Карта Чагнара

Глава 1

В те далекие, сокрытые от человеческого понимания года, когда Комариом уже был покинут своим населением, Мху-Талан еще не покрылся льдом, а великий Эйбон и Морги, жрец богини Йудне, без вести пропали, в величественных замках Узулдарума, сложенных из мрамора с прожилками, при царском дворе жил картограф, чье имя Чагнар. На всю Гиперборею было известно его имя, ибо именно он создал первую карту континента, включающую в себя и острова на севере, и чудовищный ледник, безжалостно надвигающийся на Мху-Талан все с того же севера. Однако не только по карте главного континента был он известен: Через несколько лет после того Чагнар начертил точную карту земель Му, где чудовищная гора Ядит-гхо спит вечным сном. В распоряжении королей Гипербореи были и карты загадочной Лимурии, и точное расположение Р’льеха и Атлантиды в мировом океане. Весь известный тогда мир был нанесен на бумагу из кожи мастодонта великим Чагнаром. Он был далеко не последней персоной не только в Узулдаруме, но и во всей Гиперборее. Картограф имел с десяток красивейших наложниц, доставленных с самых разных частей света, с коими проводил свое свободное от путешествий время. Прекрасные виллы, сложенные из благородного дерева и мрамора с порфиром, были разбросаны по всему континенту. И, конечно, часто он бывал на царских пирах в столице, где сидел по правую руку от императора.

Однажды, когда Чагнар присутствовал на одном из тех застолий, когда уже все были до краев наполнены огненной жидкостью, между ним и одним высокопоставленным чиновником, отвечающим за религию, возник спор. Чиновник, чье имя было Кориан, утверждал, что Чагнар не сможет нанести на карту скрытые мраком темные коридоры таинственных, никому не ведомых склепов Зина, что идут под землей и имеют один из выходов под черными Эйглофианскими горами, а если быть точнее, то под одной из вершин, соседствующих с высочайшей Вурмисадрет, чье название Цуркалотрон. Чагнар, откровенно оскобленный подобным высказыванием, возразил:

— Право, Кориан. Не уж-то вы во мне сомневаетесь?

— Тем не менее, — продолжал он, отхлебывая из хрустального бокала с рубиновыми вкраплениями сладкое вино, — я ставлю все сорок своих рабынь и четверть моего богатства, что вы не сможете вывести путь и до тронного зала Зотаквы{?}[Тсатоггуа (см. Кларк Эштон Смит «Врата на Сатурн»)] не то, что все подземелье! Да если карта окажется у меня в руках к концу следующих двадцати пяти лунных циклов, то я отдам вам все то, что обещал! В противном случае вы отдаете мне то, что должен был отдать я.

Договор был заключен, и уже на следующее утро были объявлены сборы. В условиях было то, что Чагнар один, без кого-либо должен был спуститься, пройти, начертить и вернуться из склепов Зина, при этом оставшись в живых, и принести Кориану карту. Она должна была содержать все пещеры и гроты, включая чудовищный, освещенный черным светом Н’каи, где дремлет великий Зотакуа, пещеру покровительницы всех пауков Атлач-Начи, грот архетипов и даже ту пещеру с глиняными берегами, где вечной бурлящей массой бесконечно делится Абот, прародитель вселенской скверны. Однако если на его пути встретятся и другие гроты, то их очертания тоже должны присутствовать на пергаменте.

Чагнар начал свои сборы на следующее же утро. Кроме трех дюжин карандашей, сделанных из древесины титанических секвой, с десяток пергаментных листов, свернутых в трубку, вечного фонаря, и одного небольшого ножичка, выкованного на южном острове Ориаб, он взял медальон Звильпоггуа{?}[в Гиперборее так называли Оссадагову — старшее и любимое дитя Зотаквы (Тсатоггуа), получилось при слиянии Тсатоггуа, зачатое на Якше вместе с Шатак], который ему подарили жрецы в Мху-Талане как знак уважения. Этот медальон был лучшей защитой, куда более надежной и крепкой, чем любой щит. Он был дарован Эйбону Зотаквой, но могущественный чародей оставил его, когда вместе с Морги пропал, уйдя в небытие. По старой легенде, эта побрякушка содержит в себе страшную, невообразимую силу, которой не может сопротивляться ни единое живое существо. Если тот, на ком был надет этот медальон, умирал не своей смертью, а от чьей-либо руки, любимое дитя Зотаквы, чье имя Звильпоггуа, спустится с ночных небес, дабы покарать того, кто это сделал. А ведь всем известно, что гнев Звильпоггуа — это самое худшее, что может представить себе человек: Именно поэтому Чагнар брал его с собой. Он был уверен, что если люди и бездушные монстры Гипербореи сторонятся его носителя, то и жители подземелья должны быть не столь глупы.

На рассвете следующего дня Чагнар в сопровождении четырех королевских солдат вышел из Узулдарума, направившись на север. Джунгли, в которых, овеянный древними приданиями, стоял мертвый Комариом, древняя столица Гиперборейских королей, едва ли были проходимы, и вооруженный отряд долгие пять суток шел под густыми лианами, прежде чем на горизонте показалась черная вереница величественных Эйглофианских гор, где человекоподобные вурмисы живут в поверхностных слоях пещер. По подсчетам, они должны были достигнуть заветных вершин через три дня, и Чагнар уже готовился к тому, чтобы спуститься в черные пещеры, где ужасные гасты бегают незримыми призраками. Именно гастов картограф боялся больше всего, ибо хоть он и носил медальон Звильпоггуа, но он знал, что те твари, по-кенгуриному передвигающиеся во тьме, напрочь лишены мозгов, и имя движет лишь вечный глад и жажда крови. Несмотря на то, что, казалось бы, деревья должны были расступиться, джунгли становились лишь гуще. Словно колонны во дворце теснились стволы исполинских деревьев, а через их кроны ни единый луч света не мог пробить себе дороги. Тропа давно заросла плауновидными растениями, коих в те времена было немерено, и травой. Ведь после пророчества белой сивиллы многие века назад, которая предсказала смерть городу и всем тем, кто отважится в нем остаться, по этой дороге никто никогда не ходил. В одно мгновение стена леса расступилась, являя взору путешественников степь и горы, стоящие в нескольких десятках милях от их нынешнего местоположения.

Через два дня у подножья гор был разбит лагерь, в котором Чагнар мог провести окончательную подготовку и выйти в путь, чтобы достигнуть нужной высоты, где коварные вурмисы роют и живут в пещерах. Без всяких сомнений, Чагнар трепетал от страха, ибо прекрасно понимал, что эта работа будет куда опаснее, чем все предыдущие. Ведь даже ужасный ледяной демон, неразумные племена южных островов и многое другое, что он видел за свою жизнь, исполняя долг, никаким образом не сравнится с древними богами, что старше самих звезд и их безымянными детьми, спящими или рыщущими во тьме пещер. Он прекрасно понимал, что может уповать лишь на удачу и многолетний опыт, ибо если на его пути встанет гаст — известная, но далеко не единственная тварь, обитающая там, то кто знает, сможет ли человек с обычным ножом победить то, что долгие годы убивало и кромсало на куски.

Солнце лениво показалось над горизонтом в тот момент, когда Чагнар уже вышел из лагеря. Теперь ему осталось не более дня на поверхности перед много недельным путешествием под землю. На темном камне не росло ни единого растения, пусть то древнее дерево или обычный мох, склоны Эйглофианских гор были совершенно мертвы, ведь даже сухих кустов не осталось на первобытных пиках и утесах.

Уклон изменился, становясь практически отвесным, но взыскуемая точка была уже близко. Цепко хватаясь за малейшие выступы, Чагнар с тяжелым мешком за спиной, набитым разными приспособлениями для лучшего определения местности, карандашами и свитками, изготовленными из крепкой кожи мастодонта, вскоре поднялся да нужной ему высоты, располагающейся на отметке одиннадцать тысяч семьсот пятьдесят четыре футов, что составляло две трети от высоты Цуркалотрона. Здесь, словно вырубленная чьей-то исполинской рукой, располагалась пещера. Уклон, под которым она шла, был не столь большим, и отважный путник спокойно стоял на ее входе. Убегая незримым коридором вглубь горы, она терялась во мраке, сокрывающим его обитателей, однако чьи голоса не были сокрыты занавесом тьмы.

Из глубины прохода слышались невнятные бормотания, отдаленно походившие на лепет неконтактных народов земель Му. Когда же Чагнар сделал первый шаг вглубь, то голоса явно изменили свои тона. Из темноты начал нарастать чудовищный рокот, коим коварные вурмисы пугали незваных гостей, ибо ребристое устройство их гортани им это позволяло. Однако картограф не боялся этого, ведь на его шее весел самый надежный и безотказный щит, который только есть во всей Гиперборее. Едва остановившись у порога, Чагнар пошел дальше, заходя в объятия неразумного мрака. В одно мгновение из прохода на него вылетело человекоподобное существо, однако столь же внезапно, как и появилось, оно так же быстро попятилось, едва успев оскалить зубы. Его взгляд был уставлен на грудь картографа, где и красовался заветный медальон Звульпоггуа. Осмелев, Чагнар направился дальше, минуя ужасную пародию на человека, и вскоре вошел в небольшой грот. Здесь отовсюду послышался приглушенный глас, более походящий на скулеж собаки, и в свете нескольких слабых лучей, что все-таки смогли пробиться через оковы мрака, он увидел отвратительные лапы и несколько до невозможности обезображенных морд, чье сходство с человеческими нельзя было оспорить, и из которых торчали желтые клыки со стекающей по ней смрадной слюной. Но, несмотря на видное невооруженным взглядом незавидное положение Чагнара, ни единые вурмис не смел показаться полностью, а уж тем более напасть на картографа.

Между тем Чагнар присел, предварительно достав из-за спины рулон бумаги и деревянный карандаш. Неуклюже расположившись на полу, он развернул аккуратно свернутую бумагу, готовясь нанести первый коридор. Большой опыт мог позволить запомнить пространство вокруг, едва проведя по нему взглядом. По давно забытой технике нанесения карт, которую перестали использовать, когда великий Му ушел в мертвые пучины тихого океана, Чагнар осторожно вывел первые линии. Как была закончена эта работа, картограф встал, направляясь вперед и изредка останавливаясь, дабы вновь повторить изнурительный процесс. В кромешной тьме это было сделать куда тяжелее, да и страх, потихоньку нараставший в скованной груди Чагнара, усложнял и без того нелегкую работу. Однако пока ему было не о чем беспокоиться, ибо склепы Зина еще не начались, о чем свидетельствовало отсутствие чудовищных барельефов на влажных, обросших плесенью и мхом черных стенах и сводах пещер.

В один момент пещера, раскинувшая свои края на многие футы друг от друга, сокрывая их непроглядным занавесом тьмы, сменила узкий коридор. Однако то была не пещера Зотаквы, а лишь Донгурулиийские пещеры, служившие домом ужасным летучим Овлщаграм. Овлщагры были детьми Марл-Воргона, ужасного безмозглого слизня, которого великий Зотаква вместе с Звильпоггуой запечатал посреди пещеры, к которой в незримой темноте ведет лабиринт, берущий начало у подземелья Атлач-Начи и чей вход имеет форму звезды. Когда великий-дремлющий со своим отродьем пришли на землю с Сикраноша, они увидели непрестанно множившиеся существо без всякого объема и формы. Но в отличии от Уббо-Сатла, хранящей скрижали с памятью об ужасных Ктулхуте и Йог-Зототе, или источнике вечной скверны Аботе, Марл-Воргон не поглощал свои члены и детей, заполняя ими чуть ли не всю поверхность Земли. Тогда Великий Зотаква вместе со своим любимым отпрыском воспользовались ужасным заклинанием, которое не посмел написать даже сам Эйбон в своей проклятой книге. Оно упоминается лишь в Тарнул-Тартогул, написанной безымянным существом еще до того, как возникло время в том своем проявлении, каким мы его знаем. После прочтения слов силы Земля в момент отчистилась от отродий Марл-Воргона, и тогда Звильпоггуа произнес другое заклятие, знание о котором он получил вблизи холодной звезды Веги. Он подчинил себе и без того безумный разум древнего и заставил того вечно поедать себя, вновь и вновь отращивая себе некогда отгрызанные части. Овлщагры же были существа, которые были порождены между произнесением двух заклинаний: В них немыслимым образом смешивались черты, казалось бы, никак не смешиваемых сущностей. Сами, размером с взрослую овцу, у них были перепончатые крылья: Что-то между крыльями летучей мыши и чудовищных птерозавров; Десяток пар кислотно-зеленых, светящихся во тьме глаз, которые помогали им выбирать свою жертву, коей зачастую становились безмозглые халды. Но летучие твари не брезгали и человечинкой, ибо было достоверно известно, что некоторые люди входили в пределы Донгурулиийских пещер и более оттуда не возвращались.

Одним из таких примеров, еще долгие годы гремящий по всей Гиперборее, был случай Ралибара Вуза, без вести пропавшего в Эйглофианских горах во время охоты на вурмисов. Цепкие когти на сгибающихся в обратную сторону лапах крепко держали свою жертву, не оставляя ей и малейшего шанса. Само же тело постоянно меняло свое сущее, становясь то твердям существом, имеющим четкие границы, то бесформенной черной жижей. Короткая шерсть на макушке, вечно двигающиеся щупальца на лице, два белых рога, торчащих из них и поднимающихся на пол фута выше головы, ужасный длинный хвост и пронзительный визг, издаваемый ими в секунды парения в воздухе. Что может быть ужаснее?

Чагнар долгие дни обходил этот грот, слушая испуганные визги Овлщагров, разлетающиеся по всей пещере. Иногда картограф находил следы пребывания здесь кого-то, кто точно был разумнее бесформенных тварей — от обычных барельефов на стенах, изображающих тронный зал Зотаквы, до пугающих находок, описать которые он не осмелился. К превеликому счастью Чагнара из пещеры вел лишь один коридор, куда, закончив свою работу, он и направился. И вновь Чагнара с головой накрыли рутинные дела: Едва успевая начертить один кусок злосчастного подземелья, как другой вновь представал на его пути. Чагнар не считал дней, да и как то было возможно, но он точно знал, что уже прошло не менее девяти суток. И если он лелеял надеждой успеть в срок, то ему надо было поторопиться, ибо по истечению восьмидесятой доли всего времени картограф еще даже не вошел в овеянные старинными преданиями склепы Зина.

Наконец, изнурительные работы на какое-то время подошли к концу, и на пути Чагнара вновь зиял вход в пещеру. Из ее недр, сокрытых до поры от взгляда картографа, несся ужасный смрад, который походил на вонь только что раскопанной могилы. С содроганием Чагнар ввалил свое ватное тело в окаем пещеры, и, едва наступив на отвратительный пол, он почувствовал влагу, чей источник был вскоре найден. В не более чем тридцати футах лежало ужасное нагромождение, от которого и лился тоненький ручеек черной жидкости. Однако Оно не сидело на полу, Его подпирало некое подобие трона, вырезанного в черном камне, в котором руки неведомых зодчих вырезали на заре эпох причудливые узоры и барельефы. Неописуемый смрад, окутавший весь предел пещеры, брал начало именно от исполинской фигуры, до времени безмолвно сидевшей на троне. Сквозь черный сумрак Чагнар видел его очертания, но казались они столь невообразимыми и отвратительными, что он не верил своим глазам. Надутый живот, каким различил его Чагнар, походил на шар и был в диаметре не менее шестнадцати футов, что составляло чуть ли не три пятых всего тела. Маленькая голова лежала на животе и совсем не имела шеи. На ее лике причудливым образом сходились черты ленивца и отдельные нотки летучей мыши. Едва ли не разделяя голову пополам, на ней красовался рот, который без всякого труда мог проглотить средних размеров человека. С постоянной периодичностью отвратительная пасть то приоткрывалась, то закрывалась, и именно в те моменты на картографа накатывали сильнейшие волны смрада. Приглядевшись получше, Чагнар обнаружил не увиденное сразу неоспоримое сходство с жабой. Он не мог определить, в чем оно заключается: То ли в полузакрытых выпученных глазах, ясно сверкавших даже при полной темноте, то ли в налитых жиром губах, обрамлявших отвратительный рот.

Едва Чагнар сделал несколько шагов вглубь, как существо на троне не без трудностей лениво обернуло к нему своей взор и низким басом медленно заговорило, не открывая при этом свои налитые глаза:

— Кто посмел лишить меня покоя? — несмотря на то, что в интонации этой твари не было слышно злобы, Чагнар весь съежился. Ноги подкосились, и не опершись он на холодную стену, точно бы упал на покрытую кровью землю, теперь Чагнар это явственно понимал. И один лишь бог знает, что бы с ним произошло.

Вся его сущность словно бы стала меньше под гнетом исполинской туши, сокрытой тьмой пещеры. Тогда странное создание продолжило:

— Что заставило тебя спуститься в столь потаенные уголки земли? Я знавал одного жреца, кой был моим любимым. Ныне он прибывает на Сикраноше, вблизи моего дяди, имя которому Хзиулкуоигмнзхах, — последние слово Оно произнесло ужасным образом, невероятно выпячивая согласные и глотая гласные: Таким не может воспроизвести его человеческое горло. — До него ко мне забредал иной представитель вашего рода, однако был он послан могучим волшебником и моим близким другом. Кем же тогда являешься ты?

Оневмевшие от страха связки едва напрягались, дабы извлечь хоть малейший звук, а пересохший язык с трудом их превращал в едва ли членораздельные слова:

— Я… я… я картограф, чье имя было дано мне в честь могущественного божества Чагнар-Фагн, — и даже в подобной, совсем не подходящей для того обстановке, Чагнар с заметной гордостью в голосе выказал свое достоинство.

— Меня зовут Чагнар, — с все более возрастающей уверенностью продолжал он, — и я единственный, кто смог нанести на карту мою родную Гиперборею, овеянный приданиями континент Му, где на вершине горы Ядит-гхо стоит мраморный храм, — сказав это, существо на троне едва заметно поежилось, — и весь Мировой океан. И ныне я здесь, дабы Склепы Зина также легли на бумагу из кожи мастодонта.

Живая статуя напротив настолько неохотно и тяжело подняла плотные склизкие веки, что картограф был готов поклясться: Еще одно дьявольское движение — и вся эта громадная говорящая масса развалится на куски протоплазменной плоти, из которой некогда Она была сложена за самыми дальними звездами. Новая волна смрада повеяла в сторону несчастного Чагнара, сопровождаясь грузным дыханием.

— Картограф, значит? — в его низколобой голове, казалось, начались какие-то мыслительные процессы.

В эту секунду где-то в глубине пещеры, эхом отражаясь от стен, раздалось раздраженное кваканье.

Оцепенев от ужаса, Чагнар с содроганием понял, кто в первобытной лени пребывает перед ним. Все придания сошлись воедино, а так как их было великое множество, они четко описали обезображенные черты великого Зотаквы, вечным сном спящим под Эйглофианскими горами, вблизь своей проклятой пещеры, чье имя храниться несказанным страхом в сердцах людей и названа Н’каи.

Через некоторое время, которое Чагнар провел в полном оцепенении, жаба, восседающая на троне, казалось бы, зашевелилась и с неохотой, медленно высказала пару слов:

— Великий дремлющий пропускает тебя. Иди же в обитель моих детей…

Чагнар благодарил небеса за то, что великий не был голоден, ибо явственно понимал, что против него медальон не сработает, так как чудовищный Звульпоггуа ни за что не будет убивать своего любимого отца, а значит, уповать на него было бессмысленно. За раздумьями Чагнар преодолел пещеру, до конца ощущая тяжелый взгляд могущественного бога на своей спине. В противоположном конце грота расположился выход: Он был куда шире, чем тот, через который он пришел сюда, и вообще больше походил на природный карман, чем вырубленный чьей либо рукой проход. Чагнар сразу понял, что то за проход и куда он ведет, и не без страха осторожно придвинулся к нему. Он явственно чувствовал, что сокрытая непроглядной тьмой пещера куда больше, чем та, в которой он прибывал и поныне. Картограф не мог различить в том гроте и на фут, казалось, что вся тьма мира сосредоточилась в том месте, не позволяя обычным смертным узнать его секреты. И сколько Чагнар стоял, столько же отчетливо он различал невыносимый трупный смрад, доносимый незримым ветром из глубин исполинского грота.

Едва его глаза должным образом привыкли к тьме пещеры, как его взор выхватил непонятное картографу движение в глубине земной полости. Боже, да разве может природа сотворить такое? Какие бездны творят то, что Чагнар лицезрел в тот момент? Он был не вправе описывать увиденное, ибо оно противоречило всем законам разумного, что устоялись в его сознании. Да даже если бы Чагнар их и отринул, то не смог бы, ибо ни единое прилагательное или эпитет, когда-либо созданное человеческой цивилизацией, не имеет право претендовать на хоть отдаленное описание той твари. Она непрестанно менялась и было аморфной, не имеющей четких форм. Все черное до мельчайших деталей, жидкое, как вода, вечно колеблющиеся, словно через нее проходили мощные звуковые волны. С каждым шагом оно растягивалось, разливаясь ногой по внушительной части пола, а потом вновь собиралось и шло дальше. С ужасом картограф обнаружил, что именно от этого поражения и шел нестерпимый запах, и страх поселился в его душе от одной только мысли, что, когда смрад дорастал до невыносимого, это существо приближалось и, возможно, видело его.

По мере рассеивания черного занавеса Чагнара все больше била дрожь. В глубине темным нагромождением дремал град, ужаснее всех тех, что когда либо знала Земля. Когда он чертил карту мирового океана, Чагнар слышал и даже отдаленно видел ужасный Р’льех, в котором ждет своего часа Ктулху. Не мертв, но спит. Архитектура же этого города была столь же неописуема, как и его безымянное население. Циклопические башни, обвитые тысячами годами забытия, непрестанно менялись от того, под каким градусом на них посмотреть: Выпуклое становилось вогнутым, а казалось бы, отверстия, вырезанные специально для исполинских сфер, становились ровными блоками. Один угол вливался и выходил из другой лишь по воле его взгляда. Монолиты стояли угрюмыми столпами по всему городу, и чье предназначение никто не мог поведать точно. А самое ужасное это то, что по всему городу ползали те же отвратительные создания, что сейчас продвигалось перед Чагнаром.

Картограф застыл в ужасе, смотря на все то, что скрывалось от людского рода долгие тысячелетия, ибо ни единое человеческое существо не ступало на скользкий пол этой пещеры. Все это складывалось в картину столь фантастичную, что едва ли обычный человек сможет увидеть ее даже в самых смелых и ярких грезах детства, которые хранятся в нашем сердце вечными воспоминаниями о минувшем и навечно утраченном. И в циклопических дворцах и домах Чагнар видел прошедшие века, он видел саму древность, давно утраченную никчемной людской памятью и которая взывала не к разуму или сердцу, а к тем накрепко забытым хранилищам космической памяти и страха вне людского понимания, хранящимся в каждом из нас, но большинство никогда их не обнаруживает.

Еще никогда Чагнару не доводилось видеть такие пещеры, ибо она превосходила размером Донгурулиийские во многие десятки раз. Только чтобы пройти ее от края до края, Чагнару бы потребовалось не меньше десяти часов, а ведь ему придется обойти ее вдоль и поперек, дабы та точно перенеслась на карту. Несмотря на то, что изначально картограф боялся бесформенных тварей, на самом же деле они с трепетом и ужасным булькающим звуком неслись прочь, лишь предстояло ему приблизиться на тридцать футов. Медальон делал свое дело, в этом Чагнар не сомневался. По началу картограф обходил стороной так называемые "дома", но все таки любопытство взяло верх, когда из одного из них послышался сдавленный стон…

Отворив или, вернее сказать, пройдя сквозь дверь, Чагнар обомлел и немедленно покинул помещение. Его усталому от серых стен и вечного сумрака взору предстало нечто ужасное: то, что было древнее времени и было забыто еще до появления забвения. В освященной красным светом комнате, напоминающей чем-то помесь полусферы с еще не открытой гиперсферой, Чагнар увидел, как шлейф все того же света ложился багровым покрывалом на каменный пол, над которым безмолвными монолитами высились три алтаря, безжалостно нависших над головокружительной пропастью, ведущей еще глубже, чем дано. За ними полуоткрытой громадой висело некое подобие двери, к которой вела едва заметная при столь слабом освещении полоска черной жидкости — именно такой различил Чагнар ее цвет. Но отнюдь не алтари напугали отважного картографа. И даже не головокружительный провал или приоткрытая дверь, обитая грубой медью. На алтарях он различил несколько знаков, в этом Чагнар сомнения не имел. Сами знаки не были столь ужасны, что невозможно сказать об их давно забытых хозяевах. На одном из них было подобие солнца с исходящими из него лучами{?}[Азатот], на втором — три пересекающихся круга{?}[Йог-Сотот]. Эти два были ему знакомы, ибо он читал запретную книгу Эйбона и видел их значение. Но даже не они были причиной того, что Чагнар покинул помещение, едва заглянув внутрь. На третьем из святилищ, расположенном справа от алтаря со знаком солнца, красовался крест, из чьего правой верхней и левой нижней сторон выходили две спирали{?}[???]. Картограф не знал, кому он принадлежит, но, лишь опустив на него взгляд, он с содроганием и едва ли не истерическим криком быстро покинул обитель забвения. Этот страх не был знаком Чагнару, он встретил его впервые и более никогда не испытывал. Он шел извне, словно злобный смех, исходя из-за предела…

Не менее недели потребовалось Чагнару, дабы угрюмый великан лег на грубую шкуру мастодонта, но когда это все же произошло, то у него не было ни малейшего сожаления о том. Больно уж сильное и отнюдь не положительное впечатление произвели на него ужасные бесформенные твари, что были исчадиями первобытного Зотаквы: мертвый город, чьи стены подпирали одновременно и потолок, и пол. А тем более та комната, из-за медной двери которой доносились сдавленные стоны…

После такой работы мрачные подземные ходы казались куда лучше, пока усталый взгляд Чагнара не упал на стены, покрывшиеся зеленой плесенью, появившейся там еще за долго до того, как он родился. Он уже привык к бесконечному мраку и стал замечать на стенах богохульные барельефы, выдолбленные руками неведомых зодчих еще на заре эпох. Они изображали трон из темного камня, на котором восседала толстая черная жаба. На пути Чагнара не встретился ни один гаст, и только раз он повидал полуразложившееся тело этого дьявольского отродья вечной пустоты. Иногда картограф слышал необъяснимый гам, раздающийся словно бы из влажных стен, и тогда содрогалась сама земля, а он останавливался, вслушиваясь в пустоту. То чудовищный Марл-Воргон сотрясал стены пещеры, в коей ему суждено вечно пожирать себя. Один коридор не отличался от другого, потихоньку сводя привыкшего к цветному разнообразию Чагнара с ума. Идя лишь на удачу, он забрел глубоко под землю. На его пути не встречалось ни единого живого существа, и только лишенные ума халды — маленькие создания, схожие с крысами, но имевшие непомерно большие уши, крохотную голову, из которой росли два языка, помогавшие этой безглазой твари осязать, и три пары ног изредка пробегали, беззвучно разрезая разряженный пещерный воздух. В какой-то момент по углам коридоров начала попадаться какая-то липкая субстанция, оплетая причудливыми узорами стены, с каждым коридором она встречалась все чаще. Один раз Чагнар услышал шипение, поспешно удаляющееся из коридора, в который тот завернул. Не успев разглядеть носителя этого звука, в темноте мелькнуло лишь походившее на паучье тельце воистину исполинских размеров. Картограф в страхе остановился, пытаясь уловить намеки на то, что это богомерзкое исчадие удалилось на достаточное расстояние, прежде чем возобновить свой путь. Спускаясь все глубже к первоначальным слоям земли, он понял: то, что было некогда не понято картографом, оказалась паутиной, все сильнее оплетавшей испещренные рисунками стены и осыпающиеся своды каменных катакомб.

Когда очередная развилка была преодолена, Чагнар на секунду остановился и вслушался в, как ему тогда казалось, тишину. И с ужасом картограф понял, что до его ушей дошла некая вибрация, что показалась Чагнару жалкой пародией на человеческий смех. Вначале послышался цокот копыт, будто по подземелью бежала молодая лошадь, а затем из-за поворота вышел жалкий, еле слышный смешок, что не мог быть порождением людской гортани. Лишь до него дошло, кем является отец данного звука, как картограф бросился вперед, не разбирая пути. В данный момент им правил лишь первобытный ужас и невероятное желание жизни. Чагнар даже не осмелился обернуться, когда услышал, что то существо с истерическим смехом бросилось за ним, и цокот его дьявольских копыт разлетался по всей пещере.

Цоканье раздавалось все ближе, оставляя картографу все меньше шансов на спасение, а причудливые барельефы с усмешкой взирали на беспомощного путника, что удирал от неминуемой опасности. В какой-то момент Чагнар почувствовал, что за его костюм зацепилось что-то. В тот момент он, не зная себя от непередаваемого ужаса, увеличил скорость, казалось бы, преувеличив свой лимит. Несомненно, сложись бы обстоятельства хоть малость иначе, картограф бы вряд ли смог спастись от бесконечного глада и вселенского безумия, что сосредоточилось в той твари, но госпожа удача позволила ему на сей раз остаться живым.

В какой-то момент цоканье стало потихоньку отдаляться, пока на некоторое время не прекратилось, чтобы снова зазвучать в его ушах, но теперь убегавшим в другую сторону. И лишь в душе картографа появился ничтожный огонек надежды на то, что все миновало, как он мгновенно погас от понимания того, что даже исполинские Гуги не являются страхом для гастов, а что же заставило этого в страхе отступить? Однако долго ждать и искать ответ не следовало. Он сам нашел Чагнара.

Один раз завернув, его взору представилась пещера, чьи стены, пол и потолок скрывали непроглядный мрак и тысячи футов высоты. Прикрепленные к полу нити убегали к незримому краю грота, теряясь из виду за многими футами, а то и милями. Передо мной бесконечной пустотой простиралось не имеющее дна подземелье Атлач-Начи, богини пауков, что плетет свои сети в безмолвном провале и конец чьих работ ознаменует конец света. Также ему было известно, что в каком-то из направлений ее паутина служит мостом между миром реальным и миров пустых вымыслов и сладких грез.

Чагнар осторожно ступил на мост, сотканный из шелковых нитей. Под его весом он слегка прогнулся, но без всяких на то проблем выдержал тело картографа. Аккуратно продвигаясь вперед, он старался как можно меньше привлекать к себе внимание. Чагнар шел вперед, пока не понял, что попал в ловушку, из которой вряд ли сможет найти выход. Его подвесной мост, убегая вперед, переплетался с тысячами подобных ему, доселе скрываемых от взора Чагнара непроглядным занавесом пещерной мглы. Расходясь во все стороны, они порождали собой подобие зловещего клубка, безмолвно висевшего над пропастью глубиной в бесконечность. Картограф с надеждой шел все дальше, пока не оказался в самом сердце титанической паутины. Много раз меняя направление, он шлялся из угла в угол, не понимая, какую дорогу выбрать. Все действия, проделанные Чагнаром, были совершены в кромешной тишине, поэтому до его ушей дошел невероятно тихий звук, который в других условиях его не привыкший к такому слух никогда бы не уловил. То было словно цоканье копыт, смешанное с тихим шипением, которое раздавалось прямиком из-за моей спины. Обернувшись, Чагнар увидел тень, безмолвно скользящую по практически незримой сети. Сказать, был ли картограф целью этого создания, было невозможно, ибо оно постоянно меняло свое направление. Боясь шелохнуться, он стоял, впялив свой взгляд и непрестанно наблюдая за богомерзкой тварью. С каждой секундой его страх рос, ибо он все четче различал ни с чем не спутываемые, пусть и изуродованные до безобразия, людские черты, располагающиеся на месте отвратительной морды. И он достиг своего пика, когда оно оказалось на совсем небольшом от картографа расстоянии. В тот момент он куда лучше разглядел его: непомерно большое для паука тело, которое покрывали отвратительные волоски, четыре пары цепких лапок, безустанно перебирающих, выбирая наиболее крепкую нить для того, чтобы опустить свой немалый вес на нее; белые, расположенные на мандибулах клыки, загибающиеся внутрь, без конца жевали, словно пытались что-то сказать. Сомнения остались позади, и Чагнар понял, что в тридцати футах передо ним стояла Атлач-Нача — богиня и покровительница всех пауков. Как бы картограф не старался сдержать свой страх, от одного только вида того создания он издал пронзительный крик, раздавшийся на всю пещеру.

На секунду остановившись, тварь, что была порождением иных миров, развернулась и в мгновение ока оказалось подле картографа.

— Что то за существо, что посмело отвлечь меня от работ, дарованных мне всевышними? — низким, грубым голосом спросило божество. — Никто не беспокоил меня с того момента, как великий Цатоггуа послал ко мне существо, подобное тебе. И лишь безмозглые гасты и редкие, отбившиеся от группы гуги забредали сюда. Что ты тут забыл и чей дар забрел ко мне?

Из ее дьявольской пасти несло духом тысячи раскопанных могил, а липкая слюна, изредка вылетающая из нее, образовывая теплые влажные пятна на его лице, лишь усиливала эффект. На пару секунд Чагнар лишился дара речи, ибо еще никогда не видела столь ужасное порождение звезд, ведь в сравнении с ним даже гасты, что внушали в него не подлежащий к описанию страх все эти долгие дни, казались много красивее. Не зная, что сказать, картограф лишь стоял перед паучьим богом, не проронив ни слова, а она в слою очередь бесконечно смотрела ему в глаза, пытаясь проникнуть в самые дальние уголки его разума, ожидая ответа.

— Я… меня зовут Чагнар, и я главный картограф великой Гипербореи. Ныне я здесь, дабы ваши ужасные пределы земных подземелий легли на бумагу, — едва переведя дыхание, Чагнар продолжил, — я был пропущен великим Зотаквой, что дремлет вблизи Н’каи, и было сказано им, что должна ты пропустить меня, — Чагнар решился идти на ухищрения, надеясь на то, что до нее пока что не дошел настоящий диалог с ужасной жабоподобной тварью.

Паукообразное исчадие, казалось бы, задумалось, однако молчание не продлилось много больше пяти секунд:

— Цатоггуа будет зол, если я не выполню его поручение и, не желая заставлять моего брата метаться в ярости, я, Атлач-Нача, богиня и покровительница всех пауков, отпускаю тебя. Иди же! мои дети укажут тебе путь!

Едва последние слова вышли из нее и чудовищные мандибулы перестали двигаться, как из-за ее спины выбежали два жирных паука. Размерами едва уступая годовалому теленку, подобно матери, их клыки бесконечно двигались, выбивая чудовищный ритм темноты. Скользкие лапки покрывала серая щетина, помогая своим носителям передвигаться по этой злополучной сети. С ужасом Чагнар обнаружил, что именно их тельце было увидено им во мраке пещер несколько дней тому назад. Их мерзкие глаза светились еле заметным красным цветом, наполняя непроглядный мрак хоть каким-то освещением. Пауки не заставляли себя долго ждать и с поразительной скоростью бросились в одну из сторон чудовищной сетки. Едва поспевая, картограф непрестанно следовал за ними. Долгие часы они блуждали из одной стороны сети в другую, бесконечно меняя направления и сетевые мосты. Немало повидал этот отряд, и неприятные проводники Чагнара многое ему поведали своим мерзким шипящим голосом. В частности, о пещере, которая находится под неусыпным контролем паучьей гвардии, ведь по рассказам их матери, именно она ведет настолько глубоко, игнорируя грот архетипов, что доходит до той злополучной пещеры с серым сернистым озером, что является источником вселенской скверны и именуется не иначе как Абот. Иногда из нее выходят по истине пугающие существа, но зачастую лишь маленькие аморфные сущности, не превышающие и трех футов, беспокоят покой пауков. Они видели и темный замок тысячи колонн Хоан-Дора, выдолбленный в серой скале, у начала чьей исполинской лестницы, свернувшись в кольцо, лежала гремучая змея; и отверстие в форме звезды, что служит входом в подземелье, в чьем центре, скованный цепями из собственных сухожилий, сидит на троне из глубинного базальта Марл-Воргон, извечное восполнение, что обречен на адские муки, пожирая себя и вновь отращивая куски своего бесформенного тела.

Прежде чем покинуть пещеру у стен замка великого волшебника Хоан-Дора, Чагнар более месяца скитался по исполинской пещере в сопровождении паучьей армады. И когда пришло время ступить на угрюмые ступени дворцовой лестницы, по краям которой безмолвными истуканами стояли две статуи безликих существ. Как только картограф приблизился к последней ступени, змея, что охраняла покой своего господина, подняла свою голову, на которой забытая художница нарисовала исполинские пятна. Однако как только она увидела медленно раскачивающийся медальон на скованной вечными страхами груди Чагнара, то тот час же усмирила свой пыл и, покорно шипя, неспешно легла назад. Теперь путь был открыт и, отварив тяжелые врата, кои были сделаны из мрачного сланца, картограф медленно вошел в обитель незапамятной древности.

Первая зала, которая служила дворцу лишь прихожей, была абсолютно пуста — так вначале подумал Чагнар. Темные колонны высились мрачными монолитами, подпирая собой массивный потолок, что был покрыт фресками, повествующими столь богохульные деяния, что даже Чагнар, приверженец темной матери Щюл-Никрат, не смог вынести их гнета. Однако сами колонны были едва ли лучше: все они были покрыты чудовищными лицами, в прочем чьи черты вовсе не походили ни на одного человека, которого когда-либо видел картограф. Сама же зала была не менее тысячи футов в ширину, и о чьей длине, отважный Чагнар даже и не думал. Ему казалось, что зажги кто-нибудь свечу на другом ее краю, ее свет даже не пройдет и половины пути к нему. Он боялся лишь помыслить о том, что то были за неведомые резчики в камне, что смогли выдолбить из сланцевого монолита столь ужасное детище.

Долгое время стоя, едва дыша и наблюдая за ветрами пустоты, что ныне разыграли свой чудовищный спектакль, картографу показалось, что он уловил некое движение. Оно было еле заметным, что изначально Чагнар даже подумал о галлюцинациях. Однако он был готов поспорить на все что угодно: одно из лиц на чудовищной колонне двинулось, дабы вновь застыть таким, каким оно было раньше.