Капитан Йоссариан выбирает жизнь

Глава 1

1

Море искрилось в солнечных лучах и шумно накатывало на берег, чайки носились как истребители и надрывались в крике. Эти звуки поначалу казались очень громкими, но за месяц я привык к ним так же, как к ощущению тепла на голой коже. Мы сидели рядом на длинном гладком камне, свесив в воду ноги и смотрели на проплывавшую мимо парусную лодку.

Позади послышался смех и знакомое слово «лишаистый». Я оглянулся — у большого камня стояли несколько мальчишек, загорелые дочерна — значит, местные. Они пялились на нас и довольно противно ухмылялись.

— Кому-то что-то не нравится? — спросил Мате’вос, спокойно вставая и глядя на них.

— Что с этим пацаном, он больной что ли? — каркнул самый тощий мальчишка.

Я тихо сказал Матевосу: «Да брось. Говорил же, не надо мне сюда ходить.» Матевос так же тихо ответил: «Кир, ты собираешься всю жизнь ходить в рубище что ли?» Потом он громко ответил тощему:

— Сам ты больной. Это татуировки, индейские.

Мальчишка засмеялся:

— Ага, а моя бабушка балерина в Большом театре.

Матевос схватил один из лежащих рядом камней, отряхнул от песка и небрежно взвесил в руке. Но до членовредительства дело не дошло — из-за сохших на берегу лодок появился дядя Матевоса, Вартан, с таким специальным сачком для рапанов. Эта штука называлась здесь как-то по-другому, но я не мог запомнить — как. Дядя Вартан шел к нам, глядя то на нас, то на местных. Мальчишки потеряли к нам интерес и поскакали по камням, шустро двигая лопатками, похожими на куцые крылья приготовленной в духовке курицы.

— Ведущий бомбардир Хэвермейер никогда не промахивался, — сказал Матевос, подбросив в руке камень, и мы засмеялись.

Мы цитировали Джозефа Хеллера все лето, потому что три раза подряд прочитали его книгу «Ловушка-22», которую я взял с собой на море. Капитан Йоссариан всегда был рядом с нами. Наверное, мы тогда мало что поняли, но запомнили многое.

Когда мы складывали нашу добычу в ведро, я заметил одного укатившегося рапана. Вместо слюдяной живой сердцевины моллюска изнутри раковины торчали шевелившиеся клешни. Рак-отшельник съел рапана и занял его дом.

* * *

Мне всегда казалось, что мир сильнее меня. Даже мое рождение — событие само по себе заурядное — сопровождалось явлениями непреодолимой силы. Моя мать, женщина по природе своей спокойная и неторопливая, родила меня вдруг, раньше срока, по дороге в родильное отделение. Совершенно неожиданно, всего через семь месяцев спокойной внутриутробной жизни, мир просто вытряхнул меня из матери, прямо на газеты, случайно оказавшиеся на кушетке в карете скорой помощи.

Несмотря на недоношенность, я оказался здоровым, хотя и слабым ребенком, но на моей коже навсегда отпечатались буквы — неизвестные символы, покрывающие мои плечи, руки, спину и грудь. Возможно, водитель скорой был человеком из другой страны, он-то и оставил эти газеты. Они помогали ему скоротать время вдали от родины, в ожидании бригады, которая мерила давление гипертонику или выносила из квартиры пациента с предполагаемым перитонитом. Иного объяснения у меня нет.

Когда я выучился читать, мне стало ясно, что все в мире состоит из букв и слов, буквально у всего есть название. Мир казался шифрованным посланием, к которому я получил ключ, и мне предстояло его прочесть. Одного только я прочесть не мог — того, что было написано на мне самом. Чем старше я становился, тем больше мне хотелось узнать, что значат мои «татуировки», а было их числом пятьдесят одна. Я перелопатил горы литературы, я переписал «буквы» на бумагу и отнес в школу показать учителям иностранных языков. Никто не знал, что это за язык.

«Он решил жить вечно или умереть, пытаясь это сделать», сказал капитан Йоссариан и закурил.

В художественной школе на последнем году обучения у меня был замечательный учитель. Вдумчивый, неторопливый, всегда сосредоточенный. Даже когда работал, молчал он очень внимательно. На живопись и на весь вещный мир он смотрел как-то иначе, не так, как мы, видящие только форму и цветовые рефлексы. Он же впитывал самую суть вещей, поэтому его объяснения всегда было интересно слушать. Говорил, есть у меня талант, что мне стоит и дальше идти учиться живописи.

Однажды я закатал рукава, работая над рисунком, и он увидел мои «татухи» на предплечье.

— Интересно. Мне кажется, я где-то видел подобные символы. В одном городе, но это было очень давно.

Сердце мое забилось быстрее, я смял в руках лист с совершенно годным наброском, но спросил как можно равнодушнее:

— И что же это за город?

Он подумал и усмехнулся:

— Как бы тебе объяснить. Я точно не знаю. Мне кажется, его можно найти только в том случае, если его не ищешь. Я ведь и сам попал туда случайно.

— Звучит как какая-то легенда.

— Да, было что-то особенное в этом городе. То есть он походил на многие другие — улицы, старый квартал, река, мосты, но что-то было в его атмосфере такое… граничное, неуловимое. Я хорошо знал английский, но именно там найти человека, с которым можно было бы объясниться, было невозможно, даже с персоналом гостиницы мы объяснялись жестами. Но я запомнил то, как необычно выглядит язык, на котором были написаны вывески магазинов, обложки книги в витринах. Прямо как твои татуировки.

«Но ведь тогда получается, что тут какая-то ловушка?» — подумал капитан Йоссариан.

— В какой стране это хотя бы было? — спросил я.

Учитель рассмеялся.

— Ты не поверишь, Кирилл, но я не помню. Это был такой студенческий алко-тур. Отец одного из нас был консулом, а другого — другой очень важной шишкой. Эти отцы считали, что молодым людям, ступающим на творческую стезю, полезно пересечь пару-тройку меридианов. У нас были визы и деньги в неограниченных количествах. Было весело, пьяно и не имело значения, где мы окажемся сегодня вечером. Мы переезжали каждые несколько дней.

Я машинально потер руку.

— Может, у вас остались какие-то фотографии или рисунки? Мне правда это важно.

Учитель развел руками:

— Фотографии затерялись за эти годы. Я потому и сказал, что город можно найти только в одном случае — если его не ищешь. Я ведь пробовал потом повторить наш маршрут, и не раз.

— И не нашли?

Учитель покачал головой.

2

Чай должен был давно закончиться, но в банке всегда оставалось еще. Наверное, я все-таки экономный.

Моя задача — охранять этот КПП, чтобы мышь не проскочила, и я охраняю. Смены давно нет — не хватает людей, поэтому спать я научился вполглаза, и так хорошо научился, что в последнее время сон мне вроде как не нужен. Я смотрю на дорогу — в дождь асфальт темнеет как намокшее сукно, а с крыши сторожки на половицы капает вода. «Любой мало-мальски стоящий слесарь мог бы это сделать», — шепчу я и подставляю кружку.

Зимой приходится мерзнуть, чистить дорогу вокруг КПП и спать в шинели, но лучше всего летом — тепло, на обочине растет лаванда (я добавляю ее в чай), а по вечерам стрекочут цикады.

При свете луны на дороге хорошо видны штрихи разделительной полосы и шлагбаума, дорога хорошо просматривается. В безлунные ночи я включаю прожектор. Каждый вечер я разбираю и снова собираю автомат. То, что меня никто не контролирует, не значит, что можно сачковать.

Радио молчит. Последняя передача была довольно давно. «Матевос Аванесян, покиньте КПП, военные действия закончены». Ну-ну. Так я им и поверил. Про дезинформацию нам все очень доходчиво объяснили.

«Ради продолжения жизни надо жить» — сказал я голосом капитана Йоссариана и заварил себе еще чаю.

3

Но зарабатывать на жизнь я стал вовсе не живописью, а фотографией, это дело у меня пошло хорошо. Заказы начали требовать командировок, и в первую поездку я позвал с собой Матевоса, в Стамбул. Матевос удивился и ответил, что он сейчас вообще-то на мели. В подтверждение он распахнул холодильник — там лежала одинокая сосиска, сдавленный до состояния листа бумаги пакет кетчупа, и почему-то четыре упаковки доширака. Но я его уговорил. Мои финансы позволяли оплатить билет нам обоим, кроме того, я надеялся найти тот город, о котором говорил учитель.

— Попробуем сымитировать тот алко-трип в миниатюре? — усмехнулся Матевос в усы.

Господи, какие роскошные усы он себе отрастил! В плане усов я завидовал ему, как завидует нищий богачу, не сознающему своего богатства.

— Да. Только вместо алкоголя будет работа.

Матевос взял отпуск в своем издательстве, и мы полетели в Турцию. Когда мы заселились в гостиницу, я заметил нечто странное в зеркале ванной комнаты, когда переодевал футболку. Я подошел к зеркалу ближе и убедился в том, что на моем левом предплечье не хватает буквы. Даже двух. Я схватился за край раковины так, что она едва не оторвалась от стены.

Что это значило, я не понимал, а Матевос предположил, что со временем письмена исчезают. В этом не было никакой логики — двадцать пять лет они и не думали исчезать, а тут вдруг не стало сразу двух. Эта мучительная тайна наконец начала поддаваться, если не объяснениям, то изменениям. Возможно, я на верном пути.

В Турции Матевос обнаружил потрясающий талант находить выгодные цены и торговаться, это было очень удобно, мы изрядно сэкономили у уличных торговцев и обменщиков, которые норовили облапошить доверчивых туристов. Неделя прошла в трудах — я снимал для турагентства новые отели в Кемере, а потом Матевос предложил взять автобусную экскурсию, такую, чтобы на автобусе проехать через всю страну.

— Не забудь, что мы ничего не ищем, — напомнил я.

— Абсолютно. Предлагаю исключительно с целью культурного досуга.

Забыть о городе было трудно, поэтому мы, конечно, ничего кроме турецкого, курдского и греческого языка не нашли. Попадались местечки, где надписи были на армянском, тут мы с Матевосом тоже быстро разобрались.

Потом мы наконец поехали в Стамбул и бродили там, насыщаясь византийской и мусульманской культурой. В процессе насыщения у меня украли кошелек. Это было так же неприятно как некстати, но Матевос сказал, что все путем, на его отпускные мы сможем протянуть оставшиеся несколько дней.

Стамбул — огромный город. Мы осмотрели собор Святой Софии, подземелья древнего Константинополя и покатались по Босфору. Мы забредали в жилые кварталы, где чумазые мальчишки гоняли в футбол на улице, хотя было время дня, когда дети должны быть в школе. Гомон, нищета, запах денера и выхлопных газов составляли странный вайб стамбульских предместий.

«Вы страдаете гипертрофированным отвращением к возможности быть ограбленным, обобранным, обманутым и униженным. Нищета вас угнетает. Коррупция возмущает. Невежество ужасает. Насилие оскорбляет. Жадность отвращает. Гонения подавляют. Трущобы удручают. Преступления терзают. Словом, нормальная жизнь вызывает у вас депрессивное состояние», — ехидно процитировал Матевос.

— О да. Хотя это больше похоже на мировую скорбь, — согласился с ним я.

Перед отъездом мы все-таки надрались и долго болтали на балконе, глядя на вечерний Стамбул, вдыхая его пряные запахи, слушая крики муэдзинов, записанные в mp3.

Когда я уже ложился спать, Матевос, шатаясь, приплелся к моей кровати и сел на ее край.

«Мы все потихоньку движемся к смерти. Другой дороги у нас нет», — сказал Матевос голосом капитана Йоссариана.

— Это уже давно не новость, — сказал я сонно и попытался спихнуть его с кровати.

Он вдруг сказал, притянув мою голову к своей, и уткнулся своим лбом в мой:

— Кирюха. В конце моей жизни, когда я буду уже не я, возьми меня к себе, — пролепетал он так горько, что я растерялся. С этими словами он отключился, и мне пришлось тащить его к его кровати.

Когда я вернулся домой, я увидел, что на спине недостает еще одной буквы.

4

— Мы учились у него лет десять назад в художественной школе, и захотели навестить, узнать, как у него дела, поговорить об искусстве. И вообще.

Молодая женщина, стоявшая на пороге, смущенно снимала и надевала перчатку, а ее подруга молчала, глядя вглубь дома, за спину хозяйке. Хозяйка улыбнулась.

— Меня зовут Клавдия. Муж давно не работает, но иногда участвует в выставках, приезжают коллеги. Проходите, девочки, думаю, он будет рад.

Она провела их в дом. Гостьи сняли пальто, осмотрелись в просторной гостиной — много дерева, огромные окна — и уселись в уголке длинного кожаного дивана. В центре гостиной стоял большой круглый стой, стены были увешаны живописью, много книг.

Вернулась Клавдия и села в кресло напротив.

— Он должно быть, скоро выйдет. Закрылся в кабинете, но я ему сказала, что вы ждете, так что, думаю, он сейчас присоединится к нам.

Гостья, которая до сих пор молчала, спросила:

— Ну а он как вообще, пишет? Очень многие считают его гением, я сейчас пишу кандидатскую, и хотела бы написать о нем.

— Ах вот в чем дело.

У Клавдии была красивая седина — такая, которая делает женщину суперблондинкой. Возможно, она и была когда-то блондинкой, ей шла яркая белизна волос. Она покачала головой:

— О нет, он давно не пишет.

— Здоровье?

— Здоровье, конечно, неважное, ничего не поделаешь — возраст. Но дело не в этом. — Она смахнула несуществующую пылинку с юбки, подбирая слова. — Он ведь всегда шел к простоте, и дошел до такого ее уровня, когда любой эскиз — уже нечто чрезмерное.

Другая гостья недоверчиво покачала головой:

— Он отказался от творчества?

— Не то, чтобы совсем отказался. Иногда… Иногда он приносит из леса сучки и палочки и составляет из них коллаж, полный немыслимой гармонии. Вот только что это была горстка палочек и каких-то деревяшек, и вот это уже живая, осмысленная композиция, где каждый элемент находится на своем месте.

Клавдия улыбнулась и пожала плечами.

— Он говорит, что больше ему ничего не нужно.

Послышался звук, похожий сначала на звук сдуваемой шины, а потом на звон хрусталя. Клавдия вскочила и выбежала из комнаты. Через секунду из глубины дома раздался ее крик, гостьи переглянулись. Помедлив минуту, они бросились за ней. Девушки встали на пороге комнаты, не зная, что и думать. Несомненно, это был кабинет — книжные шкафы, рабочий стол, полный бумаг и книг, и, разумеется, никакого ноутбука. Рядом со столом стояло вращающееся кресло, обитое полосатой тканью. Кресло тихонько двигалось, будто его раскрутили, и оно вот-вот остановится. В кресле сидел ребенок лет трех. Он радостно тянулся ручонками к Клавдии, которая опустилась на колени перед креслом, по ее щекам побежали слезы.

5

Через пять лет с моей кожи постепенно исчезло около двадцати букв, но что становилось тому причиной, я так и не смог разгадать.

Иногда мне казалось, что я хожу по лезвию онтологического безумия. Каждая исчезающая буква — не столько движение в сторону «нормальности», сколько шаг в бездну неопределенности. Что я такое, если знаки, определяющие мою сущность с рождения, стираются? Где гарантия, что мир после того, как исчезнут все письмена, останется прежним? Наверное, то был страх распада реальности, ведь я не знал, к чему это приведет.

Как-то я приехал снимать в горы Чжанцзяцзе. Я уже был раньше в Китае и прилично его объездил, так что после рабочей съемки чисто для удовольствия пошел с туристской группой в горы. Там я услышал историю, похожую на мою и оценил иронию.

В группе у нас была молчаливая женщина средних лет. Видно было, что она из тех, кто имеет большой опыт в походах, на нее можно было положиться. В какой-то момент мы задержались на два дня и разбили лагерь, потому что одна девушка вывихнула ногу, и мы ждали, когда ее заберут.

Я давно понял, что в таких путешествиях люди показывают свою настоящую суть, и услышать от них можно все, что угодно. У костра сидела та молчаливая женщина Елена, она доедала тунца из банки. Я тоже подошел к костру поесть — там лежали продукты. Поодаль, прислонившись к камню, сидела девушка с вывихнутой ногой и с выражением отвращения на лице читала покетбук.

«О литературе он знал все, за исключением того, как получать от нее удовольствие», — процитировал я капитана Йоссариана вслух. В груди кольнуло тупой иглой и я подумал, как сильно я скучаю по Матевосу и по тому, как с ним было легко.

— Бедолага, — сказала Елена, глядя на девушку с покетбуком.

— Это точно. Я надеюсь, она вас не задерживает. Вы никуда не торопитесь? — попытался я пошутить.

Она улыбалась.

— Уже нет.

— Расскажите.

— Ммм… Я искала одно место. Одно очень нужное мне место. У меня было мало информации для поиска, но тут уж как водится – довериться судьбе и добрым людям. В одном городе мне нужно было найти человека, который согласится меня туда отвести. Трудность оказалась даже в том, чтобы найти такого человека, кто знал бы, о чем речь, но в конце концов я его нашла. Проводник сказал, что отведет меня, если я не буду ничего спрашивать об этом месте, без вопросов. Я согласилась. Мы шли два дня. Я потянула сухожилие, но молча топала, надо-то мне. На второй день я стала замечать знакомые места — овраги, группы деревьев, но молчала. Но когда на третий день мы прошли мимо вчерашнего кострища, я не выдержала и спросила: «Ты вообще знаешь куда мы идем, где это место?» На что проводник усмехнулся и ответил: «Нет. Но раз ты спросила, наш договор аннулирован. Дальше иди одна». Такое бывает только на востоке, конечно. Но с тех пор я не тороплюсь.

Я расхохотался, она тоже.

Вскоре после этой поездки исчезло несколько символов, остававшиеся на моей спине.

* * *

Прошло еще пять лет. Осталось всего две буквы — на груди и на животе. Я выглядел практически нормально.

Я пытался прекратить, но так втянулся, что уже не представлял себе оседлой жизни. Мне хотелось бесконечно смотреть на мир, удивляться, увидеть его весь и сфотографировать каждый его фрагмент, потому что завтра он уже будет иным, хотелось слушать истории и звуки незнакомой речи. Я почти не вспоминал про город, который искал. В дороге со мной никогда не случалось ничего кроме мелких недоразумений вроде перепутанных дат брони отеля или опоздания на поезд. И даже если такое происходило, это означало, что появится возможность для лучшего в этой ситуации развития событий. Только однажды я испытал страх.

Это была нелепая, невозможная ситуация. Мы плыли на яхте по Средиземному морю, совсем недалеко от берега, и я не знаю, что за идиот ею управлял — яхта напоролась на камни. Еще и погода для прогулки была неподходящая, сильное волнение очень мешало. А после советов, которые надавали и без того неопытному в здешних водах капитану, у яхты и вовсе оторвался киль, она перевернулась, и мы упали в воду.

Когда я ушел под воду, то так удивился, что забыл испугаться. Я оглядывался в мутной зеленой воде, и ничего не видел. И только когда я понял, что не могу всплыть и при этом никого рядом нет, у меня началась паника. На это ушла почти минута, самая долгая минута в моей жизни. А потом я сумел заставить себя перестать пытаться что-то сделать и расслабился. Я больше ничего не контролировал. И тогда я понял, почему меня переворачивает вверх животом, но всплыть я не могу. На мне был рюкзак с фотокамерой и набором моих любимых объективов. Все это добро весило килограмм десять. Я стащил с себя куртку вместе с рюкзаком и легко всплыл наверх. И добрался до берега, вместе с остальными «потерпевшими крушение».

Камеру было жаль, но купить новую для меня была не проблема. Зато именно после этого случая исчезла буква с кожи на моей груди.

* * *

Последний Новый Год я отмечал с друзьями в Москве, в разношерстной компании, состоявшей из моих одноклассников и их девушек, а то и жен. Решили сделать тематическую вечеринку и нарядиться героями фэнтези. Кругом порхали эльфийки и ведьмы, расхаживали вампиры, дварфы и джедаи.

Один тип в костюме Гэндальфа, брат моего одноклассника, объявил, что скажет речь, достойную Нового Года.

— Коллективная фиксация на смене годового маркера, — начал он и ему одобрительно закивали, — представляет собой не событие хронотопа, а метапсихический акт репарации разорванной темпоральности. Сознание, истощенное энтропийным дрейфом линейного времени, конструирует точку условного сингулярного сброса, в которой допускается иллюзия ревизии прожитого "я"…

Ну и так далее. Как ни странно, он имел успех. Оказалось, что это мем почти никто не слышал, а те, кто слышал, забыл и им все равно было смешно. Под конец «речи» все валялись друг на друге от смеха. Я пошел на балкон, чтобы покурить, волоча за собой меч, потому что я был Геральтом из Ривии. Геральт из меня получился неплохой — пригодились мои русые волосы, которые я не стриг со времен Китая.

На балконе, взгромоздившись на барный стул, сидела светловолосая дриада в замысловатом коричневом платье и курила сигарету. Пахло вишневым табаком. Кожа дриады была зеленой как трава — и лицо и руки. Она кивнула мне и похлопала по стулу рядом с собой, я сел. Потом она оглядела меня и сказала серьезно:

— Сегодня новый год, я исполню любое твое желание.

— Давай, — сказал я.

Она отломила от стоявшего на подоконнике фикуса веточку и легко коснулась этой веточкой моего лба, я закрыл глаза и подумал — а чего я на самом деле хочу?

— Всё.

Я встал, пошел в ванную, расстегнул рубашку и посмотрел в зеркало. Ни одной буквы на мне не было. Последние письмена исчезли с моего живота не тогда, когда я нашел город, а тогда, когда я перестал в нем нуждаться. Легкость. Мне захотелось селедки под шубой и танцевать.

В квартире гремела музыка. Я застегнул рубашку и, отмахиваясь от празднующих и протянутых бокалов, вернулся на балкон. Дриады там уже не было, только пахло вишней. Едят ли дриады оливье?

Нет ничего, что нужно было бы отвергать и нет ничего, за что нужно было бы цепляться. Звуки это просто звуки, мысли это просто мысли, радость это просто радость, боль это просто боль.