Карта и клавесин

Глава 1

Когда я перешел в четвертый класс, в моей комнате повесили политическую карту. Не физико-географическую, с белым океанским шельфом, стрелками пассатов, розой ветров, морскими чудищами, каравеллами и прочей тревожной романтикой, а именно политическую. Такую, где баллистические траектории ракет, стрелы танковых ударов, тайные тропы подводных лодок и штрихованные пятна резидентур.

Скрипя подплечными кобурами, вошли два бородатых отцовских аспиранта. Молча посадили меня на книжный шкаф, развернули трехметровый глянцевый рулон и с ювелирным усердием пришпилили его сотней обойных гвоздей к стене. Мне стало обидно — на этом пространстве быта я планировал устроить зимнюю биеннале своих фотографий. Ну да черт с ним, карта так карта. Учиться тоже когда-то надо…

Сначала эта карта стала для меня просто le mobilier[1]. Привычным глазу предметом обстановки. Просыпаясь по утрам, я пробегал взглядом из угла в угол — от рогатого чучела космонавта до коллекции африканских масок, которую пополнял дядя-диссидент, сосланный за волюнтаризм вечным консулом куда-то на Берег Слоновой Кости. Карту эту взгляд вроде как бы и не замечал. Впрочем, изредка я кидал в нее дротики. Все ведь умели делать такие дротики из хорошей швейной иглы, спичек, бумаги и суровой нитки.

Так продолжалось, пока в школе на политинформации девочка Катя, дочь второго секретаря горкома, не рассказала нам об историческом миролюбии нашей страны, ее титаническом альтруизме и той черной неблагодарности, с которой она все время сталкивается, влача свой громоздкий крест всепрощения сквозь границы и страны. Я был по-детски воздушно влюблен в девочку Катю и, конечно, поверил ей сразу же!

Дома я украсил карту Катиным снимком и уселся за клавесин, подперев щеку ладошкой. Катя смотрела на меня со строгой застенчивостью. Ее окружало багряное пламя миролюбия. Границы нашей Родины незыблемо охватывали одну шестую часть суши, Советский Союз простирался меж всеми океанами, тесня к их берегам жалкое разноцветье прочих — не столь добродушных и кротких — государств и народов. Я живо представил себе бесконечное и скромное прилежание наших безымянных солдат, которые упорно, из века в век, пядь за пядью не отдавали и не отдавали врагу родную землю, продвигаясь навстречу льдам и пескам, восходам и закатам. И исконной, советской этой земли становилось с каждым их шагом все больше и больше. В восторге перед этой трудной, но нужной работой я заиграл куранту Люлли, но до конца не довел, потому что из столовой уже звали обедать…

В пятом классе я влюбился в девочку Настю, а в шестом — в друга Диму. Их фотографии я тоже разместил на карте, виновато избегая Катин взгляд. Побежали месяцы и годы, замелькали лица и даже группы лиц. Мое ветреное сердце стало принадлежать Deep Purple, Depeche Mode и AC/DC. Затем меня попеременно покоряли Боб Дилан и Джонни Кэш. Но Родина была огромной и щедрой, ее покамест хватало на все. Вымпелы с гербами городов, виниловые пластинки, модели самолетов, какие-то карандашные наброски, латунные значки и медали и целые журнальные развороты с автомобилями заполняли ее, а конца и края ей все не было. Побывав в Праге, Варшаве и Дрездене, я обнаружил, что треть Европы на самом деле тоже наша, хотя и не вполне знает об этом. Так что у меня даже оставался запас площади. Жизнь торжествовала и бурлила, Родины было много! Ее громадное миролюбие обещало покорить весь мир.

Я был убежден, что так будет всегда, поэтому когда поздним летом 91-го года не нашел на карте привычно свободного места для набора редких пуговиц, отступил на два шага назад и наклонил голову, приоткрыв рот. Родина вся была отдана любви и скрылась за панцирем моего возмужания! Я погубил ее собственным жадным непостоянством, а неблагодарная семья народов разбежалась!

В задумчивости я смахнул пыль с крышки клавесина и хотел доиграть куранту, но в этот момент дверь отворилась и пропустила отцовского докторанта (бывшего аспиранта). К тому времени он остался уже один — его товарищ погиб, защищая диссертацию где-то за хребтом Гиндукуша. Черные шары оппонентов, надо думать, пробили его молодое тело ученого и труженика, когда он нес в отдаленные кишлаки знамя борьбы с угнетением и невежеством. Прихрамывая, оставшийся в живых докторант вышел на середину моей комнаты, церемонно поклонился, обратился к карте и минут сорок изучал ее. Спина его стала покатой, я мог видеть лысеющий затылок. Плечи безвольно опустились. Он повернулся ко мне, и я вдруг разглядел, как по жесткой скуле, о которую раньше можно было затачивать ножи, катится одинокая слеза.

— Какую страну проебли! — доложил он, но, вспомнив об этикете, добавил: — Quel dommage, jeune maître![2]

— Ага…— меланхолично вздохнул я, бросил пальцы на клавиатуру и вместо Люлли заиграл для него что-то искупительное. Кажется, из Генделя…

[1] Предметом обстановки (фр.)

[2] Какая досада, молодой господин! (фр.)