Кардамон

Глава 1

Я помню город Кардамон. Двухэтажный трамвай, маршрут на три остановки. Кардамоновые пряники.

Погодная башня, городской сад, грязный дом за окраиной. Ручной лев, собачий хор.

Кардамон, Зурбаган и все остальные заповедные зоны детства и отрочества. Города, которых никогда не было или не стало, если они всё-таки были. Мне хочется сказать, что я вспоминаю это в грязном бункере, когда снаружи пищит радиация. Или в далёком космосе, когда снаружи… тоже пищит радиация. Или в Замятинской, Оруэллской, Хакслиевской антиутопии.

Но вовсе нет. Правда в том, что и мир, и я — мы совершенно обычные. Просто иногда я вспоминаю Кардамон.

Ведь однажды я там в самом деле побывала. Пусть это пошлый, банальный поворот. Но я правда там была.

Стояла зима, и вот уже лет пять минуло, как не выпадал снег, только шли ноябрьские дожди от самого́ ноября до апреля. Никого это, кажется, не трогало, будто люди сразу привыкли к промозглой серости и вечному бурлению водоворотов над канализационными люками.

Кто-то мог бы сказать: дело не в смирении или привычке, а в таком же промозглом сером отчаяньи, которое теперь ходило попятам за каждым. Но те доморощенные философы пропали первыми, слишком чувствительные и отзывчивые, слишком добрые по наставшим временам.

Когда добрых не осталось, промозглая серость взялась за обычных. Она собиралась в комки, кучковалась по углам сумрачных подъездов, подходила незаметно, заглядывала в глаза. Ей не нужна была настоящая мимикрия, хватало нескольких правдоподобных форм, и наш человеческий мозг додумывал остальное: нос, глаза, голову, руки.

Серая, человекоподобная тень, ждущая у входной двери. Совсем не страшная.

Скорее одинокая.

Ко мне она пришла в вечернем сумраке — тощая, сжавшаяся в комок фигурка, вросшая в стену рядом с дверным косяком. Прежде чем сработал в голове тревожный сигнал, я уже успела различить трогательно оттопыренные уши, коротко стриженную голову, конечно же, шортики в середине пусть тёплой, но всё же зимы. Типичный портрет героя старых детских книжек, не хватало только разбитых коленок, выкрашенных зелёнкой, и, может быть, октябрятской звёздочки. Помню, подумала: главное, не пытайся его узнать, не пытайся его вспомнить. Но он уже почти оформился, почти стал похожим на кого-то очень знакомого, и только тогда я смогла обуздать собственные мысли. Переключиться на алгоритм, который нам вдалбливали через все медиа: отвернуться, отвлечься, скользнуть в заранее придуманное тихое место.

«Кардамон», — сказал мой «голос безопасности». Погодная башня, трамвай, разбойники, лев. Пряники, которыми пассажиров трамвая угощает кондуктор. Тихое место, где серости меня не достать.

Мальчик из тени поднялся на ноги; его лицо было неустойчивым, не решило, каким же ему стать. Нос пуговкой или курносый? Брови высоко подняты или насуплены? Белобрысый или рыжий? Вместо глаз переливались две крошечные звёздочки. Глаз у созданий серости никогда не было. Говорили, что тлеют там адские угольки, зияют раны или плещутся тёмно-зелёные волны. Звёздочки — всяко лучше углей.

Он слегка покачивался и иногда мерцал: перетекал туда-сюда, потом снова становился плотным. Он не был завершён, но всё же взял достаточно из моих мыслей, чтобы предъявлять права: он был и моим созданием тоже, так что ждал, что возьму за него ответственность. Как за приручённого рыжего лиса.

Я бы не пустила его в квартиру, если бы он не был так похож на ребёнка. Я знала, кто он, и знала, что промозглая серость лишь притворяется живой, нет никакого мальчика, есть вытянутый из моего подсознания образ. Чего-то ценного и старого, из детских, смутных, но цепких воспоминаний.

Так что, да, я знала абсолютно точно, что такое передо мной. Но в ту же минуту я также поняла, почему люди попадаются. Дело не в том, что они не отличают иллюзию от реальности. Просто иллюзии таковы, что отказать им невозможно.

Вот и я не смогла.

Он накрыл блюдо с серыми пельменями ладошкой, и пельмени обратились клубникой. Мальчик взял ягоду и протянул мне.

Клубника казалась абсолютно настоящей.

— У тебя есть имя?

Он кивнул, всё ещё держа клубнику. На столь изменчивом его лице не отразилось никаких эмоций. Откуда ему знать про эмоции?

Он наверняка мог бы держать клубнику вечно.

— Но ты его не назовёшь?

Мальчик едва заметно качнул головой.

— А если я угадаю?

А если я угадаю, не сделает ли это его ещё более устойчивым? Хотя какая разница теперь.

Мне остаётся лишь следовать алгоритму номер два: сообщить об нереальном мальчике и оставаться дома, пока иллюзия не растает и ещё плюс три-четыре дня, для верности — пять.

Но за это время я ведь могу сделать ещё одну вещь: попытаться что-то понять. Почему он, почему я, что это всё значит.

Я взяла клубнику, мальчик, помедлив, опустил руку.

— Женя, — сказала я. — Будешь Женей?

Он не согласился, но и возражать не стал.

Интересно, смогу ли я силой воображения переделать его в героя чего-нибудь поновее? Сделать менее шаблонным или вовсе девочкой? «Женя» так и так подойдёт.

Микроскоп лежал в ящике со школы. Учебный, со слабой оптикой, но всё ещё целый.

Клубника на срезе выглядела вполне растительной. Пахла клубникой — сладкой, с собственной грядки, а не из магазина. После четверти часа сомнений и даже списка «за» и «против» на листочке, я решилась её лизнуть.

Даже вкус у неё был из детства. Так что я её съела, полночи ждала последствий, но ничего не случилось.

Утром я залила подвядшую клубнику сметаной, и мы с Женей съели её вдвоём: я отчаянно, чувствуя себя космопроходицей, исследующей чуждую экосистему. Женя — невозмутимо и сосредоточенно, хмуря короткие светлые брови.

— Чем ты хочешь заняться? — спросила я. — Что делают целыми днями такие, как ты? Клубитесь по углам? Может быть, охотитесь?

Он продолжал молча есть клубнику. Вряд ли его заинтересуют новостные каналы или го. Ничего детского в моём доме нет. А ничего подходящего ребёнку из выдуманного мира почти столетней давности нет в нашей реальности вообще.

— Хочешь почитать?

Рука с клубникой замерла в воздухе. Женя смотрел на меня своими крошечными звёздочками. Если бы передо мною был человек, я решила бы: он изумлён.

— Я могу почитать тебе, если ты не умеешь. Что-нибудь старое и проверенное, тебе должно понравиться именно такое. Про Пеппи Длинныйчулок, уверена, я отыщу её в глубине шкафа. Знаешь, Пеппи придумали, чтобы помочь больному ребёнку. Можно ли считать тебя больным ребёнком? Ты можешь выздороветь и стать настоящим мальчиком?

«Что я делаю?» — ожидаемо промелькнуло в голове. Но я не знала ответа. Что-то внутри меня толкало, дёргало, рвалось наружу. Слова, которых я сама от себя не ждала. И ещё кое-что: мне что-то было интересно. Впервые с тех пор, как исчезли зимы, как все мы перестали улыбаться, потому что… не осталось поводов, так ведь? Будто в воздухе появилось что-то, высасывающее радость. А может её забирала та серость, если не буквально, то через овладевший нами неизбывный страх. Но теперь кусок серости, притворившийся мальчиком из старой книжки, сидел напротив, и страха больше не было, самое страшное уже случилось. Теперь можно было спокойно жить, ничего не боясь.

Или дело в клубнике? Она отравила мои мысли.

Я съела ещё одну ягоду: клубника как клубника.

— Так что скажешь?

Женя наконец донёс клубнику до рта и кивнул.

Он заснул, прослушав три первые главы, ненадолго его хватило. Во сне Женя свернулся клубочком и почти потерял форму, а я откуда-то знала, что так и будет.

А возможно так было именно из-за моей уверенности. Я опять думала: насколько тень восприимчива к моим ожиданиям и мыслям? Кем она может стать, если я в это поверю?

Звякнул смартфон: в алерт-приложении наконец-то обработали мой запрос, правда и отправила я его только утром, да ещё с трудом вспомнила, что надо бы встать на учёт.

Меня призывали ожидать контролёров в течение дня и не покидать квартиру, если только моя жизнь не окажется под угрозой. Я отложила смартфон и накрыла клубочек-Женю моим любимым пледом.

Если я представлю, что у Жени есть щенок, появиться ли тот здесь? Отпочкуется от скопления серости, примет форму пузатой, лопоухой собачки с коротким хвостом? Я так давно не прикасалась к кому-нибудь живому и шерстяному. Серость поглотила питомцев в первую очередь, всех, от собак до аквариумных рыбок. И больше их никогда не будет.

Контролёры заявились после заката, и были на вид такие же тёмно-серые, как упавшие на город сумерки. Протопали в своих хрустких мрачных комбинезонах в комнату и синхронно вылупили непрозрачные стёкла шлемов на Женю, игравшего с беспородным пятнистым щенком.

Щенок блаженно похрюкивал, когда его выпяченное розовое пузо почёсывали туманные пальцы ненастоящего мальчика. А Женя подошёл к чесанию собачьего пуза так же методично и механически, как делал всё остальное, от поедания клубники до просмотра старых книг. Их я извлекла с антресоли, пока мой серый гость спал.

Два других гостя, тоже серых, как будто не с нашей стороны они вовсе были, а из стана свалившейся на человечество напасти, с минуту наблюдали за сценкой; потом один извлёк завёрнутый в прозрачных чехол смартфон и принялся фотографировать Женю, а другой спросил:

— Где мы можем поговорить? — через динамик его голос приобрёл интонации робота.

Серый контролёр сообщил мне: во-первых, они не встречали настолько сильно развитой иллюзии уже давно, он даже затрудняется сказать, сколько, разве что в самом начале, когда серость только двинулась в наступление; во-вторых, мне не следует беспокоиться, они будут отслеживать моё состояние и примут должные меры, если появится угроза моей жизни или здоровью; в-третьих, даже в самом начале и даже развитые иллюзии всё равно рассеивались, просто ждать приходилось долго, а потом идти на реабилитацию; и, наконец, в-четвёртых, мне следует вести дневник состояния в приложении, описывать, что делает иллюзия, что делаю я, а также не стесняться прибегать к помощи нейросети-психолога, которая может дать мне советы в лёгких случаях или же направить на консультацию к человеку в сложных.

Я терпела и слушала его механический голос, думая только о щенке, его круглых лапах, мокром носе, крошечному хвосте-шнурочке. Мне было плевать, из чего появилось это существо, настоящее оно или нет.

Это был щенок. Единственный щенок на всей земле. А контролёры думали только о своём приложении.

Я вела дневник, честно записывая всё, что случалось.

В один день мы развели костёр. Женя создал его так же, как создал клубнику. Не только сам огонь, но и дрова и угли, выложенное камнем кострище и немного травы и земли кругом. Всё это ощущалось таким настоящим. Я не рискнула проверить, обожжёт ли меня огонь, но грел он точь-в-точь как реальный, и дым пах, и как и должен пахнуть дым, и даже откуда-то потянуло речной водой.

В другой я испекла летний ягодный торт со сливками. С такого воровал бы клубнику Карлсон. Мука — посеревшая и, кажется, сыроватая — была, но и только. Ещё газ в трубах. Но остальные продукты появились утром в холодильнике и на столе, потому что вечером я про них думала.

Женя пытался читать сам, но как-то странно: клал руку на открытую страницу, буквы на ней от этого приходили в замешательство, двигались, менялись местами. Их тянуло к серой детской ладошке с нечёткими очертаниями. Женя хмурился и будто бы злился или огорчался. Буквы хоть и тряслись, но никак не хотели отрываться от страницы и становиться частью мальчика. Так что я продолжала ему читать.

Видео он не понимал. Ни рисованных, ни игровых. Его глаза-звёздочки тревожно мигали, очертания тела дёргались, будто от помех, и сам он явно нервничал, пытаясь осознать, что же я вижу на экране. Он только слышал звуки, это точно, и догадывался, что должно быть что-то ещё. Я начала останавливать видео и пересказывать Жене, что же произошло, как оно выглядело, какого цвета и формы всё это было. И иногда даже рисовать примитивные картинки. То, что существовало на бумаге, существовало и для него.

Он был очень книжным мальчиком. Буквально.

Щенка мы назвали Шариком. Самое неоригинальное собачье имя в мире. Что меня оправдывает? Что дело было в его круглом пузе, из-за которого щенок напоминал шарик на коротеньких лапках. Он ел корм, который я выдумала так же, как продукты для торта. Я постаралась думать о хорошем, дорогом корме, но не знаю, что вышло: на пакете вместо этикетки оказалась размазанная картинка. Кто-то отцензурировал неоплаченную рекламу в моей голове.

По вечерам мы теперь сидели у окна и разглядывали серую пустоту. Она что-то для Жени значила, но этого не понимала уже я. Для меня всё было недвижимым и одинаковым: забытые давным-давно машины, занесённые грязью, как снегом. Завалившаяся на бок «паутина» на детской площадке и рядом с ней скамейки со сгнившими досками. Разве что росли дыры в асфальте, набитые всё той же грязью.

Но хуже всего: небо не менялось ни днём, ни ночью. Одна и та же серая пелена, она даже не распадалась никогда на отдельные облака. Всё время лишь неприглядное пространство, которое теперь и небом-то называть не хотелось.

Конечно, очередь чтения неизбежно дошла до Кардамона. Может быть, я и тянула время, ведь Кардамон всё ещё оставался моим убежищем. А если я расскажу об убежище Жене — и в его по-прежнему изменчивом лице всей промозглой серости — сможет ли потом Кардамон меня защитить?

Но вот правда: я хотела рассказать. Хотела, чтобы он знал. Я подумала: так людям хочется делиться радостью, детскими воспоминаниями, жизнью с теми, кто значим.

И я прочла Жене историю про город Кардамон с его двухэтажным трамваем, праздниками в городском саду, добрыми жителями и разбойниками, которые больше всего на свете хотят исправиться. И стать пожарным, булочником и директором цирка.

Директора цирка я бы теперь, конечно, осудила. Но стоит прощать любимым в детстве книгам эпоху, в которой они были написаны.

К вечеру в квартире пахло пряниками с кардамоном. Я никогда не пекла пряников ни с кардамоном, ни без него. Но за месяц — я подсчитала в тот вечер, месяц и прошёл — за месяц я научилась выдумывать себе не только сливки и ягоды, но и способность сделать то, чего раньше не умела.

Когда мы, поедая тёплые мягкие пряники, смотрели на серый город, что-то мелькнуло далеко, что-то вроде прорехи.

Контролёры заявились через два дня, хотя никто их не ждал. Я даже не хотела открывать дверь, но они принялись угрожать мне. Ничего конкретного, какие-то статьи с какими-то номерами, какие-то суммы. Нехотя я впустила контролёров в квартиру.

Серые люди ходили по ней с брезгливым выражением на своих непрозрачных стёклах. Рассматривали кострище в комнате, остатки подсыхающих пряников, подросшего за месяц и рычащего Шарика.

Женя стоял посреди второй и последней нашей комнаты и делал немного моря. Так, просто кусочек пляжа с белым мелким песком и прозрачными розово-жемчужными ракушками размером с ноготь. Мелкие, зелёные волны, чтобы накатывались, отступали, шуршали, шипели и плескались о круглый камень в углу.

Женя лишь мельком глянул на контролёров, белые, яркие звёзды-глаза вспыхнули, и он снова занялся делом.

Пока один контролёр рассовывал пряники, песок, угли из костра по зип-пакетам, второй объяснял мне занудно и удручающе серьёзно, что никто так не делает. Как так? Вот так, не поощряет иллюзорные формы. Я нарочно… подкармливаю тень, оккупировавшую мой дом. Не даю ей выветриться. Они это поняли по дневнику в приложении.

— Вы поняли или нейросеть? — с любопытством спросила я, но он не удостоил меня ответом. Лишь всё нудел: мне нужно запереть иллюзию, обе иллюзии, псевдощенка тоже, в дальней комнате, изолироваться от них. Стараться не думать ни о чём, ничего не воображать, не смотреть, не читать, хотя бы пару дней, чтобы иллюзия ослабла достаточно. Иначе им придётся принять меры.

Он не уточнил, какие.

Но подумав, добавил, что можно спать и смотреть в окно. За окном практически нет возбудителей воображения в это время года.

— Я вообще давно там ничего не видела, — ответила я. — Ни людей, ни животных, ни птиц. Не помню, когда я видела последнего человека. Даже когда ещё выходила из дома… Может быть, летом? Или в прошлом году?

Он обиделся. Сопя в динамик, он ответил: вот же, я вижу человека прямо перед собой, сейчас. И посоветовал взять себя в руки, а ещё поговорить с психологом через приложение. С человеком — подчеркнул он. Я нехотя кивнула, не веря, что это приложение проверяет кто-то из людей.

Наконец серые контролёры убрались. Я заперла дверь и решила: нужно вообразить на ней засов. Запереть его на заговорённые замки так, чтобы только разрыв-травой да мечом-кладенцом и удалось бы их открыть. Нет у серых людей таких инструментов.

Мы дочитали про Кардамон и доели последние пряники.

Вечером из прорехи в сером небе светили оранжевые закатные лучи.

Серые люди принялись ломать дверь в середине ночи. От первых ударов вздрогнули стены, посыпались вишни с дерева у окна, закричали тревожно разбуженные чайки, заволновалось море.

Вспыхнул огненно-красным костёр и замигал, а Шарик залаял почти бесстрашно.

Я скатилась с постели, подхватила щенка и бросилась во вторую комнату. Женя, сонно протирая глаза-звёздочки, сидел на песке и зевал.

— Нет! — сказала я. — В этот раз нам зевать не стоит. Они тут за тобой, за мной и за нашим щенком.

В этот момент они и сломали дверь окончательно. Наверное, у них всё-таки нашлась разрыв-трава.

Женя поднялся, всё такой же невозмутимый, не знающий страха, и я попыталась закрыть его от ворвавшихся в комнату безликих, плохо оформленных кусков серой тьмы. Но он шагнул вперёд, я не успела его остановить. Все мы замерли на мгновение, а потом ближайший серый человек протянул ко мне невозможно длинные руки. Коснулся меня — ледяным, безжалостным хватом.

И тогда квартиру наполнил крик. Вовсе не мой, это кричал Женя, и то был первый звук, который сорвался с его губ. Ни человеческий и ни звериный, но из иных земель и времён, крик был таким низким, что у меня зашлось сердце, а серые люди повалились, где стояли, растекаясь промозглой серостью, сквозь поры бетона просачиваясь вниз, в давно заброшенные квартиры, до самого первого этажа, где ещё три года назад навеки остановился лифт, превратившись в сумрачный портал в никуда; текли по ступеням на улицу, смешиваясь с недвижимой, захватившей город сумрачной теменью.

Но тот серый, что схватил меня, ещё держался. Тоже потихоньку растекался и терял форму — ниже пояса он был уже сплошь грязно-бежевым желе. Но всё не отпускал меня.

Перед глазами поплыли круги. Исчезло море, остался его далёкий шум. Отблески костра погасли. Щенок потерял свою плотность, стал лишь картинкой, иллюзией, за которую я так хваталась.

И мальчик… мальчик был клубком теней… разве нет?

Я всхлипнула, прижимая к себе иллюзию Шарика. Ничего нет, нигде, ни для кого. Мы одни в серой пустоте. Мы исчезли, сожранные чем-то… чем-то… даже не заметили как…

Женя замолчал, встал рядом и с усилием отцепил пальцы серого человека от моей руки, один за одним. А потом положил ладонь на ожог на моём предплечье.

Лицо Жени наконец-то перестало меняться. Нос остался курносым, усыпанным веснушками, брови и волосы светлыми, пушистыми. Лоб серьёзно нахмуренным.

Второй ладонью Женя погладил щенка. Звёзды глазах мальчика вспыхнули, и кажется, я их наконец-то узнала. Двойная система, — подумала я. Очень далеко отсюда. И он, они все — случайно в наших краях.

Кто-то ещё ворвался в квартиру, топая и сопя, множество ног стучало по полу, серые силуэты толпились в дверях, застревая, мешая друг другу, тянулись ко мне, Жене и Шарику. И кажется, то был конец нашей истории, мы не смогли бы победить столько врагов…

…А потом я вдруг оказалась в Кардамоне. По-настоящему. Там пахло цветущими липами и кардамоновыми пряниками. Звенел трамвай. По аккуратной улице со средневековыми домами шёл мальчик, рядом с ним бежала смешная собачка. За ними прогуливался старик с невероятно длинной бородой и подзорной трубой в руке.

— Рем, Бубби и Тобиас, — сказала я. Шарик завертелся у меня на руках, завидев Бубби, и я опустила щенка на землю. Он впервые в жизни узнает, что, кроме него, бывают и другие собаки.

С другой стороне улицы, хмурясь, меня рассматривала суровая женщина. Тётушка София. Я узнавала каждого встречного, даже тех, у кого в книге не было имён. Этот город был моим тайным убежищем, подарком мне от Жени.

Мы недолго там пробыли; наверное, столько, сколько продержался Женя, разбираясь с серыми силуэтами. Потом нас с Шариком вернуло в стылую, пустую квартиру, которая уже никогда не казалась мне домом. Я не знаю, куда делся Женя, — я верю, что он уничтожил всех серых и просто пустился в путь. Что он вырос, и поэтому у него начались свои приключения.

Доказательств у меня нет.

Дверь была сломана безнадёжно. Так что мы с Шариком проверили другие квартиры в подъезде, спускались всё ниже, пока на втором этаже не нашли то, что нас устроило. Я запечатала дверь и подумала о Муми-доле. О доме, в котором всегда есть из чего испечь оладьи.

О работающем водопроводе и исправной канализации. И газе в трубах. Маленьком впитывающем гидранте для Шарика.

И о том, что никакой двери нет, поэтому её не сломать.

Так мы прожили какое-то время. Иногда кажется, что месяцы. И всё же однажды наступила весна.

Грязь смыло дождями и унесло в океан. Мы с Шариком, который теперь был ростом с телёнка, вышли из дома ранним утром. Я решила, что это апрель. Всего на двух деревьях из десятков во дворе распустились листья. Но всё же — сколько их было прошлой весной? Ни одного.

И когда вообще была прошлая весна?

Я сняла обувь, попробовала ногой землю — асфальт смыло вместе с грязью. И поняла, что босиком теперь проще. Шарик гавкнул: на одном из живых деревьев сидела ворона, рассматривая нас чёрным глазом. Оторвалась от ветви и полетела, указывая дорогу.

Чем бы промозглая серость, так незаметно укравшая наши жизни, ни была, она ещё не закончилась, ещё окружала нас и всё же потихоньку отступала — проплешинами, ручьями, прорехами в серой пелене туч. Может быть, она вернёт нам наш мир — со временем.

Может быть, я снова встречу других людей, и собак, и кошек, и разных живых существ.

Не выпуская ворону из виду, мы с Шариком двинулись в путь.