

Коллекция, которую Модест собирал, наверное, всю жизнь, была исключительная, все вещи подлинные, ручной работы — как старых мастеров, так и более поздних — Бессарабовой и Азаровой. Топорные вещи массового производства и уж тем более подделки старик презирал.

Я той роковой ночью, признаться, тоже слышал сквозь сон приглушенные звуки скандала — женские визги, крики, звон бьющегося стекла. Но вскоре все стихло, будто смылось лавиной внезапно обрушившегося ливня, и я снова уснул. Но спал скверно, а наутро с ощущением неясной тревоги поспешил во двор и вздрогнул, увидев острые, щербатые оскалы окон квартиры Модеста.

Нашел я его на пороге темной комнатки. Он лежал лицом вниз, широко раскинув руки — как срубленное под корень старое дерево, словно пытался укрыть собой осколки бело-синего мира, разметанного по полу.

Стекла шкафов-витрин выбиты, полки сломаны. Кожаное ложе старого, купеческого фасона, дивана вспорото, оторачивающая широкую спинку витиеватая резьба по дереву изуродована, массивное бюро из мореного дуба разрублено, не избежали расправы и четыре стула с высокой плетеной спинкой.

А посреди этого чудовищного разгрома лежал Модест — его тело еще не успело остыть. В других комнатах, такая же картина.

Я рассказал ей о том, что увидел в квартире старика.

— Господи, какой кошмар… — тихо выдохнула она. — И что ты сделал?

— Ну что, позвонил в ближайшее отделение. Там сказали: сейчас подскочим, ничего там не трогай. Я и не трогал. За исключением старой папки Модеста, обтянутой красным, потершимся сафьяном… Я знал, что в ней старик хранил личные бумаги, письма какой-то женщины. Словом, нечто такое, что не предназначено для чужих глаз. Она валялась на полу, возле батареи. Я поднял ее, сунул в свой маленький рюкзачок — в тот момент, когда менты уже входили в разгромленный дом. Они не заметили. Осмотрелись, многозначительно посопели, вызвали «скорую». Доктор констатировал смерть. Предположил, что от обширного инфаркта. Скорее всего, так и было. Что поделать — возраст, ведь он уже старик.

— Но ты не поверил?

— Нет, не поверил. Ведь Модест был еще здоровый, сильный мужчина, да и внешне напоминал крепкий дубок, нежели трухлявый пенек. В горестных раздумьях я, однако, заметил странную перемену в настроении ментов.

Они вдруг внутренне напряглись, подтянулись и, резко оборвав служебный разговор, который вели вполголоса, зябко поежились и, отступив к окну, замерли в полууставных позах, вытянув руки по швам.

— Они чего-то испугались?

— Не знаю. Но похоже на это. Будто холодом потянуло. Я проследил за их взглядами и увидел стоящего в прихожей человека средних лет, одетого в яркую рыжую рубашку навыпуск и легкие полотняные брюки мышиного цвета. Несмотря на несколько дачный вид, я почему-то сразу угадал в нем человека военного, — наверное, из-за предельной аккуратности, из-за жесткой складки на брюках.

В остальном же в его внешности не было ничего настораживающего, скорее наоборот: круглое приветливое лицо, улыбчивый рот и глаза с мягким прищуром. «Здравствуйте, господа!» — приветливо произнес он, словно помогая сам себе говорить — стартовое «з-з-з», словно обратившись в кусочек льда, примерзло к его неповоротливому языку, и, наконец, преодолев не менее мучительный барьер «дэ», он выдохнул свободно, заметно при этом смутившись.

— Так он оказался заикой?

— Да, он заикался, но несильно, лишь время от времени спотыкаясь о препятствия твердых согласных.

С виноватой улыбкой пригладив ладонью жидкую светлую челку, открывавшую круглый и упрямый, выдающийся вперед лоб, он быстрым взглядом перекрестил комнату и направился ко мне. Извлек из кармана краснокожую книжицу, легким кистевым движением распахнул ее. Остальные, видимо, и так знали, кто он такой.

Мне было не до подробностей, я не вглядывался в документ, единственное, что отложилось в памяти, его звание — капитан. Он поинтересовался, кто я такой и что тут делаю, скорбно покивал в ответ на мои объяснения и, глядя на устилавшие пол бело-голубые осколки, спросил, имело ли это какую-то ценность. Я пожал плечами: что теперь об этом говорить.

Мы вышли на лестничную площадку покурить, и он спросил, кем мне все-таки приходится этот старик, родственником или так, и я в приступе исповедальной откровенности зачем-то принялся ему рассказывать все с самого начала — от меловых разводов на школьной доске до ночной тревоги, посетившей меня накануне. Потом, растоптав выкуренную сигарету носком ботинка, медленно двинулся вниз по лестнице, а в спину мне ткнулся его голос, слегка задев искренне сострадательной интонацией: «Куда ты?..»

— О господи, а что же дальше?..

Я плеснул в рюмку еще немного водки — примерно, столько же, сколько ровно год назад, когда вот так же сидел на своей кухне в неизбывном одиночестве. Наверное, это острое чувство одиночества и подвигло меня тогда на отчаянный поступок. Волею судьбы я оказался в постели с милой незнакомой женщиной. А наутро она предложила мне работу, что оказалось весьма кстати, потому что сторожить две ночи в неделю гаражную стоянку в Митине мне смертельно надоело. Равно как надоело ночами кружить по городу на старых «Жигулях», пытаясь хоть что-то заработать частным извозом.

Да, выходит, целый год прошел, но я все еще не могу преодолеть то послевкусие — будто хлебнул болотной, с густым тинным привкусом воды, — что ощутил в день, когда покинул разгромленный дом Модеста. И даже водка не помогла содрать, смыть это ощущение — третья рюмка не пошла вовсе, поэтому пить больше я не стал. Просто долго сидел под березой — до первых сумерек. Пора было возвращаться. Я встал, побрел мимо заросших травой холмиков, и тут где-то далеко, в черных глубинах леса, вспух протяжный и жалобный стон-голос: ху-ху-у-у, ху-ху-у-у… Это был все-таки филин.

Я пожелал ему удачи в охоте, сказал, повернувшись к черной стене леса: пришло, брат, наше время, скоро ночь….

— Ты устал. Поспи, — прошептала она. — Дай я тебя поцелую перед сном. Вот так — ласково и нежно, в висок.

Я опустил трубку на рычаг телефона. И тут же вынужден был поднять ее, потому что запульсировал зеленый сигнал под клавиатурой — мне кто-то звонил.

— Черт бы тебя побрал. Весь день названиваю. Тщетно. А теперь вот все время занято.

Голос у Лис был агрессивный. Наверное, она уже отчаялась прорваться ко мне.

— Привет, Лис, — сказал я. — Меня в самом деле не было с утра. А сейчас я разговаривал… Что, долго говорил?

Лис молчала, я чувствовал, как она закипает, по ее прерывистому дыханию.

Закладка:

Мой собеседник глухо усмехнулся.

— Уау-у-у!.. Именно так он отреагировал на мой ответ.

— Какой ответ?

— Что его ввели в заблуждение. Ни о какой рекламной акции — тем более с предоставлением в качестве приза автомобиля — мы слыхом не слыхивали. Это бред какой-то.

Я отключил связь.

— Какая машина у Кисы? — спросил я Котю.

— Джип. Маленький такой, симпатичный. Черный «ренглер».

— Что и требовалось доказать… — с удовлетворением констатировал я.

Черный «ренглер» увязался за нами, когда мы с Бэмби выехали с паркинга, и сопровождал вплоть до переулка, где я сцепился с крепкими ребятами в форме автоинспекторов. Водитель наверняка видел драку. До этого он звонил дилерам «Фольксвагена» и выяснил, что рекламная акция — липа. Он что-то знал. Но хотел знать еще больше.

— Эй, что с тобой? — донесся до меня Котин голос, но смысл его вопроса ускользал, потому что слабое дуновение жаркого ветерка донесло до меня запах постороннего, и я стал настороженно оглядываться, выискивая объект. И наконец мне это удалось. Правее паркинга, метрах в тридцати от нас, рядом со старым, сложенным из красного кирпича трехэтажным домом, будто сквозь пыльный асфальт, пробился куст сирени, огороженной крохотным палисадником. Именно там, в тенистой сиреневой сени, кто-то скрывался, и мне даже казалось, будто я слышу его тихое дыхание.

Его облик — по мере того как я бесшумно парил в направлении куста — медленно проступал сквозь полог густой листвы. Это был старик, сухой сморчок с бурым лицом, испещренным глубокими складками. На нем была ветхая клетчатая рубаха и заношенные серые штаны из подкладочного материала.

— Давно сидим? — спросил я, устраиваясь на краешке лавки.

Его выцветшие глаза ожили, а складки лица пришли в движение.

— Давно. С утра.

Котя, оставшийся у входа в заведение, опять глянул на часы, спустился вниз по лестнице, к входной двери, но скоро вновь показался на поверхности и в который раз безнадежно махнул рукой — с лавочки нам был прекрасно виден этот его жест отчаяния.

Я осторожно тронул старика за локоть:

— Вы что-то видели там?

Тот заговорил, и речь его вовсе не соответствовала ветхому виду — она была живой, четкой и ясной:

— Ну что… Приезжала машина. Часа три назад. Из нее вышел человек. Средних лет. Слегка полноват. Круглолиц, розовощек. Светлые усы. Обычный, собственно, мужчина… — Старик, будто вспоминая, помассировал заскорузлым деревянным пальцем коричнево-пятнистый лоб. — Но что-то в его манере было не вполне естественное. Такая мелкая-мелкая, семенящая походка. Очень резкая, дерганая и опять-таки мелкая пластика движений.

— Marmota menzbieri, — прикрыв глаза, пробормотал я.

— Что, простите великодушно?

— Да нет, ничего. Сурок Мензбира из семейства беличьих. Такой симпатичный травоядный зверек, грызун… А что потом?

— Да ничего, я же вам говорил. Как только он подъехал, из подвала вышел человек. Немного странной наружности. Совершенно лысый, но с пышными бакенбардами.

Киса, отметил я про себя.

— Ну вот, они о чем-то быстро переговорили, а потом направились в подвал. Спустя минут двадцать этот розовощекий вышел. Сел в машину и уехал… Ах нет, не совсем так. Прежде чем сесть в машину, он полез в карман, что-то оттуда вынул. Секунду пребывал в замешательстве, как мне показалось. Отошел вон туда, к бетонному забору, размахнулся, И что-то за забор кинул. Там какая-то стройка. Уже давно.

Я проследил направление его взгляда. В глубине двора, за стеной бетонного забора, возвышалось полуразрушенное или полупостроенное здание с пустыми провалами вместо окон.

— А что у него за машина?

Старик пожал плечами:

— Просто машина. Автомобиль.

Я улыбнулся, сочтя собеседника братом по крови: в наших глазах мир отливался в простые формы самых общих понятий. Дом — просто дом. Дерево — просто дерево. А машина — просто машина.

— Цвет — темно-вишневый, — тихо добавил он, опустив тяжелые веки и ощупывая деревянными пальцами висок. — Приземистый такой автомобиль, форма обтекаемая… И какой-то значок на решетке радиатора…Похож на цветок. Да, красный трилистник.

Красный трилистник — это «мицубиси».

Чем дольше он неторопливо шарил в потемках своей памяти, тем больше возрастало мое напряжение.

Будто подталкивая, я опустил ладонь на его сухое колено. Если старик припомнит номер, я его расцелую.

Он медленно моргнул в ответ на мой вопрос.

— Нет, не помню. Только две цифры… Восемьдесят два. И буква «эс». Цифру я запомнил потому, что в восемьдесят втором году умерла моя жена… — Его глаза враз сделались отрешенными. — А что касается буквы… Мне вдруг показалось, что я увидел фрагмент ее надгробного камня. Даты жизни. Фамилию и инициалы. Ее звали Соня. Как странно устроена наша память, да?

— Спасибо. — Я с искренним чувством благодарности похлопал его по колену, вспорхнул с лавочки, полетел в сторону стройки и очень быстро нашел то, что искал: в серой горке цементной пыли, выползшей из мешка с распоротым брюхом, тускло поблескивали ключи.

Спрыгнув на землю, я отряхнул запылившиеся брюки и протянул Коте, поджидавшему меня у забора, раскрытую ладонь:

— Ваши?

Он недоуменно осматривал связку и кивнул.

— Ну так войдем. Добудем твои права.

Marmota menzbieri в самом деле безобидный зверек, питающийся сочной зеленью побегов, но тот экземпляр, что наведывался в подвал часа три тому назад, как видно, давно забыл о своей травоядной природе — в застойном воздухе подвала, настоянном на запахах порока, я тут же, едва мы с Котей оказались у барной стойки, уловил два сладковатых аромата. Первый был отчетлив — так пахнут пороховые газы. Второй размыт, менее внятен, но я его тоже опознал: это был запах свежей крови.

Киса, наверное, и в самом деле любил брусничное желе. Но не настолько же, чтобы улечься в сладкую жижу лицом вниз.

Наелся он на всю оставшуюся жизнь — ему выстрелили в затылок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Острый приступ голода настиг меня именно в тот момент, когда в застойном воздухе подвала я уловил запах свежей крови. И я уже ничего не мог с собой поделать: наскоро распростившись с Котей, наказал ему вызвать милицию, а сам полетел домой, торопясь успеть до закрытия продуктового магазина. Нельзя сказать, что этот продмаг сильно отличался от остальных ассортиментом или же ценами, но он имел огромное преимущество: в нем был выделен небольшой закуток под мясной отдел.

У магазина был договор с подмосковным хозяйством, и потому на витринном лотке лежали не заскорузлые полуфабрикаты в закатанных мутноватой пленкой пенопластовых ванночках, но настоящая свежатина — в меру сочная, источающая так сладко тревожащие обоняние запахи пропитанной кровью плоти.

Я взял четыре толстых говяжьих ломтя. Продавец в замызганном белом фартуке на голом торсе лишь озадаченно кхекнул, протягивая мне пакет.

У него были отвратительно грязные пальцы с траурными ободками под ногтями, однако соображения гигиены меня в тот момент не волновали — голод не тетка. Я едва дождался, когда раскалится сковорода, не смазанная маслом. Мясо, не приправленное солью и перцем — они лишь портят вкус продукта, — едва успело покрыться корочкой, как тут же перекочевало на тарелку: бифштекс лишь тогда съедобен, когда обильно набухает кровью, это каждому охотнику известно.

Насытившись, я обвел равнодушным взором унылую обстановку моего пропитанного пылью гнезда: с мутноватыми от городской копоти стеклами; с высоким, под потолок, стеллажом, на полках которого выстроились бессистемно (тут Набоков удачно применил хоккейный силовой прием против Чейза, припечатав его к бортику, а Умберто Эко бодался с Платоновым) и, в общем, неряшливо распиханные книги; с бабушкиным сундуком и ее же огромным, совершенно неподъемным платяным шкафом, образующим нечто вроде монументальной стены, отгораживающей от гостиного пространства большой комнаты его спальную половину, где стояла обширная, ревматически постанывавшая кровать.

Я включил телевизор — как раз в тот момент, когда на экране поплыли титры, представлявшие фильм «Однажды в Америке», — убрал звук и так сидел, следя за перипетиями немого кино, и опять не заметил, как рука моя потянулась к телефону, а пальцы уверенно пробежали по клавиатуре.

— А-а-а, это ты, мой милый… — отозвалась она запыхавшимся голосом после множества гудков. — Я выходила с Шерлоком на ночь погулять. Услышала звонок еще на лестничной площадке, понеслась очертя голову к телефону, споткнулась в коридоре, там так темно… Но, слава богу, успела.

— Извини, детка, но зачем же ты бежала… Я бы дождался. Или перезвонил бы потом. И вообще, это мог звонить не я.

— Ну что-о-о-о ты… — протянула она, улыбнувшись. Мне казалось, я воочию вижу эту странную, вызванную приливом не вполне ясного настроения улыбку. — Я знала, что это ты звонишь. Вот и побежала.

Закладка:

Вот еще какой-то звук…

Он проявился справа, в самом отдаленном углу кладбища. Он был слаб и нес в себе отзвук проглоченности, что ли, — будто замкнутая в почти непроницаемый для звука чехол бутылка шампанского внезапно вытолкнула пробку.

Природа этого звука была мне знакома — так работает глушитель, навернутый на ствол.

Я очертя голову ринулся вслед за Милой.

Она лежала, подогнув под себя левую ногу, на асфальте у развилки аллей — как раз на том открытом участке кладбищенского пространства, где, не защищенная деревьями, представляла собой идеальную мишень.

Я даже не пытался нащупать пульс в ее опрокинувшейся ладошкой вверх руке. Пуля попала ей в висок.

Я прикинул расстояние до того укромного, притаившегося в дальнем углу кладбища места, где, как мне показалось, должен был находиться источник проглоченного звука, — в ту сторону тянулась ровная лента асфальта.

Метров пятьсот.

Полетев на запах пороха в конце аллеи, я очень скоро — запах здесь был плотнее — нашел место, откуда был сделан выстрел: куст старой сирени, растущий вплотную к выкрашенной серебрянкой ограде, за которой стоял массивный куб отполированного черного гранита.

Я уселся на траву, поднял глаза и встретился взглядом с вороной, сидевшей на нижней ветке канадского клена, растущего метрах в десяти от ограды, на противоположной стороне узкой аллеи. Она пялилась на меня пуговичными глазами и молчала.

— Черт бы тебя взял! — крикнул я ей. — Ты что, настолько очумела в духоте, что даже не подняла крик, когда этот парень вышел из укрытия и поднял ствол?!

Ворона нахохлилась, широко распахнула клюв и, истерично прокаркав, вспорхнула с ветки.

Выходит, дело дрянь. Значит, тут поработал профессионал — если даже чуткая птица никак не среагировала.

В том, что это соображение недалеко от истины, я убедился спустя минут пять, когда, двигаясь по следу запаха — теплый металл, порох, оружейная смазка, — выбрел к стене, огораживающей кладбище, к ней привалился боком металлический мусорный контейнер, набитый пучками засохшей травы, увядшими цветами, ржавыми остовами засохших еловых веток и прочими отходами деятельной кладбищенской жизни.

Там, под ветхим, промасленным ватником, я ее и нашел — еще не успевшую остыть винтовку СВД с простой оптикой.

Я оставил винтовку там, где нашел, вернулся на линию огня, обшарил пространство в радиусе метров двадцати — ничего. Никакого следа стрелок не оставил.

Не меньше получаса ползал на четвереньках между оградами, пока наконец не нашел место, где он сидел, — почти на виду, в двух шагах от аллеи, за ветхой оградкой, приютившей заросшую травой могилку с покосившимся крестом. Все говорило о том, что покоившегося здесь человека никто не навещал последние лет пять, и тем не менее на трухлявой лавочке была аккуратно расстелена газета, от которой исходил запах свежей типографской краски.

Немудрено — датирована она была сегодняшним числом.

Я опустился на лавку, огляделся. Хорошее место. Отсюда просматривалась аллея, по которой шла в глубь кладбища Мила.

Я принюхался, надеясь уловить тот особый запах, который я неплохо знал, — запах ментуры.

Но его здесь не было.

Зато над могилкой едва уловимо блуждал другой запах.

Он показался мне смутно знакомым. Но где, когда, при каких обстоятельствах я его встречал, оставалось неясным.

Усевшись за руль раскалившегося на солнцепеке «гольфа», я достал из кармана мобильник, намереваясь позвонить Лис, — мало ли какие у нее созрели планы на мой счет. Привычно вывел на крохотный экран список абонентов из телефонной книги и, выбрав знакомый номер, уже хотел было нажать клавишу «о'кей», но что-то меня остановило.

Список возглавлял свежий номер, заброшенный мной в память вчера на всякий случай, — телефон принадлежал кафе «Каприз».

Что-то Фанни говорила мне про Тоню… Ах да, ее взяли на загородный пикник, будет только послезавтра.

Я глянул на кладбищенскую стену, за которой клубилась зелень древесных крон, и вдруг ощутил, как тревожно засосало под ложечкой, — перед глазами возникла женщина с простреленной головой, лежащая на теплом асфальте.

Мой вызов улетел в противоположную от метро «Аэропорт» сторону, его сигнал отозвался пиликаньем зуммера в аппарате, который стоял, как я успел заметить вчера, на стойке бара. К телефону долго никто не подходил. Наконец трубку сняли.

Ну? — вместо приветствия произнес хрипловатый рык, в котором я не без труда узнал голос Фанни.

— Что у тебя с голосом?

Она помолчала, тяжело дыша в трубку.

— Да так, проблемы… Вчера после твоего ухода заявилась одна сумасшедшая и устроила настоящий погром. Видел бы ты эту фурию. Это не баба, а ураган какой-то.

Я хотел было сказать, что Людмила Львовна мало похожа на фурию, но вовремя прикусил язык.

— Да и вообще… — продолжала Фанни, — все одно к одному.

— Что еще кроме визита фурии?

— Тоня… Ну та девочка, о которой ты вчера спрашивал.

— Что? — почти без голоса пробормотал я, потому что смутный толчок тревоги, зародившийся на кладбище, опять отозвался болью под ложечкой.

— Да что! Кинула клиентов, вот что…

Секунду я молчал, прикидывая, что бы такой поворот дела мог означать, но сформулировать так и не смог.

— Как это — кинула? — спросил я.

— Да как! Очень просто. Смылась с этой чертовой дачи — и все тут. Мне клиент только что звонил. Требовал компенсацию. Они там, судя по всему, только что очухались после вчерашнего, освежились пивом. Ну сам знаешь, в таком состоянии мужикам хочется женской ласки. А девочки нет. Тю-тю. Вчера была на месте, а сегодня нет.

— Большая компания?

— Да нет, трое. Бывшие товарищи по институту встретились. Насколько я знаю, со слов парня, который заезжал за Тоней, они так здорово под вечер надрались, что до дела у них с девочкой так и не дошло. Ну вот хозяин дачи решил с утра наверстать упущенное, а тут — облом. Придется отправлять туда новую девочку.

— Ну так отправь, — намеренно зевнул я.

Она помолчала.

— А вот это уже третья проблема. Мой шофер вчера ночью долбанул тачку. Но это еще полбеды. Он поцапался с гаишниками, и те без долгих разговоров отняли у него права… Черт! Лось придурочный!

Я усмехнулся про себя — мы с Фанни одинаково определили породу Андрюши. Я прикрыл глаза, восстанавливая в памяти облик девочки-одуванчика, и подумал, что вряд ли она рискнет в очередной раз нарываться на скандал.

Что-то в этой истории было не так.

— У меня до вечера есть время, — сказал я. — К тому же я на колесах.

— Знаешь, — голос ее потеплел, — если так, то выручи меня… Чем продиктован твой благородный порыв?

— Чувством искренней к тебе симпатии.

— Врешь, — грустно отозвалась она.

Разумеется, я врал. Просто меня все больше беспокоила эта история. Потому, заехав в кафе и прихватив там девочку — одну из тех, кто сидел вчера за праздничным столом, — я всю дорогу до дачного поселка молчал, лишь время от времени искоса поглядывая на свою спутницу. Она была из породы пышечек — ниже среднего роста, полненькая, с круглыми лицом, в котором все будто было на месте, но все слишком миниатюрно: и сдобные щечки, и чуть вздернутый носик, и припухший маленький рот.

— Ты купальник-то взяла? — спросил я, сворачивая с трассы на бетонку, убегающую в сторону леса, сквозь зелень которого мелькала рыжим колером кровельная черепица. — Там у мужиков, насколько я понял, есть бассейн.

— Купальник? — переспросила она, поворачиваясь в мою сторону. — Зачем мне купальник на работе?

— М-да… — сконфуженно протянул я, сворачивая с узкой аллеи, вдоль которой тянулся монументальный забор из красного кирпича, к мощным стальным воротам, створки которых были распахнуты. Посреди обширного, поросшего старым ельником участка стоял скромных размеров двухэтажный дом.

Слева, у неряшливо на первый взгляд сложенной из разнокалиберных гладкобоких камней стены — на самом деле эта стилизация под простоту выглядела очень изящно, — по соседству с маленькой нишей, давшей приют вялому, тускло журчащему фонтанчику, сидели на пластиковых стульчиках похмельные однокашники.

— Посиди в машине, — скомандовал я сдобной девочке и направился к разминавшимся пивом ребятам.

Судя по количеству бутылок шампанского, раскиданных вокруг жаровни для приготовления барбекю, вчерашний бой был жарок. Бойцам, видимо, было лет по сорок, но после вчерашнего они выглядели гораздо старше.

— Привез девчонку? — унылым тоном спросил один из них, потянувшись к ящику, снаряженному мелкокалиберными бутылочками пива «Невское».

— Допустим, — сказал я, оглядывая участок, занимавший, по самым скромным прикидкам, не меньше гектара.

Старый, сумрачный ельник, жарко дыша запахом сухой хвои и вязкой древесной смолы, с явной неохотой отступал в глубь участка и отбрасывал густую тень на тщательно выровненный и идеально выбритый английский лужок. Посреди его голубел небольшой бассейн, на кафельном бортике которого стояло несколько пустых пивных бутылок. У противоположного бортика застыл на приколе плавучий сервировочный столик с парой пустых пивных стаканов и розеткой для соленого арахиса. Я мысленно вписал в эту благодатную картину Милу — она смотрелась бы в родной стихии просто восхитительно, — и мне стало не по себе.

Закладка:

С минуту они сидели вокруг столика в каменных позах. Наконец смысл моей короткой речи начал доходить до них.

— Вот черт! — в сердцах шарахнул по столу кулаком хозяин поместья. — И что на это скажет моя жена?!

Покачав головой, я развернулся и побрел к машине. В голове не было никаких мыслей.

Худшего места для встречи трудно сыскать — Денисов назначил мне свидание на Пушкинской, и я, не подумавши, согласился: то ли потому, что день выдался не из легких, то ли состояние полуденной дремоты притупило способность соображать, а может быть, свирепый взгляд автоинспектора, обогнавшего мой «гольф» на трассе, летящей из пригорода к Москве, заставил меня с максимальной поспешностью свернуть разговор, который я вел по мобильному телефону на полном ходу. Так или иначе, я согласился и часам к четырем, с огромным трудом пробившись на Тверскую, вновь пожалел об этом: пытаться куда-либо приткнуть машину на раскаленном пятаке напротив станции метро было делом безнадежным. И все же мне повезло: в парадном строю «мерседесов», среди которых самым задрипанным можно было признать серебристый пятисотый, образовалась лакуна, и я успел юркнуть в нее, опередив красный «ягуар».

Вернувшись к стеклянному кубику троллейбусной остановки, я поискал глазами Денисова. Он сидел за одним из круглых столиков у подножия «Пирамиды» и медленно листал толстый журнал. Заметив меня, он его захлопнул и сделал мне знак рукой. И опять мне выпала удача. Метнувшись к только что освободившемуся месту, я успел ухватить стульчик.

— Повезло девушке, — начал я разговор с Денисовым, одновременно наблюдая за привычной сценой быстрого уличного знакомства двух молодых людей. — Пэ-эм — один из самых удачных здешних вариантов.

— Пэ-эм? — переспросил Денисов, проследив направление моего взгляда.

— Продвинутые мотоциклисты. Они подъезжают ближе к концу дня. Скоро тут будет не протолкнуться от роскошных мотоциклов, каждый из которых стоит как средних размеров яхта.

— Зачем?

— Как — зачем?.. Себя показать, на людей посмотреть. Возможно — снять девочку и развеяться. Большинство этих ребят днем изнывают в кондиционированных офисах банков и крупных корпораций, а вечером подтягиваются сюда.

— Снять девушку? — насупился Денисов, вертя головой в поисках клиенток полиции нравов.

— И не ищи, — предупредил я. — Проституток тут на найдешь. Здешний контингент девчонок составляют секретарши, начинающие манекенщицы, продавщицы из бутиков, школьные училки, издательские редактрисы, ну и прочие представительницы типично женских профессий.

— Но они… — Денисов замялся, — торгуют собой?

— Только в известном смысле. Знаешь, с зарплатой секретарши не очень-то сунешься в ресторанчик вроде «Царской охоты». Или на закрытый раут в какой-нибудь клуб, где бутылочка кока-колы стоит полтораста рублей. А так — пожалуйста. Видишь?

Продвинутый мотоциклист снял с головы большой черный шлем и оказался именно тем, кого я и предполагал увидеть: лет тридцать пять, здоровый цвет лица, идеальная стрижка, умный взгляд темных глаз, — скорее всего, успешный сотрудник крупной компании, вплотную подобравшийся к уровню топ-менеджера. Блондинка, покивав с улыбкой на предложение байкера, уверенным движением перекинула ногу через сиденье, подарив публике возможность созерцать ее нижнее белье. Продвинутый мотоциклист водрузил шлем на голову, «БМВ», приглушенно урча, соскочил с бордюра и влился в железный поток Тверской.

— Ага, — начал догадываться Денисов, — здесь имеет место некая особая разновидность блядства — интеллигентная.

— Что-то вроде этого. И все-таки я не понимаю….

— Чего? — спросил после паузы Денисов.

— С какой стати майор уголовного розыска, специализирующийся на делах, входящих в компетенцию полиции нравов, вдруг заинтересовался моей скромной персоной. Только не надо меня убеждать, что я тебе просто симпатичен.

Какое-то время он молчал, глядя перед собой, и я заметил, как на его скулах нервно заходили желваки.

— Я хочу сказать, — почти не разжимая губ, мрачно произнес он, — что не люблю, когда мне бьют по рукам и прозрачно намекают: отвянь, не суйся не в свое дело.

— Ты хочешь сказать, что намеки касались этой истории годичной давности?

— Да… — Он откинулся на спинку стула, усмехнулся, повернувшись ко мне. — Вот я и решил тебя завербовать, поскольку формально не имею права копаться в этом деле. Мне в этом праве отказано, причем на самом высоком уровне. А ты у нас вольный стрелок. Тебе и карты в руки. Тем более что ты, будучи ночной птицей, прекрасно ориентируешься в этой среде.

— Согласен! — Я подался в сторону Денисова и, перейдя на сокровенный шепот, продолжил: — Нам надо условиться о паролях, явочных квартирах и системе связи. О гонораре можешь не беспокоиться… я буду работать на тебя из идейных соображений. Итак?..

— Место встречи изменить нельзя, — в тон мне отозвался Денисов, постреливая по сторонам быстрыми взглядами. — Встречи для связи здесь — по четвергам. Следи, чтобы за тобой не было хвоста.

— Как я узнаю связника?

— У него в руках будет порнографический журнал. Вот этот.

Он закинул ногу на ногу — журнал соскользнул с колен на землю и распластался, развалив глянцевые крылья, совершенно в той же позе, что и тот, который метнула некогда в окошко подвозившей нас «Нивы» Бэмби. Мало того, это был тот самый журнал. Спутать я не мог: обложка представляла блондинку в белоснежном боди, с алым, томно распахнутым ртом и таким бюстом, что казалось, он вот-вот выпадет с обложки.

Денисов хотел поднять журнал, однако я опередил его, цапнул журнальчик, положил себе на колени.

— Ага, ты, как я вижу, вполне освоил контекст.

Я рассеянно пустил страницы веером. В мельтешении перед глазами пестрых, смазанных быстрым полетом глянцевых листов картинок на мгновение мелькнуло нечто знакомое.

Раскрыв журнал в нужном месте, я едва не опрокинулся со стула.

Это был симпатичный разворот, выполненный в голубых тонах: обнаженная юная девушка лежала в патрицианской позе на широком диване, застеленном светлым, с пышным ворсом ковром. Утопая в мягкой шерсти, она лежала., подперев щеку рукой, и несколько напряженно глядела в объектив.

Должно быть, я впал в состояние прострации, потому что Денисов тронул меня за локоть:

— Эй, ты что? У тебя такой вид, будто ты впервые увидел обнаженную натуру.

Не впервые. Последний раз именно эту натуру я видел у себя на кухне. Это была Бэмби.

Я перевернул страницу. Потом еще одну и еще. Я насчитал штук двадцать фотографий, запечатлевших мою знакомую, причем порой в крайне рискованных позах. Сейчас так не снимают, — похоже, пикантная съемка была выполнена не вчера. Да и Бэмби на этих фотографиях было от силы лет шестнадцать.

— Знакомая? — спросил Денисов.

— В некотором роде да. Подаришь на память? — Денисов согласно кивнул. — Где ты взял это роскошное издание?

— Не знаю. Нашел на столе в отделе. А что?

— Мне надо бы эту девчушку разыскать.

— Ну так ищи. Ты же теперь внештатный агент полиции нравов. — Внимательно поглядев на меня, Денисов серьезным тоном спросил: — В чем дело?

— Надо бы эту девочку разыскать, — повторил я. — По твоим ментовским каналам поискать.

— Интересно как?

— Да черт вас знает. Объяви розыск.

— С ума сошел? — хмыкнул Денисов. — Для этого нужны веские основания.

У меня не было намерения посвящать его в детали последних событий, но выхода я не видел. Потому в общих чертах набросал ему хронику своих приключений — начиная с визита в фирму «Кондор» и заканчивая сегодняшней поездкой в загородный поселок.

Некоторое время он напряженно молчал, поглаживая подушечками пальцев уголки рта.

— Черт, а у тебя, выходит, опасная профессия, — заключил он.

— Не без того. Помоги мне. А я помогу тебе. Ты ведь, если я верно понял, не оставил попыток понять, что стоит за странным налетом на бордель, приютившийся в квартире моего школьного учителя?

— М-да, — кивнул он. — Пока я вижу, что трупы так и валятся тебе под ноги… Три трупа, если я еще не разучился считать.

— Пока — да. А дальше — не знаю. Вокруг этой очаровательной девочки вертятся какие-то странные дела. Потому-то мне и надо ее повидать.

Я снова раскрыл журнал на первом развороте. Короткий текст, тиснутый снизу, в белом поле пушистого ковра, сообщал, что съемке уже несколько лет. За это время героиня пикантного сюжета успела сделать прекрасную карьеру манекенщицы в модельном агентстве «Бьюти» и высоко котируется в зарубежных кругах, связанных с миром высокой моды. Что ж, по крайней мере, теперь понятна была ее реакция на этот журнальчик.

— Ладно, — нарушил молчание Денисов, — попробую.

— Ты не пробуй, а сделай.

Закладка:

— Почему ее выпустили?

— Надавил кто-то сверху. Кто-то очень влиятельный. Он вроде бы крайне заинтересован, чтобы наша фирма была чиста. Чтобы за ней ничего не тянулось. Ни единого грязного следа. Бизнес должен работать как швейцарские часы. И столь же импозантно выглядеть внешне — ни единого пятнышка.

Я прикрыл глаза, вспомнил, сколько видел крови — на асфальте кладбищенской аллеи, на траве солнечной лужайки.

— Стрельба по беззащитным женщинам тоже входила в твой сюжет?

— Это уже совсем не мой сюжет, молодой человек. Эти эпизоды вписаны в наш с вами текст другой рукой. — Он втянул голову в плечи и зябко поежился. — И у меня, сказать по правде, что-то нет желания попасть под эту руку.

Понимаю… Судя по тому, чему был свидетелем, они профессиональные охотники. Интересно, за каким охотхозяйством эти стрелки числятся.

— А что касается вашего старого знакомого, то он в самом деле стал неуправляем. Не слушал добрых советов. А ведь ему — равно как и мне, поскольку мы равноправные партнеры в нашем бизнесе, — не так давно поступило одно серьезное предложение. Я согласился. Слово было за Леней.

— Предложение?

Я живо припомнил тексты Бэмби, где вскользь говорилось о каком-то загадочном предложении, и спросил:

— Какое, если не секрет?

— Передать бизнес в другие руки.

— И большие отступные?

— Эти отступные не имеют денежного выражения. Существует иной вид отступных.

Понятно. Связи. Возможность ногой открывать двери, закрытые для простых смертных. Попадать в те коридоры, по которым чужие не ходят. И стало быть — возможность увеличить объем теперешнего капитала во много раз.

— Но вы, молодой человек, поломали все дело. Леня получил бы пулю в голову, а мы не знали бы проблем. Я потенциальному новому хозяину дела пообещал, что проблем не будет. Мы остаемся на своих местах, бизнес идет своим чередом и даже развивается. Просто контора сменит хозяина.

— А с новым хозяином Леня не договорился?

— Ай, оставьте вы! — взвился Селезнев. — Уперся, как баран. Он с маниакальным упорством желает сохранить status quo ante, то есть прежнее положение вещей. А это по меньшей мере глупо. Впрочем, ему-то что? Сидит себе во Франции, катается на «феррари», шастает по кабакам, время от времени попадает в истории. И отстегивает адвокатам по полторы сотни тысяч баксов. Словом, ведет богемный образ жизни. Сволочь!

— Что это ты так резко про шефа?

— Начнем с того, что Леня — шеф лишь номинальный. Мы, повторяю, деловые партнеры в этом бизнесе. Реально его сделал я, вот этими руками. — Он опять показал мне ладони и пошевелил пальцами. — Вся черновая работа была на мне. Ленчик лишь продуцировал идеи. Ну как же, он же у нас творческая личность! Да, возможно, творческий его потенциал с моим не сравнится. Но я человек сугубо практический. И именно я превращал Ленины идеи в реальный бизнес. — Он помолчал, будто припоминая что-то. — Справедливости ради надо сказать, что у нашего общего знакомого в самом деле светлая голова. И это в его светлую голову пришла хорошая мысль — не просто подкладывать роскошных манекенщиц в койки нужным людям… Ну компромат, дело, конечно, хорошее. Но куда важнее та информация, которую девочки могут добыть в нужный момент… О бизнесе. О тех решениях, что зреют в высоких кабинетах. Эта информация бесценна. И заинтересованные в хорошем бизнесе люди готовы платить за нее неплохие деньги.

— Вы говорите — добыть в нужный момент… Что за момент?

Он повертел головой с таким видом, будто ему стал вдруг тесен крахмальный воротничок, и медленно, рассекая фразу паузами, изрек

— Omne animal triste post coitum.

Я помассировал глаза, прикидывая возможные варианты перевода очередного не ржавеющего в веках изречения, а когда мне удалось докопаться до смысла, с интересом глянул на Селезнева.

— Я учился в медицинском, — пояснил он. — Когда-то. Три курса. Немного знаю латынь. Разумеется, в рамках сугубо медицинских. А. впрочем, вам этого не понять.

— Ну отчего же? — рассмеялся я. — Я ведь по первой своей профессии, а теперь, скорее, по призванию — натуралист, биолог. И тоже немного знаю латынь.

— Как это мило! — оживился он. — И что вы думаете по поводу этой крылатой сентенции?

— На мой взгляд, значение ее куда шире, чем медицинский смысл.

— Да что вы? — изумился он.

— Вы правы: после коитуса на всякую живую тварь накатывает печаль. И ее тянет на откровенность.

Я поднялся из кресла, прошелся по библиотеке и вернулся на свое место.

— Но вы как будто сейчас не слишком печальны. Что вас вдруг сподвигло на откровенность?

Некоторое время он с искренним сожалением глядел на меня. Потом тяжко вздохнул:

— А вы, молодой человек, как это ни прискорбно, уже труп. Почему бы не пооткровенничать с трупом? Мертвые неболтливы, знаете ли…

Я расхохотался:

— И вы туда же! В последнее время я чуть ли не каждый день слышу эту фразу.

— Какую?

— Да вот эту: ты, парень, труп. Но я пока, как видите, в добром здравии. Кто неболтлив, так это твой мент.

Он поморщился.

— Он дурак. Бывший мент — этим все сказано. И потом… ему все равно пришлось бы уходить из этого бизнеса. Новые хозяева нашей фирмы ментов на дух не переносят. Это у них в крови — давняя вражда двух солидных контор. Корнями она уходит в советские времена.

Мне стало не по себе.

Кто во все времена располагает настолько мощной властью и влиянием, чтобы открыто враждовать с Министерством внутренних дел? Только одно ведомство.

Должно быть, эта догадка слишком явно отразилась в моих глазах, потому что Селезнев ухмыльнулся:

— Верно, молодой человек. Деловое предложение поступило именно оттуда. И это, как вы понимаете, как раз то предложение, от которого невозможно отказаться.

Я достал из кармана носовой платок и завязал узелок на память: позвонить Денисову и стребовать ящик коньяка. Он заключил заведомо проигрышное пари. С конторой, располагающейся в Большом доме, тягаться дело безнадежное.

Значит, бизнес переходит под стальное крыло.

Мой собеседник бросил взгляд на часы и, отжимаясь руками от массивных подлокотников, начал медленно подниматься из кресла.

— Извините, молодой человек, но мне пора. Скоро начнут собираться гости. Надо бы встретить их в холле. А до того забежать на кухню ресторана и отдать кое-какие распоряжения. Я тут устраиваю маленький прием для… — он смешался, подбирая верное слово, — скажем так, для небесполезных в бизнесе людей. Кстати, — он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек оттуда несколько белых продолговатых конвертов, один протянул мне, — это приглашение на вечеринку. На два лица. Заходите.

Откинув клапан конверта, я обнаружил внутри черную открытку, тисненную золотом, и усмехнулся: это была точная копия той, что осталась у меня дома как память о посещении приватного междусобойчика на загородной вилле. Я сунул ее в карман и только теперь обратил внимание на праздничное оперение Селезнева — смокинг, ослепительно белая рубашка, галстук-бабочка.

— А теперь, увы, я должен вас оставить.

— Минуту.

Я поправил его бабочку и легонько пихнул в грудь. Селезнев отшатнулся и упал в кресло. В его взгляде не было испуга.

— И что дальше?

Я постоял напротив него, раскачиваясь с пятки на носок. Что дальше, я не знал. Просто думал о том, что не стоило ему так подчеркивать свою активность: все сам — приглашал в свой подвал девочек, беседовал ласково, подписывал договора, ездил по командировкам, договариваясь с борделями… Столько хлопот.

— Помнишь, давным-давно — твой офис еще располагался в подвале дома на Садовом кольце — к вам сдуру, увидев в газете объявление о наборе танцовщиц, залетела одна ласточка?

— М-м-м, — он покачал головой, — их много залетало. Ах, какое было время! Все только начиналось, все еще только…

— Стоп! — оборвал его я. — Давай не отклоняться от темы. Это была особенная ласточка…

Он слушал меня опустив голову и задумчиво поглаживая утолки рта, потом на минуту прикрыл глаза, сопоставляя, как видно, мой набросок с теми образами, что блуждали в его памяти.

— Да-да, — наконец кивнул он, — я ее помню. Милая девочка. Мы с ней мило беседовали. И я ее убедил принять наше предложение. Но договор с ней подписывал не я.

— Я знаю, кто подписывал.

Он хмыкнул, стрельнув в меня коротким взглядом, и покачал головой:

— А что с ней стало?

Приступ знакомой костной боли заставил меня поморщиться, и только чудом я сумел удержать руку, тянувшуюся к его шее.

— Что с ней стало, тебе на самом деле неинтересно. Но, уверен, сейчас тебя должно волновать другое — что стало со мной.

— Не понял. К чему вы это?

— К тому, что утки вообще-то в мой рацион не входят. Но если какая-то из них сдуру сунется на мою территорию, у меня не останется выбора.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге