Канцлер: Вечность Одиночества

Глава 1

Шум марша эхом отражался с разных сторон от серых жилых домов и многоэтажных зданий, а сверху от десятков дирижаблей, звуча даже в отдалённых улицах и переулках. По огромной площади строгим строем неспешно проходили ряды солдат, а где-то между ними тяжёлыми и медленными движениями, но всё-таки не отставая от строевой нормы, шагала искусственная часть армии. Металлические роботы, которых уже давно сконструировали где-то в душных цехах, являлись грубой силой войны. Они шумно перебирались с ноги на ногу, а из прочного бака на их спинах валил густой пар. Тяжести им придавали массивное орудие, намертво закреплённое вместо левой руки, и толстый шланг от которой уходили к баку, расположенному на спине. Они могли выполнять лишь простые команды. Но для боевых действий и охраны этого хватало. По полупрозрачным трубкам к голове качалась тёмно-зелёная жидкость. Там, под плотным шлемом, находилась человеческая голова. Это было единственное, что можно назвать в них живым. В остальном это всего лишь машины. Та самая зелёная жидкость позволяла поддерживать мозг для выполнения поручений, но не более. Это были самые верные слуги нового режима. Шлем отсутствовал лишь в двух случаях: либо на ремонте в закрытых фабриках, либо он уничтожался на поле боя. В остальное время он был прочно прикреплён к железному телу. Они порождены техникой, химией и паром.

На смотровых местах, находившихся по бокам от огромной круглой площади, сидели тысячи людей. У входа же в огромное здание, увешанное флагами с изображением серого орла на фоне красной шестерни, под сопровождением охраны и главных лиц правительства стоял мужчина, одетый в белоснежно-белый костюм с кровавым подбоем. Его речь, доносящаяся из многочисленных рупоров, перемешивалась с восторженными выкриками и аплодисментами зрителей, сливаясь и с неспешным армейским маршем. Всё это составляло гипнотический, устрашающий и восхитительный концерт триумфального мероприятия. В центре площади гигантским костром пылали книги, плакаты, знамёна и флаги недавно поверженного врага. Звучали выстрелы ружей и салютов. Где-то высоко, над головами всего этого процесса, дали залп орудия дирижаблей.

Это был парад в честь очередной победы Содружества. Можно подумать, что это объединение суверенных государств? Возможно, так и должно было быть. Но не здесь. Это лишь название для нового режима. Суверенности и свободы здесь нет. Канцлер держит всю власть в своих руках. Это тотальная диктатура. Но всё же граждане нового государства живут не столь плохо и даже не особо жалуются на жизнь. Пусть правительство маньячными идеями развязывает всё новые войны, о своих гражданах никто не забывал. Необходимые товары и услуги, бесплатное здравоохранение и обучение и ещё многое. Конечно, полный контроль, слежка и аресты, которые стали обыденным делом, присутствуют везде. Содружество появилось на месте старой империи, канувшей в прошлое после жестокой революции. Вскоре при поддержке нового режима были «освобождены» два соседних государства от старых устоев. Так, в пылу боёв и выстрелов, грязи и пота, криков и смерти, пара и технологий зародился новый режим. Но ему предсказывали не лучшее будущее. Страна разваливалась от войны и голода. Казалось, что новый режим не проживет. Но на смену первому правительству пришло иное. Первого канцлера, который не смог сдержать новый мир, сместил другой. Более целеустремлённый, более умный, а также ещё больше яростный. Тот, что и вещал свою грандиозную речь с трибуны. С его приходом ни у кого не было сомнений, что Содружество выстоит. А оно не просто выстояло, оно росло и крепло. Под шум машин, под пороховые выстрели, под предсмертные вздохи врагов и заключённых, под речи Канцлера и аплодисменты толпы. Серый орёл распахнул свои крылья и острый взор, а красная шестерня связала новый режим в единый механизм.

Война же всё шла под лозунги мира и будущего. Только это будущее представлялось в общем и огромном государстве. Лишь поменялось название. Вместо простой войны стали говорить «освободительная борьба». Как сразу поменялось значение. На войне погибали за господство над противником, а теперь погибали за свободу, которую несли в новые страны. Но как ни назови, методы остались прежними. Так что война... Война никогда не меняется. Вскоре, после третьей победы в этом освободительном движении, был выпущен лозунг: «Единому Содружеству единый Канцлер». Эта идея была встречена народом с очень ярким одобрением. Никто больше и не думал даже о возможности смены руководителя. Он был и вечной главой и лицом нового режима. Хоть и до этого никто не думал о смене руководителя, после данного лозунга его власть ещё больше укрепилась.

Так было долгое время. Люди старели и умирали. Но оказалось, что не их Канцлер. Он ничуть не изменился. Но в этом можно было даже не сомневаться. Такой человек, как он, а особенно со своим особым статусом, будет искать все возможные пути для того, чтобы отгородить или хотя бы отвести себя от старости и смерти и надолго удерживать власть. Содружество же возрастало. Но долго ли так будет продолжаться? Время покажет.

Глава 1

—Ты хотел изменить мир?

­—Изменить? Я хотел построить новый на пепелище старого.

В белом костюме с кровавым подбоем. Комната не была тёмной, но и светлой её не назовёшь. Настольная лампа освещала стол бледным светом тёмно-зелёного оттенка. Это был единственный искусственный источник света, работающий сейчас. В спину мужчине смотрела серебряная луна, а её лучи устало блестели на оконном стекле. Канцлер в одиночестве находился в кабинете. Перед ним лежали четыре папки с отчётами. Первая содержала информацию об арестованных, репрессированных и казнённых. Смысла смотреть её не было. И так известно, что все числа измеряются минимум в сотнях, если не тысячах. Вторая папка извещала об экономической и промышленной ситуации. Её Канцлер всегда открывал в последнюю очередь. В третьей речь шла о военном секторе. Армия была главным фундаментом нового режима. Так что этот вопрос был в приоритете. Четвёртая же папка содержала в себе отчёты и доносы внутреннего ведомства страны. Рядом ровной стопкой лежали исписанные листы с черновиками недавней речи, а поверх них были некоторые с набросками новой. Дрожащая рука сбросила все листы со стола в пустую урну. Они мешали. Они загораживали стоящую на столе фоторамку из коричневого дерева с хрупким стеклом. Это было фото семьи. Тёмно-зелёный отблеск сверкнул в слезинке.

Дни проходили в энергичном ритме. Город жил. Шум моторов и механизмов наполнял его улицы. Дороги дрожали от машин и толп людей. Всюду висели плакаты с агитационными изображениями, а на флагштоках гордо развевались орлы и шестерни. Солнце отражалось от окон. В небе парили массивные дирижабли, создавая не менее большие тени. Это была какофония звуков работы и строительства, движения и разговоров, гула моторов, движков, станков и паровых машин... Вот как звучит новый город.

Канцлер сидел в кресле своего кабинета, устало проводя взглядом по длинным книжным полкам. Почти все книги остались здесь со времён прошлых хозяев, устаревших устоев, умерших режимов. На него смотрели с обложек книг десятки, сотни лет истории, философии, политики. Он много раз хотел взять в руки что-нибудь из этого набора, но всегда передумывал. Возможно, из-за нехватки времени на чтение или же, возможно, он не принимал тех идей, что записаны на миллионах желтеющих в безмолвии страниц. Позади него было три окна. Одно, ровно находящееся за его спиной, было закрыто плотной тканью, чтобы свет не мешал работе. Поэтому часто от окна до двери тянулась полоса тени. Два других были открыты. Солнце проникало через одно из них и своих красно-оранжевым закатным светом освещало книжные полки.

—Взять бы их, да сжечь в едином кострище все эти книги, — подумал Канцлер.

Серебристый портсигар сверкнул в открывшемся ящике. Привычка курить появилась у Канцлера в военных окопах. Он стоял около правого распахнутого окна своего кабинета и смотрел на почти пустынную площадь. Несколько офицеров со смехом пересекали её, распевая нецензурную песню. Небольшая группа студентов расположилась на местах слушателей, что-то активно обсуждая. Но только беловолосая девчонка стояла на одном месте, смотря на исходящий из открытого окна второго этажа сигаретный дым и очертания стоявшего там мужчины. Канцлер чувствовал на себе её неумолимый, беззаветный взгляд.

— Что это со мной? — думал он, ощущая смущение и волнение.

Тот, кого превозносили к Богу, загадочный нестареющий лидер нового режима, испытывал чувства простого человека. Нет, Канцлер не был Богом. Он был человеком, но имел поистине божественные планы.

Прозвучал прерывистый стук в дверь. Внутрь шаркающей походкой вошёл мужчина и остановился около лидера. Перед ним стоял старик, одетый в чёрный деловой костюм. Под седыми бровями блестели, наверное, одни из самых живых глаз, которые так часто пересекаются взглядом с Канцлером. Это был прежний помощник и управляющий всех правителей. В молодости он прислуживал двум монархам, первому лидеру режима, а затем и Канцлеру. Время шло для всех одинаково, вот только управляющий старел, а его господин нет. Старик, наверное, был единственным человеком, который не боялся встретиться с лидером взглядом. Все страшились этого строгого, жестокого, властного и мёртвого взора. Кроме одного человека.

— Господин Канцлер, по графику у вас посещение оружейного завода в Братском районе. Так же вы дали своё согласие на посещение праздничного мероприятия во дворце культуры. Министры, генералы и остальные высокопоставленные служащие, и чиновники будут крайне рады вашему присутствию.

— У них нет другого выбора, — сказал Канцлер, выдыхая сигаретный дым.

— Да, по-другому они и не могут себя вести. Никто не может. Все боятся.

— Власть держится на страхе. Я уже давно это понял и заучил, как науку.

— Если ничего вам больше не нужно, тогда я заберу документы и оставлю вас.

— Постой. Скажи, если лев сам убьёт свой прайд, имея на то причины, то он может рассчитывать на прощение?

— Все могут получить прощение. Но вы уверены, что это именно реальность льва, а не грёзы гиены?

Следующее утро было безрадостным. Туманная пелена закрыла и без того серые стены домов. Смутно, вяло, словно без особой жизни, кое-как пробивались сквозь туман огни фонарей, ламп, фар и прожекторов. С аэростатов это казалось одним сплошным непроглядным морем, из которого торчали крыши высотных зданий, пронзая серую массу острыми шпилями. Даже солнца не было. Как назло и оно укрылось от мира облаками. Сырость летала в воздухе, хоть немного свежая, но больше противная. Особенно ухудшала данное утро прохлада, что вместе с сыростью и туманом создавала самую отвратную картину.

— Как же хочется остаться дома под тёплым одеялом, — так думали люди, выходя на улицу, чтобы вернуться к повседневной рабочей рутине.

Так думал и Канцлер. Только он больше времени проводил на работе, чем в своём доме. Привычный белый костюм с кровавым подбоем. Этот аспект никогда не покидал его, не смотря ни на погоду, ни на время года, ни на какие условия. Строгий наряд, подходящий как для личных встреч, так и для официальных мероприятий. Канцлер стоял у окна своего кабинета, выпуская серый дым в такой же серый туман. Капли измороси стекали по стеклу. Живой, невинный детский взгляд пробирался через гадкую пелену. Он чувствовал его, знал, что девочка стоит на площади и смотрит. Только не мог понять причину этого. Почему она просто приходит и смотрит? Почему именно на него? И почему ему от этого не по себе? Раздумья прервали быстрые шаги, доносящиеся в тишине по коридору. Строгий командирский шаг всё приближался и приближался. Но даже такая строгость перерастает в коленную дрожь в этом кабинете. Дверь отворилась без скрипа, почти беззвучно. Тёмно-зелёному свету лампы престал мужчина средних лет с неровной щетиной. В одной руке он держал фуражку, а в другой зонт. Медали и ордена слегка дрожали и покачивались на генеральской форме.

— Господин Канцлер, автомобиль ожидает, — военным басом отчеканил мужчина.

И всё-таки в его голосе была дрожь. Сколько не служи, сколько не переживай в жизни, даже самые суровые люди боятся их лидера.

Один военный робот статуей стоит у дверей. Через забрало металлического шлема не видно ничего. Только пар поднимается от нагретых механизмов. Громоздкий страж не сходит со своего поста ни днём, ни ночью. Он лишь молчаливо повернул голову на вышедшего из здания хозяина. Хоть кто-то из служащих не боится взгляда лидера. Но данного персонажа и нельзя назвать однозначно живым или мёртвым. Зависит от того, что значит «живой» или «мёртвый». Если живой означает, что организм функционирует и двигается, то данный термин можно применить к нему. Но все движения приводятся за счёт механизмов и поддерживающей остатки мозговой деятельности химии. Если же иметь в виду, что жизнь протекает только в органических телах, то можно смело судить о том, что данный страж мёртв. Но главная органическая часть (мозг) живёт и функционирует. Так что нельзя применить только один из терминов.

У выхода четверо солдат, в автомобилях ещё столько же. Всего три транспортных средства терпеливо ожидают. В каждом из двух автомобилей всегда находятся по 4 солдата. В третьем — только водитель и Канцлер. В зависимости от ситуации, как сейчас, с ними пребывает генерал или государственный служащий.

Туман скрыл выход Канцлера от проходивших или находившихся на площади людей. Никто даже не заметил его присутствие. Первым назначенным на сегодня мероприятием было посещение оружейного завода. Старое предприятие отмечает в этот день 100 лет со дня открытия. Здание входит в десятку основных крупнейших производителей в стране. Особенно это проявлялось во время войны. Но новый режим даже в мирное время зиждется на силе.

Массивная кирпичная стена ограждала территорию завода. То здесь, то там были разбросаны обвалившиеся небольшие куски. Прежние тяжёлые ворота давно отсутствовали. На их месте остались ржавые следы, где металл соприкасался с камнем. Сам завод возвышался тремя рядами длинных серых ангаров, соединённых между собой, а также с более меньшими пристройками. У входа их уже ждали. Директор завода, одетый в чёрный смокинг и отполированные до блеска зеркальности туфли, несколько бригадиров, а также рабочие с неопрятной, испачканной в саже и масле одеждой. Канцлер закурил ещё в машине. Автомобиль остановился плавно, почти незаметно. Из-за тёмного окна он видел ожидающих людей, но не они его. Канцлер устало провёл по волосам, запрокинув голову назад. К машине быстро подлетел солдат, открывая лидеру дверь. Рабочие моментально выпрямились, словно по команде. Директор нервно провёл жёлтым платком по лбу, вытирая пот. Мелкие камушки тихо шумели, когда он быстро постукивал носком туфли. Канцлер провёл глазами по ожидающей толпе. Никто не пересёкся с ним взглядом, старались смотреть рядом с глазами или рассматривать костюм. Директор резко выступил вперёд, протягивая пухловатую руку. Канцлер ответил на рукопожатие, изобразив на лице улыбку.

— Как мы рады, как же мы рады вашему визиту, — прозвучал басистым голосом директор оружейного завода.

— Государство гордится вашим предприятием. Оно стало нашим достоянием и примером в тяжёлые времена. Прежние рабочие стали настоящим примером кропотливого труда. Я не мог ни посетить это место в столь значимый юбилей.

— Конечно, конечно. ВАМ всегда рады. Прошу вас, пройдёмте внутрь, — голос директора прерывался от нервов. Каждое слово давалось ему с трудом.

Завод встретил приторным запахом масла, перемешанным с потом и паром. Звуки станков ударяли в уши. Шипение и свист, эхо механизмов и скрип железа — всё перемешалось внутри. Не было видно противоположного конца здания, только отдалённая возвышающаяся стена говорила о нём.Пол был из каменной плитки. Каждый шаг на ней звучал резко, но не столь шумно. Не все рабочие вышли встречать Канцлера, чтобы производство не затормозилось. Долетали их голоса, в которых звучали какие-то профессиональные фразы. Но при виде гостя и оставшиеся трудяги присоединялись к остальным.

Первый цех производил винтовки. Бесконечные ряды огнестрельного оружия ехали по конвейерам, проходя через руки и механизмы. На мастерских столах, где они проходили процесс сборки и переработки, громоздились запчасти и инструменты. Второй цех собирал тяжёлый транспорт. Громоздкие гусеничные и колёсные автомобили ревели звуками моторов. Под потолком ездили управляемые краны, перевозя тяжёлые части и корпуса. Третий цех отвечал за снаряды. Неисчисляемое количество различных размеров и калибров боеприпасы проходили стадии создания и подготовки к дальнейшей транспортировке.

Огромная столовая была освобождена от множества обеденных мест, став своеобразным местом выступления. Канцлер стоял чуть выше испачканных и уставших рабочих на сцене, где обычно проводят какие-либо мероприятия для рабочих завода. Он произнёс речь, в которой благодарил трудящихся за их тяжёлую работу, ставил в пример мастеров прошлого, с каждым разом старающихся перевыполнять планы и нормы производства во время войны, возводил большие надежды на дальнейшую продуктивную работу предприятия в будущем. Директор после выступления стеснялся и запинался, прося у лидера финансирования на нужды завода, говоря о необходимости замены части оборудования и ремонте зданий. Канцлер обещал государственную помощь и поддержку столь важному центру производства. В конце была общая фотография.

— И снято, — прозвучал хриплый голос фотографа.

Директор принялся пожимать на прощание руку Канцлера, благодаря того за визит. Эскорт уже стоял около автомобилей, верно ожидая своего лидера.

— Долой тирана! — прозвучало где-то из толпы.

Один из рабочих оттолкнул директора, который упал на стол и своим весом сломал его. Мужчина был неприметный. Спецовочный комбинезон был неопрятным с пятнами масла и сажи. Руки грубые со шрамами и порезами. В русых волосах проступала седина. Брови и усы немного подпалены. В руке он держал самодельный нож. Короткое толстое лезвие, видимо, было сделано из старых обломков транспортного цеха. Рукояткой служили две отполированные деревяшки, смотанные изолентой. Канцлер не отступил, даже не закрылся от нападения. Но удар не смог достигнуть своей цели. Кто-то из толпы сзади схватил напавшего за одежду, отчего тот потерял равновесие. Солдаты спешили к Канцлеру, кто-то из рабочих поднимал директора, кто-то стоял в ступоре, несколько держали нападавшего, но только один человек заметил, что даже перед угрозой смерти глаза Канцлера не изменились, не блеснули страхом или чем-либо ещё.

— Вы в порядке, ваше благородие? — сказал директор, отряхиваясь.

— В полном. За меня не беспокойтесь. Вы сами целы? Сильно ушиблись? Может, стоит обратиться к врачу? — прозвучал в ответ холодный властный голос.

— Нет, нет. Спасибо за переживание. Всё обошлось лишь парой ушибов.

Солдаты подбежали и забрали нападавшего. Мужчина вырывался, старался освободиться всеми возможными способами. Его активность прервал удар солдата. Рабочие ахнули. Толпа занялась разговорами и шёпотом. Никто не решался открыто напасть на лидера. В любом случае это было что-то новое, о чём никто не мог даже подумать. Мысль против Канцлера была запретна. Люди периодически ловили себя на любых высказываниях против лидера или режима, боялись этого и больше не произносили таких слов. За такое легко попасть в застенки внутренней службы. Там, в неизвестных подвалах и комнатах, навечно закрывших от себя крики и мольбы, плач и раскаяние, доносы и клевету, решались судьбы сотен и тысяч людей. Многие входили в пугающее своей известностью здание, ещё меньшие выходили. А если и выходили, то уж точно не на свободу. Агенты внутренней службы, верные псы режима, послушные рабы Канцлера, всегда были начеку.

Правда нового режима говорила, что сама мысль является изменой, предательством. Она либо не должна звучать, либо она должна быть во имя режима, во имя Канцлера. Это как мантру, как молитву повторяли людям. Вдалбливали молотком новой пропаганды. Разум граждан был необработанным материалом, довести который до идеала старался режим. Детство, юность, даже взрослые года — всё шло под взором внутренней службы, под пропагандой режима, его цензурой и новой мыслью запретов и контроля, под холодным и властным взглядом Канцлера.

Нападавший был уже не членом коллектива, не был гражданином, его даже человеком уже не считали. Позволить себе такую мысль, такое высказывание, такое действие было ужасно. Это уже не было преступлением, это не было терроризмом. Это был собственный смертный приговор, а он сам был смертником. Что для нового режима жизнь? Ничего! Её расходуют, используют, ею повелевают и распоряжаются. Власть режима над жизнью безоговорочная. Это не было закреплено законодательно, это была молчаливая истина, которую все понимали. Её боялись, а потому старались идти против режима, жить по его правилам. Соблюдаешь закон — живёшь. Живёшь долго, живёшь под охраной. Так до тех пор, пока не станешь целью внутренней службы за действие или мысль.

Канцлера провожали все присутствующие. Бледные лица рабочих, ошеломлённых произошедшим, смотрели вслед лидеру. Директор получил от Канцлера заверение, что всё в порядке. Но он понимал, что это не так. Директор знал, что нагрянет проверка. Проверка всего и всех. Условий работы, норм и выполнение планов, изучений дел всех рабочих и служащих предприятия. Нагрянет государственная инспекция вместе с агентами внутренней службы. Если один сотрудник предприятия стал врагом режима, то он мог быть не один. Проверить всех и каждого отдельно, но найти кого-нибудь ещё. Обязательно найти. Рабочие могут даже не догадываться, кто же станет целью. Всегда находят кого-либо ещё. Человек может и сам не знать, что он уже виновен. Внутренняя служба отыщет повод.

Автомобили остановились на менее людном участке. Нежилой район, здесь лишь заброшенные старые дома под снос. Удобно, что дорога на завод идёт именно здесь. Преступника вывели и насильно посадили на колени. Канцлер нагнулся, пустил серый сигаретный дым тому в лицо. Мужчина поморщился, на секунду отвернулся, а после плюнул лидеру на костюм. Солдат уже было замахнулся для удара, но был остановлен резким взглядом Канцлера.

— Долой тирана! — выкрикнул будущий покойник.

— Почему же я тиран? — спокойно спросил Канцлер.

Мужчина остолбенел. Он не знал, что ответить. Для него его же высказывание было нормой. Было тем, что не нуждается в объяснении. Он несколько секунд молча и нервно подбирал в голове слова.

— Тиран из-за убийств, из-за репрессий, из-за гонений и слежки, из-за тысяч невиновно отправленных внутренней службой сначала в свои глухие подвалы, а затем на расстрелы или тюрьмы.

— И это всё? — тихим, но острым звоном донеслось в ответ и намертво вонзилось в голову нападавшего. — Всего лишь из-за этого?

Спокойствие, с которым Канцлер отреагировал на заявление, удивляло и пугало. Для него это не было чем-то запретным, не было новым или важным.

— Ты решил убить меня за это? Да, ты прав. Я совершил всё это. Я виновен. Но что с того? Ты и многие такие же живут мечтой. Но мечтой чего? Нового мира? А может старого минувшего? Мира, где богатые бросали за труд рабочих ничтожные зарплаты? Где одни купались в роскоши, а другие могли получить должную медицинскую помощь только после взятки или договору через друзей и близких? Где национальный вопрос поделил всех на своих и чужих? Где якобы была свобода мысли, но на самом деле это выливалось в стычки с инакомыслящими,которые считали только свои доводы верными? Того мира, в котором мы проиграли войну? Ты этого желаешь? — каждое слово было тяжёлым психологическим молотом, каждый вопрос был угрожающей наковальней.

— Я.. Я не знаю. Может... — промямлил преступник.

— Без «может»! — прервал Канцлер. — Нет никакого «может», есть лишь режим. Нет прошлого мира. Мир здесь и сейчас. Ты не единственный, кто выступил против. Папка, которую мне предоставляют каждый день, пестрит многими такими же. Вот только многие не доходят до твоего поступка. Большинство остаётся в этой папке. Не все даже становятся целью внутренней службы, а дальше живут под надзором. Но что будет, если убрать режим? Если вернуть прежнее? Вы сами захотите моего возвращения. Установились порядок и стабильность. Нет межнациональных распри, все являются гражданами Содружества. Нет богатый и бедных, есть лишь равные люди, которые живут в Содружестве и трудятся для него. Внутренняя служба работает сурово, строго, но из-за этого нет преступности, нет выступающих с иными взглядами лиц. Люди стали верить в одну мысль, в одну правду, в один режим, в одного лидера. Нет борющейся за власть верхушки, есть лишь один Канцлер, который несёт ответственность и бремя за Содружество и его граждан. Нет старого позора от последнего проигрыша старого государства. Сейчас у нас лишь победы. Я помню тот проигрыш, я не дам ему вновь повториться. Канцлер — ваша опора и подмога. Канцлер — пастух, ведущий паству сквозь мрак. Канцлер, Я — ваша совесть. Я — ваша вера.

Мужчина заворожено слушал Канцлера. Возможно, его поглотила важность и сила момента, может это был страх, или же он шокирован правдой. Он опустил голову и зарыдал громко, глубоко, чувственно. Слова лидера как-то подействовали на него. Пробили стену былых идеалов, смешав с правдой Канцлера. Мысль запуталась, она по реалиям режима стала приговором. Мужчина осознавал это.Он начал явственно понимать, что в словах лидера есть своя истина, даже если она жестокая, даже если она грубая и тираническая. Мужчина не понимал, во что верить ему теперь. Столько различий, столько страхов и убеждений. Нельзя было это спокойно осознать в столь напряжённой, опасной, быстротечной обстановке. Он понял чётко и ясно лишь одно — живым он после данного разговора уже не будет.

Мужчину подняли на ноги в полный рост. Канцлер дал ему закурить. Нападавший, шокировано замялся, а затем принял сигарету. Уверенная рука солдата быстро поднесла зажигалку.

— Вот она, правда, — сказал Канцлер, держа мужчину за плечи и неотрывно смотря в глаза.

Солдаты отпустили рабочего. Он не попытался бежать. Даже движения не сделал. Он просто не понимал, что происходит, что ему вообще сейчас делать. Он лишь стоял и по привычке втягивал сигаретный дым. Канцлер разжал плечи рабочего и вернулся в машину. Крайний вздох закончил сигарету. Последний выдох дыма, подошёдший вплотную солдат, выстрел пистолета, отъезжающие от трупа машины.

День уходил, отдавал власть вечеру, ведомую ночью. Особенных отличий не было. Днём туман закрывал солнце, а теперь также и окутывал фонари. Он стал меньше, более редким и прозрачным, но всё же оставался. Туманность была привычна для Содружества, это была нормальная погода. Серая жизнь режима, серые дома и здания, грязная пропаганда и тотальная слежка — всё стало привычным в государстве, как и этот туман.

Канцлер ехал во дворец культуры. Он согласился присутствовать на мероприятии в честь праздника. Какая-то важная годовщина старого события, повлиявшего на становление режима. Мало кто помнил его лично, ещё меньше знали истинную правду прошлого, которую старалась изменить под свою угоду пропаганда режима.

Что видел Канцлер по дороге из своей машины? Он видел реальность, свою явь, построенную силой, ведомую холодным взором, держащуюся на выстрелах ружей и пушек. Действительность, которая пахла химией и металлом, звучала моторами и паровыми двигателям, двигалась в ритме единого механизма.

Улицы проносились перед автомобилем. По дороге можно было заметить вооружённый патруль, мирно идущих граждан, работяг и тружеников, тяжёлых роботов. Можно было видеть, как агенты внутренней службы арестовывают человека, а другие просто проходят мимо. Обвиняемый вырывается, убегает, падает на землю после точного выстрела. А другие просто проходят мимо.

Дворец культуры встретил своей пышностью, гигантскими колоннами и обворожительным фасадом. Над входом застыли небольшие каменные барельефы древних времён. Они изображали жизнь людей, живших много веков назад. Те люди жили в отдельных городах-поселениях, они уважали друг друга, а наиболее важные вопросы решали на общих собраниях. Как же поменялась жизнь с тех пор.

Канцлера уже ждали. Солдат быстро подошёл и открыл дверь автомобиля. Канцлер вышел из машины и звонкой походкой поднялся по каменным ступеням. Перед зданием было ограждение, люди столпились и смотрели. При появлении лидера они радостно захлопали и засвистели. Кто-то выкрикивал пожелания долгих лет жизни лидеру, кто-то благодарил за все блага. Канцлер остановился у дверей здания и обернулся. Он смотрел на толпу, на своих граждан, свою паству. Это нельзя было назвать улыбкой, но что-то проявилось на его губах. Молча обернулся и зашёл внутрь. Здесь уже была совсем другая компания, хотя манерами ничем не уступающая. Вдоль красного ковра, ведущего на второй этаж по центральной лестнице, выстроились чиновники, генералы, высокие государственные служащие. Синхронными аплодисментами наполнился холл. У подножья лестницы ждали двое. Первый — старик в годах. Он держался стройно, строго. Это был бывалый армейский генерал, а сейчас главнокомандующий, выдерживающий дисциплину и стойку. Он был одним из немногочисленных военных командующих, которые ещё помнили самое начало режима. Грудь блестела в медалях и орденах. Даже благородная серебряная седина смотрелась на подбор. Второй — мужчина средних лет, худощавый и с залысиной. Очки блеснули отражением ламп. Серый костюм с чёрной рубашкой — форма руководства внутренней службы. А это был её директор. На воротнике слегка заметное пятнышко кровь. Мужчина хоть и был руководителем, но любил проводить допросы лично. Руки огрубели, затвердели. Они стали бесчувственными, как и весь этот человек.

Канцлер пожал протянутые этими двумя руки и быстро поднялся в приготовленный зал. За ним уже последовали и все собравшиеся. Было праздничное представление. Несколько музыкальных оркестров, пьеса на тему победы в одной из «освободительных» войн режима, песни разных народных хоров, а под конец все ранее выступавшие исполнили гимн. Дальше выступил министр культуры с докладом. Рассказывал занудно, но недолго. Старался сделать акцент на необходимости ещё больше внедрения культурного досуга в жизнь граждан. За ним выступил главнокомандующий, который красочно и в подробностях описывал достижения и успехи армии Содружества. За ним слово взял директор внутренней службы. С присущей ему расчётливостью и особым пристрастием приводил статистики задержанных, допрошенных, судимых, а в конце статистику расстрелов. После выступили министр промышленности, министр науки и некоторые другие. Последним выступил Канцлер. Зал его слушал стоя. Он говорил кратко о достижениях Содружества, величии его граждан, будущих поколениях и важности сохранения единой и стабильной власти режима.

После официальной части был банкет. Здесь также выступали музыкальные оркестры, а также различные певцы и артисты. Охрану обеспечивала внутренняя служба. Агенты, одетые в тёмно-коричневые куртки, надзирали за порядком. Небольшой значок был прикреплён к курткам. Орёл, пронзённый двумя кинжалами (знак внутренней службы) также выделял из толпы лёгким красным свечением из глаз. Канцлер наблюдал за присутствующими. Подхалимы и хвастуны, карьеристы и завистники, предатели бывших начальников, но не без трудяг и достойных служащих. Но главное, что все они были преданы ему. Они боялись и уважали своего лидера, любили и даже боготворили. Вечный Канцлер, который не стареет и не сходил со своего поста. Истинный и единый вождь, чей облик взращён новой пропагандой, новой мыслью, новой правдой режима.

Канцлер отвлечённо перебирал чёрные перчатки. Они были одним из его частых аксессуаров. Даже были частью его выступлений. В особенно пылких и жарких речах он мог использовать их средство для размахивания или ударов по микрофонной стойке. При спокойных и размеренных выступлениях они сигнализировали о начале — если лидер снял перчатки и повесил на пояс, то он готов начинать вещать. При этом сейчас Канцлер чувствовал на себе две пары глаз. Но он не отреагировал. Пусть смотрят, пусть шепчутся. Его слава всегда заставляла людей говорить о нём, обсуждать его личность, превозносить его успехи. Другие темы могли стать целью внутренней службы.

— Скажите, друг мой, вы давно работаете на лидера? — нагнулся ближе и спросил директор внутренней службы у старого главнокомандующего.

— Это проверка? Не нужно втягивать меня в ваши коварные шпионажи! — грубо ответил старик.

— О нет, вы вне подозрений. Мы давно друг друга знаем, а потому я вам доверяю. Тем более мне запретили за вами следить. Но речь не об этом. Вы же должны помнить начало нашего славного пути и конец старого государства? Так скажите мне, а что делал в это время он?

— Так вот оно как... Вы же ещё относительно молоды, чтобы помнить то время. А на своём посту вы сколько? Лет десять? Должно быть, уже прочесали государственный архив?

— Мой военный друг, разумеется, я уже ознакомился с архивом. Место интересное, но и там уже поработала цензура первой службы. А на посту я не десять, а двенадцать лет, но это сути не меняет. Хотелось бы узнать из живого источника. Конечно, без каких-либо запретных домыслов. Только интерес к нашему великому лидеру.

— Я сам могу рассказать не так много. Всё же в то время мы были в разных органах. Было это 50 лет назад. 5 лет как образовалось Содружество после нашей революции. Я был офицером при главной ставке, а он был молодым министром науки и пропаганды. Тогда ещё эти два ведомства были объединены из-за недавней коренной перестройки государственной структуры. Должен сказать, он на своё посту проявлял должную сноровку и успехи. Это ведь он поспособствовал реализации проекта наших боевых роботов. Они мало использовались в нашей армии, но он увидел в их потенциал. Были также у него неплохие знакомства у нас, в военном командовании. В последней войне империй он начал воевать простым солдатом, а встретил конец капитаном. Если я правильно помню, то позиции его дивизии накрыли плотным артиллерийским обстрелом. Из всех солдат остался лишь один. Он сумел выживать в самой гуще, вышел из разбомбленных и засыпанных грязью и землёй окопов. Даже не верится в такое, но он же живой. Случай один на миллиард. Вот так со временем он собрал рядом с собой более верных товарищей, а пост министра пропаганды дал ему контроль над всей информацией в Содружестве. Так он постепенно создавал себе путь к посту Канцлера. А когда прошлый лидер чуть не довёл страну до кризиса, то на сцену вышел новый Канцлер. Как-то так было, о чём вы спрашиваете.

— Поразительно! И правда удивителен факт его спасения. Если я правильно помню отчёты о ходе боевых действий из архива, то тогда вражеская артиллерия практически сровняла с землёй наши позиции, о которых вы говорите. Тогда это не просто чудо, это уже больше схоже на что-то сверхъестественное, — задумчиво прошептал директор.

— Не знаю подробностей, так что сказать ничего не могу. Однако посмотрите на действительность. 50 лет прошло, я уже постарел, а на нём даже седого волоса не показалось за полвека. Друг мой, наша наука хоть и использует живой мозг человека для наших роботов, но это что-то совсем другое.

Вечный лидер, несменный Канцлер. Человек, которого восхваляют, которого боятся и почитают. Загадочная личность, ставшая лицом режима. Сколько продержится всё это? Ответ очевиден. Режим жив, пока жив его лидер. Остальное не имеет значения. Нет того, что было. Нет того, что будет. Есть лишь здесь и сейчас. Есть это государство и этот человек. Что будет после него? После сильного лидера почти всегда начинается ослабление. Начинается борьба за власть. Потом уже либо долго не появляется такой же лидер, либо не появляется вовсе.

Оружие готовилось к новому действию. Заводы с интенсивностью выпускали боеприпасы. Закрытые цехи собирали под своим покровом механических воинов. Сначала это не было открыто. Никогда не оглашалось заранее. Но подготовка к войне начала вестись до общеизвестных новостей.

Канцлер объявил, что на границе с соседним государством всё чаще замечают иностранных агентов. Якобы другая сторона ведёт разведку приграничных территорий. С одной стороны это было правдой. На самом деле приграничные территории старались просматриваться и изучаться обеими сторонами. С другой стороны лидер неспешно подводил людей к новости о скором противостоянии. Пока что это была лишь ниточка, на конце которой будет суровая новость. Нельзя сразу был объявлять об этом. Сначала нужно было посеять семя сомнений, которое даст свои корни и подготовит людей. Затем необходимо было дать небольшую информацию, чтобы они сами пришли к выводу о том, что это именно другое государство ведёт подготовку к войне, а не твоя родина. Эта мысль развивалась. Это стало завязкой. Кульминация — показать наживку. Необходимо сильное потрясение. Новость, что враг сделал первый шаг. Развязкой было объявление о войне. Объяви о защите своих интересов.

Так и было. Спустя два месяца прозвучала новость. Соседнее государство устроило пограничный конфликт. Сказали, их солдаты напали на пограничный пост. Содружество объявило, что будет защищать свои интересы любыми способами. Из-за этого пошло напряжение с обеих сторон. Каждый участник конфликта взялся за оружие.

Канцлер сообщил об этом на крупной конференции с участием сотен журналистов и первых должностных лиц Содружества. Новость о войне была встречена ни как что-то противное, она была принята чем-то должным. Пропаганда режима подготовила умы своих граждан к этому. После выступления последовали вопросы журналистов.

— Господин Канцлер, какие поставлены цели в грядущем противостоянии?

— Полная победа. Безоговорочная капитуляция противника. Лишение врага армии, флота и авиации. Отмщение за нападение на наш пограничный пост. Свержение и наказание правительства, которое подвело своих граждан под угрозу войны. Освобождение их людей от гнёта старой власти.

— Господин Канцлер, духовенство всего мира призывает одуматься и не переходить к вооружённому противостоянию. Как вы можете прокомментировать это?

— Призывает одуматься? Духовенство? Очередная ложь, украшенная религией. Религия говорит быть любящими и жить в мире. При этом сотни лет во имя религии начинались устрашающие войны. Так кто же в этой ситуации врёт? Религия, которая говорит неправду, или люди, скрывающие за её миром свою агрессию. Запомните, вера тоже лжёт. Религия не такая чистая, как о ней говорят. Она проливала кровь до этого, так почему сейчас имеет право говорить о мире. Насилие прятали за миром. Я же хочу предложить вам новый подход. Разделите их, считайте самостоятельными и равноправными частями. Говорите о насилии, говорите о мире. Не нужно прикрывать одно другим. Считайте их обоих нужными и должными. Нужно насилие — говорите о нём. Хотите мира — творите его. Новая теория самостоятельности вещей. Дадим каждому необходимое. Если необходимо показать силу, так делайте это яростно, свирепо. Верьте в силу. Потом настанет время мира. Тогда уже думайте только о нём. Духовенство говорит, что есть лишь мир. Они скрыли за ним своё старое насилие. Так пусть молчат, ведь их слова скверны и ложны.

— Господин Канцлер, нет ли опасности, что в борьбу могут вступить и другие участники?

— Запомните одну истину, оружия уже давно стало больше людей. На одного человека приходится по сотне или тысяче патронов. Содружество сильно, и оно отстаивает свои цели. Если захотят начать с нами сражаться, то будут вынуждены потерпеть поражение. У нас хватит боеприпасов на всех. И все это знают. Если захотят жить, то не станут лезть не в свои дела.

В зале было душно. Казалось, что слова лидера только накаляют воздух. Столько агрессии, столько жестокости, столько силы и могущества. Они делали воздух спёртым. Быстрое дыхание журналистов, старающихся записать каждое слово, в один унисон вторило друг другу. Карандаши быстро стирались о бумагу. Механическая стража дышала паром и химическим дымом.

Канцлер поправил воротник. Лидер закурил сигарету и вышел на балкон. Ночные сумерки бились о фонарный и ламповый свет. Он не заметил, что мероприятие идёт уже слишком долго. Все были настолько вовлечены, что упустили счёт времени. Холодный воздух подул ему в лицо, чуть не выбив сигарету. Табачный огонёк заблестел сквозь ночь.

Но что-то было не так. Только что мужчина с суровым и серьёзным лицом отвечал на вопросы о войне, а сейчас он становился растерянным. Опять она. Опять девочка стоит на площади, опять молчаливо и одиноко смотрит на лидера. Нет, пора в этом разобраться. Недокуренная сигарета полетела вниз с балкона.

Канцлер быстро пересёк зал с журналистами. Они сразу же постарались засыпать его вопросами, но он пресёк все попытки. Они даже было хотели последовать за ним с надеждой на дополнительный ответ, но были остановлены преградившими за начальником путь агентами внутренней службы. Если Канцлер сказал нет, то другого варианта и не может быть.

Никто не видел, чтобы он так куда-то раньше спешил. Постовые и обычные служащие даже не успевали уступить дорогу. От летящего на них лидера люди просто впадали в ступор. Их на последних мгновениях отодвигали другие, чтобы дать Канцлеру дорогу. За ним неслись несколько охранников, с трудом стараясь не отставать. Он не старел, он не терял старой подготовки солдата, прошедшего войну. Канцлер вырвался на улицу. Два постовых распахнули пред ним двери. Только механическая стража не удивлялась, не раздумывала, не сходила с поста. Роботу нет дела до происходящего. Он стоит там, ему приказали. Он не уйдёт, пока не прикажут. Он не умрёт, пока не прикажут.

Он подошёл к ней и остановился. Она не боится, она не отступает. Канцлер стоял перед ней без каких-либо слов. А что говорить? Он не знал. Он не знал, как поступить в такой ситуации. Он мог себя уверенно чувствовать перед солдатами, перед залом журналистов, перед генералами и министрами. Они для него никто. Инструменты, орудия в его Содружестве. Он себя спокойно чувствовал перед разрыдавшимся рабочим, который напал на него. Канцлер спокойно объяснял ему своё зрение, также спокойно дал сигарету неизвестному человеку, а затем также спокойно приказал пристрелить его и оставить труп на том же месте. Но во всех этих ситуациях он чувствовал свою власть, он понимал свою силу над людьми. Они его боялись и страшились, почитали и боготворили. А что сейчас? А сейчас лишь невинные и уставшие девичьи глаза. В них нет страха. Канцлер не видел в ней обычных и серых людей из общественной массы, из толпы.

— Господин Канцлер... — сказал охранник, но был остановлен резким жестом руки.

Канцлер присел, чтобы по росту сравняться с девочкой. Она смотрела на него добродушно, честно, без опаски. Она не видела в нём сакрального вождя, сверхъестественного бога нового режима, диктатора или кровожадного убийцу. Она видела в нём своего лидера, которого нужно любить, в которого нужно верить. Детям дают образ не сурового командира, а заботливого отца, который присматривает за Содружеством. На это была направлена пропаганда режима. Взрослым такое в головы не вобьёшь, но дети совсем другой случай. Ребёнок невинен, он чист и безгрешен. Он будет таким, каким его воспитать. В нём укоренится то, как ты его воспитаешь. Вот и девочка пришла сюда, чтобы увидеть не великого Канцлера, а доброго защитника.

Она улыбнулась, её мечта сбылась. Она встретилась с ним. Слеза надежды опустилась по детской щеке. Девочка обхватила шею лидера. Солдаты мгновенно дёрнулись, но остановились. Нет опасности. Она просто его обняла. Обняла ласково, как родного. Канцлер был шокирован. Он не привык к такому, он не помнил такого уже давно. Никто не проявлял к нему чистых и нежных чувств. Его рука неловко протянулась и приобняла в ответ. Он понимал, что солдаты удивлены и ошарашены. Но никто не скажет и слова, если он захочет. Девочка держалась так недолгое время.

— Я верила, что вы придёте. Я знала, что вы поможете. Нам нужна ВАША помощь! — она ещё больше разрыдалась на последних словах.

Канцлер медленно снял её со своей шеи. Достал из нагрудного кармана платок и вытер её слёзы. Этой рукой он подписывал документы о расстрелах, арестах и подготовке к войне. А сейчас вытирал детские слезы.

— Что случилось? Чем я должен помочь? -спросил он, стараясь быть непривычно ласковым.

Девочка без ответа взяла его за руку и потянула в сторону улицы. Она вела его сначала по большому проспекту, затем свернув в сторону жилых домов. Спустя какое-то время блужданий они вышли к частному дому.Ещё при приближении было слышно, что в доме кто-то буйствует. Девочка замешкалась около входа. Канцлер же резко распахнул дверь без всяких промедлений. Внутри они застали семейную ссору. Отец — пьяный дебошир. Мать — побитая домохозяйка, которая пытается успокоить новорождённого ребёнка. Мужчина явно часто напивается и избивает жену, которая пытается этому помешать. Отец оглянулся на раскрытую дверь и первым делом обратил внимание на вошедшую дочь. Он в гневе приблизился и уже замахнулся для удара. Однако его рука была схвачена мёртвой хваткой Канцлера.

— ТЫ кто такой и какого чёрта здесь делаешь? — спросил мужчина, прищуриваясь и разглядывая своего незваного гостя.

Спустя пару секунд к нему пришло осознание того, кто на самом деле стоит перед ним.

— Канцлер... — сказал дрожащим голосом мужчина.

Канцлер разжал руку. После него остался отчётливый след на запястье алкоголика. Тот упал на колени и стал говорить что-то невнятное. Канцлер прошёл мимо и приблизился к женщине. Испуганная мать старательно укачивала ребёнка.

— Как вы? — спросил лидер.

— В порядке... Ничего страшного, ударил пару раз. Бывает. Но что вы здесь делаете? — спросила мать.

— Дочка ваша привела, чтобы я принёс порядок в ваш дом.

Канцлер увидел на теле женщины множество следов побоев. Как старых, так и новых. На кухне в разных местах лежали пустые бутылки спиртного. Также было заметно, что женщина неуверенно действует одной рукой. Появилась мысль на перелом или иную травму, нанесённую пьяницей.

— Господин Канцлер, — сказала девочка, но её перебил голос отца.

— Ах ты, неблагодарная девчонка! Я гну спину на работе, а ты уходишь из дома, так ещё и приводишь незваных людей! — гневно рычал отец.

— Молчать! — холодно приказал Канцлер, после чего ударил мужчину в челюсть.

К пьянице быстро приблизились двое солдат, которые взяли его под руки и подняли с пола.

— Говори, это ты избил жену? — спросил Канцлер.

— Избил? Что...

— Говори! — приказал лидер, после чего ещё раз ударил мужчину.

— Ну я, — прохрипело в ответ. — Моя жена. Хочу и бью. Я мужчина, я в доме главный. Следовательно, и порядок буду поддерживать своими способами. Нужно будет, и из дома выгоню!

— Вывести этого отброса, — сказал Канцлер.

Солдаты выволокли мужчину, после чего жена спросила:

— Что будет с моим мужем?

— Он столько тебя мучил, а ты всё ещё печёшься о том, кто с вами так поступил?

— Пусть отвечает по заслугам. Я не о нём думаю, а о детях. Я заботилась о девочках, заработок был на муже, хоть почти всё он и пропивал. На что нам жить?

— А ты чем хуже? Сама иди работать. У нас много вакантных мест. Содружество даёт работу всем. Но не с новорождённым ребёнком. Вам будет выплачиваться ежемесячное должное пособие для содержания и воспитания детей. Суммы будет хватать с лихвой на все возможные расходы и трудности. Когда младшенькая подрастёт, то вы получите работу с постоянной оплатой труда. Старшая же будет устроена в школу. Отныне вы не будите нуждаться в этом отбросе и зависеть от него.

— Благодарим вас, — с молебной интонацией сказала женщина сквозь слёзы.

— Спасибо, — произнесла девочка и вновь обняла Канцлера.

Он посмотрел на радостного ребёнка. В это время он перестал чувствовать себя грозным лидером сурового режима. На какой-то миг ушли вся его власть и могущество. Он небрежно и ласково провёл по её волосам, после чего направился к выходу.

— Господин Канцлер, — выкрикнула женщина. Он остановился и оглянулся. — Вы добрый человек. Скажите, а вы сами не были отцом?

Тень прошлого блеснула в глазах Канцлера. Старые воспоминания вновь ворвались в настоящее. Они раскрыли его память о старых временах. Временах, когда он не был у власти, когда он был простым солдатом. Он не ответил на вопрос, а лишь молча оставил их и вернулся в ночную мглу.

Вот такая первая глава. В честь выпуска хочу поделиться одним изображением, которое очень подходит под Канцлера

Глава 2

-Что самое страшное было на фронте?

-Оказаться заживо погребённым под завалами в окопе

(воспоминания Канцлера)

— Обстрел! — выкрикнул капитан, после чего упал на землю.

Сначала были хлопки. Дневной гром. Так солдаты прозвали далёкие залпы вражеской артиллерии. Затем в ответ начали работать свои батареи. Только вот они били по врагам со стороны, а враг бил только по нашим позициям. Наша линия была сейчас первичной целью. Для борьбы с нашей артиллерией у врага были другие орудия. Двойная цель: уничтожить нашу позицию и заставить ответным огнём проявить наши батареи, по которым начнётся отдельная работа. Враг не боится своих потерь. Нам не победить в этой войне, слишком мало боеприпасов.

Потом был свист. Протяжный, приближающийся свист. Мы знали, что ничего хорошего он не нёс. Первые снаряды взрывались перед нашими окопами. Первым делом на середине поля, потом всё ближе и ближе к нам. Земля покрывалась новыми воронками, словно веснушками. Хотя кто-то из наших сравнил это со следами от оспы. А может он и прав? Такие же ужасающие последствия. Такая же ужасная болезнь человечества.

Взрыв! Ещё один! Третий, четвёртый, пятый, шестой. Им нет конца. Дождь из снарядов падал нам на головы. Враг готовился, его ленты боеприпасов не короче наших окопов. Всё ради цели. Враг не хочет идти своей пехотой. Нет смысла идти на обороняющуюся сторону, мы можем продержаться против людей. Но как противостоять тому, что падает на тебя сверху. Человеческая рука послала нам свинцовый дождь. Нам нужны были снаряды, но не таким же образом нам их подавать.

Ты лежишь, уткнувшись лицом в землю. Надеешься, что это пройдёт. Вот сейчас остановится, прекратится и можно будет встать. Но оно не прекращается. Каждый последующий разрыв заглушает предыдущий. Это военный оркестр, боевая симфония артиллерии. Я слышал, что артиллерию назвали богом войны. Это правда. Только вот это бог беспощадный, божество без сострадания. Святой, для которого нет своих и чужих. Для него есть лишь зона, на которую нужно воздействовать, которую нужно изничтожить. А остальное неважно. Какие люди находятся в этой зоне? Не имеет значения! Нет различий в возрасте, вере, идеологии. Нет разницы, что это солдат или гражданский. Отдан приказ, батарея заряжена, начинается дневной гром. В окопе все становятся лишь мишенью, которую хотят прихлопнуть.

Вот такие и были те хлопки, разносящиеся издалека, перемешивающиеся с взрывами вблизи. Ты лежишь, закрыв лицо, а сверху тебя медленно присыпает землей вперемешку с грязью и порохом. Ты уже не понимаешь, где начинается и заканчивается окоп. С каждой минутой становится всё больше воронок, всё больше столбов земли насильно вырываются и вздымаются вверх, а затем опадают и формируют новый ландшафт.

Обстрелять! Израсходовать весь боекомплект! Орудия нагреваются, шатаются, ломаются. Но враг не унимается, он всё сыплет на нас смертельный град.

На секунду открываешь глаза, чтобы осмотреться. Поднимаешь немного голову и понимаешь, что окоп стал ниже. Или просто в нём стало больше земли? Нет привычных очертаний прежних укреплений. Всё перемешалось с завалами и воронками и усыпано осколками. Опять засвистело. Рядом с грохотом поднялась очередная земляная волна с примесью метала. Но что-то не так. Не может простая земля так прилипнуть. Осматриваю свою униформу. Чья это кровь? Точно не моя! Кровь перемешалась с землёй. Тёмно-красными ошмётками покрыла всё тело. В воронке, которая только что образовалась, лежит кровавое месиво. Разорванное, разбросанное тело кусками и фонтаном крови покрыло стенки воронки. Кто-то из солдат пытался перебежать, но не успел. Артиллерийский обстрел пахнет железом и порохом, он пахнет пылью, пахнет землёй и кровью.

Вновь свист. Враг шлёт новые подарки. Воздух и без того стал спёртым. Не только из-за непрекращающихся вздыматься клубов земли и пыли, но и от ужаса, который сжимает лёгкие. Ужаса, который охватывает всё твоё тело и разум. Он не даёт что-либо понять или обдумать. Ты можешь только упасть и ждать.

Слышно ещё что-то. Вместе с выстрелами доносятся крики. Крики раненных. Зов о помощи тех, кому только что оторвало конечности, раздробило кости, перебило мышцы и разорвало сухожилия. Инвалиды лежат в других воронках, покрытые слоем грязи и их собственной крови. Если их не убило одним выстрелом, то добьёт вторым. Или третьим, четвёртым, пятым. Да какая разница! Если не от снаряда, то от потери крови или заражения. Отсюда не уйти. Такая артиллерийская сечь бывает не часто. Такое уничтожение выпадает один раз на сотни боёв. Враг не хочет просто ослабить наши позиции. Он хочет полностью стереть наши позиции, сравнять их с землёй, похоронив при этом всех нас, перемешав с землей каждый кусочек. Он хочет, чтобы мы были погребены в своих же окопах.

Опять свист, опять взрыв. А потом тишина... И только слышен гул в голове. Но что это? Почему всё стихло? Закончилось? Неужели это конец? Нет! Всё продолжается, я чувствую это разлетающейся грязью. Чествую через дрожащую землю. Это контузия, слух пропал. Возможно, лопнули барабанные перепонки или ещё что-то. Столь оглушающего, дикого и яростного шума от взрывов нельзя пропустить, как и перестать слушать. Такой шум каждое мгновение разносится, раздаётся со всех сторон. Он напрягает, разрывает воздух и землю, поражает твоё тело, нервы и дух. Он оглушает, пробирает до самых костей, эхом отдаётся в твоей голове. В это время нет ничего, кроме него.

Земли всё больше и больше. С трудом можно пошевелиться. Но и вставать нельзя. Тело не слушает. Да и бессмысленно. Попробуешь перебежать и будешь, как тот бедолага раскидан в ближайшей воронке. Нет выхода, приходится лежать. Над самой головой просвистело ещё что-то, но не снаряд. Толстый кусок металла вырвало и силой запустило в сторону. Ничего не может устоять под этой мощью артиллерийского дождя. Он пробивает даже самую надежную броню, делая ее похожей на решето.

Один такой кусок холодной сталью пробил лёгкое. И без того бесчувственное, контуженное и оглушенное тело резко напряглось, покраснело и откашлялось кровью. Грязная сталь вошла в кровоточащую рану, пробив насквозь плоть. Если бы не контузия и почти бессознательное чувство, то боль была бы сильнее. Хоть какай-то благо. Только это лишь упрочнило то, что отсюда живым не выбраться. Земли всё больше и больше. Взрывы скрыли кусок металла, скрыли пояс, руки, плечи. Не видно головы. Нет больше траншеи. Новый ландшафт. Что было раннее вырыто, то теперь скрыто. Ровная поверхность же наоборот изрыта, изуродована и изрезана многими сотнями воронок. Под слоем земли и грязи погребён без шанса на спасение.

Но как я дошёл до такого? Что было потом? А была так...

Последняя война старого мира. Все знали, что она неминуема. Все это понимали, а потому готовились. Только вот кто-то переоценил себя. Она затронула не одну страну, прошлась по территории не одного государства. Соседи разделились на противоположные лагеря, альянсы пошли друг на друга.

Война взяла новый характер. Она не была похожа на столкновения прошлого. Тогда была честь, у игроков в эту мировую игру было достоинство. А здесь было наоборот. Раньше умели воевать, уважать врага. В прошлом знали военный этикет. Люди сражались против людей, а потому могли поставить себя на место оппонента. Эта же война принесла обновление. Театр получил новые декорации. Люди были, как и прежде, но только теперь на пару с машинами. Эта война принесла массовое использование новых вооружений. В небо поднялись военные дирижабли, аэростаты и планеры. По земле поехали тяжёлые машины уничтожения и прорыва. Громкой поступью зашагали роботы разных размеров. Железные дороги наполнились далёким шумом бронепоездов. Человек не спешил идти на человека. Артиллерия стала первым игроком, которого пускали в бой.

Новая война заставила мир почувствовать массовый запах пороха и металла, пройти через обжигающую силу пламени и пара, прочувствовать тяжесть железных воинов и машин, погрузиться в тень от заслоняющих солнце военного воздушного флота.

Вот тогда на борьбу отправился и Я. Простой солдат без имени и звания, солдат без известности и власти. Пока что без них. Но у меня уже тогда были амбиции, было желание.

Я пошёл на это ради защиты своей страны, хоть её власть и правительство загнивали в чуме коррупции и самолюбия. Наша власть держалась за свои традиции, держалась за свою самодержавную суть. Народ хотел обновлений, людям были необходимы перемены. Но власть не хотела чего-то нового. Она хотела и дальше держать всё в своих руках. Во всём сначала было виновато правительство. Мы не говорили, что виноват царь. Нет, мы верили в него. Виноват был кто угодно, но не он. Нам с детства рассказывали про власть монарха, которая уже не одну сотню лет ведёт нашу страну. Мы верили в его безгрешность. Но напрасно. Он ведь и был на вершине этой коррупционной цепи, он был в пике самолюбия. У него была власть. Но он использовал её не для улучшения нашей жизни, а для упрочнения своей. Наивный дурак. Котёл кипел не один десяток лет. Нужно было понимать, что давление когда-нибудь выбьет крышку, и тогда уже прежнего не вернуть. Но это было позже. Изначально винили других. Голод и нехватка еды? Виноваты чиновники. Слабая экономика? Виноваты политики. Проигрышные бои и отступления на фронте? Виноваты командиры. Но только потом люди начали говорить, что виноват также и царь.

Меня призвали и я пошёл. Но я видел не только свой долг перед страной. Хотя меня всегда смущало то, что его называют долгом. Какой ещё долг? Я что-то брал у страны в долг? Я ей чем-то обязан? Я платил все налоги и повинности, работал и трудился для этой страны. Если у меня и был долг, то я его оплатил. Но я не договаривался идти на войну, развязанную кучкой наших и зарубежных правительств. Это их война, их цели, вот пусть соберутся где-нибудь и перестреляют друг друга. Тогда бы не было никаких конфликтов. Только представьте себе, что собираются две группы правительств разных стран и в кулачном бою доказывают свою правоту. Кто победил, тот и прав. И не нужно объявлять войну, на которой погибнут миллионы.

Но я пошёл. Это был также и мой путь наверх. Опасный, страшный, может даже и ничтожный, но путь по общественной лестнице. Добиться уважения, проявить себя, получить повышение по армейской службе, добиться для себя чина и ранга. Я понимал, что такой шанс получат крайне немногие, но тогда это был бы очень мощный стимул к дальнейшему возвышению.

Жена не хотела меня отпускать. Дочь держала своими маленькими руками и не разжимала пальцев, пока я высвободился из этой хватки. Я не хотел их оставлять. Со своей женой я познакомился давно. Ещё когда был в военном училище. Я не с такой яростью любил своё училище, как другие учащиеся. Я оставался в нём, так как дальнейшая карьера военного сулила многие достижения. Она училась в медицинском. Хотела помогать людям. Благородно, но я считал, что это не такая уж и престижная работа. Для неё же закрыт был пусть в известные и передовые ряды врачей. Только во вспомогательный персонал или низких передовых врачишек. Мы познакомились на общем мероприятии. Власти города для всех учебных заведений устраивали общий концерт. От нашего училища отправили нашу группу, а от медицинского — её группу. Наше знакомство прошло немного необычно. Мы начали скандалом. Я тогда высказал, что их профессия не может принести известности и карьеры. Она же ответила подщечной. Мы спорили до тех пор, пока не закончилось представление. В дальнейшем как-то стали больше пересекаться. Споры не прекращались, она доказывала мне свою сторону. Благодаря ей я понял, что все профессии необходимы. Удивительно, но она стала одной из крайне немногих, кто смог оспорить мои упёртые доводы и глухое самолюбие собственной правды. После обучения у нас появилась дочь. У такого чёрствого человека, как я, такая хорошая дочь. Я сам не верил в такое. Раньше я жил для себя и не видел никого другого. Но появились они, которые разрушили камень на моём сердце. Теперь я строил цели не ради себя, а ради нас. Успех не мне, а нам. Наши достижения, наши задачи. Власть мне и моей семье.

Я пообещал, что вернусь. Я сказал им, что мы встретимся. Не нужно было разбрасываться словами. Но разве я знал? Разве я мог предугадать дальнейшее? Нет, я не мог. Если бы я знал, то я бы увёз их. Мы бы уехали, мы бы всё бросили и уехали. Но никто тогда не знал, что мы будем проигрывать, что мы будем отступать, а враг превосходящей силой будет наносить разрушительные удары по нашей армии и стране.

В последний раз я видел их на вокзале. За спиной тяжело дышал паром готовящийся отъезжать на фронт железнодорожный состав. Здесь были не только мы. Десятки, сотни таких же семей. Кто-то вернётся, кто-то нет. Последнее прощание, последняя встреча и свидание. Эта война оборвала тысячи семей и миллионы жизней. Она изменила судьбу человечества.

Семья не хотела меня отпускать, но это было нужно. Необходимо было ехать. Все шли защищать родину, так и я должен был. Конечно, были и те, кто как-либо этого избежал. Подкупили офицеров, скрылись в глухих лесах, нанесли себе травмы здоровью. Но не я. Я отправился на фронт.

Фронт был отвратителен, он был ужасен. Выжженная земля, украшенная рядами колючей проволоки, изрытая туннелями и траншеями. Вы когда-нибудь находились с сотнями солдат в вырытой земляной траншеи? А я был. Долгое время жил в ней. Ты в ней живёшь, ты в ней спишь и жрёшь, ты в ней сражаешься и погибаешь. Кто-то шутил, что мы уже заранее поселились в могиле, только ещё не умерли. Мы только посмеялись, но как же этот болван был прав. Только мы этого ещё не знали. У войны нет графика. У неё нет расписания. Днём выстрели, ночью сон. Ночью выстрелы, днём сон.

Мы были оборонительным рубежом. Война шла уже не первый год, так что все были измотаны. Сначала наша армия даже одерживала победы, прорывала фронт. На одном направлении значительно продвинулись, на другом держались. Но это было в первые полтора года. Потом уже стало всё меняться. Всё больше отступлений, всё больше поражений. Судьба отвернулась от нас. Показала нам свою спину безразличия. Фронт растянулся, снабжение затягивалось. Враг специально целился по нашим узлам снабжения. У него была более рабочая тактика, более продуманная стратегия. Мы бежали и оставляли уже свои передовые позиции. Что мы могли? Враг превосходил нас числом, он превосходил нас качеством. Жалкая война не хотела нашей победы. В командовании начался хаос. Смена генералов, поиск виновных в рядах нижестоящих командиров. Царь отстранял и назначал всё новых людей. Началась офицерская чехарда. Монарх сам приехал в ставку, заявил о своём личном командовании. Лучше бы он сидел дома. Лучше бы он продумывал гражданские реформы и вопрос со снабжением. Он был не нужен нам на фронте. Этот дурак не умел командовать войсками. Он умел только принимать парады и с гордым видом разъезжать в униформе. Царь оказался ещё более некомпетентным командующим, чем реформатором. Нас спасала лишь погода. На осень и зиму война тормозилась. Грязь, а впоследствии и снег, очень мешали обеим сторонам. В эти времена года бы больше сидели в своих позициях. Лишь в небе продолжали греметь дирижабли, аэростаты и планеры. Ещё стороны перестреливались артиллерийским огнём, но это была отдалённая драка. Тогда ещё враг не решался на такую атаку, в которую попал и я. Но весной вновь начиналось. Опять линия фронта начала свой танец по карте. Один наш прорыв стоил трём ответным вражеским.

Мы слышали, что некоторые наши части враг зажал к морю. Им даже никто не пришёл на помощь. У нас не было там флота, чтобы забрать наших людей из сужающегося окружения. Наши командиры не предприняли ничего. Я слышал, что один офицер вместе с пастором из нашего союзного государства старались выбить хоть какие-то корабли. В ставке командования им ничем не помогли. Тогда они пошли к обычным капитанам рыболовецких судов. У всех резко начались проблемы. У одного пробито дно, у другого неполадки с обшивкой, у третьего нерабочий двигатель. Эти трусы не хотели помогать собственным солдатам. Они сражались с врагом, старались сдержать атаки противника, а трусы капитаны находили причины, чтобы не выходить в море. Но в итоге несколько капитанов согласились. Первый заход в порт смог забрать только около тридцати процентов солдат. При возвращении они попали под обстрел вражеских кораблей, сопровождающий одновременное наземное наступление. Больше оттуда не вернулся ни один корабль.

Летом становилось ещё хуже. Погода не была суровой, а потому наступать было легко. Отступать, правда, было ещё легче. Вот тогда меня и моих товарищей перебросили на оборонительный рубеж. Нашей задачей было встретить и задержать противника, преследовавшего ниши отходящие части. Мы расположились на удобной возвышенности. Вся прилегающая территория была контролируема нами. Обойти нашу позицию было крайне сложно из-за лесной местности. Если бы противник решился на наземное наступление, то мы бы смогли продержаться очень долго. Но враг не решился. Он знал о преимуществе нашей позиции. Уже на подступах к нашим линиям солдаты и роботы противника были бы сокрушены под нашим огнём. Но враг не решился. Была другая ситуация. Мы проигрывали по всему фронту, мы бежали без сопротивления и припасов. У нашего оппонента ситуация была намного лучше. У него было больше людей, больше техники, больше орудий и припасов. Он теперь уже мог позволить себе любые выходки. Теперь он уже мог позволить себе не штурмовать укрепления, а стереть их подчистую вместе со всем рельефом местности.

За сутки до того артиллерийского обстрела мы получили военную сводку. Новости менялись каждый день, так что мы вслушивались в хрип радио. Называли потери с обеих сторон, ситуации на других направлениях. Но назвали ещё кое-что. Враг окружил наш крупный город. Чтобы сломить защитников, враг скинул сотни бомб с дирижаблей. Скидывали так много и плотно, что на местах домов образовывались новые улицы из руин и обломков. На кого-то эта новость оказала не такой разрушительный эффект. Это же был не их дом. Но вот на меня.... На меня он произвёл эффект. Какой? Именно в этом городе я оставил свою семью. Именно там мы жили и увиделись в последний раз. Хотелось бы верить, что моя жена и дочь спаслись. Я надеялся, что они уехали, сбежали подальше, как наша армия. Я хотел верить, но я понимал обратное. Бежать было некуда. Враг слишком быстро наступал. Он слишком быстро взял город в окружение и держал кольцо. Тем более я знал, что моя жена не сбежит. Она хотела помогать людям, а там находился один из крупных военных медицинских пунктов для раненных. Она точно помогала там. Они не успели, не могли успеть. В этом я убедился уже потом.

Новость об уничтожении и захвате моего города произвела шок. Нет, это нельзя назвать шоком. Это сильнее шока. У такого состояния нет словесного описания. Горечь, шок, удивление, скорбь, негодование, неверие — смешайте это всё в одно и получите что-то похожее, но всё ещё не совсем то. Я даже хотел покончить с собой. Только вот мои товарищи вовремя отобрали у меня пистолет. Раньше бы я никогда не поверил бы, что захочу лишить себя жизни. Но жизнь меняет людей. Меня спасли мои товарищи. Только надолго ли? Не я сам, так враг в скором времени. Я был не один, кто потерял свой дом и семью в этом городе. Нашлись ещё несколько людей, моих земляков, которые разделили со мной утрату. Вместе стало как-то спокойней. Точнее, появилась иллюзия небольшого спокойствия.

На следующий день начался конец. Началась та военная мелодия, которую распевает артиллерийский хор. Началась симфония хлопков, свиста, взрывов и криков. Картина окрасилась в цвет огня и грязи, пыли и разрывавшихся тел. Случился тот самый нескончаемый обстрел на уничтожение. А затем контузия, бессознательное состояние, ранение и погребение под слоем земли в собственной недавно вырытой траншеи. Я тогда уже был не в состоянии думать и анализировать ситуации. Звон в ушах переходил в сильнейшую головную боль. Я уже не понимал, что происходит вокруг меня. Меня вырвало из понимания этого мира и предстоящей смерти. Вот и хорошо. Если я был в состоянии думать, то я бы думал об этом исходе. Ещё день назад я хотел застрелиться, так какая разница. Вчера погибнуть от своей руки или через день от вражеских снарядов.

Я не верил в сверхъестественное, я не верил ни в рай, ни в ад. Всегда был эгоистичным атеистом. Я даже не думал, что будет что-то ещё. Я мог понять, что настанет последний миг, когда всё прекратится. Но откуда я мог знать, что это не конец, не финал? Эта была черта, за которой была другая сцена. В театре открылся раннее скрытый занавес, и началось новое представление. Только вот его видят те, кто уже не может рассказать о нём. Зрители не поделятся своими впечатлениями и отзывами. Это театр для исключительных гостей, которые не могут говорить. Это спектаклю для мёртвых.

Что же было тогда? Да я сам это почти не помню. Такое не может и не должно запоминаться. Представьте, что вы плывёте в обычной лодке через бушующий шторм. Вокруг вздымаются волны-стены. Спадают, затем вспениваются вновь. Лодку шатает, вы ей не управляете. Её несёт силой стихии всё дальше в шторм и ураган. Но в этой силе стихии, в этом водовороте ужаса и страха есть нечто иное. Это зовёт вас, манит всё дальше и дальше. Перед вами несётся белее пены ваша заветная любовь. Знакомый голос зовёт, он ведёт вас. Только вот зовёт на дно. Лодка переворачивается, вы тоните в бескрайней, безграничной и тёмной толще воды. Вот что-то такое и было со мной. И там, в объятии непроглядной тьмы, явилось ОНО. Голоса моей жены и дочери выдернули меня из власти тёмного гипноза. Я слышал их. Слышал, но не видел. Они были где-то близко. Казалось, что протянуть руку, и вот они уже рядом. Но ничего не было. Нельзя двигаться, нельзя даже ощущать себя полноценным телом. Только можно было слушать. И мне сказали, мне предложили сделку. Мне пообещали возвращение. Предложили желанную некогда власть и силу. Сказали, что я смогу построить страну по-своему усмотрению. Но также назвали цену. У меня запросили тех, благодаря кому я смогу её построить. Тысячи и миллионы людей в жертву ради моей цели. Я не знал, как это возможно. Не понимал суть и тонкости такого соглашения. Для меня это было чем-то неизвестным, непостижимым к пониманию. Видимо, это было возможно, если выдвигаются такие условия договора. Я согласился. Я принял предложение, дал своё одобрения условиям. Я заключил дьявольский контракт. А как я мог его не заключить? Мне ведь в конечном итоге пообещали ещё и возвращение моей семьи. Моя власть вместе с моей семьёй. Я мечтал об этом, я жаждал этого. От такого не отказываются.

Вкус земли был гадок. Открыл глаза, а передо мной одна только земля. Земляная могила со всех сторон. Выбраться было не сложно, меня завалило неглубоко. Да и рыхлость почвы помогла легко её раздвигать. Наша возвышенность преобразовалась. Не было укреплений и заграждений. Всё перемешалось в один рельеф, в одну новую местность. Земля была перерыта воронками. В воздухе продолжал висеть запах пороха, пыли и огня. Я один стоял на новой братской могиле. Не было возможность кому-нибудь выжить ещё. Здесь был только я. Даже артиллерия смолкла. Не знаю, сколько времени прошло. Враг, может быть, уже давно прекратил обстрел и прошёл за нашу позицию. Я тогда точно не знал ничего. Понимал лишь, что я жив и даже здоров. На месте металлического осколка не было ничего. Была только грязная форма. Моё непонимание длилось недолго. Бывает, что перед лицом опасности человек или животное замирает на одном месте и уже не может двигаться. Что-то такое было впервые минуты и со мной. Только вот для меня не было никакой опасности. Небольшими отрывками в голове вновь возникла та самая сделка. Я не хотел начинать верить, но ведь со мной лично случилось такое.

Я вернулся в штаб. Живой мертвец поднялся из загробного мира. Все были шокированы. Солдаты подумали, что судьба оказалась на моей стороне и помогла максимальным везением. Никаким другим способом нельзя было описать моё возвращение. Уже доложили, что все наши погибли. А после такой новости вернулся один единственный. Наш штабной офицер был настолько удивлён, что повысил меня до капитана. Зачем? Ведь до конца войны оставалось совсем немного.

Я принял участие ещё в паре сражений. Был я тогда не в первых рядах. В мою задачу входило обеспечение отхода раненных. Пока наши солдаты сражались с врагом, я со своими людьми уводил остальных в безопасное место. Через месяц настал конец, финал войны. Обе стороны были уставшими, истощёнными. Даже враг, хотя у него сохранялось преимущество перед нами. К нам пришли новости, что в погоне за всё большим производством оружия, экономика противника под конец войны тоже стала давать сбой. Перестроенная на военные рельсы гражданская инфраструктура перестала обеспечивать людей необходимыми товарами. Противник сделал себе военный запас и перевес на войне, но пожертвовал внутренней стабильностью. Говорили, что в обществе даже назревал переворот. Так что враг не отказался, когда речь зашла о переговорах.

Не знаю, стоит ли благодарить наших дипломатов или нет. Условия мира были жуткими. Оппонент требовал огромных выплат и территорий. Наши представители смогли добиться снисхождения, смогли выбить поблажки. Все понимали, что от истощённой страны многого не получить. Итоговые условия сократили на треть изначальные требования. Мы их приняли, хоть даже и они продолжали быть непосильными.

Два месяца держался хрупкий мир в стране. Люди устали от затяжной войны. Общество было обескровлено. Некоторые отрасли экономики пришлось возрождать с нуля. Царь вновь принялся ужесточать контроль. Ввёл несколько новых налогов. Думал, что на эти деньги можно будет восстановить экономическую ситуацию. Вот в этот момент народ и зажёг искру революции. Правительство показало свою некомпетентность и несоответствие до войны, во время войны, а теперь и после неё. Люди не могли больше этого терпеть. Войска не стали помогать действующей власти. Они были такими же людьми. Армия не желала идти против своих граждан. Тем более армия пострадала больше других, так что у солдат были свои счёты с руководством. У революции появились лидеры. В самом начале объявили об общем коллегиальном органе. Руководители восстания пытались вместе решать дела революции. Царь со своей семьёй бежал за границу. Новая власть взяла управление в короткий срок. За эту смену была практически вся страна. Лишь несколько местных генералов и губернаторов пытались удержаться, но были быстро отстранены. Новая власть быстро поняла, что в сложное для страны время необходим сильный руководитель. Когда-то давно в одной стране была традиция, что в сложное время выбирали одного лидера, которому передавали временную власть. Вот и сейчас так избрали Канцлера, и образовалось Содружество.

При новой власти я добился поста министра науки и пропаганды. Тогда меняли старую царскую структуру, а потому некоторые направления пришлось временно совмещать. Это дало толчок к моему продвижению. Удивительная удача способствовала мне в моих начинаниях. Быстрый карьерный рост, окружение себя соратниками и верными помощниками, получение большего влияния — всё собиралось в единую основу моей власти. Потом Канцлера сместили за некомпетентность. Всё шло по плану. Мой приход на вершину ознаменовал новую веху моей истории. Я добился того, что жаждал столько лет. Я не намерен был это потерять. Так долго шёл к этой цели. Прошёл через столько испытаний. У меня был заключён контракт, так настало время реализовывать условия моего договора.

Глава 3

-Времена меняются, но войны не прекращаются

Тёмно-зелёный свет от лампы выгрызал мрак кабинета. На углу стола лежал подписанный приказ на переброску новой техники ближе к фронту. Уже никто не сомневался. Содружество направило оружие. Оружие, которое оно не опускало. Теперь лишь это был вопрос времени. Час на то, чтобы передать приказ, сутки на сборы, трое суток на перевозку, а к концу недели техника уже будет вздымать землю противника. Война действует быстро, особенно на первых этапах.

Свет лампы наполнял фоторамку на старом столе. Фотография семьи была маяком прошлого. Мрачные мысли Канцлера вечно блуждали в дымке раздумий о настоящем, прошлом и будущем. Зомбированный диктатор был энергичен только на публике. Оставаясь наедине с сами собой, он опускался в бездонность воспоминаний. Искал прежние утерянные моменты своего подсознания. Стремился выловить хоть сколько-нибудь счастья.

Увидеть их! Ещё на один миг! Занавес отдёрнулся в сторону, открыв застывшую дверь. Поворот звонкого ключа в металлической замочной скважине, и дверной массив плавно открывает комнату. Ни одного источника света, лишь одно зеркало в центе крохотного помещения. Зеркало размером с человека аккуратно было перенесено в кабинет.

Задёрнуты все шторы, выключена лампа, заперта дверь в кабинет. Остались лишь тьма, зеркало и упавший перед ним на колени Канцлер. Зеркала показывают отражение человека, отражают его внешнюю натуру. Но как было бы прекрасно, чтобы они показывали внутреннее естество. Показывали, что представляет из себя душа человека.

Безмолвие продолжалось. Продолжалось даже тогда, когда отражение изменилось. Только что был лишь опустошенный мужчина, а теперь картинка изменилась. В зеркале возникла фигура его жены. Она была такая же, как и прежде. Выглядела как при последней их встрече. Слёзы мужчины упали на пол перед краем зеркала. Только одно было новым, чем-то неестественным. Блеск в глазах женщины, потусторонний блеск. Не нужно верить отражениям, когда зелёным глаза горят, а зеркала источают яд.

Это было его последнее прибежище, последняя нить, связывающая его с прошлым счастьем. В зеркале он мог видеть свою жену и дочь. Они не могли ответить на его мольбы и страдания. Они могли лишь смотреть и молча утешать его бремя. Он делал всё рани них. Ради них он правил, жил и воевал. Дал своё соглашения на договор. Зеркало же стало напоминанием о контракте, отражением обещанной награды. Вот и сейчас начался новый этап уплаты долга по обязательствам. Принести новые жертвы через разрушения войны. Сколько бы ни пришлось пожертвовать, он был готов. Он хотел обещанного возвращения семьи.

С последней войны прошло немного больше полувека. Теперь опять это началось, хоть и меньших масштабов. Содружество пошло «освобождать» двух своих соседей. Крупные государства не приняли в этом активного участия. Отправили оружие, добровольцев, но на прямую конфронтацию не пошли. Они не захотели развязывать новую мировую войну. Пообещали помощи, осудили агрессию, но активно не вступились.

Тяжёлая поступь Содружества зашагала по землям противника. Орёл накрыл своими крыльями очередной театр боевых действий. Сопротивление было оказано серьёзное, яростное, но не вечное. Противник держался, но его возможности уступали силам режима. Роботы шагали под обстрелами врага, не страшась выстрелов и заграждений. Они сминали преграды, втаптывали в грязь сопротивление, изничтожали солдат. Это были машины, созданные для войны. Они не могли думать, не могли пожалеть или посочувствовать. Им отдали приказ, они его исполняли. Затем шла пехота и поддержка. Они зачищали остатки сопротивления и брали под контроль участки. Роботы были кулаком, люди были направляющим плечом. Пехота занимала поселения и устраивала там новые порядки режима.

Театр военных действий шёл под присмотром Канцлера. Каждый выстрел наполнялся волей его приказов. Канцлер был совестью солдат, он был их незримым погонщиком, который несёт ответственность за свою скотину. Он получал информацию каждый день, отвечал на ежедневные звонки и сообщения. Он оставался в стороне, но его присутствие было безоговорочно. Невидимый силуэт лидера мерещился всегда и везде. Даже так всё было под его контролем. Обстановка на фронте, разговоры солдат, доносы шпионов и контрразведка — все нити военной паутины вели к одному центральному пауку.

Внутренняя служба работала ещё больше. Солдаты сражались и побеждали за Содружество, но это не снимало с них слежки. Устающие от войны солдаты являются одним из наиболее суровых противников. Всегда был необходим надзор, чтобы не появились предатели и перебежчики, чтобы не было информаторов и сочувствующих противнику лиц. Канцлер помнил прежнюю войну. Он сам прошёл через её пламя и дым. Он не забывал, как уставшие солдаты подняли своё оружие за насильственное свержение старой власти. Канцлер не желал повтора прошлого.

Война шла стремительно на первых парах. Серьёзное продвижение вглубь позиций противника, взятие пунктов снабжения, отражение вражеских атак — в первые месяцы были только хорошие новости. Но потом всё стало меняться. К тому моменту, когда война отметила свою годовщину, продвижение стихло. Оно не прекратилось, только снизило темпы. Содружество закрепилось на выгодных рубежах. Выбить обратно уже было невозможно. Было понятно, что победа будет за режимом. Только первоначальные временные рамки, которые планировало командование, переносились. Канцлер видел это, поэтому сам отправился в ставку.

История повторялась. Как раньше царь приехал лично руководить армией, так и Канцлер ехал с тем же самым. Разница немного больше полувека, а обстановка остаётся схожей. Его прибытие ждали, к нему готовились. Все понимали, что кого-то уберут. Найдут оправдание и уберут. Это мог быть любой, начиная лейтенантом и заканчивая генералом.

С Канцлером прибыли двое: старик главнокомандующий и зверский директор внутренней службы. Командная ставка встретила лидера полным набором руководителей. Военные генералы и офицеры внутренней службы — все сравнялись перед карающим взором. Это был ещё один его план, ещё один процесс укрепления власти. До войны для него собрали папку лиц из вооружённых сил, которые в той или иной степени перешли дорогу режиму. Однако в мирное время не всех можно было открыто арестовать и предъявить весомые улики. Война же стала катализатором новых репрессий среди командования. Их замедление стало приговором. Он давно хотел это сделать, просто совпали удачные обстоятельства.

Сразу же нашлись виновные. Под косу репрессий попали и военные, и внутренняя служба. Не стоит думать, что они были безгрешны и слепы в своём повиновении. Да, это было почти так. Но и среди движущей силы режима находились враги. Главное было хорошо поискать. Дальше последовали короткие и быстрые процессы. Законы военного времени разрешали не затягивать с этим. Несколько трибуналов, показательных судов, выступления директора внутренней службы об успешной борьбе с врагами Содружества — ничего не заставило себя ждать. Это приняли быстро, приняли без вопросов. Если нашли, то были враги.

Одна правда сменялась второй. В один день могли объявить кого-нибудь героем за успешный бой, и в это верили. Спустя три дня могли объявить, что он не был героем, а предателем, и в это верили. Информация контролировалась, она использовалась и изменялась в угоду режиму. Можно было за минуту переписать историю любого человека. Если об этом поступил приказ, то соответствующая служба в отдалённых кабинетах уже изменяла информацию за все прошлые годы этого человека и уничтожала улики о настоящей истории.

Канцлер добился одной из своих целей. Он сменил одно командование на другое. Он глава режима, но также и его главный раб. Для выживания и выгоды режима он непременно запачкает себя в грязи. Он взращивает своих подчинённых, направляет их на места. А если потребуется, то использует и выкидывает. Для режима он готов на зверства, даже если нужно будет устранить своих же людей. Цели Канцлера и режима едины, они неразрывны. Преследуя свои цели, он преследует цели власти своего государства и наоборот.

Спустя некоторое время армия Содружества подошла к вражеской столице. Город был эвакуирован, поэтому гражданского населения там не было. Солдаты превратили город в одно единое укрепление, которое невозможно было взять быстрым штурмом. Канцлер понимал, что сражения за этот город могут затянуть войну ещё на долгое время. Поэтому было принято решение, последствия которого он уже когда-то прошёл. Был отдан приказ разрушить город.

Бронепоезда без отдыха перевозили оборудование и снаряды. Железная дорога дрожала и тряслась от тяжёлых вагонов, таивших в себе разрушительное оружие. На некотором расстоянии от города была создана блокада. Никто не должен был покинуть город. Вдалеке расположилась главная боевая точка. С разных направлений к городу были стянуты артиллерийские расчёты, почти окружив тем самым вражеские укрепления. Но главная сила оставалась позади них. Та артиллерия была не такая разрушительная и мощная. Содружество собрало своё сверхтяжёлое оружие. Стотонные гаубицы и пушки с калибрами от 600 до 900 мм. Металлические монстры были установлены и направлены в сторону города. Прошлая война не видела таких размеров, даже не представляла разрушения от этих чудовищ.

Солдаты сами боялись открывать огонь из этого оружия. Особенно из самых крупных. Заранее были проведены приготовления к обстрелу. Были подготовлены солдаты к условиям сильнейшего шума и мощнейшей отдачи. Были проверены механические заряжающие установки, так как обычным людям было не по силам поднять такие большие снаряды. Канцлер стоял среди этих монстров и смотрел на будущий хаос. Прозвучала команда «огонь», земля содрогнулась от множества выстрелов, воздух наполнился шумом и гулом снарядов.

Дневной гром вновь встретился с Канцлером. Рядом с лидером отдачей пошатнуло и подвинуло орудия, но тормозящие механизмы остановили и вернули их на позиции. После первого же выстрела поднялся вихрь пыли. Он волной прошёлся по всей округе. Активизировалась техника для подвоза снарядов. Вдалеке били расчёты обычной артиллерии. Они были некрупными, а потому и перезаряжались быстрее. Этим же монстрам требовалось минимум полчаса на перезарядку. Если бы не механическое и роботизированное оборудование, то этот процесс занял намного дольше.

Появился результат первого выстрела. Целая площадь с прилегающими зданиями превратилась в один единственный котлован, если не полноценную шахту. В другом месте с карты города пропала улица, теперь это был крупный завал. Дома рушились друг на друга, как цепочки домино. Город таял на глазах. Ни одно укрепление не способно выдержать такого обстрела. Воронки были столь глубокими и широкими, что не спасали даже подземные прибежища.

Город загорелся. От снарядов или от чего-то ещё. Без разницы! Пока одни здания рушились от выстрелов, другие полыхали. Картина приобретала новые краски. Теперь на холст вместе с серым и тёмным светом были добавлены красные, жёлтые и оранжевые оттенки. Огненные вихри вздымали от множества взрывов и разрушений. Куски пылающей массы разбрасывало взрывной волной, подкидывало в воздух и осыпало огненными осадками. Дома рушились. Они таяли под жаром пожара, разлетались под силой взрывов. Город умирал под свист снарядов, треск углей и хлопки взрывов.

Новый залп! Расчёт стотонных орудий вновь подал признаки жизни. Земля опять задрожала от неудержимой мощи громадных пушек и гаубиц. Они выгрызали улицу за улицей, меняли планировку города, создавали на месте строений новый рельеф. Сама земная твердь была лишь уязвимой целью под прицелом этих чудовищ, чьи выстрелы поднимали волны и тучи пыли. Залпы этих стальных монстров вырывали клочья бетона, земли и камня. Они сминали их в единую бесформенную массу, раздрабливали, крошили и измельчали.

Город превратился в «ничто». И это «ничто» было символом, показом силы Содружества. Не просто же так решились стереть город с лица земли. Можно было лишь уничтожить укрепления вражеских солдат, не затрагивая основную городскую архитектуру. Но это была бы лишь простая победа в череде других. Канцлер хотел показать другим, показать странам и миру, что бывает с противниками Содружества. Нужно было продемонстрировать это, чтобы получить ещё больший страх в глазах оппонентов и союзников, получить новые возможности внушения и влияния. Режим показал то, насколько разрушительна может быть борьба с ним. Это стало визитной карточкой войны, открыткой для других членов мировой арены.

Канцлер смотрел на данную картину последнего дня жизни города. Он наблюдал представления хаоса и уничтожения. В его памяти вновь пробудились воспоминания о старой войне. Разум опять погряз в картинках засыпающихся окопов. Воздух наполнился старыми запахами пороха, пыли, грязи и металла. С выстрелами металлических монстров он ощущал ту дрожь, что без передышки бомбила землю рядом с ним. В голове гудел свист снарядов, хлопки пушек и взрывы. Он ощущал отдаленнее крики людей, которым оторвало конечности, раздробило кости, перебило мышцы и разорвало сухожилия. Канцлер вспомнил картину разорванного и разбросанного кровавым месивом по воронке солдата. Но то была старая война, на которой он был жертвой. Сейчас он уже не прятался и умирал в окопе, а гордо смотрел на новую войну в качестве победителя и охотника.

С этого момента война резко изменилась. Акт устрашения подействовал. Противник сам решил сдаться. Солдатам был отдан приказ сложить оружие. Они даже с радостью шли на это. В другой ситуации появились бы борцы до последней капли крови. Только вот зверский показ силы дал понять, что под огнём такой мощи уже даже крови не будет. Единственным остававшимся и верным решением было капитулировать.

Официально всё закончилось через неделю в одной из столиц противоборствующих государств. Армия Содружества гордо прошагала по улицам в качестве победителей. Канцлера уже ждали. А это время сменилось руководство стран. Лидеров арестовали и сместили приближённые, которые захотели выделиться и заслужить перед победителем снисхождения. Они вывели старых лидеров и армейское командование подписывать капитуляцию. Сами же подписались как посредники в установлении мира. Только вот и не подозревали, что внутренняя служба уже завела на них дела, и будет организована проверка всего правительства и должностных лиц побеждённых.

Канцлер выступил с речью. Говорил долго и пылко. Обещал снисхождения к проигравшим, обвинял прежнее правительство в войне, хвалил народ и граждан проигравших стран в упорстве и силе духа. Потом говорил о величии армии Содружества, её силе и героизме. Только вот было понятно, что проигравшей стороне речь не по нраву. Сколько бы ни говорили лести и добрых слов, они были в положении проигравшего, а потому и судьба должна была быть соответствующей. После речи организовали всеобщее голосование. Было не удивительно, что люди проголосовали за вступление в Содружество. Они были испуганы, а потому выбрали единственный выход для выживания. Серый орёл распахнул свои крылья и острый взор, а красная шестерня связала новый режим в единый механизм. Содружество привело свои порядки и устои. Люди привыкли к ним, адаптировались. Только на это потребовалось время. Результат ускоряла отработанная и эффективная пропаганда режима и жёсткий контроль внутренней службы.

Уже в скором времени публике были представлены раскрытые дела против бывшей власти. Людям показали их планы по подготовке к войне, планированию актов агрессии, тайных убийствах и сговором с иностранными хозяевами за огромные денежные суммы. Конечно, это была работа внутренней службы, чтобы настроить людей против бывшего руководства. Люди понимали, что это ложь. Однако истина — это ложь, которая повторяется много раз, пока в неё не начинают верить многие. Вот по такой схеме новая информация и мысль режима стали правдой для очередных членов Содружества.

Канцлер вернулся к себе. Вновь окунулся в полумрак старого кабинета. Ему уже подготовили отчёты. Папки с экономическим состояние присоединённых территорий, потери и затраты на войне, социальное и культурное состояние народов. Он получил подробнейшие отчёты о затратах и потерях Содружества. Но главная строка содержалась в потерях противника.Огромная цифра. Но она могла быть и больше, если бы после акта зверской силы враг не сдался.

Потери были внушительными. Но это были жертвы в построении его мира. Они были фундаментом для процветания режима. Это были жертвы, которые Канцлер приносил в уплату обязательств, скреплённых старым договором. Он пошёл на этот шаг, загубил столько душ, чтобы вернуть к жизни двух других людей. Ему пообещали возвращение его семьи. Это было его главной целью, к которой он шёл через любые преграды.

Помещение вновь лишилось источников света. Опять тоже зеркало источало зелёное свечение. Канцлер смотрел на свою жену и дочь. Он хотел протянуть руку, коснуться и обнять их. Но это было невозможно. Они были недосягаемы, были лишь далёким напоминанием его старой жизни. У него когда-то было время, чтобы побыть с ними при жизни. Теперь он хотел разрушить преграду и в смерти.

Молчание сопровождало его. Мир за стенами этого кабинета кипел жизнью и звуками. Но здесь всё это замолкало. Может, для него тишина была его персональной музыкой жизни, в которой он мог встретиться с семьёй.

Добрые глаза дочери смотрели, как и прежде. Канцлер принёс множество жертв, но ничего не изменилось. Не появилось даже намёка на приближение желанного. Стеклянное изображение было привлекательным, но оно не спешило становиться материальным. Сколько бы он не жертвовал в угоду условию договора, его цель была всё также далека и недоступна.

Глава 4

—Что было с другой стороны медали?

— Там была ложь

Речь Канцлера разносилась, она захватывала умы и души людей. Очередная «освободительная борьба» только закончилась. Содружество пополнилось новыми территориями. Для многих людей победа была радостью. Тем более лидер обещал дальнейший мир и процветание. Однако одного человека не устраивала речь вождя. Он слушал её с отвращением. Мужчина понимал, что это наигранная ложь, являющаяся благом только для выступающего.

Смит был агентом внутренней службы. Работа была не из лёгких, но при этом многие хотели бы оказаться на его месте. Аресты, перевозка и передача людей, проверки и слежка — всё это было не редким явлением во внутренней службе.

Вот и сейчас Смит обеспечивал вместе с другими агентами охрану выступления Канцлера. Единственное, что нравилось ему в работе, это его тёмно-коричневая куртка агента внутренней службы. Хоть он и был псом режима, но всё же не хотел бездумно следовать его правилам и идеалам. Речь Канцлера закончилась, и потребовалось провести его через толпу к машине. Агенты пробили ему путь через массу людей. Смит был тем, кто ожидал в самом конце шеренги у автомобиля. Лидер гордой армейской осанкой прошёл мимо коллег Смита и остановился напротив него. Солдат быстро подбежал и открыл лидеру дверь транспортного средства, но тот не поспешил садиться. Канцлер повернулся к Смиту. Пауза в несколько секунд прервалась и лидер поправил неправильно повернувшийся на куртке агента значок с орлом, пронзённым двумя кинжалами. После этого они встретились взглядами. Холодный, пронзительный и властный взор упал на подчинённого. У Смита пробежал холодный пот от этого внушающего страх и трепет взора. Словно тяжёлая ноша упала на него. Мужчина ощутил себя Атлантом, на плечи которого упал небосвод. Канцлер словно понимал это, а потому не сводил пристального взгляда. Агент опустил глаза, уставившись на белый костюм лидера с кровавым подбоем. Канцлер отвернулся от подчинённого и сел в автомобиль.

Рабочий день заканчивался. Но психологическая тяжесть встречи не отпускала. Смит возвращался домой, находившийся в одном из многоэтажных районов. Квартиры в таких выдавали государственным служащим, деятелям культуры, а также рабочим, которым своими стараниями многократно перевыполняли рабочий план. Металлическая серая дверь, максимально схожая со всеми остальными дверьми в этих домах, со скрипом открылась. За агентом потянулся из подъезда холодный и влажный воздух, пропитанный сигаретным дымом.

— Сынок, это ты? — послышался женский голос.

— Да, мама.

Смит жил со старой матерью. Женщина в прошлом была учителем литературы и философии. Сейчас же она была уже на пенсии, а на дому практиковала репетиторство по литературе. Философия была в новом режиме под цензурой. Книги были одним из основ идеологии пропаганды, а потому подвергались редакции. Прежние и инакомыслящие мыслители и философы стали под запретом. Обнаружение такой литературы могло стать основанием для проверки и ареста внутренней службой. Однако Смит сам был агентом, а потому он мог сокрыть у себя в квартире некоторые произведения с прошлой работы матери.

— Сынок, ты слышал выступление Канцлера? — с вдохновением сказала женщина.

— Я не только слышал, я охранял его.

— Вот это работа! Так часто вживую встречаться с лидером. О такой работе многие бы только мечтали. Ты слышал, что он говорил о мире? Какая у него сильная речь, сколько же в ней смысла и энергии. Отличный оратор. С таким талантом он достоин занимать свой пост.

— Мама, ты же педагог старой закалки. Ты изучала литературу и философию до того, как её подвергли цензуре нынешней власти. Неужели ты веришь ему и всем его ядовитым речам?

— Я понимаю, к чему ты ведёшь. Да, я изучала многих мыслителей и философов прежних времён. У них много различных идей и теорий о государстве и праве. Поэтому я особенно вижу ситуацию нынешнего времени. Но и ты пойми другую истину. Да, режим жесток. Но мы его не выбираем, у нас нет возможности свободно сменить его. Я помню рассказы родителей о прежней империи, рассказы деда о ещё более давних временах. Поверь, тогда тоже было не идеально. Всегда есть свои беды. Режим является лишь очередным этапом истории, хоть и не отличающимся лёгкостью. Наши предки свергли прежнюю власть и установили новую. Режим не был навязан извне. Это наша история и наше наследие. Такова судьба. Мы должны выжить на этом этапе, а история сделает остальное. Да, я не разделяю методов Канцлера. Но он сильный лидер с харизмой и волей. Суровые времена породили сильного вождя. Я восхищаюсь именно этим. Но я приняла волю своей страны и решила жить в её новой стабильности. Мы не можем изменить ситуацию, а потому должны адаптироваться.

— Адаптироваться!? — выкрикнул Смит. — Отец считал иначе. Он верил, что можно повлиять. Он говорил, что сила привела режим, а потому сила его и сместит.

— Сынок, я понимаю твою злость. Но отца именно за его идеи и действия настигла внутренняя служба. И чем закончилась его борьба? Он погиб в лагере. Отец сам привёл к этому, он не хотел смириться. Ты перенял его мысли, хоть и видишь обратную сторону из-за своей работы. Лучше забудь об этом. Продолжай работать, а не развивать ненависть в своё сердце.

— Нет, это не мой путь. Ты решила смириться с режимом и жить по его правилам. Отец же решил пожертвовать собой в надежде на изменения. Я бы очень хотел поверить тебе, но он был прав.

Смит решил не продолжать диалог. Мать не поддерживала его. Она приняла условия игры, решила не сопротивляться. Смит же видел своим кумиром отца, который желал бороться с режимом.

Мужчина упал на кровать. Мысли не отпускали его. В голове перемешалась злость и ненависть к действующей власти и призывы матери о смирении. Он закрыл глаза в надежде забыться во сне. Однако сон не радовал его. Вместо этого в голове всплыла последняя встреча с отцом. Тюремное свидание через холодную решётку. Изнеможённый, исхудавший до костей отец. Он был измучен трудом и условиями лагеря. Было понятно, что он не выйдет, это его последнее прибежище. Но даже в такой момент блеск борьбы в его глазах не унимался. Он сказал сыну бороться. Юный Смит запомнил это. Однако воспринял не совсем правильно. Под иллюзией борьбы за свободу сокрылась его личная месть. Он хотел именно отомстить за отца.

Перед глазами проносился исхудавший отец. Его измученный вид перекрывала новая фигура. Властный, суровый и сильный взгляд занимал всё больше места в голове Смита. Взор лидера опять направился на него, прожёг разум и дух. В голове агента смешался его заключённый отец и суровый вечный взгляд Канцлера. Появилась новая мысль. Она пустила корни и впилась в разум агента. Миазмами и спорами отравила его. Канцлер — виновник и творец зла. Канцлер — убийца его отца. Поэтому нужно, как отец, постараться дать отпор лидеру и его режиму.

Смит ещё несколько дней обдумывал эту мысль. Она переваривалась в его мозговом котле, кипела и шипела напряжением. Мужчина решил отвлечься от неё. В свой выходной он направился на прогулку по городу. Время было уже вечернее, поэтому на улице было не так людно. Большинство людей либо уже были дома, либо в заведениях. По дороге Смит встретил женщину, сидящую под самодельным навесом. Она вытянула руку с просьбой о милостыни. По её речи он понял, что это одна из переехавших после недавней «освободительной борьбы». В Содружество после присоединения двух новых субъектов хлынула волна переселенцев. Куда только они ехали? Зачем они ехали? Кто-то хотел лучшей жизни, кто-то заработка. Вот только многие не увидели ничего из этого.

В нём бились двое: агент и человек. Один говорил либо пройти мимо, либо сдать её патрулю. Человеку же было жаль женщину. Смит остановился и замер в раздумьях. С одной стороны он хотел ей как-либо помочь, а с другой — он ей ничем не обязан, она сама себя подвергает риску, находясь здесь и прося милостыню. Людей без места жительства забирали с улиц и отправляли на обязательные работы. Там их расселяли по баракам, прилегающим к какому-либо объекту. Чаще всего это были работы, которые не требовали образования: работа на ферме и в поле, разгрузка вагонов, работа грузчиков и другие. Условия были далеко не привлекательными, а потому и набирали бездомных. Никто не будет о них беспокоиться, они никому не нужны.

Впереди шёл патруль. Четыре сотрудника полиции и приставленный к патрулю робот. Женщина в панике стала собирать некоторые свои вещи. Она посмотрела на Смита глазами помощи. Патруль уже заметил их, а потому подходил всё ближе и ближе. Было понятно, что что-то не так. Одежда женщины оставляла желать лучшего. Она бы точно не подошла под обычную горожанку.

— Сэр, эта женщина с вами? — полицейский провёл взглядом по женщине, а затем задал вопрос Смиту.

Спасти или сдать полиции? Помочь бездомной или встать на сторону закона? От его выбора зависела её судьба. Он мог постараться что-нибудь наговорить сотруднику, солгать для её блага. На крайний случай он мог предъявить удостоверение агента внутренней службы, которое носил с собой. Это бы изменило ситуацию. Представившись агентом, он бы мог лично решить ситуацию в любую сторону, и патрульные обязаны были подчиниться. Но он не сделал этого. Смит просто отрицательно кивнул и прошёл дальше. За своей спиной он услышал плачь женщины и просьбы о помощи. Никто не поможет. Смит тоже не помог.

Уже почти стемнело. В своей прогулке Смит забрёл в ту часть города, где почти не был. Он плохо ориентировался в ней, но это ему не мешало. В одной из улочек пахнуло запахом кухни и выпивки. Где-то здесь было местное питейное заведение. Смит в любом случае хотел забыться, поэтому проследовал по запаху. В сером дворе, окружённого каменной коробкой зданий, была выцветшая вывеска старого бара. Изнутри доносились негромкие голоса и скрипучая песня поломанного музыкального автомата.

Внутри было не особо лучше, чем снаружи. Стало ясно, что здание времён до режима, возможно, конца старой империи. Здесь пахло дешёвой выпивкой и дрянными закусками. У него не было бы проблем, если его здесь заметят. Обойдётся разговором с начальством и расспросами «почему», «с какой целью», и так далее. Максимум сделают суровый выговор. Не пристало агенту внутренней службы появляться в неблагоприятных и подозрительных заведениях.

В нос ударил запах кислого пива и тушёной капусты с сосиской. Типичный недорогой набор. Посетители недружелюбно скосились на пришедшего, но не более. Все вернулись к своим делам, только говорить стали немного тише. Бармен облокотился на стойку в ожидании заказа. Видный толстяк со свиной мордой. Самое то для бармена такого заведения. Смит пробежался глазами по вывески меню. Названия неплохих напитков. Но было понятно, что это дешёвое схожее пойло, не являющееся представляемым оригиналом. Смит решил не испытывать удачи, а потому заказал обычного пива и чего-нибудь мясного на закусь. За дальней стойкой он увидел старика. Особенно его привлекли манеры мужчины. Он был стар, а потому в нём выделялись старые привычки. У него были манеры, он знал этикет. Это было заметно на фоне остальных посетителей. Конечно, старик старался не выделяться. Но натренированный взор агента внутренней службы не обмануть. Смит взял ещё одну кружку пива и сел к мужчине за стол.

— Занято, — прокряхтел старик уже немного с пьяной невнятностью.

— Профессор или преподаватель? — спросил Смит.

—Ч.. Что?! — трезвость словно резко вернулась к собеседнику. Это было понятно по возвращающегося к жизни взгляду.

— Никто больше в этом заведении не использует бирдекель, чтобы на него ставить кружку. Также никто не закрывается платком, когда кашляет. У вас старое воспитание. Могу предположить, что вы были преподавателем. Слишком у вас взгляд умный.

— Не понимаю, о чём вы, — постарался уклониться старик.

— Не нужно бояться. Я вам ничего плохого не желаю, — сказал Смит, предлагая мужчине кружку пивного.

Старик раздумчиво провёл по бороде, после чего, наконец, принял предложение.

— Проповедник, — ответил на прошлый вопрос мужчина.

— Святой отец?! Приятно познакомиться, — улыбнулся агент.

— Не стоит меня так называть. Я был лишён сана, так что это в прошлом, — сказал мужчина, начал быстро хлебать дешёвое пиво.

— За что же вас отлучили? Или это что-то личное? — спросил Смит.

— Нет, не личное. Лишили из-за того, что я негативно высказался на действия полиции в то время. В нашем храме задержали мужчину, его обвиняли в шпионаже на другую страну. Я пытался помочь. Всё же не подобает действовать насильно в доме религии. Меня обвинили в соучастии. Потом меня забрала внутренняя служба. После разговора дали выбор: либо в тюрьму, либо заканчиваю быть священником. Понятно, что я выбрал второе. Я ещё тогда легко отделался. Сейчас бы, возможно, даже выбора не дали. Хотя, кто знает? Я лично знаю некоторых людей, кого бы уже давно следовало задержать. Только ничего не происходит.

— Не всех арестовывают. Кого-то оставляют под наблюдением, — полушёпотом сказал Смит.

— А вы откуда знаете? — удивлённо сказал старик, но голос не повышал.

Смит достал из внутреннего кармана удостоверение агента, показал мужчине и вернул обратно. Никто и не заметил. Старик застыл в шоке. Даже так и не опустил кружку после глотка.

— Вы меня арестуете? — прошептал собеседник.

— Нет, я не на службе сейчас. Да и против вас я ничего не имею, — обнадёжил агент.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Решил немного забыться. В последнее время слишком много что-то на меня повлияло разного. Даже не знаю, как это объяснить, — задумчиво ответил Смит.

— Помощи не обещаю, но точно выслушаю, — сказал старик старым тоном, словно опять готовился принимать исповедь.

Смит знал, что старику можно рассказать. Он не выдаст услышанного. Побоится за свою жизнь. Тем более Смит бы смог его потом легко найти. Ещё один плюс от работы агента внутренней службы.

— Даже не знаю. Известно, что агенты внутренней службы являются верными псами режима, следовательно, и Канцлера. Многие в это верят. Только я не хочу быть псом, которого спускают с цепи по воле хозяина. Я против этого. Я против тех мер, против настоящей реалии... против режима. Это кажется безумством, а потому никто не должен это знать. Я говорю тихо, чтобы никто не слышал.

— Я понимаю. Я сохраню разговор в полнейшей тайне. Продолжайте, — сказал старик.

— Так вот. Мне это не нравится. Моя мать говорит, что нужно смириться. Это лишь очередная веха истории. Она закончится в своё время. Мать говорит, что и раньше были свои проблемы, но ведь и им пришёл конец. Режим не был навязан извне. Он пришёл революцией, которую свершили наши предки против старой власти.

— Ваша мать права. Каков бы ни был режим, это наша история. Люди получили то, что заслужили своими же действиями, если так рассуждать. Мы не может отрицать то, что свершили наши предки. Мы можем лишь жить в том настоящем, которое из этого случилось, — с интонацией проповедника сказал мужчина.

— Но это одна сторона. Мой отец говорил другое. Он хотел бороться. Но за борьбу он получил лишь заключение, в котором и скончался. Он сказал, что режим пришёл силой, а потому силой он и должен уйти. Я склоняюсь к его словам. Возможно, это и наша судьба, созданная историей нашего народа, но Я не хочу в ней жить. Она сурова, а потому не должна существовать. С ней нужно бороться.

— Итак, два мнения: Прими судьбу и живи в настоящем, или борись с возможностью потерпеть неудачу. Сложный выбор. Конечно, первый смотрится легче. Режим внёс стабильность, которая требовалась после революции. Я помню, как в последние дни старой империи люди громили магазины и прилавки, устраивали дебоши и погромы. Власть не могла их остановить. Да и ей не было доверия. Содружество всё это подавило, применив силовые методы. На разговоры времени не было. Сначала нужно было остановить людей, а потом начать разъяснять новые правила. С одной стороны это кажется логичным, а с другой — жестоким. Эта жестокость не утратила свою репрессивную силу. Второй же ваш выбор опасен, но благороден. Борись за свободу, за благо людей, борись против власти. Это заслуживает похвалы. Особенно теми, кто от этой власти пострадал. Но ведь пострадали не просто так. Не зря у нас один из самых низких показателей преступности.

— Бороться за благо людей? — в словах Смита была неуверенность.

— А за что тогда? Разве борьба ведётся не за это?

— Конечно, — Смит на секунду замялся, — ради этого. Только вот...

— Ваш отец? Ваша борьба несёт не столько благое намерение, сколько личную месть. Мне кажется, что вы связали учесть, смерть и волю вашего отца со всеми бесчинствами режима. Может быть, это и так. Но разумно ли винить всю власть только из-за одного вашего отца?

— А этого мало? ОН не достоин мести? Они убили его, отправили на изнурение трудом и голодом. Я видел его. Он был уставший, истощённый и изнурённый, слабый и обессиленный. Но он сказал мне сражаться. Я не собираюсь предавать его надежды. Тем более после НЕГО, — вполголоса прорычал агент.

— После кого? — заинтересовался старик.

— Канцлера. Я пересёкся с ним недавно на службе. Он посмотрел на меня. Такого взгляда нет ни у кого. Словно вся тяжесть мира обрушивается через его холодный и мёртвый взгляд на тебя. Этот взор давит, сжимает всего изнутри. Холодный пот пробирает всё тело. Чувствуешь себя чем-то столь незначительным перед чем-то величественным. Этот взгляд не забыть. Он один может заменить все ночные кошмары человечества.

— Канцлер силён. Суровые времена дали стране сурового лидера. Но многие им восторгаются и почитают. Некоторые даже боготворят. Возможно, это даже имеет основу. Не зря же лидер даже не стареет. Удивительно, правда?

— Не просто удивительно. Это НЕНОРМАЛЬНО. Такое не бывает. Нестареющий человек с холодным взглядом. Неужели наука уже научилась останавливать старость? Хотя такой мёртвый взор даже никакая наука не объяснит. Знаете, мне недавно приснилось лицо отца, только он смотрел на меня глазами Канцлера.

— Мальчик мой, вы слишком глубоко ушли в себя. Вы грезите борьбой, хотя сами не знаете ей оправдания. Вы видите в смерти вашего отца все беды Содружества. Их же связываете вокруг одного Канцлера. Разве Канцлер несёт персональную ответственность за то, что ваш отец не смог добиться своей борьбой ничего, а только погиб за неё? Возможно, вам лучше было бы послушать слова матери. Не лучше ли будет не повторять действий отца, которые могут ничего не дать? Возможно, следует смириться и жить дальше, оставив историю на власть судьбы. Я понимаю вас...

— Ни черта вы не понимаете! — выкрикнул Смит. — Старый дурак! Вы такой же, как и другие. Сидите здесь, хлебаете это кислое пивное пойло и списываете всё на судьбу. Вы готовы смириться и приспособиться, радуясь занесенной плети над головой.

Все посетители бара собрали взгляд на Смите. Старик тяжело вздохнул. Агент в гневе вылетел из заведения. Его собеседник же допил пиво и разочарованно покачал головой. Он выслушал Смита, но тот не захотел слушать.

Они не понимали. Они говорили Смиту, что его желание борьбы не такое и благородное. Он не отличает собственных мотивов от благих общих намерений. Основой борьбы стала воля отца? Возможно, но разве он не заслуживает отмщения? Он стал такой же жертвой репрессий, как и многие другие. Если один человек не достоит справедливости, так как восстановить справедливость для всех жертв режима. Как в этом случае смотреть на Канцлера, который лично подписывал указы и отдавал приказы на аресты, расстрелы и репрессии? Пусть все думают, что хотят. Смит видел свою цель, он знал, что ему нужно делать. Но с чего начать? Для начала нужно показать, что справедливость на самом деле давно мертва.

Дворец суда был грандиозным. Массивное круглое здание, увенчанное куполом, могло уместить одновременно тысячу людей внутри. Новый режим показал свой размах, показал свои амбиции. Это был Пантеон нового права и новой справедливости. На ступенях, ведущих к входу в суд, были высочены все наказания, применяемые режимом, а также гимн Содружества. Над входом же была надпись: «Мысль есть ложь, Сила в единстве, Единство в вере». Сами же заседания суда обязательно начинались со слов судьи: «Содружество превыше всего». Надпись со здания суда многие использовали в качестве обыденной молитвы, заученной мантры, которую нужно повторять до бесконечности.

Мысль есть ложь — пропаганда нового режима уже внедрила в головы людей, что даже мысль против режима, Содружества и лидера запретна. За такую мысль можно лишиться свободы.

Сила в единстве — нет больше старого расслоения общества, люди все едины перед властью и законом. Они все являются единым организмом Содружества. Все граждане есть слаженный, управляемый механизм, который управляется лидером. Из этого единого механизма нельзя выйти или отбиваться.

Единство в вере — но во что? Или в кого? Вера в Канцлера. Вера в единого вождя, который ведёт государство вперёд. Его личность уважаема, почитаема, даже обожествлена. Он не знает ошибок, поражений и грехов. Канцлер есть отец, наставник и пастор. Его идеи это идеи Содружества. Интересы Содружества это интересы Канцлера.

Агенты внутренней службы не имели особой воли в своих делах. Работы было много, а потому и распределение устраивалось строго. Но было несколько лазеек, которыми пользовались бывалые агенты, чтобы сделать свой график немного свободнее. Одной из таких и воспользовался Смит. Он уже не первый год работал во внутренней службе, а потому и имел некоторые нужные знакомства. Смит напросился на временную работу судебного агента. Это значило, что в его обязанности будет входить контроль судебного процесса, а также подготовки дел и доказательств. Многие агенты иногда старались перевестись на эту должность, так как почти вся работа выполнялась сотрудниками судебной системы и помощниками, благодаря чему контроль судебного агента и не был нужен. Должность поддерживалась больше для наполненности системы, или просто для галочки. Крайне редкими бывали случаи, когда реально происходили нарушения, что требовало вмешательства. Агенты внутренней службы считали эту должность небольшим отпуском, так как сроки данной временной замены были непродолжительными. Смиту во временной должности требовалось подписывать документы, которые ему предоставлял помощник из суда, а также появляться иногда на заседаниях. Но какой же суд Смит выбрал для осуществления своих полномочий? Конечно же самый значимый и амбициозный, высеченные слова которого знали все граждане Содружества.

Но что нужно сделать? Какой акт покажет, что против режима началась борьба? Взрыв! Снести ложный Пантеон, запятнанный несправедливыми и суровыми наказаниями. Лишь праведная вспышка сотрёт храм лживой правды. Только в секундном действии взрыва появляется чистота, очищающая прогнившую обстановку, подобно благородному искусству. Не зря однажды сказали, что искусство — это взрыв.

Для начала нужно было разведать обстановку и продумать план. Смит направился во Дворец суда. Огромное здание встретило агента своим размахом.

Какое же напряжение испытывает преступник, когда его ведут по этим ступеням? Уже на них нанесён список наказаний, которые могут быть применены к нему. Он ещё даже не услышал собственный приговор, а ему уже говорят о каре. Но это не только психологическое наказание для преступников. Это напоминание остальным гражданам. Напоминание того, что будет за их проступки. Людей нужно держать в узде. Им необходимы правила и ограничения, чтобы стабилизировать произвол и хаос. Для контроля же над исполнением правил необходимо постоянное напоминание обратной стороны закона. Требуется показать, что будет за нарушение. Для этого и существует сильная огласка серьёзных дел, частое напоминание закона и следующих за его нарушение наказаний. Для этого и требуются показные дела и ещё больше показные аресты.

Смит прошёл к дверям.

«Мысль есть ложь, Сила в единстве, Единство в вере.» — Он несколько раз повторил эти слова. Сам даже не понял, для чего он это сделал. Из-за неуверенности в своих действиях? Или потому, что в нём уже держится и сохраняется часть новой правды режима, которая на стороне его профессии и Содружества? Всё же Смит преодолел минутную заминку.

Он пришёл в момент судебного заседания. Множество мест зрителей и присутствующих на судебном деле были почти пустыми. Этот случай не являлся значимым. Скорее это была обычная рутина нового режима. Слушалось дело простого рабочего. Его адвокатом был невысокий мужчина средних лет. Он то и дело что-то ронял, невнятно говорил и очень волновался. Сторона обвинения была представлена сразу тремя агентами внутренней службы. Все они были серьёзными и суровыми. Уже по одному их взгляду было понятно, что победа была у них с самого начала. Один из них увидел Смита и доброжелательно кивнул. Смит занял одно из зрительских мест и стал ожидать конца.

Финалом стал приговор, озвученный судьёй:

— Подсудимый, вы были обвинены в измене родине. Вы вступили в сговор с иностранными агентами с целью подрыва стабильности в городе. Доказательством вашей связи с зарубежной стороной является изъятая из вашей квартиры валюта в размере пятидесяти тысяч. Суд выслушал сторону обвинения, а также сторону защиты. Приняв во внимание все факты и доказательства, представленные сторонами, суд принял решение. Приговорить подсудимого за измену родине к пятидесяти годам лишения свободы. Избрать местом отбытия наказания северный лагерь № 13, расположенный на заснеженном острове Святых Мучеников. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Исполнение наказание назначить на внутреннюю службу. Доставить виновного к месту отбытия наказания сразу из зала суда.

И в конце судья добавил:

— Содружество превыше всего!

Разве это было справедливо? Достаточно взглянуть на этого рабочего. Сразу становится ясно, что он за всю свою жизнь мог максимум комара убить. Здесь же сразу измена. Чушь! Смит знал, что иностранная валюта была обычным доказательством, которое подбрасывала внутренняя служба. Скорее всего, рабочий высказался негативно о режиме или власти. Только вот у агентов не было чётких доказательств этого. Поэтому было принято решение обвинить его в измене. В любом случае он был бы обвинён. Вопрос лишь в наличии доказательств. Хорошо, что хоть не вытянули признание через пытки. Такой способ добычи информации использовался часто.

Рабочий расплакался, когда его выводили из зала суда. Судья протяжно зевнул, после чего пожал руку одному из агентов внутренней службы и удалился из зала. Адвокат тяжело вздохнул и молча покинул здание.

Самое знаменательное заключалось в том, что всё это заседание было проведено под взором истинной справедливости. Статуя богини правосудия гордо возвышалась в данном зале, беззвучно и молчаливо наблюдая за всеми происходящими действиями. Не зря у неё завязаны глаза. Как богиня правосудия может смотреть на такой произвол? Методы и реалии нового режима бы давно ослепили её чистый взгляд, наложив пелену новой правды. Нет, с этим нужно было что-то делать! Необходимо освободить правосудие из лап серого орла. Нужно взорвать загнивший суд и начать борьбу!

Глава 5

— Думает ли власть об изменениях?

— Власть думает, как их не допустить!

Тень падала на мрачную комнату. Словно вся жизнь покинула серое помещение. В пепельнице слабым огоньком горела сигарета. Канцлер сидел в своём кресле, забывшись над бумагами. Слова сливались, изменялись и не читались. Усталость! Канцлер забыл, что это такое. Он был вечным двигателем для самого себя. Всегда нужно было построить планы, разобрать дела, продумать мысли и осуществить контроль. Бесконечные задачи не давали энергии заканчиваться, вырабатывая всё новые силы. Но были моменты, когда даже у верховного лидера наступала усталость. Руки сами опускались, а голова не хотела работать. А его ещё кто-то называл почти Богом. Разве не странно, что обожествлённая личность устаёт, как простой смертный? Может быть, он лишь такой же человек?

Дверь открылась без скрипа, почти бесшумно. Лёгкие, но в тоже время немного шаркающие шаги. Старый секретарь и помощник.

— Господин Канцлер, — сказал старик, слегка наклонившись к своему начальнику.

— Здравствуй. Опять будешь меня отчитывать? МЕНЯ?! Смешно. Ты единственный, кто ещё хоть как-то заботится о моём распорядке, — сказал лидер, с трудом выдавливая улыбку.

— Господин Канцлер, сколько раз мне ещё говорить, что даже вам нужен сон и отдых. Невозможно столько работать.

— Нельзя сказать солнцу, что невозможно вечно светить, вставая утром и заходя ночью. Нельзя сказать луне, что невозможно каждую ночь заливать мой и так мрачный кабинет своим холодным светом.

— Когда вы спали в последний раз? — сурово поднял тон секретарь.

— Дней пять или шесть назад. Не скажу точно. Пока я мог обходиться без этого, я не спал.

— Вы ОБЯЗАНЫ отдохнуть. Я отменю все встречи на сегодня и завтра.

— Ты говоришь, что я чем-то обязан? Разве ты можешь? — отстранённо, но при этом не жёстко спросил лидер.

— Среди всех окружающих вас людей только Я и могу так говорить. Для того я всю жизнь здесь и работаю. Или вы скажете, что это не так? — добродушно сказал старик.

— Нет, не скажу. Возможно, ты прав. Это ещё больше смешно. Кто-то может говорить, что и как для меня лучше! Не беспокойся, я отдохну. Но не отменяй все встречи. Оставь завтрашнюю вечернюю конференцию. Содружество должно слышать голос своего Канцлера.

— Как пожелаете, но до вечера не смейте возвращаться к работе.

Дверь закрылась также без шума. Шаркающий шаг отдалился в коридоре. Уставшая голова лидера обессилено упала на стол. Только стоящая на столе фоторамка из коричневого дерева с хрупким стеклом продолжала смотреть на него.

Его отдых состоял в глубоком и протяжном сне до следующего вечера. Он проснулся только за час за конференции. Уже даже хотели перенести или отменить встречу, но лидер не дал согласия. Опять собрались журналисты. Масса, свора жадных на слова дворняг. Журналист — словесный вампир. Его задача состоит в стремлении вывести вас на свою запутанную дорожку, которая ведёт в НИКУДА. Возможно, не все журналисты такие. Но политические — точно. Они используют одно ваше слово, чтобы создать три своих. Они изменят, исковеркают и выжмут все глубинные смыслы и подтексты, даже если их нет. Политический журналисты используют ваши же слова против вас. Поэтому Канцлер презирал их. Но он понимал, что они являются одним из наиболее успешных и массовых способов донести свои слова до людей по всему миру.

Пусть извращают его слова. Главное, что их услышат. Пусть меняют строки и фразы, смысл останется. Измени облик, но не изменить внутреннюю суть того, что и так покрыто слоем лжи, гордыни и жажды.

Он сел перед ними. Один перед сотней. Содружество не запрещало присутствие иностранных журналистов. Наоборот они нужны были, чтобы донести волю Содружества за границу.

— Господин Канцлер, скажите, Содружество живёт по суровым правилам и мерам. Почему нельзя дать больше свободы и воли людям? И как вы можете прокомментировать то, что ваши взгляды критикуют?

— Ум человека привык к рабству, а когда вы неожиданно даёте рабам свободу, они приходят в неистовство. Это всё равно, что неожиданно открыть двери тюрьмы и выпустить всех заключённых, освободить их. По-вашему, что они буду делать? Ничего! Они не умеют жить другой жизнью. Они знают только рамки и ограничения, которые направляют их жизнь. Человек заперт в тюрьме жизни, а потому ему нужны правила и нормы, а также надсмотрщики и охрана. Правила необходимы. Без них человек остался бы на далёкой ступени эволюции и не смог бы выйти из пещеры.

Человека нужно воспитать, нужно излечить от болезни, которую называют Хаосом. Требуются решительные, радикальные меры. Не одно терапевтическое лечение, но хирургическое вмешательство. Это возможно, только если в течение определённого времени страна будет жить в благожелательной диктатуре. Но не приравнивайте её к жестокой тирании. Я говорю о той диктатуре, в которой единая и сильная власть может создать нужную регулировку жизни общества без расслоения людей, без национальных распрей и гражданских конфликтов. Лишь сильная рука может вспахать землю, на которой вырастет будущий прекрасный урожай.

А что до моих критиков, то осуждать и критиковать мои взгляды легко, потому что этот парадокс очень понятен. Любой дурак может сказать, что здесь есть противоречия. Но жизнь действует диалектически; это не линейная логика. Всё сложнее, чем можно представить. Критикуйте меня, сколько пожелаете. Вы можете сказать уйму грязи про меня, но вам не понять истинного моего замысла.

— Господин Канцлер, иностранные политологи говорят, что Содружеству нужна демократия, которая принесёт настоящие права и свободы, обеспечит равенство и законность в стране. Как вы можете прокомментировать это?

— Демократия? Только вот иностранные политологи забыли, что у них огромные показатели безработицы и ещё большие бедности. Сколько людей у них вынуждены платить почти за всё, что требуется для жизни? Правда, там платят за всё. Сначала деньги, а потом уже тебе помогут. Они хвалятся своей экономикой, когда у самих растёт государственный долг. Посмотрели бы лучше на улицы, где уже видны гетто. Когда существует нищета, все разговоры о демократии бессмысленны. Это всё равно, что играть на флейте перед голодным. Музыка красивая, но она его не накормит. Демократия только способствует росту проблем, росту насилия, потому что голодные люди становятся насильственными. Когда они даже не могут жить, как люди, что от них можно ожидать? Поджоги, насилие, шествия, забастовки, убийства и изнасилования показывают, что на лицо выходит животное начало. Нельзя ожидать от голодных людей человечности. Это невозможно.

Содружество не может похвастаться таким разнообразием товаров, которые предлагаются в иностранных государствах. Но зато мы можем показать низкий уровень преступности. Да, мы отдаём большое значение обязательной работе граждан. Но они могут обеспечить себя необходимым минимумом и больше.

Слово «демократия» помогает только политикам, поэтому политики будут меня осуждать. Лучше оставьте это пустое — демократия. Это лишь красивое слово, заимствованное у других.

— Господин Канцлер, как бы вы прокомментировали продажность политиков?

— Не понимаю, о какой продажности идёт речь. В Содружестве вы с таким не столкнётесь. Либо такого нет, либо это хорошо скрывается на местах. Поверьте, я получаю частые отчёты. Если вы говорите про иностранную ситуацию, то это вновь сводится к прошлому вопросу про демократию. Для бедных демократия не является чем-то важным, это даже не вопрос, которым стоит задаваться. Люди продают своих голоса тем, кто больше платит. Хотя не обязательно больше. Достаточно любой суммы. И как может работать демократия там, где одни предлагают деньги, а другие продают за них свои голоса? Абсурд и чушь! Это хорошо лишь для тех, кто строит свою власть на деньгах, кто приравнивает политику и свой собственный кошелёк. Это хорошо для контрабандистов, ведь они откупают себе лояльность. Это хорошо для бандитов, ведь они покупают себе свободу. Это хорошо для многих элементов, но это не хорошо для народа.

Люди в этих условиях являются одиночками. Этим пользуются властьимущие, чтобы купить их признание и симпатию. Никого не интересует вся нация, как таковая. Меня же беспокоит вся нация. Когда я говорю, что ей нужна благожелательная диктатура, я подразумеваю, что должна быть установлена дисциплина низов и верхов. Людей следует направить, чтобы они делали определённые вещи. Это касается и регулирования общества, чтобы не было индивидов, которые начнут лениться или устраивать шествия из-за нехватки естественных потребностей. Дайте людям необходимый минимум и вы тем самым уже снизите на 30% возможность того, что они выступят против вас. Затем проконтролируйте структуру власти и реализацию её мероприятий, чтобы сохранялась чёткая иерархия, обеспечивающая должное управление жизнью государства.

— Господин Канцлер, как бы вы прокомментировали вопрос религии в Содружестве? Также хотелось бы узнать ваше мнение о том, что определённая часть населения готовы причислить вас почти к Богу.

— Хороший и в то же время не совсем важный вопрос. Что не так с религией в стране? Содружество не является атеистическим государством. Многие наши граждане верующие, а потому у нас действует ЕЦС — Единая Церковь Содружества. Разумеется, при надзоре и присмотре государства. Знаете, только при становлении Содружества был поставлен серьёзный вопрос религии. Одни предлагали объявить государственную религию, утвердив тем самым связь с одним единым верованием. Ещё большее количество деятелей предлагали перейти к атеизму. Они говорили, что религия изжила своё, когда шла плечом к плечу с прежней властью империи. Этот вариант имел сторонников, так как можно было имущество церкви пустить на благо страны. Но мы выбрали другой путь. Нельзя лишить религии народ, который жил и верил на протяжении многих веков. Всё наше прошлое связано с верой. Наши предки строили свой быт, мораль и традиции на её основе. Веру и религию почитали и уважали. Как при этом можно было в один момент объявить религию вне закона и начать гонения на верующих? Это невозможно! Это бред! Мы лишь преобразовали её, взяли под контроль. Потому что власть и религия являются двумя столпами стабильной жизни государства. Мы поддерживаем оба этих столпа. Государственная информация работает вместе с проповедями священников. Мы единым механизмом направляем и наставляем наших граждан.

Что же до второй части вашего вопроса, то без комментариев. Это не тема для вопроса. Спрашивайте у людей. Выбирайте в следующий раз вопросы лучше. Следующий вопрос?

Смит слушал слова Канцлера по радио. Он словно чувствовал через механический приёмник холод от этих речей.

— Как он может такое рассказывать? Он же открыто говорит, что установил диктатуру. Разве так можно? Все политики стараются сказать, что у них в государствах соблюдаются и развиваются права и свободы, а Канцлер призывает к благожелательной диктатуре.

Смит не понимал смысла слов Канцлера. Как можно так открыто восхвалять диктатуру? Разве это разумные слова лидера государства? Если только он не говорит правду, обличающую реальную жизнь, бедность и необходимость общества.

Смит был из тех людей, которые не желают менять свои решения. В этом он был похож на Канцлера. Но только ли в этом? Агент всё больше погружался в прошлое, где хранились слова о борьбе. Погружался в прошлое, где навечно застыло и вмёрзло в кору мозга изображение отца... и взгляд Канцлера.

У него была цель — взорвать Дворец суда. Но как это реализовать? Нужно было подготовиться. Необходимо было заполучить и заложить бомбу. Но где её взять? Всё легальное и нелегальное шло в одно место — во внутреннюю службу.

Внутренняя служба... Эти слова внушали страх, внушали панику и ужас в сердца граждан Содружества. Иронично, что служба, призванная блюсти порядок, настолько пугала людей. Конечно, это было больше преувеличенное мышление, но оно имело обоснованную основу, представленную арестами и лагерными заключениями.

Здание внутренней службы знали все, особенно жители столицы. Обнесённая каменным забором, на вершине которого блестела колючая проволока, территория скрывала одни из самых ужасающих тайн нового режима. Ограда была не такой страшной, главное оставалось внутри. Массивное здание поднималось над ограждением своими пятью этажами. Первые два этажа были ровные. Начиная с третьего уровня этаж в пирамидообразной форме поднимался и сужался. Третий этаж был немного меньше второго, четвёртый меньше третьего, пятый — четвёртого. Получилось, что на обычной форме первых двух этажей шла сужающаяся «пирамида» трёх последующих. Крыша же этой странной конструкции была увенчана флагштоком с флагом Содружества огромных размеров.

Смит пришёл на свою работу. Гадкое чувство ударило ему в голову. В горле встал ком некомфортности. Хотелось сильно откашляться, привести себя в порядок, но это было невозможно. Это была смесь борьбы, отвращения с уже привитой пропагандой рабочей приверженности.

Вблизи здание было ещё более ужасающим. Оно не было отвратительным с виду. Наоборот это был памятник старой архитектуры. Зданию было около двух сотен лет. Здесь располагалась имперская охранка, так что в наследство оно перешло грубой силе нового режима. В старых традициях его построили с изысканными формами, роскошью декора и использованием классических мотивов, таких как: колонны, пилястры, карнизы, фрески и т.д. Большинство украшений носили больше элементы военной сферы, массивности и монументальности. Конечно, при свержении старого режима здание пострадало, вследствие чего лишилось полной прежней красоты и изысканности. Внешний фасад был повреждён, а определённая часть архитектурных украшений была уничтожена. Содружество восстановило общий вид, однако полностью возвращать былую роскошь не стало.

Смит задержался у главного входа. Уже отсюда был виден внутренний пропускной пункт, ограждённый железной решёткой. К агенту подошёл один из сотрудников. Форма, которая была не по размеру, нелепо сидела на нём. Молодой юноша, помощник в одном из отделов, вытянул из общей стопки газет один номер и вручил его Смиту. Тот выдавил из себя улыбку и забрал посылку. На первой же странице была размещена статья с названием: «Вера это меч, сомнение это ложь». Очередная доза режимной пропаганды. Можно было даже не читать. Без этого было понятно, что опять восхваляли веру в Содружество и Канцлера, единство и братство. Вместе с этим осуждали инакомыслие, приводя уже испытанные доказательства и факты.

Смита пропустили быстро. Он обменялся несколькими словами с солдатом на пропускном пункте и отдал ему газету. Центральный зал соединял в себе несколько коридоров и лестниц. На стене перед главным выходом во весь её размер был написан гимн Содружества. В одном из коридоров была видна очередь из граждан. Там находилась приёмная для обращений. При любом режиме у людей будут какие-либо проблемы, которые не решить без правоохранительных органов. В конце другого коридора тоже была очередь, но уже меньше, намного меньше. Смит знал, что туда приходят с доносами. Люди есть люди, они всегда будут бросать судьбы других в угоду собственной пользе.

— Смит! — донёсся голос с лестницы другого агента. — Тебя ждёт начальник.

По спине агента опустился холодный пот. Он только пришёл, а его уже вызывают. Значит, ожидали заранее и предупредили сразу же при появлении. Начальник внутренней службы был далеко не приятным собеседником, и уж точно не добродушным человеком.

— В кабинете? — спросил Смит.

— Нет, внизу, — ответил коллега.

Подвалы внутренней службы. Это было сердце здания, пульсирующее грубой силой и проливающейся кровью. Это сердце билось в ритм ударов допросов и такт криков. Смиту сообщили номер камеры, где его уже ждали.

Стальная дверь открылась совершенно без шума. За этим следили специально. Агентам нравилось заходить в комнату без звуков и выдирать из сна заключённых. Внутри сразу же перед агентом возникла спина охранника. Тот взглянул на пришедшего и быстро отошёл в сторону. Посередине небольшой комнаты было установлено железное кресло, намертво прикреплённое к полу. Рядом стоял такой же стол. На кресле сидел очередной допрашиваемый, прикованный к данной холодной мебели.

Серый пиджак лежал в стороне. Рукава чёрной рубашки были подняты до локтей. В линзах очков отражался свет направленной на пленника лампы. Директор внутренней службы часто проводил допросы лично.

— Директор, — обратился Смит.

Вслед за фразой последовали ещё несколько ударов по допрашиваемому. Директор заговорил, даже не обернувшись.

— Что агент внутренней службы делает в грязном и неблагоприятном баре?

— Решил лучше узнать наш город. В процессе прогулки забрёл в плохо известный ранее район, где и наткнулся на данное заведение. Никто не знает, когда нам потребуется решать вопросы в той области. Лучше заранее разведать местность.

— И всё же ты провёл там время, причём в компании, — директор повернулся к своему подчинённому.

Его лицо было испачкано в крови. Мужчина был готов довести допрос до летального исхода.

— Да, сэр, всё было так, — в голосе Смита появилась дрожь.

— Кто он? — пугающий, словно режущий ножом по стеклу, голос эхом отдался от бетонных стен.

Смит понял, что лгать нет смысла. Начальник уже знал. Кто-то из посетителей доложил во внутреннюю службу. Или же даже за Смитом велась слежка. В любом случае сейчас шла проверка не на действия агента, а на честность и правоту ответов. Смит понимал лишь одно — никто точно не знал о сути его разговора в баре.

— Бывший священник. Он частый посетитель бара. Мне показалось, что одинокий алкоголик может что-то знать о возможных слухах. Разговор не дал результата.

По лицу директора было понятно, что ответ был правильным. Смит не отрицал своё появление в баре и разговор со священником. Это и было целью проверки. Если бы он начал врать, то спастись было бы очень сложно. Директор взял со стола полотенце и стал вытирать руки и лицо.

— Запомни, никогда не разговаривай со священниками. Зря оставили ЕЦС, нужно было разрушить всё. Это сейчас церковь под нашим контролем. Раньше же священники создавали нечто, называемое совестью. Это разрушало сознание людей. Совесть — это не что иное, как состояние гипноза. Снова и снова повторяя одни и те же слова, священник создаёт внутри тебя гипнотическое состояние, и оказываешься под властью его чар. Я знаю это, так как этим способом пользуется и политика. Священники — это источники самых разнообразных лживых тайн и уродств. Пусть люди верят лишь в Канцлера, тогда это будет на благо и им, и нам. Ведь именно священники первыми придумали объединить людей. Человек по своей натуре мыслит очень эгоистично, каждый думает лишь о себе. Как таким управлять? А просто — собери таких людей в толпу. Когда они вместе, то стираются границы их эгоизма, это становится уже одно стадо с тупым и неразвитым мозгом. Вот тогда уже и внушай им речи и правила, они послушают и последуют за тобой. Запомни, не отождествляйся со своей совестью. Отстрани свой ум от совести. Их могут те же речи священников извратить, изменить и преобразовать в новое. Не опирайся на совесть при своих действиях. Делай то, что должно. Вот главный наш принцип. Внутренняя служба делает то, что должно для Содружества. Режим — наша религия, Канцлер — наша совесть.

Смит молча слушал, затаив дыхание. Жестокость этого человека поражала. Она могла бы даже не уступать жестокости Канцлера. Однако лидер предусмотрителен, он холоден и расчётлив. Он есть пророк своей власти и порядка. А директор внутренней службы в этом случае его апостол. В его словах слышались идеи нового режима, идеи Канцлера. Это был не простой государственный служащий, это был верный ученик новой правды и морали, послушный последователь режима.

— Слышал, что ты хочешь на время перейти в надзор за Дворцом суда. Это правда?

— Да, сэр. Если честно, то хотелось бы немного разгрузить график. Я уже давно работаю без долгого отдыха.

— Наслышан, что ты давно не был в отпуске. Что же, я согласен. Ты заслужил. Плюс судебного агента в том, что не нужно надрывать спину, как на обычной нашей службе. Но учти, что надолго не могу тебя перевести, рабочие руки нужны и здесь.

— Конечно, сэр.

Директор вновь повернулся к допрашиваемому. Он лишь сделал жест рукой, что Смит свободен. Это в какой-то степени развяжет Смиту руки. Он на время будет свободен от дел внутренней службы, при этом не потеряв в ней своего положения. Разрешение было дано, его освободили, поэтому можно было переходить на следующий этап к стоящей перед агентом цели.

Смиту нужна была помощь. Он не мог один провернуть намеченный план. Нужно было найти взрывчатку в штабе внутренней службы, вынести её, а потом установить во Дворце суда. Одному это было крайне сложно, если даже невозможно. На уме агента был лишь один человек.

Найти старого священника было не так сложно. Он уже проходил по одному делу, поэтому папка на него уже хранилась во внутренней службе. Смит сказал, что информация нужна для рабочей проверки. В архиве не спорили. Если понадобилось, значит необходимо. Молодая женщина долго перебирала стеллажи, после чело извлекла нужные документы.

Смит был прав, здесь было всё необходимое. В большинстве ненужные данные, интересен был лишь адрес проживания.

Старое двухэтажное здание времён империи. Конечно, не сравнится с квартирами от внутренней службы. Но и здесь был свой шарм, дух старого прошлого. Отсюда даже веяло благородной историей. Новые дома однотипны, они серы и неинтересны. Старая архитектура красивее. Разумеется, дом не может претендовать на новизну и прочность. Видны были следы ремонта, но всё же здание до сих пор стояло в пригодности. Может быть, немало людей бы захотели переехать сюда из невзрачных новых домов. Они рассчитаны на количество жильцов. Старые дома были рассчитаны на качество, на достоинство и роскошь. Каждая комната в таких домах имела своё отдельное значение, которое не нарушалось совмещением. Новые же дома имели минимальную необходимость, в которой уже жильцы должны вести всё хозяйство на своё усмотрение.

Даже парадная здания уже была поразительна. Красный ковёр поднимался от входа наверх по широкой лестнице. Пол блестел от вычищенной голубого цвета плитки. Карниз над парадным входом поддерживался двумя колоннами. Ограждения балконов выделялись кованными узорами. Внутри следует обратить внимание на мелкие детали, которые использовали при отделке первого этажа, например, керамические белые лилии и кувшинки. Стены украшены хоть уже и выцветшими, но до сих пор различимыми растительными узорами.

Смит даже не представлял, что такое ещё сохранилось. Монотонная жизнь граждан Содружества слилась с серыми зданиями режима, что ещё больше удручалось частыми туманами. Если бы не случай, то Смит никогда и не увидел вживую такой красоты. Старая роскошь, которая живёт вне времени. Здесь история остановилась незатронутой со времён её расцвета. В этом доме чувствовались дух старой империи и её влечение к роскоши и красоте. Режим же принёс более грубые и жёсткие черты в жизнь, быт и архитектуру. Новый порядок был сильнее, прочнее, но ему не хватало этого старого чувства эстетики. Здесь время остановилось, хоть даже за стенами здания уже властвовали другие порядки.

Смит поднялся на второй этаж, так никого не встретив по дороге. Его шаги звучали небольшим эхом, отскакивая от плитки. Старая дверь с висевшей на ней потёртой табличкой. На ней читались инициалы былого владельца, который давно уже погиб.

Три стука пробудили быстрые шаги с противоположной стороны. Дверь медленно приоткрылась, оставаясь поддерживаемой цепочкой. Из появившегося проёма выглянули два знакомых агенту глаза.

— Есть серьёзный разговор. В ваших же интересах выслушать меня, — сурово сказал Смит.

Старик тяжело вздохнул и распахнул дверь. Пришлось пройти длинный коридор с комнатами, прежде чем они остановились в кабинете. Это было небольшое помещение, в котором вдоль стен были выставлены книжные шкафы. Стол тёмного дерева находился между двух кресел. Старик сел первым. Смит неловко замялся на несколько секунд, осматривая дышащий историей кабинет.

— Как вы меня нашли? — спросил старик, когда его гость сел в кресло.

— Вы забыли, кто я? Для агента внутренней службы это лишь вопрос времени. Но не бойтесь, я пришёл не арестовывать вас. Я хочу просить вас об одолжении. Хотя нет, я хочу ТРЕБОВАТЬ от вас помощи, так как больше с этим мне не к кому идти.

Старик шокировано приподнялся, после чего опять опустился. Дрожащая пятерня руки проникла в седеющие волосы. Несколько фраз хотели было произнестись, но каждый раз прерывались.

— Чего же вы хотите? — с дрожью в голосе сказал хозяин квартиры.

— Помощи. Вы нужны мне, чтобы подорвать диктаторский режим.

От услышанного бывший священник вскочил на ноги и начал ходить по комнате вперёд и назад. Глаза быстро двигались без возможности остановиться на чём-то. Ладони не прекращали потирать друг друга.

— Я знаю, что это звучит дико, — начал говорить Смит, но его перебили.

— ДИКО!? — выкрикнул старик, остановившись на мгновение. — Это звучит БЕЗУМНО! Вы отдаёте себе отчёт в своих слова? Помните, что мысль есть лож, оно есть преступление?

— Не учите меня морали режима, тем более вы сами не так и явно поддерживаете её.

— Но я и не стараюсь бороться с нею. Я жить хочу, — сказал старик, вновь вернувшись в кресло. — Вы уже забыли наш разговор? Друг мой, ваша борьба это не более чем месть за отца, под которую вы хотите поместить справедливость и месть всего мира. Похвально, что вы так верны своим идеалам, передавшимся вам от отца. Но нельзя за одну месть объявить войну режиму, в силах которого покорять государства. Люди уже живут в новой правде. Вы — исключение, одиночка.

— А вы разве не исключение? — даже с неким отвращением сказал Смит.

— Я определённого рода маргинал системы. Я не отношусь к фанатикам режима, но и не являюсь его противником. Мне хочется лишь выжить в появившихся условиях, для чего приходится адаптироваться.

— И всё же вы не поддерживаете действующую идеологию. Это значит, что вы не относитесь к тому большинству, которое следует за ней без памяти и вопросов. Именно к этой вашей стороне я и хочу обратиться. Мне нужна помощь того, кто не поклоняется Канцлеру.

— Что же вы хотите? — в смятении сказал старик.

— Я хочу показать, что, правда, справедливость и право нового режима не такие уж и идеальные и крепкие. Поверьте, я видел изъяны стороны силовой машины. Я видел, как людей подводят под состав преступления, приписывают необходимые факты, а после чего назначают несправедливое наказание. Моя цель — уничтожить это, снести идол ложной правды. Я хочу взорвать Дворец суда. Это будет акт перемен, символ того, что сохранилось в государстве ещё истинное право.

— Это точно безумие. Но как, же вы хотите это совершить?

— Я достану взрывчатку в штабе внутренней службы. Заодно мне уже удалось получить временный перевод на судебного агента. Но провернуть одному будет это крайне сложно. Мне нужна будет ваша помощь.

— Что если я откажусь? — в голосе старика слышался страх, но также некая увлеченность идеей.

— Я думаю, что вам лучше согласиться. Нелогично отказывать агенту внутренней службы. Поверьте, я не хочу причинять вам вред. Вы хороший человек, правда. Но поймите, я не смогу просто так оставить человека, который будет знать мой секрет, тем более такой. Нельзя отказывать чёрту, особенно когда он просит вас помочь навредить дьяволу.

Стрик мелено достал из кармана платок и вытер пот со лба. Вены от нервов и давления вздулись. Лицо старика покраснело, а дыхание стало тяжёлым.

— Либо отказать вам и погибнуть сейчас, либо согласиться и погибнуть потом? Сложный выбор.

— Я крайне надеюсь, что при успехе нам получится уйти живыми. Провернём дело быстро и незаметно, чтобы потом внутренняя служба не вышла на наш след. Об этом я позабочусь.

— Вряд ли. По крайней мере это звучит смертельно опасно. Но я соглашусь. Выбора у меня почти нет.

— Благодарю! — Смит поднялся и крепко пожал старику руку. — Тогда перейдём к делу. Мой план состоит в следующем. На днях нам привезут очередную партию снаряжения. Опись, составление документов и размещение на складе проходит долго. Каждый раз на это уходит несколько дней. Спасибо ребятам, нам поможет их неторопливость. Я постараюсь забрать необходимое количество из взрывчатки, которую ещё не отсортируют. Позже это обнаружат, но спишут на проблемы с производством. Недавно пришёл отчёт о поломках на конвейерах, так что в это поверят. Тем более разбираться с этим будет ещё большая проблема, которая затянется надолго. Затем я вынесу взрывчатку в кейсе и переброшу через стену, где уже будете ожидать вы. Ночной патруль меняется ровно в полночь, поэтому у нас будет временная пауза, чтобы это сделать. Обычно новый патруль задерживается на 5-7 минут, так что именно в это время я переброшу кейс через ограду. Дальнейшие действия обсудим после получения взрывчатки.

— Звучит красиво, но пугающе. Даже не верится, что возможно вот так легко вынести из штаба внутренней службы что-то, тем более опасное. Но я уже дал своё согласие, поэтому доверюсь вашему плану.

Два дня показались вечностью. Не такой большой срок, но в ожидании такого серьёзного дела время словно замедляется. В голове нет других мыслей, кроме этого. Каждый день, каждый час и минуту думаешь о предстоящем. Разум захватываю разные мысли. Если не получится? Если не успеем? Если заметят? Паника поднимается из глубин сознания и уже бьёт в набат, отдаваясь страхом по всему телу. Ещё ничего не произошло, а тело уже готово опустить руки и отказаться от намеченного плана. Страх, паника, ужас и переживания сливаются в единую паранойю ожидания.

Настал день операции. Преддверие большего в случае успеха. Смит явился в штаб около одиннадцати часов вечера. Он старался не попадаться на глаза коллегам, но одному всё же получилось застать агента. На склад уже доставили партию припасов. Закрытые и уже открытые ящики и контейнера стояли рядами, образую цепочку от дверей гаража до центра склада. Было понятно, что разгружать всё это, затем вносить в реестр и размещать на складе будет крайне долго. Это было очень хорошо для бунтарного агента.

Вскрытые контейнеры пестрили оружием и боеприпасами. Партия винтовок сияла свежей конвейерной новизной. Не столь новая, но зато крайне действенная и проверенная серийная модель. Смит видел, как из таких же винтовок в застенках этого здания были расстреляны многие люди. Приговор не заставлял долго себя ждать. Кто-то отбывал отсюда на новые далёкие места жительства в суровых условиях. Кто-то покидал это здание уже на носилках похоронного отряда.

Смит выбрал не столь большой кейс. Нужно было забрать лишь незначительную часть. Этого уже было достаточно, чтобы устроить подрыв. Небольшие размеры взрывчатки окупались её разрушительной силой. Это война требует жестких мер, оглушительной силы, которая будет уничтожать дома и улицы в мгновения ока. Это показала последняя война империй, и это также не только показало, но и перевело на новый уровень хаоса и разрухи недавний показ режимом сверхтяжелого оружия.

Время 23:45. Скоро патруль завершит последний обход снаружи ограждения и отправится на смену. Смит заполнил кейс взрывчаткой. Послышались шаги. Испуганный взгляд пересёкся с взглядом другого агента. Рука коллеги медленно потянулась к оружию. Молчаливая пауза прервалась глухим звуком удара кейсом по кисти оппонента. К счастью для Смита кроме них двоих сейчас здесь никого не было. Агент выхватил пистолет, но опять получил удар кейсом. Оружие отлетело на значительное расстояние.

Время 23:50. Священник с неуверенностью прибыл к указанному Смитом месту. Только недавно прошёл патруль, но мужчина всё равно опасаясь оглядывался по сторонам.

Время 23:58. Патруль вернулся в штаб. Новый патруль готовился выдвигаться. Священник ждал, но его друга не было. Недолгая борьба закончилась в пользу Смита. После удара по руке противника он повредил тому челюсть, ударил по горлу, а затем по шейному участку позвоночника. Коллега агент даже не успел сказать какого-либо слова. Самое долгое время ушло на перенос тела в более скрытое и отдалённое место склада.

Время 00:03. Вдалеке уже были видны огни патруля. Свет фонарей приближался, сопровождаемый тяжёлыми шагами робота. Священник ждал у стены. Страх и нервы уже были готовы взять над ним вверх и заставить бежать прочь от этого опасного места. Но вдруг послышался резкий свист, и через забор перелетел кейс. Мужчина неловко поймал тяжёлый предмет. В голове промелькнула мысль о возможности взрыва при ударе кейса о землю. Но священник удержал его, после чего поспешил удалиться прочь.

Смит вернулся на склад. Ночная тишина наполняла пустое помещение. Где-то в другом конце лежало тело другого агента. Его могли обнаружить в любое время, поэтому Смит решил перенести его. Штаб внутренней службы был давно оборудован под репрессивную жестокую систему. Поэтому он имел свой собственный крематорий. Массивные печи сжигали тела и мусор в пепел за считанные минуты. Сбросы в крематорные трубы не выделялись и были замаскированы, но всё же они были в основных частях здания. Одно из таких находилось и на складе. Можно было удивиться расположенности люков, так как они выходили даже в те помещения, которые были предназначены для мирных целей. Но всё же здание было так построено, тем более что иногда пригождались люки в неожиданных местах.

Агент сам удивлялся, что это получилось без особых проблем. Выкрасть взрывчатку со склада внутренней службы. Это звучало безумно, невыполнимо. Но оно получилось. Как? Стечение обстоятельств или чудесная помощь? У Смита не было ответа. Это можно было считать чудом, ведь в условиях режима ничто другое бы не дало ответа. Но это было не единственное, что удивило агента. Количество сотрудников сократилось. Он понял это только сейчас. Центральный штаб не мог попросту быть таким. Где агенты, сотрудники, постовые и другие? Конечно, они присутствовали, но сейчас их было намного меньше. Смит не решился расспрашивать кого-либо. Он не должен был задерживаться, да и не хотел.

Ночная улица успокаивала агента. Лёгкая дымка туманного Содружества под ночным забвением. Даже забывается случившееся. Оно было? Хотелось бы, чтобы это был сон, который унесёт туман. Но всё же это была подозрительная и нежеланная реальность.

Старый дом с застывшей историей. Сколько же ты пережил и сколько ещё простоишь? Не известно. Но неоспоримо одно — этот исторический памятник увидит ещё одну историю.

Стук в дверь вызвал быстрые, но тихие шаги. Смит понял, что священник, молча вслушивается. Он боится, что за ним пришли другие агенты.

— Это я, откройте дверь, — сказал Смит.

Резкий поворот ключа, звон цепочки, и вход свободен. Старик поспешно закрыл дверь за своим соучастником, после чего почти бегом вернулся в кабинет. На столе лежал он — заветный кейс. Прозвучал щелчок замков, и виду предстала небольшая партия взрывчатки. Старик нервно протёр пот со лба. Расширенные зрачки застыли на опасном содержимом. Он до сих пор не верил, что у них получилось это добыть. Смит замялся. Рука потянулась, но остановилась. Казалось, что горячий воздух упал вниз по лёгким и осадком лёг внутри. Глухо, от бьющегося кашлем сердца, подошёл из глубины кашель. Смит провёл рукой по опасной взрывчатке, после чего спешно закрыл кейс.

— Не верится, — сказал старик.

— Согласен. Признаться честно, я не до конца верил в возможность такого. Чудом получилось добыть взрывчатку и вернуться живыми. Странно, но словно большинство сотрудников ушли из штаба.

— Пожар на загородных ангарах. Говорят, пришлось останавливать всё движение на дороге, чтобы проехали множество автомобилей внутренней службы, а также пожарных. Военные среагировали быстро, чтобы оказать помощь.

— Теперь ясно. Странно, а как военные об этом узнали раньше? Удивительно, но это произошло именно в то время, когда решили провернуть это опасное дело. Счастливое стечение обстоятельств. Пожар отвлёк на себя основную часть службы.

— Судьба была в этот раз на нашей стороне. Но скажите, друг мой, вы уверены, что до сих пор желаете продолжать свою затею? В следующий раз судьба моет отвернуться от нас. Лучше одумайтесь. Спрячьте этот кейс. Да хоть оставьте у меня, здесь не будут искать. Давайте зароем его ночью или утопим. Так будет лучше, будет спокойней и безопаснее.

Резкий взгляд упал на священника. Глаза Смита смотрели на него, как смотрят на предателей. Холод прошёл по телу старика, заставив его испугаться. Этот молчаливый взгляд не требовал слов, и так всё было понятно. Ответ строгий и отрицательный. Устрашающие глаза наполнились подозрительностью. Что ещё следовало ожидать от агента внутренней службы? Старик смотрел на своего собеседника и понимал, что похожий взгляд он уже видел. Он уже пересекался с ним на плакате. Только то был плакат Канцлера. Сейчас у Смита был схожий взгляд. Священник заметил это. Он понял, что агент не так уж и отличается от лидера. В нём устойчиво въелись и паразитируют отголоски жестокости. Так как этот человек может говорить про жестокий и суровый режим и Канцлера? Может ли он призывать к борьбе, когда сам не особо отличается от власти?

— Никаких уступок, — начал Смит с шёпота, постепенно повышая голос. — Уже нельзя сдаться. НУЖНО продолжать и довести дело до конца. Вы поняли?! Я надеюсь, вы со мной?

— Конечно, — священник не хотел бы это говорить, но ему пришлось.

Глаза Смита загорелись представленной картиной взрыва. Он уже предвкушал те шум и жар, что будут сопровождать достижение его цели. Руки сжались в два твёрдых кулака. Борьба, которая ржавчиной покрыла глубины его сознания, приближалась и набирала обороты механизма эгоизма. Чёрт хотел дать отпор Дьяволу. Но имеет ли он на это право, когда сам не отличается святостью?

Глава 6

— Как в секунде зажженной спички зарождается свет, так в мимолётном мгновении взрыва изменяется мир.

Ветер завывающим свистом проносился по трубам старого дома. Ветки бились в оконную раму, словно тонкие пальцы некоего монстра пытались пробраться через стекло. Тёмные силуэты деревьев слегка пробивались через туман улицы. Комната застыла в ожидании. Только нервное дыхание священника тревожило молчаливый покой.

Старик сидел, уткнувшись лицом в сведённые руки. Агент оставил его на время. Нужно было узнать некоторые сведения. На столе всё ещё лежал кейс. Даже не поменял своего положения. Никто не хотел притрагиваться к нему прежде времени. Это ключ к двери, которая отделит жизнь агента и священника на «до» и «после».

После... Какое оно будет? Никто не знал, не догадывался. Даже Смит со своим желание борьбы с трудом представлял всю картину дальнейших действий. У него не было чёткого и долгого плана. Он лишь знал, что хочет сделать ближайшим, следующим шагом.

Тяжёлые удары врезались во входную дверь. Было слышно, как в коридоре задрожало висящее на стене зеркало. Старик быстро пришёл в себя. Ещё бы немного, и им бы стала повелевать дремота. Он быстро вскочил с кресла, пересёк кабинет с коридором и оказался у двери, прислушался.

— Откройте, — отозвался агент.

Дверь распахнулась, впуская уже известного в этой квартире гостя. Агент был взбудоражен, даже чересчур энергичен.

— Где вы были? — спросил старик.

— Встретился со своим знакомым по работе. Нужно было расспросить про пожар. Он ведь нам так вовремя помог.

— И что же вы узнали? — старик не понимал смысла данной информации, но видел по лицу Смита, что для него это было важно.

— Сильный пожар загородных ангаров. Насколько я понял, это часть запасов для внутренней службы. Ничего особенного, преимущественно дополнительное снаряжение для сотрудников и городских патрулей: униформы, запчасти для патрульных роботов и иное барахло. Размеры потерли серьёзные, но восполнимые. Очень удачный пожар. Одновременно отвлёк на себя большинство персонала внутренней службы из штаба, так как эти ангары в нашем введении, а также не нанёс колоссального урона для работы. Если бы нужно было устраивать отвлечение, то это тогда был бы отличный вариант. Но меня удивило, что военные узнали об этом раньше службы. Даже позаботились о преграждении дороги. Как мне сказали, неподалёку проходили полевые учения сапёрной части. Они первыми обнаружили пожар и сообщили остальным. Говорят, даже сам Канцлер отправился посмотреть, как сейчас тушат то пожарище. Если бы он заодно сам сгорел, было бы отлично. Но это лишь фантазия. Так просто это не случится.

— Даже Канцлер сейчас там? Он ничего не упускает, всё держит под контролем. Но это же неважно? Что ваша встреча дала нам?

— Я убедился, что сейчас тушение пожара является наиболее важной задачей, для контроля которой отвлеклись основные силы внутренней службы в городе. Это идеальный шанс подготовить взрыв. Нужно действовать сейчас. После взрыва они не успеют среагировать и вовремя вернуться, а мы из-за этого сможем легко скрыться.

— Так скоро?! Но мы только выбрались, чудом избежав обнаружения. Ты хочешь уже оправиться в суд? Есть ли смысл в этой спешке? Я понимаю, что сейчас множество агентов на пожаре, но не нужно принимать торопливых решений.

— Хватит! Не нужны мне проповеди, бывший священник. Сейчас наилучший момент. Дождёмся утра, когда откроют суд. К тому моменту агенты ещё должны будут находиться на пепелище. Размах пожара достаточен, чтобы его так быстро не потушили. Мы же пройдём в суд с первыми сотрудниками и подготовим бомбу. Даже не стоит ничего говорить. Мы последуем этому плану.

— Хорошо, — сказал с прискорбностью в голосе старик, смотря в пылающие гневом глаза агента.

И вновь он усомнился в своём неблагожелательном «товарище». Старик видел, что Смит не хочет видеть ничего, кроме своей позиции. Тот был полностью верен лишь своим целям, несмотря на возможные аргументы против них. Священник понимал, что агент сам не верит в ту борьбу, о которой говорил. Возможно, он заставил себя верить в неё, но в глубине души это было не так. Были совершенно иные мотивы. Всё яснее становилось, что Смит не может претендовать на звание борца за правду.

Языки пламени извивались, набирали силу, устремлялись к ночному небу. Словно огненная «саламандра», огонь двигался, распространялся, пожирал всё возможное своей ненасытной пастью ярчайших искр. Огромный комплекс ангаров полыхал красно-оранжевым светом, выгрызая тьму, словно одинокий маяк в тёмно-синем бескрайнем океане. Пожарные машины не успевали справляться с таким масштабом. Агенты внутренней службы оцепили периметр комплекса. Старались как можно скорее погружать в грузовики уцелевшее, а также сохранить ещё нетронутое.

Сотрудники даже не сразу заметили новый прибывший автомобиль. Свет пожара пробивался через затемнённое окно. Треск огня был слышен даже за закрытой дверцей машины. Канцлер поправил перчатки на руках, достал портсигар и вышел.

— Отдать честь Канцлеру, — выкрикнул кто-то из командиров, и сотрудники замерли, обращённые с приветствием к лидеру.

Канцлер поднял руку ладонью вперёд и кивнул толпе. Солдаты вернулись к своим обязанностям, вновь воцарила суматоха.

— Господин Канцлер, мы не ожидали вас, — произнёс офицер.

Ответа не последовало. Вместо этого лидер достал сигарету и направился к ближайшему полыхающему огню. Солдаты с удивлением и шоком оглядывались на него, но не осмеливались что-либо сказать. Канцлер шагал быстро и уверенно. Жар пламени уже чувствовался на близком расстоянии. Теплота была неприятной, она отпугивала, отгоняла от себя любого приближающегося к ней. Но не его. Канцлер замер на расстоянии вытянутой руки и поднёс к огню сигарету. Дымок поднялся тонкой стройкой и слился с дымом пожара. Лидер сделал одну затяжку и вернулся назад. Люди не понимали, что сейчас произошло. Никто бы не осмелился подойти так близко, тем более без специальной одежды. Но он подошёл. Ему не помешал ни изнурительный жар, ни возможность возгорания его одежды. Казалось, его ничего не могло испугать.

— Господин Канцлер, зачем же вы так? Можно было бы поджечь от спички или зажигалки. Но подходить так близко к огню не нужно, пожар силён и огромен, — сказал один из сопровождающих лидера солдат.

Но Канцлер просто смотрел на огонь. Яростные языки пламени мелькали в холодных глазах, отдаваясь адским блеском тёмных зрачков. Словно суровый взгляд пытался укротить бездушную стихию, живущую лишь жаждущим всепожирающим голодом. Канцлеру часто приходилось возвышать свою личность, смотреть на людей с вышестоящей позиции. Но сейчас он смотрел на неукротимое пожарище, которое устремлялось своим красным вихрем всё выше и выше к небу.

— Да, пожар силён. Но нечего его бояться. Я не первый раз вижу огромный пожар. Давно, во время нашей великой революции, я был на пожаре царской резиденции.

Больше полувека назад. Молодой капитан вернулся с фронта, чудом выжив в ужаснейшем артиллерийском обстреле. Вскоре после войны вспыхнула революция. Власть оказалась некомпетентной, неугодной народу. Её кульминацией, самым символичным событием стал пожар в резиденции монарха. Тогда ещё практически неизвестный, но в будущем властный лидер, принимал участие в штурме здания, где укрылось царское правительство.

Вооружённый городской гарнизон встал на сторону бастующего народа, присоединившись к вернувшимся с войны солдатам и офицерам. Революционное командование наметило основные, ключевые направления: пункты связи (телефоны, телеграфы, почту), транспортные узлы (мосты, вокзалы, железнодорожные станции), наиболее важные городские структуры (банки, ратуша). Резиденция монарха имела особенное значение. Считалось, что там укрылась царская семья вместе с бывшей властью. Защищали их немногочисленные верные вооружённые силы, преимущественно из царской охранки. Бастующие имели численный перевес, поэтому их победы была лишь делом времени.

— Капитан, говорят, что вы выжили под артиллерийским обстрелом. Как вам это удалось? — спросил один из солдат, когда их отряд приближался к царской резиденции.

— Удача. Судьба решила, что я нужен для неё живым, — ответил капитан с хитрой улыбкой.

Солдаты прибыли первыми. Они знали, что в городе основные намеченные командованием пункты перешли в руки революционных сил. Горожане бастовали, крушили магазины. Нужно было не только взять под контроль город, но и усмирить толпу. Городской гарнизон, перешедший на сторону новой власти, должен был заняться восстановлением порядка. Это позволило направить солдат к резиденции.

Металлическая ограда была видна уже издалека. Подъём по дороге был просторным и открытым, не было никаких преград. Городской шум доносился с меньшей силой, но всё же присутствовал. Резиденция находилась недалеко за городской чертой. Чем ближе подходили солдаты, тем слышнее становились выстрелы впереди.

— Капитан, там уже завязался бой, нужно поспешить, — сказал солдат и замолчал навсегда.

Несколько минут назад он с интересом задал вопрос капитану, секунду назад наполнился решимостью к бою, а сейчас его лицо застыло в одной единственной вспышке от винтовки. Пуля прошла через глаз. Обессиленное тело рухнуло на землю. Одно мгновение неожиданным роком обрушилось на человека и отрезало его от мира живых. Солдаты замерли, глядя на летящие капли крови и падающее в дорожную пыль тело. Но недолго длилось замешательство. Нельзя было останавливаться. Выстрелы, ссыпающиеся рядом с ними, привели в чувства. Солдаты быстро разделились из плотного строя и быстро пересекли остаток пути до резиденции. Здесь уже находились перевёрнутые машины и поваленные деревья. За ними укрывались другие от выстрелов противника.

— Почему вы здесь? Мы думали, что будем первыми на штурме, — сказал капитан, когда с отрядом припали к укрытиям своих товарищей.

— Так и должно было быть. Мы ехали в город, но в последний момент поступил приказ ехать сюда. В итоге попали под огонь из резиденции, — ответил лейтенант.

— Нас не предупредили, что там буду солдаты. Гарнизон же на нашей стороне. Кто там засел с оружием?

— Бойцы охранки. Царские псы будут грызться до последнего. Неужели они не понимают, что всё кончено? Отступать и прятаться им больше некуда, они сами себя загнали сюда.

— Они понимают, что их могут приговорить к смерти, если сдадутся. Поэтому решили защищать свою прошлую жизнь. А ты бы как поступил? Вышел к врагам с распростёртыми объятиями? Не глупи! Даже мышь, загнанная в угол, набрасывается с отчаянной яростью на охотника, — сказал капитан.

— Будем тогда надеяться, что у них кончатся боеприпасы. Не думаю, что они готовились к долгой обороне заранее. Ещё нам нужно разобраться с воротами. У нас есть пакет с взрывчаткой, но нужно подобраться ближе, чтобы заложить его у самих ворот.

На мгновенье выстрелы со стороны противника стали более редкими. Начала сказываться нехватка боеприпасов. Это был их шанс.

— Дай мне пакет. Я подберусь и заложу его. Вы же все прикроете меня. Не переставайте стрелять, чтобы они не высунулись из укрытий, — сказал капитан.

— Но если вас убьют? — в голосе лейтенанта слышалась неуверенность.

— Ты на войне был? У нас сейчас ситуация почти схожая. Смерть это норма для таких случаем. Тем более я выжил под огнём артиллерии, и умирать больше, особенно здесь, я не собираюсь.

Лейтенант замешкался от услышанных слов, но выполнил требование. Прозвучал приказ, солдаты открыли плотный огонь по резиденции, а капитан выбежал из укрытия с пакетом взрывчатки. В лицо ударил ветер, уносивший с собой запахи пороха и пыли. Рядом просвистели пули, проносясь жужжащим металлическим роем. Несколько мгновений, и капитан достиг ворот. Гордый царский герб красовался на стальном круге в середине ворот. Немного сноровки, и пакет с взрывчаткой уже был заложен и готовился к своему самоуничтожению. Капитан успел спрятаться за поваленным деревом, когда сзади прозвучал взрыв. В воздух поднялась пыль с ошметками грязи. Стальные и каменные осколки с силой разлетелись в стороны. Солдаты выскочили из своих укрытий и под завесой пыли нахлынули через образовавшийся проём в сторону противника.

Стены резиденции долгим эхом разносили гул выстрелов. Пули врезались в стены, сокрушая старинное убранство. Здание дрожало, наполняясь силой и энергией сражения. Но вскоре всё закончилось. Кто-то выкрикнул, что враг сдался. Солдаты ворвались в просторный зал, который был предназначен для заседаний. Несколько десятков чиновников и должностных лиц с тревогой и паникой наблюдали за ворвавшимися к ним людьми. Они смирились и были готовы послушно выполнять приказы. Некоторые же от отчаяния тут же застрелились, выбрав плену смерть. Члены правительства, военные чины, гражданские служащие — все собравшиеся понимали, что нет смысла в сопротивлении.

— Обыскать их, — сказал капитан.

Не успели его люди выполнить приказ, как прозвучало три выстрела. Солдат упал замертво с тремя кровоточащими ранениями. В ответ раздался выстрел винтовки.

— НЕ СТРЕЛЯТЬ! Был приказ взять их живым, — выкрикнул капитан и протиснулся среди арестованных к тому, кто пристрелил солдата.

Тучный мужчина в возрасте уселся на стул, приложив руку к кровоточащему боку.

— Премьер-министр, — прозвучало из толпы.

Мужчина откашлялся кровью, но не проронил ни слова, смотря на солдат.

— Второй человек в стране. Вы совершили столько безумия раньше, так зачем было совершать его сейчас? Где царь и его семья? — спросил капитан.

— Бежал, — сказал мужчина, исказив лицо от боли. — Мы планировали собраться здесь и дождаться матросов, которые бы сопроводили нас на корабль из города. Но царь решил сбежать раньше, незадолго до начала действий в городе. Мы узнали об этом, когда собрались в резиденции.

— Итак, главный виновник нашей войны покинул страну. Жаль, его нужно судить за преступления.

— Преступления? — закашлял мужчина. — Какие преступления? Что преступного было совершено? Вы вините нас в проигрыше. Но ведь проиграли не чиновники, не министры, не кабинет правительства. Это была война. На ней либо выигрывают, либо проигрывают. Третьего не дано! Так в чём вы нас вините? В простом исходе? История знает тысячи войн. В них всегда были победитель и проигравший. Оба принимали свою судьбу и жили с ней. Но вы решили, что наш проигрыш это преступление, в котором виновата власть. Словно мы должны были вам победу.

— Вы виновны в том, что из-за развязанной вами войны погибли миллионы наших людей. Погибли мои товарищи, такие же солдаты. Из-за войны, в которую страну ваше правительство, погибли тысячи семей.

— Если бы человечество умело вести войну без смертей, то в мировых конфликтах не было бы правых. Запомни, сынок, в этом нет никакой вины, тем более преступления. Мировая ситуация привела к тому, что мы вынуждены были вступить в войну. У нас были взаимные обязательства с другими государствами. Мы лишь выполнили то, что должны, мы вступили в конфликт. Пойми, люди одобряют ситуацию до тех пор, пока идут победы. Как только начнутся проигрыши, и враг вцепится мёртвой хваткой за воротник судьбы, вот тогда люди начнут искать виноватых. Но нет более значимого виновного, чем своя же власть. Вы вините нас в проигрыше. Но не мы приказали солдатам проиграть. Более сильный враг приказал своим армиям выиграть. Так не вините нас в том, что было вне нашей власти, — сказал мужчина, стискивая зубы от боли.

— Вы слишком понадеялись на свои силы. Объявили войну противнику, который был лучше подготовлен к столкновению. Нужно было ему лишь закрепиться на фронте, перебросить войска, и наши победы сошли к нулю. Вы бросили нас на бойню, — сказал капитан, держа нервную руку около кобуры пистолета.

— Это обыденность для войны. Почему же ты не винишь врага, чьи выстрелы убивали твоих товарищей? Эта борьба стала шоковой терапией для мира. Никто не знал, что будет. Государства ещё не вели сражений таких масштабов. Всем досталось нелегко, не только нашей армии. Союзники, враги — у всех были потерли. Нет хороших войн. Всегда умирают люди. Ваша революция лишь плод обиды за то, что мы проиграли. Знай, война является мощным рычагом государства для управления ситуацией внутри государства и за его границами. Победа даёт власти любовь народа, проигрыш — ненависть. Мы не учли лишь то, что внутри страны народ уже был во власти множества разных взглядов, которые в итоге стали нашим роком. Если народ един под одной государственной мыслью, то он будет вместе с властью при любом исход, — слова премьер-министра постепенно терялись и утихали, но мужчина не переставал холодно смотреть на своего собеседника.

— И всё же вы лишь предатели, бросившие страну и её жителей на смерть и беды войны. Даже после проигрыша вы продолжили политику угнетения своих же людей, — слова капитана набирали злость и ярость.

— Вы простые солдаты. Куда вам до экономического кризиса? Думаешь, мы не знали этого, не видели ситуации? Люди не способны были снизу увидеть весь кризис и понять его возможные пути развития и устранения. Запомни, власть должно делать то, что необходимо, а не то, что легко. Разрушена значимая часть производства, на стране обязанность репараций, внешние ограничения. Куда вам было до этого? Вы видели лишь то, что непосредственно перед вами. Вы не мыслили на уровне государства. Вы видели лишь новые налоги. Да, их подняли. Средства в стране были у народа. Средства эти были необходимы для восстановления. Мы выбрали тяжёлый путь для выхода из кризиса, но необходимый. Вы же вновь заклеймили нас врагами, — было ясно, что потеря крови скоро убьёт мужчину, но он до последнего продолжал держаться уверенно перед лицом своего противника.

— Можно было найти другой способ. Более долгий, но мягкий. Вы не патриоты своей страны, своего народы, — нервы капитана были напряжены.

— Патриот не кричит о всевозможных своих правах и обязанностях других. Патриот предан своей страны и молча выполняет её требования!

Прозвучал щелчок на кобуре. Капитан выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в грудь премьер-министра. Расширенные от гнева зрачки смотрели на теряющее жизнь тело. После последнего вздоха на лице мужчины остался лишь тот же уверенный и спокойный взгляд, который он сохранял до своего конца. Солдаты замерли, как и остальные присутствующие. Все ждали, что будет дальше. Беззвучное ничто на несколько мгновений завладело пространством. Тишина ударила в пылающие виски капитана. Рука уже не дрожала, но и не хотела стрелять. Она просто опустилась. Разгорячённый пыл спадал, унося с собой только что бушующие чувства. Гнев исчез, ярость забылась. На уверенное мёртвое лицо теперь уже смотрел холодный, тяжёлый, бесчувственный взгляд.

— Вывести всех. Это лишь обыденность для войны. Мы уходим, — прозвучал властный голос капитана.

Уже когда основная масса людей вышла из здания, кто-то выкрикнул: «ПОЖАР». Из резиденции выбегали люди, пока из окон с увеличивающейся силой начинал вываливаться дым. Причина возгорания так и не была выяснена. Это никого не волновало. Но тот момент был наполнен символизмом. Пережиток старой власти горел, пав под силой революции и нового порядка. Огромное здание занялось ещё большим пламенем. Языки этого пожара были видны даже в городе. Огонь пылал так ярко и мощно, создавая невыносимый жар, словно испепелял всю прошлую историю империи, превращая в пепел старые порядки для превращения их в почву новому этапу жизни государства.

Пожар ангарного комплекса продолжался до самого утра. Уже вставало бессильное солнце над туманный городским морем. Утренний холод пробирал до костей, заставляя проснуться. Смит и священник направились к Дворцу суда. В опасный чемоданчик намертво вцепилась рука агента. Грандиозное здание встречало их молчаливым гордым видом. Казалось, и без того остывшие камни в это утро ещё больше источали холод. Подъём по каждой ступеньке был тяжёлым отсчётом к необратимому. Надписи на них немым укором твердили о суровом наказании, если преступление будет совершенно.

Мысль есть ложь, Сила в единстве, Единство в вере.

Священник остановился. Истина Содружества сделала последнее предупреждение. Известный слоган с каменной надписи предупреждал пришедших о той реальности, в которой они должны жить, и которой перечить нельзя. Ноги старика так и хотели повернуть назад, броситься прочь в свою квартиру, запереть дверь на все замки и затаиться в тишине, забыть агента, как страшный сон, от которого зудит и трясётся всё тело.

— Не отставайте, — послышался голос агента.

Смит стоял, смотря на своего помощника с укором. Безумец, жаждущий справедливости. Он не видел преград, которые встречались между ним и его желанием. Цель оправдывает средства. В этом он был похож на Канцлера. Живущий памятью отца молодой человек и живущий памятью о семье лидер. Схожие по духу люди находились по разные стороны правды, имея на неё противоположные взгляды. Один хотел уничтожить другого. Бедный агент, запутавшийся в самом себе, видел в холодном взгляде Канцлера свой страшный рок, а в вспышке взрыва путь к избавлению своих внутренних страданий.

Старик сдвинулся с места и прошёл за ним внутрь. В столь раннее утро в суде были только немногочисленные сотрудники. Основное количество персонала и остальные люди появлялись здесь позже.

— Стоять, кто вы? — проговорил суровым голосом охранник, остановив рукой старика.

— Я... Мы... — его глаза забегали в панике, слова заплетались. — Такое дело...

— Пропусти, он со мной, — сказал Смит, показывая удостоверение агента внутренней службы.

— Судебный агент, проходите. Простите, не знал, что вы приведёте с собой кого-то, — сказал охранник.

На лице Смита ненадолго проявилась гордая ухмылка. Он уверенно шёл по коридору прямо в нужный ему зал. Священник плёлся за ним. От волнения на лбу выступал пот.

— Смит, а зачем я здесь? Вы же агент. Вы сами можете проникнуть сюда и установить бомбу, — тревожно спросил старик.

— Разве вы не желаете увидеть месть? Сами же рассказывали, как вас могли приговорить к более худшей судьбе. Вот и посмотрите на правосудие и уничтожение ненавистного идола ложной правды.

— Да, это хорошо, может быть. Но я же мог увидеть это со стороны, не заходя внутрь. Так зачем же вы взяли меня с собой?

— Это не самый известный факт, но здесь также есть свои заключённые. Внутренняя служба заранее доставляет сюда обвиняемых, чтобы они ожидали своего приговора. Я не сомневаюсь, что практически все из них были обвинены безосновательно. Подумаешь, нашлось какое-то доказательство того, что они плохо относятся к власти. Эти доказательства легко подделываются и самими агентами внутренней службы. Обвиняемых нужно освободить. Не стоит им погибать при взрыве. Я же в это время буду устанавливать взрывчатку, — тихим голосом ответил агент.

— Благородно и похвально. Но как мне это сделать? Я не знаю здания.

— Вот, возьмите, — сказал Смит и протянул старику ключ. — Он отопрёт камеры. Я недавно сделал дубликат. Найти их не сложно. Дальше по коридору будут служебные помещения. За ними найдёте лестницу вниз. Там и буду камеры. Единственной опасностью может быть охранный робот. Но я надеюсь, что это вам поможет. — Смит протянул старику небольшой значок орла, пронзённого двумя кинжалами, глаза которого слегка светились красным. — Это мой значок агента. Прицепите к одежде, тогда вас буду считать сотрудником внутренней службы. Робот должен будет вас пропустить. Также на обратном пути в служебном помещении нажмите на рубильник тревоги, чтобы сотрудники поспешили к выходу.

— Это очень опасно. Но для спасения людей я постараюсь, — священник приделал значок на своё пальто и неуверенной походкой поспешил дальше по коридору.

Смит оглянулся по разным сторонам — никого не было. Дверь в зал суда была заперта, но он и не рассчитывал, что её оставят открытой. В кармане зазвенел ещё один ключ. Поворот в замочной скважине, и дверь открыта.

Пустой зал. Единственное время, когда находиться здесь было не так отвратительно. Без постоянных голосов и присутствия сторон здесь был покой. Лишь в такое время, правда, могла отдохнуть. Статуя богини с завязанными глазами гордо возвышалась в зале суда. Именно она и должна была стать главной свидетельницей знаменательного действия. Смит ещё раз недоверчиво обвёл пустое помещение взглядом, убеждаясь, что он здесь один. Агент опустился перед статуей и раскрыл чемоданчик. Здесь уже был необходимый набор для установки взрывчатки.

Старик спешно продвигался по коридору, пока не наткнулся на дверь в служебное помещение. Он осторожно поднёс руку к дверной ручке, как вдруг дверь распахнулась. Перед ним застыла в удивлении женщина, несшая тяжёлую кипу бумаг. Сначала она была шокирована, так как не ожидала увидеть кого-то. Но её удивление быстро переросло в непонимание. Она не знала стоящего перед ней человека. Старик об этом догадался. Он опустил взгляд на красноглазого орла, женщина посмотрела туда же.

— Простите, проходите. Не узнала вас, господин агент, — сказала она, делая шаг назад.

— Нет, не стоит. Проходите вы. Это же я вас напугал, — проговорил старки, ответно уступая дорогу.

Женщина улыбнулась от приятного удивления, кивнула в знак благодарности и пошла дальше. Скорее всего, сотрудники привыкли услуживать агентам, а не наоборот. Старик облегчённо выдохнул. Значок помог, это оказалось действенным способом. Никто не задаёт лишних вопросов агентам внутренней службы. Он полубегом пересёк две комнаты. В обеих никого не оказалось на его радость. Священник остановился. В глаза бросился рубильник с соответствующей надписью, говорящей о сигнале тревоги. Как бы он хотел сейчас её активировать. Но сделать это нужно было после освобождения заключённых.

Провода обвивали статую богини правосудия. На ней был прикреплён часовой механизм. От него провода шли в несколько мест зала суда, где агент установил взрывчатку. Преимущественно это были колонны опоры. Взрыв сам по себе должен был быть разрушительным. Однако первоначальное разрушение колонн позволит также изменить распределение веса здания.

Лестница, ведущая вниз, была деревянной. Некоторые ступени скрипели под весом человек, но держались. Уже при спуске слышался лёгкий шум пара. За поворотом, у самого подножья лестницы, показался охранный робот. Двухметровое создание из металла, напоминающее своими очертаниями человека. Сзади был прикреплён двигатель, потихоньку источающий пар. Под его силой по тёмным трубкам к голове, закрытой шлемом, качалась неизвестная жидкость. Обе руки охранного робота выглядели, как клешни, чтобы удерживать заключённого. Робот поднял тяжёлою голову. Старик не видел его лица и тем более глаз. Всё было скрыто под шлемом с небольшими прорезями. Но священник словно ощущал на себе взгляд этого существа.

— Дай мне пройти, — собравшись уверенности, сказал старик командным голосом.

Робот простоял несколько секунд, но в итоге пропустил мужчину. Даже этот страж послушался требования носителя знака внутренней службы. Старик вошёл в небольшое помещение, с двух сторон которого тянулись камеры с обвиняемыми.

— Сейчас я освобожу их. Не останавливай заключённых, дай им уйти, — сказал роботу священник.

Робот отошёл в сторону, чтобы не мешаться в проходе к лестнице. Старик достал отданный ему ключ и начал открывать камеры одну за другой.

— Скоро здесь будет опасно, выбирайтесь скорее, — сказал мужчина своим старым голосом проповедника.

Люди не понимали происходящего. Они неуверенно выходили из своих камер, вопросительно посматривая друг на друга. Однако, сначала один обвиняемый направился к лестнице, затем второй, потом к выходу стали направляться и другие. Старик открыл последнюю камеру и уже готов был поспешить наверх, но получил удар кулаком по затылку. Удержавшись на ногах, он обернулся.

— Орёл с кинжалами! Ты из внутренней службы! — выкрикнул последний заключённый и вновь ударил священника.

— Нет! Постой, Я не... — не успел старик договорить, как новый удар угодил ему в живот.

Дыхание мужчины затруднилось. Последние слова, которые он хотел сказать, застряли в горле и растворились. Воздуха не хватало. Старик пытался сделать жадный глубокий вдох, но получалось с трудом. Заключённый замахнулся для нового удара, но его руку схватил охранный робот.

Смит услышал шум в коридоре и множество шагов. Значит, священник выпустил заключённых. Агент завёл таймер на три минуты и поспешил к выходу. К его непонятному удивлению сигнал тревоги не начинался. Обвиняемые пробежали к выходу, где были встречены немногочисленными охранниками, с которыми началась драка. Смит в недоумении остановился на месте. Бежать или вернуться? Тревоги не было, и старик не возвращался. Но в итоге агент решил как можно скорее покинуть здание, так как уже шёл обратный отчёт до взрыва.

Старик выплюнул небольшой ком крови и посмотрел на своего неприятеля. Робот за руку приподнял заключённого над землёй. Тот пытался вырваться, даже предпринимал попытки ударить металлический шлем стража, но всё было тщетно. Робот одной своей рукой держал человека за запястье, а второй рукой схватил его за плечо. Повалило густое облако пара, быстро зашумели механизмы, и робот оторвал конечность заключённого. Из раны хлестнул поток крови. Старик замер от ужаса. Страх сковал движения. Заключённый издал громкий крик боли, отползая в сторону. Робот не останавливался. Он тяжёлым шагом приблизился к раненному и схватил его за голову. Мгновение спустя послышался хруст, смешивающийся с ужасным криком. Голова мужчины раскололась, словно орех. Старик смотрел на эту пугающую сцену. Робот приблизился к нему и застыл на месте. Он не собирался причинять вреда старику. Он защитил носителя знака внутренней службы от нападения. Неожиданно прозвучал взрыв. Стены затряслись. С лестницы в помещение ввалило облако пыли. Стены и потолок потрескались и начали обрушиваться. Вдруг на удивление старика охранный робот схватил его, быстро оттащил к углу, где было меньше пространства для обломков и упёрся руками в стену, накрывая собой священника от разрушения.

Смит ждал на улице. Он выбежал из здания незадолго до взрыва. На него никто не обратил внимание. У входа до сих пор была драка заключённых и охранников. Как вдруг взрыв заставил всех перестать биться. Сначала разрушился зал суда, затем стало обрушиваться всё здание. Богиня правосудия своим непреклонным взором увидела свержение идола новой правды Содружества. Смит же в это время, словно завороженный, смотрел на разлетающиеся и падающие куски камня и яркую вспышку пламени. Именно этого момента он ждал и жаждал. Он добился одного из столь сладких успехов. Агент дал отпор режиму и показал, что власть не столь прочная. Её можно изменить, её можно разрушить и заключить в моментальной вспышке взрыва. Грандиозное здание, дворец суда, рушился на глазах агента и собравшихся людей. Один из символов власти Канцлера канул в небытие. Известные слова «Мысль есть ложь, Сила в единстве, Единство в вере» исчезли на разрушающихся камнях. Ступени с множеством написанных наказаний были засыпаны обломками. Не все успели выбраться из суда. Сигнала тревоги не было, а потому многие находящиеся там сотрудники так и оставались на своих рабочих местах, а также помогали охране с заключёнными. Но Смита это не волновало. Он уже позабыл даже о своём напарнике. Смерть священника даже не пришла в голову агента. Его интересовал лишь момент взрыва и проявления своей мести.

Резкий сигнал автомобиля вернул Смита в действительность. Он оглянулся на дорогу. В нескольких метрах от него остановилась машина. Дверь зазывающее открылась.

— Садитесь! Быстро! — сказал человек в военной форме.

Глава 7

— Не забывай прошлое, так как его отголоски будут преследовать в настоящем.

Смит недоверчиво приблизился к машине. Внутри сидел человек, одетый по военной форме. Где-то Смит его уже видел. Лицо мужчины было знакомо, но не настолько, чтобы узнать при первом же взгляде.

— Садись! — командным голосом повторил человек.

Агент хотел было отойти от машины, но неожиданно сзади уже появился водитель транспорта и силой затолкал Смита внутрь. Агента охватила резкая паника. Он сделал несколько ударов в дверь, которая на тот момент уже была заперта, но остановился от одного единственного звука. Прозвучал взведённый курок пистолета. Обернувшись, мужчина увидел, что на него направили оружие. Внутренняя сноровка агента говорила ему попытаться вырвать пистолет и дать отпор. Но с другой стороны страх за свою жизнь, перемешанный в голове с захватывающими нутро зудящими чувствами тревоги и неожиданности, пересилили боевые позывы и усмирили попытки выбраться на свободу.

Агент смотрел на своего неприятеля, не сводя глаз. Машина плавно начала путь, постепенно набирая скорость. Человек в военной форме, направивший оружие на агента, некоторое время держал оппонента на прицеле.

— Мы не желаем тебе зла. Если ты не будешь вести себя опрометчиво и глупо, то я уберу оружие. Согласен? — в голосе человека не звучала угроза. Он говорил правду.

— Согласен, — с опаской сказал Смит.

Собеседник кивнул и убрал оружие в безопасное положение. Агент посмотрел на водителя. Тот держал одну руку на руле, а другую на кобуре пистолета. Когда его коллега убрал оружие, водитель перестал опасаться.

— Так куда мы едем? — спросил Смит.

— Скоро узнаешь. Мы знаем, что произошло. Также мы знаем, что сделал ТЫ, — голосом он выделил последнее слово, словно открыто заявил о вине агента.

Лицо Смита побледнело. Кто-то знал о его плане, а также причастности к взрыву? Он считал, что это было немыслимо, полностью невозможно. Агент не привлекал к себе внимания. Он специально организовал теракт рано утром, когда большинство людей ещё не покинули свои дома. Так как же обо всё этом могли прознать военные? Или это был кто-то конкретный из армии? У Смита возникали всё новые и новые вопросы, но ответа не было ни на один из них.

Машина выехала за городскую черту и направилась по полям в сторону временного военного лагеря. Здесь должны были проходить учения сапёрной части, которая так быстро отреагировала на пожар ангарного комплекса. Автомобиль снизил скорость, когда приблизился к посту в лагерь. Двое солдат заглянули внутрь машины, пересеклись взглядами со своими товарищами и без лишних вопросов отошли в стороны. Машина продолжила движение мимо временных помещений и солдат.

— Приехали, — сказал водитель, когда автомобиль остановился.

Смит вышел из транспорта с недоверием. Он не ожидал оказаться среди большого количества солдат. Явно что-то намечалось, и оно точно не могло нести добрые вести для агента.

— Сюда, не задерживайся здесь, — сказал мужчина в военной форме, который ехал вместе с агентом, а теперь входил в одно из полевых помещений.

Внутреннее убранство отличалось от военных норм. Можно было бы подумать, что в армии все придерживаются суровых принципов. Это не так. По крайней мере, это помещение относилось явно не к проживанию простых солдат. Тяжёлый стол из тёмного дерева с зелёным покрытием сверху, красные пышные кресла, тёмно-синяя обделка стен. Это был кабинет высокопоставленного армейского служащего.

Смита усадили в одно из мягких красных кресел. В помещении с ним находились ещё два лица офицерского состава. Снаружи послышались шаги, и на порог строгой и гордой походкой вступил старик с серебряной сединой. Грудь заблестела от количества медалей и орденов. Смит вскочил на ноги, замерев на месте. Перед ним был главнокомандующий силами Содружества.

— Господин главнокомандующий, — промямлил Смит.

Старик положил руку на его плечо и жестом показал сесть обратно в кресло. Агент сел, провожая старика взглядом, пока тот обходил свой рабочий стол. Мужчина провёл рукой по седой голове, приглаживая седые волосы, после чего провёл руками по лицу, словно смахивая усталость.

— Ты, должно быть, задаёшься многими вопросами о своём пребывании здесь? — спросил старика.

— Да, очень многими. Я не понимаю, какого чёрта меня сюда доставили, и что всё это значит.

— Следи за словами, — возмутился один из офицеров.

— Ничего страшного, нашего гостя можно понять, — остановил подчинённого генерал.

— Так что происходит? — с напором спросил Смит.

— Ты взорвал Дворец суда. Для этого тобой была похищена взрывчатка из штаба внутренней службы в ночь перед пожаром ангарного комплекса. Также для реализации плана тобой был привлечён некий священник, которому ты, скорее всего, угрожал. Хотя на этот счёт я не уверен, каким именно способом ты заставил этого человека помогать тебе. Я ничего не упустил?

— Я не... Это не я... Что вы хотите этим сказать? — занервничал Смит.

— Не нужно отрицать, мой мальчик. Ты знаешь, какое наказание следует за подобное преступление?

— Казнь. Но я повторюсь, что я не совершал названного вами теракта, — агент занял отрицающую позицию, опасаясь за свою жизнь.

— Конечно, это был ты. Но главное, что я тебя не собираюсь осуждать или сдавать властям, — с хитрой улыбкой сказал старик.

— ЧТО?! — выкрикнул агент.

— Именно так. Я даже больше скажу, что поддерживаю тебя в этом начинании, — спокойно продолжал старик.

— Это звучит очень подозрительно. Но как же ВЫ можете меня поддерживать?

— Что тебе помогло реализовать кражу взрывчатки? Правильно, пожар.

— Но ведь это же случайность на ангарном комплексе. Причём здесь он? — не понимал Смит.

— Ты же агент внутренней службы, так поразмысли получше. Я думал, что агенты не настолько глупы. Разве не странно, что пожар случился именно в это время? Как мог загореться комплекс, когда тебе так нужно было пройти и выйти из штаба, наполненного огромным количеством сотрудников?

— Конечно, я заметил странное совпадение. А ещё вы...

— А мы так вовремя заметили огонь и подготовили дорогу для скорого проезда агентов. Вижу, ты начинаешь понимать.

— Но зачем вам это? Почему вы подстроили тот пожар? — спросил Смит, пытаясь собрать в шокированной голове все нити событий воедино.

— Для того чтобы ты осуществил свою идею. Взорвать идол диктаторского права, это было очень символично. Конечно, мы не могли знать точно, что именно ты взорвёшь. Суд был одной из наших догадок, которая оправдалась.

— Простите, но я до сих пор не могу понять ваш мотив помогать мне, — мысли в голове агента путались, он не мог связать всё воедино.

— Мы, определённый круг власти, желаем того же самого, что и ты. Мы хотим убрать Канцлера.

Заявление генерала словно вырвало агента из настоящего момента. Он перестал пытаться проводить причинно-следственные связи последних событий у себя в голове, строя возможные действия третьих лиц по отношению к его деяниям. Смит услышал то, что не ожидал уже услышать от кого-либо. Есть люди, которые тоже желают свержения Канцлера? Одна только эта мысль волнующей волной проходила по всему телу агента, заставляя сердце биться чаще.

— Не нужно так удивляться, мой мальчик. Ты всё правильно услышал. Поверь, я сейчас не шучу и не обманываю тебя. Я говорю тебе искреннюю правду. Даю тебе честное генеральское слово.

— Но почему? Для чего это? Вы же занимаете пост главнокомандующего. Вы являетесь одним из самых влиятельных людей Содружества, и это благодаря Канцлеру. Так в чём причина?

— Канцлер считает, что строит благожелательную диктатуру. Он разными способами оправдывает свои действия, параллельно стараясь прикрываться благом народа. Но скажи, по какому праву он возглавляет эту страну? — на последних словах лицо старика наполнилось багровым цветом злости. — Он лишь деспот, недостойный править. Революционный щенок, из которого выросла алчная гончая. У нас была своя страна, она была могущественная. Эти падальщики революции изорвали её, сменили многовековой порядок. Они не захотели смириться с волей родины, а вместо этого вцепились ей в горло. Великое государство излилось из-за этого потопом кровью своего народа, а палачами стали наши же братья. Как это может быть благожелательно? Канцлер — узурпатор, сидящий на месте истинного правителя.

— Не может этого быть, вы хотите сказать, что поддерживаете... — агент медленно выговаривал слова, так как не хотел в них верить.

— Поддерживать можно лишь истинного помазанника божьего на этих землях, самодержца, императора, государя и великого царя, — с гордым тоном сказал старик.

— В это сложно поверить. Уже прошло больше полувека с тех пор, как царь бежал.

— Не смей так говорить! Он не бежал. Государь был вынужден покинуть этот охваченный дьявольской силой город. Я стар, я помню становление новой власти и жизнь при империи. Но даже сейчас я остаюсь верен своей самодержавной родине. Как бы пропаганда Содружества не затуманила разумы людей, я втайне желаю возвращения истинных порядков.

Идеи и мысли Содружества заняли в жизни людей большое значение. Молодёжь воспитывалась уже под новыми лозунгами и историями. Человек рос и взрослел, веря в единое Содружество и одного Канцлера. Но среди стариков оставались ещё те, кто помнили старые времена. Немногочисленные монархисты до сих пор жили среди других людей, скрывая свои настоящие идеалы и мысли.

— Вы хотите возвращения царя? Но это невозможно!

— Возможно, ещё как. Да, царь погиб через несколько лет от болезни на чужой земле. Но его наследие осталось, царская семья жива. Его сын, наследник традиций наших предков, должен занять своё законное место. Но для этого нужно лишь убрать Канцлера.

Каждое новое заявление генерала шокировало агента. Старик говорил те вещи, которые были для жителя нового порядка чем-то сторонним и ненормальным.

— Вся ваша затея звучит, как безумие.

— Безумие?! Я начинаю уже сомневаться, что оправданно доверяю тебе эту тайну. Но этот замысел ближе, чем ты думаешь. Мы уже давно связались с царской семьёй. Новый правитель готов вернуться на родину своего отца. Мы уже даже организовываем его прибытие из соседней страны. Нужно лишь устранить главную преграду. Ты показал, что готов и можешь сражаться против режима. Вот именно поэтому тебе помогли и доставили сюда. Я предлагаю тебе присоединиться к нам и помочь отомстить.

ОТОМСТИТЬ... Именно этого и желал Смит. Месть за отца, за его судьбу, заточение и смерть. Агент начал свой путь на этом опасном пути один, а теперь он ему могли помочь в осуществлении желанной цели.

— Я с радостью помогу осуществить месть главному врагу нашего народа. Но как это сделать? Неужели вы, главнокомандующий, не можете это осуществить без моей помощи?

— Мы готовились. Нас было больше. Преимущественно военный руководствующий состав. Но Канцлер начал новый этап чисток. Он уже раньше замыслил это, война же стала катализатором и отправной точкой для реализации его плана. Из-за этого мы лишились многих наших сторонников. Из влиятельного круга армии больше всего полномочий и возможностей теперь лишь у меня одного. Поэтому пришлось отменить наш замысел. Сейчас нам нужен новый план и новые сторонники.

— Господин главнокомандующий, разрешите сперва спросить кое-что. Как вы узнали, что я намереваюсь выкрасть взрывчатку?

— Хороший вопрос. Ты же видел отчёт о поломке производственных конвейеров? У нас раньше тоже была идея использования взрывчатки, для чего мы подстроили и направили этот отчёт во внутреннюю службу. Ссылаясь на поломку, можно вынести некоторое количество взрывоопасных материалов. Но нам это не пригодилось. Зато этим воспользовался ты. Но главный момент заключается в другом. Как мы узнали о твоих намерениях? Поверь, не только внутренняя служба следит за всеми. У нас тоже есть свои немногочисленные люди среди ваших агентов. Ты же, мой мальчик, вызывал отдельный интерес у вашего директора. Вот мы и решили уделить тебе особое внимание. Мы и подумать сначала не могли, что именно ТЫ начнёшь такую опасную деятельность.

— В это верится с трудом. Но я не думаю, что вы меня обманываете. Сейчас это уже не имеет смысла, — даже с неким расстройством и обидой сказал агент.

— Правильно. Это незначительное. Лучше подумать о нашем плане, который мы вместе будем реализовывать в скором времени, — сказал генерал с довольной интонацией.

— У вас уже есть идеи по этому поводу?

— Разумеется! Я уже подумал над тем, как ты можешь пригодиться для нашего общего дела. Но для начала скажи мне, чем ты готов пожертвовать ради мести этому гнусному и гнилому человеку, чьи руки залиты кровью нашей родины?

— Из-за него погиб мой отец. От него я унаследовал волю борьбы до последнего вздоха! — Смит сам не был уверен в правдивости своих слов, но всё же говорил с большим чувством гордости, даже не стараясь заранее продумывать ответ.

— Это очень хорошо. Я уверен, тебе судьбой подготовленная ключевая роль в этой благой задаче. Скоро будет официальная присяга агентов внутренней службы. Канцлер будет присутствовать там лично, чтобы ещё больше подтвердить и укоренить свой образ властелина над новыми верными псами режима. Ты уже участвовал в организации его охраны на данных мероприятиях. Будучи действующим агентом, ты будешь направлен на охрану Канцлера и в этот раз. Мои люди устроят неожиданную панику и смуту. В это время тебе нужно будет взять своё оружие и пристрелить его. Ты застрелишь главного врага народа, кровопийцу и палача. Смит, убей его, убей наверняка. Выпусти столько патронов, сколько посчитаешь нужными. Предатель падёт на глазах своей лживой реальности. Не испытывай к нему жалость. Он не достоин её. Это самолюбивый фанатик своих же мечтаний. Канцер уже давно не отвечает за свои поступки. Мы даже считаем, что он не отвечаем даже за свои мысли. Говорят, что он плачет в своём кабинете и разговаривает с зеркалом. Хотя подтверждения этому точного нет. Одна уборщица из его резиденции проболталась, что случайно слышала это через дверь. Правда, больше её после этого никто не видел. Так что не бойся, не жалей праведного гнева для убийства этой тёмной заразы, которая отравила нашу страну.

Странность Канцлера оказалась для Смита неожиданностью. Личность лидера была представлена идеальной, не знающей слабостей и недостатков. Это было похоже больше на шутку, чем на правдивое утверждение. Но всё же это не было точно доказано, а потому не имело под собой веских оснований. В любом случае это было сторонней информацией, которая не могла оказать какого-либо влияния на решения Смита. Агент уже точно определился, что он намерен помочь осуществить план военных.

Другим моментом, который привлёк внимания Смита, был мотив главнокомандующего. Возвращение царя и старого режима? Такая идея не соответствовала для жителя Содружества. Нужно ли это стране? Пережитки прошлого, от которых отказались люди, преследовали своим призрачным присутствием спустя многие годы. Граждане уже однажды сделали свой выбор, свергнув царскую власть. Это было желание и воля предков. Так могут ли немногочисленные люди, живущие в Содружестве, изменить из-за своих желаний эту действительность. Могут ли малочисленная группа решить и изменить тот исторический этап и тот мир, которые настали по воле большинства в прошлом государства? Оставшиеся старики, которые помнили и верили в прошлые идеалы, ещё могли взять на себя груз ответственности за смену правды истории и настоящей действительности. Но таких ветеранов осталось немного. Более молодые люди, которые их поддерживали, росли уже на сущности нового режима. Получается, что сыны идут против воли своих отцов, меняя построенный ими мир? А если их выбор был неверным? Могут ли в этом случае потомки отменить совершённые предками действия? Но как бы всё ни было, Смита это не интересовало. Он жил в настоящем, где была диктатура Канцлера. Именно в это время погиб его отец. Лишь этот момент из прошлого его волновал. Содружество, новый режим, царь, монархисты — всё это не было насущным для агента. Если генерал поможет осуществить месть, то пусть приводит свои планы. Смит будет жить в любом мире, который возникнет на костях и крови Канцлера.

На место завала уже работала оперативная группа из агентов внутренней службы и службы чрезвычайных ситуаций и ликвидации последствий бедствий. Дворец суда, а точнее его руины, серым мемориалом лежал на камнях правосудия Содружества. Участок был обнесён ограждением, а среди толпы и ближайших зданий уже ходили сотрудники с расспросами. Громадные развалины медленно раздвигались под силой неторопливых роботов, которые перетаскивали наиболее тяжёлые блоки. Десятки мёртвых тел были извлечены из-под завала. К вечеру часть разрухи была разобрана, что дало доступ к нижнему этажу, предназначавшемуся для заключённых. Первыми спустились спасатели. Каково было их удивление, когда они услышали шипение парового двигателя. Помещение было завалено отчасти. Большинство камер были наполнены камнями. Но в дальнем углу, где были меньше места для обрушения, под обвалившимися балками возвышался охранного робота. Ещё час потребовался спасателям, чтобы расчистить обрушенные груды камня и дерева, отделяющие их от дальней стороны помещения. Робот услышал приближение людей, почувствовал, что груза стало меньше, и активировался. С тяжёлым и звонким гудением заработали механизмы, и железное существо выпрямилось, сбрасывая с себя остатки завала. Спасатели замерли в удивлении. Перед ними был живой человек. Единственный, кто выжил в хаосе взрыва. Благодаря роботу, который накрыл старика собой, тот пережил страшное происшествие, которое сам же и помог воплотить.

Спасатели вынесли мужчину на поверхность. Он был покрыт каменной пылью и потерял сознание. Единственное, что выделялось на его внешнем виде, был значок внутренней службы с красными горевшими глазами. Старика разместили в палатке, где в это время проводили допрос нескольких свидетелей. По приказу офицера их вывели, чтобы была возможность наедине пообщаться с единственным выжившим. Старик пришёл в себя, после чего ему выдали чистую одежду. В наличии был лишь запасной комплект униформы одного из агентов. Мужчина смысл с головы пыль и переоделся. Удивительно, но охранный робот последовал за ним в палатку. Никто не понял причину данного действия. Здания не было, заключённых тоже, так почему робот не остался на месте, а принял решение следовать за одним человеком? Ответа не было, но сотрудники не останавливали его.

Офицер внутренней службы поправил узкие очки на длинном носу и сел напротив старика.

— Вы чудом выжили. Странно, почему робот решил прикрыть вас собой? — его голос звучал хрипло и с нотками сарказма.

Старик прокручивал в голове события последнего времени и не обращал внимания на вопрос. Его волновало то, что произошло. Почему Смит подорвал взрывчатку? Они же договаривались сделать это только тогда, когда старик поднимется наверх вместе с заключёнными. Да, его задержали. Но агент, же должен был сначала дождаться его и только потом устраивать подрыв. Так почему Смит взорвал суд, когда священник ещё был внутри? Неужели он забыл про него? Или посчитал эту жертву ничтожной, которую можно допустить для удовлетворения своих желаний и тщеславия?

— Вы меня вообще слышите? ОТВЕЧАЙТЕ! — мужчина резко сорвался на старика с повышенным голосом.

— Что? Простите, я ещё не совсем пришёл в себя, — голос старика звучал печальным и расстроенным.

— Я спрашиваю, почему робот защитил вас?

— Не знаю. Даже не представляю. Это же охранный робот. Возможно, в критической ситуации он решил охранять меня единственным возможным способом.

— Звучит правдоподобно, хоть и странно. Не связанна ли эта смена перспективы действия с наличием у вас знака агента внутренней службы? Также хотелось бы узнать, откуда он у вас. Вы ведь не являетесь ни действующим, ни агентом в отставке. Даже больше, вы никак не связаны с внутренней службой. Так почему у вас этот знак, и что вы делали в здании суда?

— Нет. Вы не понимаете. Я не причём... Смит... Как он мог!?

— Смит. Я правильно вас услышал? Как он с этим связан? — в голосе офицера начали звучать настороженность и завлечённость.

— Он заставил меня. Я не хотел. Он угрожал мне. Я лишь хотел жить спокойной жизнью на старости лет. Что он сказал? — старик говорил тревожно и отрывисто.

— Его не было на месте этой разрухи. Но если он причастен, то мы найдём его. Нам пока не известно, где находится агент.

— Так он скрылся? Он опасен. Если его не схватили, то он продолжит свои необоснованные действия. Нужно остановить, помешать ему, вразумить заблудшую душу в неправедности грешных мыслей и действий. Мне нужно идти, пока ещё не поздно, — старик не поддерживал беседу. Его размышления вслух больше касались только его самого.

— Идти? Вы никуда не пойдёте. Вы расскажете мне всё, что знаете. Потом же, возможно, вместе со Смитом вам вынесут приговор, как соучастникам в заговоре и терроризме.

Офицер встал. Его лицо покраснело от гнева. Он положил руку старику на плечо, но неожиданно зазвучал звук механизмов. Металлическая рука схватила голову агента и размозжила в считанное мгновение. Робот вновь заступился за старика. Священник видел происходящий момент. Опять эта картина. Хрупкая плоть погибает под силой механики. Снова бездушное существо помогает человеку. Старик знал, что у него будут проблемы из-за этого. Но также он понимал, что ещё больше проблемы будут из-за последствий возможных новых действий Смита. Агент на свободе, а значит, он продолжит свою борьбу с режимом. Кто знает, что он предпримет в этот раз? Он уже отважился на взрыв и совершил его. Дальше в его голове могли родиться куда больше и страшные мысли. Священник чувствовал ответственность и тягость совести за совершённое им. Он обязан помешать агенту, чтобы не допустить новых жертв.

Мужчина решил, что ему нужно скорее покинуть это место. Хорошо, что в палатке не было никого больше. Старик вышел наружу и вместе с некоторыми гражданскими, которых выводили после допроса, направился к выходу. Многие сотрудники, которые не принимали участие в вызволении священника из-под завала, не знали о важности этого старика, а потому решили не останавливать его. Тем более на нём была униформа агента. Уже за ограждением старик услышал голоса:

— Офицер мёртв.... Робот убил офицера.... Уничтожить опасного робота...

— Спасибо, стальной друг, — сказал старик, после чего направился в сторону жилых районов.

Глава 8

– Одна неверная мысль сбивает с пути, одно неверное решение сбрасывает душу в пучину мрака

Близился день присяги агентов внутренней службы. Каждый раз это было знаменательное событие. Присяга была нужна не только для того, чтобы поприветствовать новых сотрудников внутренней службы. Это была одна из фаз плана внушения авторитета Канцлера. Публичное мероприятие, на котором собираются многие зрители. Официальная речь, наполненная преданностью, оказывает влияние и на говорящих, и на слушающих. Приносящие клятву верности связывают свою судьбу с волей лидера, полностью подчиняясь ему и становясь полноценными боевыми псами на поводке у режима. Люди, наблюдающие за этим, ещё больше проникаются важностью Канцлера, его силой и авторитетом. Казалось бы, обычные слова какого-то собрания людей. Но сама атмосфера события, его воля и обстановка делали нужную работу. Под простым заученным текстом крылся способ внушения и распространения управления лидера.

Смит не мог поверить, что вскоре судьба государства окажется в его руках. Пьянящее чувство собственной правоты и превосходства ударяли в мозг, заставляли кружиться голову. Эйфория накрывала агента, когда он прокручивал у себя в воображении будущие события. Он твёрдой, уверенной рукой берётся за свой пистолет. Вокруг люди генерала устраивают панику. Смит подходит к Канцлеру, который шокирован обстановкой. Палец наживает на спусковой крючок, и раздаётся выстрел, затем второй, третий и так далее до тех пор, пока не закончатся патроны. Какой же это будет сладостный момент. Предел желаний агента, о которых он может мечтать. Отомстить! Убить! Покончить с тиранией убийцы! Это была главная цель, основное желание и потребность жизни Смита. Но что потом? Об этом агент старался не думать. Он подробно прокручивал у себя в мыслях именно момент выстрелов, под силой которых падает и расстается с жизнью главный враг государства. Дальнейшие события представлялись смутными. Агент как-либо покинет место убийства вместе с другими причастными. Затем власть придёт в панику и смуту. Главнокомандующий будет стараться влиять на ситуацию, вместе с этим доставит царскую семью на родину. Каким-то способом будет организована смена власти. Как дальше будет меняться жизнь в государстве? Никто не знает. Но это будут вопросы будущего. Главное это настоящее, в котором жив Канцлер и близится час расплаты.

Сперва нужно было получить направление на охрану мероприятия. Это было возможно лишь при одном условии — разрешении директора внутренней службы. Смит не хотел с ним встречаться, особенно после недавних событий. Но это было необходимо. Канцлер был почитаемым лидером, полноценным властителем и вершителем новой власти. Директор же был его верным апостолом. Он не отличался от главы государства по жестокости. Возможно, жестокость этого человека даже была больше. Но Канцер расчётлив и холоден. Глава внутренней службы же был верным послушником, последователем и главной бешеной гончей новой власти.

Чем ближе становился главный штаб внутренней службы, тем больше агент начинал паниковать. Пугающее на вид и ещё больше своей атмосферой здание. Как же Смит не хотел сюда возвращаться. Но что он мог поделать, если возникла необходимость. Тем более он до сих пор числился действующим агентом. Смит преодолел забор и приблизился к входу. Он поймал на себе несколько взглядов коллег и постовых. Вновь подбежал мальчишка с газетой и уверенно протянул агенту. Смит с неуклюжим лицом принял сборник и поблагодарил в ответ. Добродушная эмоция юноши на мгновение сменилась холодным отстранением, после чего он поспешил дальше разносить газеты. Смит дошёл до поста охраны при входе, где всегда ждали охранники.

— Смит, здравствуй, — сказал знакомый постовой.

— Здравствуй, — неуверенно отчеканил в ответ агент.

— Наслышан о недавнем инциденте. Ужасная новость. Как и кто мог совершить такой теракт, даже не могу представить, — сказал мужчина, когда Смит выкладывал из карманов на проверку вещи.

Они не знаю, подумал агент. Это хорошо. Значит, он до сих пор здесь считается простым рабочим карательной системы.

— Я тоже не знаю, — сказал агент.

— Ты же был там судебным агентом? Как вообще это могло случиться при твоём надзоре?

— Не знаю, — поспеши ответить Смит. — Я же не всё время находился в здании. Это случилось, когда я отсутствовал.

— Эх, Смит, вот перевёлся ты временно и потерял хватку. Подумал, что разгрузишь график и отдохнёшь, а тут неожиданно под твоим носом теракт организовали. Мы думали, что ты придёшь сразу после взрыва. Почему ты задержался?

— Дела, не могу говорить. Мне нужно к директору. Где он?

— Ох, Смит, тебе сейчас в любом случае к директору. Он сказал, чтобы при появлении тебя сразу же направили к нему. Готовься, последние события просто так не забудутся. Начальник у себя в кабинете. Вот и думай, хорошо это или плохо. Скорее хорошо. Будь он на очередном допросе в камерах, то настроение у него было бы ещё хуже.

Агент оставил газету на посту пропуска и неспешно направился вверх по главной лестнице на третий этаж. Казалось, с каждым шагом он приближается к чему-то ужасающему. Страх и тревога наполняли его сознание, заставляя сомневаться в исходе встречи. Некая паника возникла перед возможными последствиями. Он знал, что начальник может быть жестоким и непредсказуемым, что только усилило беспокойство. С каждым шагом пульс становился чаще. Глубоко вдыхая и выдыхая, он старался успокоиться, но неприятное ощущение не покидало его до самой двери. Перед самим входом Смит попытался в последний раз взять себя в руки. Он призвал всю свою подготовку агента, чтобы отбросить неверную мысль, после чего постучал три раза и вошёл в кабинет.

Серый пиджак был повешен на спинку кресла. Черная рубашка выделялась на фоне яркого окна. Директор, протирая очки тонким платком, насвистывал какую-то весёлую песню. Весьма странно слышать её из уст такого человека. Быстрый взгляд поднялся и замер на вошедшем. Рот искривился в тонкую полоску улыбки. Очки опустились на нос, обрамляя хищный взгляд.

— Смит, я ждал тебя, — донёсся холодный голос.

— Господин директор, — незамедлительно послышалось в ответ.

Жест рукой приглашал агента пройти и сесть напротив стола начальника. Неуверенные шаги приблизились и остановились на мгновение. Мимолётный взгляд пересёкся с замершими глазами начальника. Смит сел на кресло, директор моментально встал и опёрся на ближайший к агенту угол стола. Смит не понимал, что хочет директор.

— Скажи мне, как так вышло, что ты перевёлся временно в суд, а спустя короткое время его подрывают? — прозвучал угнетающий голос.

— Не знаю. Меня не было в здании. Вы уверены, что это был подрыв?

— Уверен, — голос директора казался уверенным и в то же время отстранённым. Смит не понимал, обвиняют его или нет.

— Скажи, Смит, как обстояли дела в суде? Всё ли было в рамках закона? — почти даже ласково спросил начальник.

— Да, вроде как. Не видел нарушений. Дела велись в стандартном графике, — не понимая ситуации, сказал агент.

— Хорошо. Скажи, а что после работы делал ты? — уже нейтральным тоном спросил начальник.

— Ничего, отправлялся домой. Почему такие вопросы? — немного нервно ответил агент.

— Ты приходил в штаб внутренней службы? — в голосе директора показалась угроза.

— Это допрос? — спросил Смит. Разговор напрягал и пугал его, агент не понимал, что происходит, но старался не показывать того.

— Нет. Ты же так не думаешь? — вновь приятным тоном сказал директор.

— Не думаю, но... — Смит не успел закончить, как прозвучал новый вопрос.

— Почему ты не появился здесь сразу после происшествия? — Глаза начальника прищурились и неотрывно смотрели на оппонента.

— Я, я... Я поехал по делам, по семейным делам. Говорю же, меня не было в суде во время подрыва взрывчатки. Семейные дела заставили отбыть, мне нужно заботиться о старой матери, — быстро проговорил мужчина.

— Так всё-таки ты считаешь, что это был подрыв взрывчатки? — подметил директор. Смит тут же понял, что сам сказал лишнее.

— Я так предполагаю. Вам лучше знать. Проверка же уже ведётся, и вам передали первоначальные сведения? — спросил Смит, стараясь придать агентскую заинтересованность.

— Передали. По показаниям экспертов там и правда была взрывчатка. Ты верно догадался, агент. Может быть, ты догадаешься, где можно было взять взрывчатку в городе?

— Господин директор, я не понимаю сути ваших вопросов. Я хочу помочь, это мой рабочий долг. Я уже показывал вам свою преданность и результаты работы. Но помочь я смогу только в том случае, если вы прямо скажете мне всё по существу, — уверенно сказал агент.

— Конечно, ты верный сотрудник, — ласково сказал директор, а затем резко продолжил осуждающим тоном. — Где твой значок, агент внутренней службы?

— Значок? — Смит посмотрел на свою одежду. Значка не было. Агент начал вспоминать, что отдал его священнику в здании суда. — Я оставил его дома. Приношу извинения за эту оплошность.

— Столько лет работал, и только сейчас совершил ошибку? Да, Смит, случаются же чудеса. Знаешь, что ещё чудесного и странного произошло со значком в другом месте? — агент чувствовал, как в директора возгорается напористость и рабочая дикая увлечённость.

— Нет... Что же...

— Наши люди под завалами здания суда обнаружили старика. Он бы умер, если бы охранный робот не прикрыл его своим телом. Люди говорят, что у него был значок агента внутренней службы. Но чудесным образом он пропал с места происшествия, а робот убил назначенного офицера. Мы пока ещё не знаем, куда направился старик, но мы выясним. Тебе что-нибудь известно об том?

— Ничего, — замямлил агент.

— Знаешь, Смит, у меня есть предположение...

— Разрешите мне охранять мероприятие по принесению клятвы агентов! — резко перебил своего начальника агент и уверенно отчеканил слова.

— Подожди, что? — Смит понял, что его внезапная просьба шокировала директора и выбила из направления его намерений.

— Я вижу, что ситуация сейчас напряжённая. Позвольте мне доказать свою верность и исправить своё положение перед службой после случившегося. Я — агент внутренней службы. Направьте меня в группу охраны.

На лице директора застыло непонимание. Только что он практически вёл допрос, меняя и скрывая свои истинные намерения, чтобы запутать агента. Теперь Смит опередил его неожиданным заявлением, которое укрепляло его позицию агента. Смит осознавал, что в его сторону уже зреют подозрения. Но до полноценных обвинений ещё было рано. Если бы директор был уверен в причастности Смита, то его бы уже разыскали и силой привели в комнату допроса, а не ждали его самоличного возвращения. Агенту было на руку то, что после взрыва прошло ещё не столь много времени.

Удивление директора стало спадать, а на лице возникла заинтересованность, даже заинтригованность.

— Я позволю тебе войти в охранную группу. Ты совершил проступок, пропустив мимо себя взрыв. Долг нужно отработать. Но учти, я слежу.

Пот пробежал по спине агента от холодящих слов директора. Смит кивнул в знак покорности.

— Ступай, — мягко сказал начальник.

Агент поднялся с кресла. Глава службы до сих пор опирался на край стола и внимательно следил за подчинённым. Смит пересёкся с ним взглядом в последний раз и вышел из кабинета. Он мягко прикрыл дверь. Только в этот момент его руки задрожали так, что он не мог остановить нервы, которые сдерживались им на протяжении всего разговора. Тяжёлая, медленная поступь уносила агента всё дальше от пугающего кабинета. Где-то по коридору донёсся раздирающий душу крик. Допрашивают, подумал Смит. Он на мгновение представил себя, как он закован на металлическом стуле в подвале этого проклятого здания. Ведь небольшая грань отделяла его от этой участи. Но только неожиданное предложение, скрытое под рабочее рвение, его спасло.

Агент выпросил у своего знакомого новый значок. Замена знака внутренней службы происходила редко, так как за его потерю были предусмотрены наказания. Но Смиту удалось договориться с коллегой на штабном складе, чтобы получить значок в обход рабочей волокиты и выговоров. Агент неохотно пообщался с другими сотрудниками. Его расспрашивали о том, как же могло произойти такое трагическое событие. Смит стал узнавать, что под завалами погибли и сотрудники, и заключённые. Люди, которых он думал вывести, не смогли спастись. Но так ли старался агент, чтобы он выжили? Нет, он просто выбежал из здания, чтобы спасти свою жизнь. Но ведь это было ради мести, ради возвращения к настоящей справедливости. Смит показал, что режим неидеален, ему тоже можно пустить кровь. Он снёс памятник ложному, по мнению Смита, праву и справедливости. Режим приносит в жертву тысячи людей, чтобы укрепить свои позиции. Так почему нельзя принести случайные десятки жертв, чтобы дать отпор власти?

Близилось время присяги агентов внутренней службы. Будущие сотрудники заполнили ровными рядами всю площадь. Между ними ходили фотографы, чтобы запечатлеть значимость момента. Обычные граждане, собираясь в небольшие кучки, прибывали, пока не образовалась одна единая зрительская масса. Агенты старались даже не шевелиться от должной подготовки или личной сакральной важности события. Смит ходил между зрителями. Ему нужно было следить за тем, чтобы в толпе не было дебоширов. Он хотел оказаться ближе к первым лицам государства, но его не допустили. Агент на какое-то время вновь почувствовал себя на рабочей волне. Словно ответственность задания перекрыла все его содеянные поступки, вновь вернув в прежнее русло, где он являлся простым служащим внутренней службы. Но он вернулся в реальность, где Смит был предателем и преступником, скрывающимся под личиной агента. Подъехал военный автомобиль, из которого вышел главнокомандующий. Старик поправил седые волосы и спокойно направился в сопровождении своих помощников в сторону основного места выступления, где готовились к встрече главы государства. Старый генерал увидел Смита и слегка кивнул, приветствую того и напоминая о заговоре. Это и вернуло Смита из рабочего состояние в сознание заговорщика. Следом остановился ещё один автомобиль. Открылась дверь, и из неё показался серый пиджак на чёрной рубашке. Директор поймал взгляд Смита.

— Я слежу за тобой, — словно прочёл мысли директора агент.

Появились ещё некоторые чиновники и управляющие должностные лица.

В кабинете с занавешенными шторами свет от зелёной лампы падал на фоторамку из коричневого дерева. Лица жены и дочери смотрели на Канцлера. Он смотрел на них, не желая уходить. Неспешные шаги прозвучали в коридоре. Дверь открылась медленно, почти без звука.

— Господин Канцлер, вам пора, — прозвучал старый голос секретаря.

— Пора, — повторил лидер, мягко провёл рукой по рамке и закурил.

Канцлер распахнул шторы и встретил ударивший свет в лицо столбом сигаретного дыма. Серая дымка рассеялась, но оставила горький привкус в горле лидера. Канцлер смотрел на собравшуюся толпу и ожидающих в строю агентов.

— Скажи мне, — сказал лидер старому помощнику. — Где я совершил ошибку? Я строю для этих людей государство, опирающееся на стабильный порядок, а также сильную руку власти и закона. Так почему кто-то решил пойти против меня? У кого хватило безумия пойти на это?

— А почему вы однажды пошли против старой власти? — прозвучал хриплый голос.

— Причём здесь это? То была другая ситуация.

— Вовсе не другая. Времена и условия были другие, ситуация же осталась той же. Раньше все возненавидели власть за общую проблему. Сейчас же общая проблема растворилась в умах людей, создав в каждом из них локальную вражду. Это вражда принципов, где сражаются ненависть и любовь, страх и фанатизм. Если наконец произошло обострение ситуации, то в ком-то победила ненависть и вражда, создав небольшую, локальную проблему для вас.

— Но почему? Что побудило кого-то пойти против меня?

— Вы знаете ответ, просто хотите услышать такое же мнение в подтверждение вашим мыслям. Вы хотите услышать, что враг останется всегда, как бы ни старались создать новую правду Содружества. Нельзя преследовать одних людей, не опасаясь ненависти других. Невозможно арестовать отца, не настроив против себя сына. Нереально забыть прошлое, не обращая внимание на его призрака, который преследует в настоящем.

— Что ты сказал? — непонимающе сказал Канцлер.

— Смотрите сами, — ответил старик, протягивая секретный отчёт с пометкой внутренней службы. — К нам собирался прибыть старый друг, чьё возвращение вас должно заинтересовать.

Канцлер пробежался глазами по первой странице отчёта. Пугающие глаза блеснули холодным огнём. Пальцы крепко вцепились в папку, помяв её. Лидер был доволен неожиданной новостью.

Оркестр начал играть гимн содружества, когда Канцлер вышел из здания и прошёл к микрофону. Голоса толпы стихли. Площадь погрузилась во власть оркестрового исполнения. Сначала слова гимна начал исполнять хор, затем к нему стали присоединяться голоса зрителей. Музыка прекратилась, слова закончились, люди остались в молчании. Канцлер провёл взглядом по собравшемуся народу, после чего повесил перчатки на пояс и произнёс в микрофон:

— Содружество превыше всего!

— Содружество превыше всего! — повторили люди, и площадь утонула в бурных аплодисментах.

— Уважаемы граждане Содружества, дорогие друзья. Я рад видеть вас сегодня вместе со мной на этом ежегодном событии. Ведь именно вместе мы создаём наше будущее, скрепляем наше общество. Мы стоим здесь и сейчас, плечом к плечу, чтобы поприветствовать новых защитников нашего правопорядка.

Уважаемые агенты, сегодня я стою перед вами в качестве вашего лидера, чтобы поприветствовать в рядах нашей внутренней службы. Директор службы крайне положительно отзывался о вас всех. Мы верим в вас и ваши способности. Этот час — не только для вас, но и для меня. Он означает нашу общую работу на благо Содружества.

Вы все слышали о недавнем событии. Это ужасающая новость, которая повергла меня в шок. Я уверен, вы разделяете моё горе. Я скорблю по тем людям, которые погибли под руинами Дворца суда. Но это произошло не просто так. То оказался гнусный террористический акт, призванный вселить смуту и панику в сердца жителей Содружества. В ваши сердца, дорогие граждане. Но не должны этому поддаваться. Мы примем это испытание и сплотимся ещё больше. Сегодняшнее событие покажет, что мы готовы дать отпор врагу, за какой-либо личиной он не скрывался. Сегодня мы приветствуем наших новых защитников, которые будут следить за тем, чтобы такого больше не повторилось.

Уважаемые агенты, сегодня я хочу напомнить вам о вашей великой силе, которую вы несёте в себе. Вы — элита, сторожевые псы, охраняющие наших граждан. Вы — лучшие из лучших, обладающих силой, чтобы защитить наше государство. Преследуйте врагов Содружества, разыскивайте их во всех тёмный углах и закоулках нашей страны. Не давайте им и минуты на отдых, преследуйте их всегда и везде. Под вашей сильной рукой, ведомой мудрой политикой правительства, очистится Содружество.

Мы стоим перед лицом государства, и с каждым из вас оно становится сильнее. Мы стремимся к процветанию и справедливости, и вы — ключ к достижению этих целей. Ваше преданное служение несёт с собой ответственность — ответственность перед государством, его именем и величием, перед народом, который вы будете защищать и перед будущим Содружества. Это ответственность в построении нового государства с стабильным, единым и процветающим обществом и нацией.

Уверен, что каждый из вас понимает важность своей роли и готов служить нашей стране со всем сердцем и душой. Вы обучены, подготовлены и готовы дать отпор нашим внутренним противникам. Верьте в свои силы, верьте в своих товарищей, верьте в Содружество, своих начальников и командиров.

Поэтому, агенты, присягайте нашему государству сегодня и навсегда! Присягайте быть верными его идеалам и интересам, идти в путь долга с честью и отвагой. Будьте гордыми и верными защитниками Содружества, достойными его.

С моей стороны, я обещаю быть с вами каждый шаг, поддерживать вас, заботиться о вас и поддерживать нашу нацию. Мы вместе, мы непобедимы. Вперёд, к новому величию нашей страны. Очистим Содружество от отравляющих его предателей и врагов!

Содружество превыше всего!

— Содружество превыше всего! — повторили люди, и площадь вновь окунулась в непрекращающиеся овации. Как только стихла буря эмоций толпы, оркестр заиграл присяжную тему, за которой все, как один, агенты произнесли речь присяги.

— Я агент внутренней службы. Я опора государства. Я надзиратель за его спокойствием и правопорядком. Присоединяюсь к рядам агентов внутренней службы и обязуюсь исполнять свои обязанности с честью и преданностью.

Я готов предложить свои умения и усилия, чтобы поддерживать закон и порядок в нашей стране. Обещаю стремиться к непрерывному совершенствованию своих способностей, чтобы в полной мере исполнять приказы моих руководителей и правительства.

Я буду честно отстаивать ценности и принципы, на которых строится моя страна, и буду действовать в соответствии с её интересами. Обещаю уважать приказы своих руководителей, дисциплину и подчинение.

Клянусь Канцлеру, как верховному главнокомандующему и лидеру Содружества, в верности и храбрости.

Я клянусь лидеру и назначенным им начальникам в послушании до самой смерти.

Клянусь, что я останусь верен государству и его полномочному лидеру, чтобы защищать интересы народа и режима.

Я клянусь защищать Содружество и бороться со всеми его врагами внешними и внутренними.

Клянусь посвятить всю свою энергию и мои силы во благо нации и государства.

Я сегодня приношу эту присягу. Она является священным обязательством, которое я принимаю с гордостью и осознанием своего долга. Я буду оставаться преданным своим обязанностям и готов защищать нашу страну от любой опасности.

Призываем Канцлера, как верховного лидера Содружества, к свидетельству этих слов. Пусть они будут доказательством абсолютной преданности и решимости. Я — агент внутренней службы, и я сражаюсь за безопасность и благополучие нашей нации и Содружества, что превыше всего.

Да поможет мне Бог

На лице Канцлера возникала довольная улыбка. Толпа снова погрузилась в оглушительный шум овация и аплодисментов. Канцлер хлопал, смотря на своих верных агентов, своих цепных псов. Затем он вместе с главнокомандующим и директором внутренней службы отправились вдоль построения агентов, чтобы наделить их значками внутренней службы.

Внезапно где-то в стороне сделали несколько выстрелов, за которыми последовал испуганный крик. Люди стали оглядываться, как вдруг прозвучали её выстрелы.

— Убивают! — послышалось откуда-то.

Толпа начала паниковать и разбегаться в разные стороны. Люди толкали друг друга, пихали и расшвыривали. Кто-то побежал на встречу к стоящим агентам, которые уже не держались строя, а хаотично заполняли пространство. Они тоже не понимали происходящего. Кто-то из агентов даже направился в бегство вместе с остальными людьми. Смит понял, что время пришло. Появились настоящие жертвы, это не входило в обговоренный план. Но это сделало настоящую панику и хаос, которые нужны были заговорщикам. Это именно тот момент, о котором говорил главнокомандующий. Агент стал пробираться к лидеру. Он уже видел, как к нему спешат ближайшие руководящие лица, чтобы посоветоваться и вместе покинуть создавшуюся смуту. Смит вытянул руку и прицелился на прямой линии видимости лидера. Старик главнокомандующий казался спокойным. Но вдруг Смит увидел, как к нему приставил пистолет директор внутренней службы. На это отвлеклись все ближайшие лица, даже лидер. Агент не ожидал такого поворота. Неужели они как-то узнали про их план? Но как они могли? Это было не важно. Сейчас главное было одно — убить Канцлера. К это всё шло, это идеальный момент.

— Нет! — послышался знакомый голос.

Из толпы выбежал священник. Тот самый, который помогал агенту, а затем чуть не погиб из-за совершённого.

— ВЫ!? Что вы делаете? — спросил шокированный агент.

Старик попытался вырвать пистолет из руки Смита, но мужчина оттолкнул священника. Прилив ярости ударил в сознание агента.

— Не делай этого, ты подпишешь себе смертный приговор, — сказал старик и вновь потянулся за пистолетом.

Прозвучал выстрел. Лицо старика скорчилось от резкой боли. Он схватился за грудь, куда прошла пуля. Мужчина упал на колени.

— За что? — словно говорил его взгляд.

Смит хотел было потянуться к нему навстречу, чтобы помочь, но вспомнил о своей цели. Он отбросил лишние мысли и вновь направил оружие в сторону Канцлера.

Но неожиданно перед ним встала его собственная мать. Рука Смита дрогнула. Он не мог нажать на спусковой крючок.

— Отойди, прошу тебя, — сказал Смит.

— Нет. Не делай этого. Ты погубишь себя. Сын, не совершай ошибки своего отца. Я не хочу лишиться и тебя.

Агент не мог даже пошевелиться. В нем бились ненависть, желание отомстить и любовь уважение к матери. Смит опустил пистолет, не в силах сделать выстрел. Неожиданно с ружьём подошёл человек. Его лицо казалось знакомым. Агент вспомнил, что это именно тот солдат, который забрал Смита после взрыва и отвёз к главнокомандующему.

— Что ты встал? Нужно стрелять! Генерала взяли, покончим с диктатором быстрее, — сказал солдат, но увидел, что Смит не может это сделать. Он оттолкнул мать агента в сторону и вскинул перед собой винтовку.

Прозвучало два выстрела. Но это были не винтовочные залпы. Два огнестрельных попадания угодили в грудь и голову солдата. Смит отбросил пистолет, который подкатился к замершему на коленях священнику. Было понятно, это конец. Когда перед Смитом встала его мать, он не смог осуществить своей мести. Зазвучали быстрые шаги. В их сторону направлялись агенты внутренней службы. Откуда-то подошёл патрульный робот. Три агента скрутили руки Смиту и повалили его на землю. Старик, под которым уже была лужа крови, с трудом поднял голову. Над ним встал механический солдат режима. Робот поднял массивную ногу, наступил на голову старику и размозжил её в кровавое месиво на плитке площади. Смит с отчаянием смотрел на эту жестокую картину. Он с трудом повернул голову и увидел два лица: директора с ехидной улыбкой и холодного бесчувственного Канцлера, чей взгляд всей силой власти и мощи этого человека обрушился на предателя-агента.