Камни.

Глава 1

Дорогу у Раздорья не расширяли уже, кажется, лет пятьдесят, и никто толком не мог сказать почему. Спрашивали обычно приезжие — свои давно перестали спрашивать, как перестают спрашивать, отчего в доме определённая половица скрипит.

— Да оттого, что незачем, — говорил в таких случаях механик Илья Романович, вытирая руки ветошью, и на этом разговор обыкновенно заканчивался.

Валуны стояли по обе стороны дороги, серые, в лишайнике, и грузовики огибали их с той же ленью, с какой вода огибает камень в ручье — не замечая, что могло бы течь и прямее. Каждую весну находился кто-нибудь, кому не терпелось наконец разобраться с камнями раз и навсегда, и каждую весну идея эта увядала сама собой, не встретив ни особого сопротивления, ни особой поддержки — просто увядала, как увядают в этих краях все идеи, не подкреплённые бюджетом.

В том году, однако, дорожники приехали настоящие — из областного центра, с планшетами и дальномером, и вид у них был такой, точно они собирались не латку положить, а изменить здесь климат. Самый молодой, покрутив прибор и не найдя в нём ничего, что мешало бы приступить к делу немедленно, взял кувалду и ударил по камню — скорее из молодечества, чем по необходимости.

Звук вышел неприятный. Гулкий, пустой, точно ударили не по камню, а по цистерне.

Илья Романович, услышав его из мастерской, вышел без кепки, что было ему несвойственно.

— Кто позволил?

— А что такое?

— Не бей больше.

Парень пожал плечами с видом человека, которому только что помешали делать очевидно нужное дело, и отошёл, впрочем, без особой обиды. Илья Романович постоял ещё немного, положил ладонь на камень — как кладут руку на лоб больному — и, ничего не сказав, вернулся к своему грузовику.

---

Дня через два в посёлок въехал пикап — без каких-либо надписей, каких обычно бывает много на служебных машинах, и это самое отсутствие надписей почему-то сразу внушало уважение. Человек, вышедший из него, был в сером плаще поверх рабочей куртки, и по тому, как он не спросил ни где здесь можно перекусить, ни кто здесь главный, было видно, что он уже бывал в подобных местах и знал, что ни то, ни другое сейчас не имеет значения.

Он подошёл к камням так, как подходят к старому знакомому, — без интереса зеваки, но и без спешки.

Достал из багажника плоский кейс с зондами на тонких кабелях, каждый подключён к прибору с наушником, и стал по очереди прикладывать их к камню, слушая с тем сосредоточенным выражением, какое бывает у докторов, выслушивающих грудную клетку и уже понимающих, что услышат, но обязанных дослушать до конца. Иногда он закрывал глаза. Иногда доставал блокнот и записывал не слова — цифры, — и от этого почему-то становилось ещё тише, хотя тише, кажется, было уже некуда: дети, обычно шумевшие у дороги, притихли, и даже собака старосты, обыкновенно лаявшая на всё новое, легла в тень и не подавала голоса.

Через час он убрал приборы, достал маркер и поставил на камне метку — такую маленькую, что её нетрудно было принять за царапину, — и повернулся к Илье Романовичу.

— Ещё кто-нибудь бил?

— Один раз.

— Хорошо.

— Опасно это?

Он подумал, точно взвешивая, насколько честным можно быть.

— Нет. Пока нет.

---

Староста, человек по натуре нерешительный, но в этот раз пересиливший себя, догнал его уже у машины.

— Простите... мы ведь имеем право знать?

Незнакомец помолчал — дольше, чем, казалось бы, требовал такой простой вопрос, — и улыбнулся, не свысока, а так, как улыбаются люди, уставшие объяснять одно и то же в разных концах области.

— Разумеется.

Староста приободрился, как приободряется человек, почувствовавший, что его наконец услышали.

— Тогда...

— Этот камень нельзя использовать под застройку.

— Почему же?

— Потому что он уже занят.

— Кем?

— Это, простите, не тот вопрос, на который я вправе отвечать.

Он сел в машину. На борту, под слоем пыли, можно было различить эмблему — ту самую, что мелькала иногда на грузовиках, идущих через посёлок с грузом под брезентом, в сторону порта, — и укатил, оставив за собой запах бензина и общее, никем не высказанное чувство, что разговор этот был последним в своём роде.

---

Месяца через три пришла бумага. Не из области — печать была незнакомая, но выглядела достаточно внушительно, чтобы её исполнили без разговоров. В бумаге было сказано, что дорогу трогать не следует, а в радиусе пятисот метров не рыть глубоких скважин. Почему — не сообщалось, да этого, впрочем, никто уже и не ждал.

Прошло двадцать лет. Илья Романович умер, за ним и староста. Дорогу всё же расширили — в объезд, камней не тронув, — и никто уже толком не помнил, из-за чего был весь этот разговор. Только дети, проезжая мимо на велосипедах, замечали иногда на сером камне тонкую белую черту, которая не смывалась дождями и почему-то никогда не зарастала лишайником, и, не найдя в этом ничего примечательного, ехали дальше.