Калейдоскоп

Побег

Ровный лист бумаги. Безупречно-белый, без единого пятнышка или изъяна. На первый взгляд, не отличимый от других своих собратьев из увесистой стопки на краю стола. Однако, если хорошенько присмотреться на свет, у каждого листа свое лицо, свои едва уловимые переходы от более темного к прозрачно-тонкому. Словно морские волны, плавно накатывающие на красный лак письменного берега.

Монотонные движения камня успокоили его, помогли собраться с мыслями. Мозаичная карта встала у него перед глазами, призывая в путь. Выбрав кисть, писатель долго водил ей в агатовом озерце туши. Так первородные вращали копье в мировом пространстве, вызывая на свет новые, неведомые доселе миры.

За дверью послышались чьи-то шаги. Скорей, скорей. Легкий взмах − и у причала закачалась легкая лодка. Еще взмах − и волны побежали быстрее, подгоняемые внезапно налетевшим ветром. И когда на берегу раздался шум и крики, он уже был далеко, в бескрайнем море, полном загадочных иллюзий.

Эта женщина на мостках, реальность, уже много лет преследует его. Никак не хочет оставить в покое. Но он научился угадывать ее приближение, вовремя ускользать в свой чернильный мир грез. Быстроходное суденышко неуловимой мыслью лавировало среди поднимающихся со дна рифов, унося его все дальше от бушующей бури на берегу.

Алый цветок

Шаг, другой… От внезапно налетевшего порыва ветра она покачнулась, с трудом удержавшись на небольшом выступе. Чуть постояла, пытаясь отдышаться, вытирая со лба бисеринки пота. Страшно. Одна-одинешенька, над распахнутым зевом бездонной пропасти. И гулкое эхо насмешливо повторяет ее крик, случайно сорвавшийся с побелевших губ. Нет, она не сдастся.

Подобрав шелковые юбки, она начинает танцевать снова. Внизу в тумане бездна терпеливо ждала, выставив из пелены острые обломки зубов. Совсем как то чудище, которому она каждый вечер приносила себя в жертву. Безжалостный многоликий дракон, готовый освистать ее малейший неверный шаг.

Каждое утро она упорно приходила на этот утес. И кружилась, несколько часов подряд, напевая незамысловатый мотив. Она танцевала, не подозревая, что с каждым ее жестом холодные камни вокруг начинают понемногу теплеть. Чей-то внимательный взгляд из-под тяжелых век с надеждой высматривал на тропе ее хрупкую изящную фигурку. Огромные ладони бережно считали ее шаги, не давая приблизиться слишком близко к опасному краю. Нарушив свой многовековой сон, окаменевший тролль каждое утро терпеливо ждал, когда в его руках снова расцветет диковинный цветок нежно-алого шелка.

Башня

Живая цепь, спина к спине. Ни шагу назад, только вперед и вверх, в бесконечную даль. Натруженные руки упорно прокладывают себе путь. Кирпич за кирпичом, ступень к ступени, час за часом. Обожженная глина кажется кроваво-алой в отблесках зари. Никто не оборачивается. Далеко-далеко внизу остался дом, родной очаг. Связь с ним – одна лишь корзина, что снует челноком вверх и вниз, от вершины к подножью. Чьи-то заботливые руки каждый день наполняют ее, подкрепляя ослабевший дух.

Нет времени для слез. Снова приходит в движение вереница рук, бережно передавая наверх бесценный опыт. Впереди – только небо, бескрайний океан звенящей тишины.

Тысяча и одна ступень, чтобы добраться до небесных врат. Срок, длинною в жизнь, чтобы достучаться до правды. Ради тех, кто остался на земле и каждое утро с надеждой вглядывается в небо, приложив руку к слезящимся глазам.

Забвение

Один, совсем один в полной тишине. Он не чувствовал страха. Лишь стоял и смотрел, не в силах оторвать глаз от переливающегося цветка, что безмятежно спал перед ним в своей беспроглядной колыбели.

Глубокий оттенок синего льда, переходящий по краям в жемчужно-белый. Будто сама вечность застыла мириадами лавандовых звезд на краях изогнутых лепестков. Опасный блеск манил, зачаровывал едва слышным перезвоном, в котором слышались отголоски давно позабытых снов.

Час пробил. Вокруг сгустились сумрачные тени. И лишь одна эта роза сияла перед ним путеводным светом. Пришла поры забыть. Забыть все, что он пережил во время своего долгого странствия.

Тонкий, едва уловимый аромат в одно мгновение опьянил, заставил его покачнуться и ухватиться за куст. Прохладные косы листьев мягким шелком проскользнули сквозь пальцы, оставив на ладони холодные капли бледно-голубой крови.

Туман развеялся, а вместе с ним исчезла и камень с души. В обновленном свете он направился вперед, чувствуя, как с каждым шагом тело становится все легче и невесомей. Пустой сосуд был готов заполниться новым светом. А на потемневшей глазури золоченой филигранью вилась прожитая нить, накладываясь на замысловатый узор прежних воплощений.

Ловец снов

Золотая паутинка. Ажурно-легкая, словно на деревянный ободок натянули кружево из солнечных пылинок. В переплетении нитей застывшей росой дрожат стеклянные бусины, переливаясь всеми оттенками фазаньего пера. Покачиваясь над изголовьем, он терпеливо ждет своего часа – невесомый вестник ночи, на чей звенящий свет стайками разноцветных бабочек слетаются сны. Попав однажды в хитроумный лабиринт, обратно уже не выбраться. И лишь опытный взгляд мастера способен разглядеть идею, забившуюся в самый дальний укромный уголок. Потянув за тонкий конец, осторожно распутать весь замысловатый сюжет, сложить разноцветные фантики в целую мозаику новой сказки.

Садовник

Сколько места вокруг...

Опустив инструмент, садовник огляделся. Целые акры невозделанной земли. Полынь, чертополох. Хотя в некоторых местах робко проглядывают небесно-голубые глазки васильков, а кое-где даже виднеются золотистые колоски. Тяжелые, уже начинающие клониться к земле от спелых зерен. Что же, не все потеряно. Конечно, это не сливочное поле ржи, но не стоит презирать скромные начинания.

Подхватив горсть земли, садовник размял ее в руках. Мягкая. Заметно, что участком все это время не пренебрегали и даже по мере сил старались за ним ухаживать. Что ж, начнем.

Натянув на глаза широкополую шляпу, он принялся за работу. Времени было в обрез, а дел − хоть отбавляй. Он посыпал свежим песком садовые дорожки, кое-как причесал граблями спутанные космы густо-зеленой травы. Ах да, под кучей опавших листьев он обнаружил тугую жилку виноградной лозы - настоящее сокровище! Вероятно, она созревала уже давно, но все никак не решалась пробиться на свет. Вот обрадуется хозяин, когда обнаружит ее поутру!

Протяжный гулкий звон раздался в прогретой солнцем тягучей дремоте. Пора. Пора возвращаться. Живо сложив инструменты в мешок, который послушно сжался до размеров с горошину, садовник взмыл в небо, направляясь к угасающему проходу среди перламутровых разводов облаков. Несколько мгновений сумрачного тоннеля - и облачко золотистых искр выпорхнуло из уха спящего, заставив его причмокнуть во сне губами и перевернуться на другой бок. Несколько мгновений дух сновидений неподвижно висел в воздухе, приложив палец к губам. Затем тихонько рассмеялся и исчез за тяжелыми шторами.

Иллюзия

Убежище, безмятежная гавань после рвущего безумства бури. Мягкий шелест листвы, отголоски кристально-звонкого затишья. Прохладные струи старой ивы песней льются с небес. Буйство цветущих маков устилает подножье алым трепетом шелка среди могучих корней. Добродушное тепло морщин под ладонью, долгожданный покой среди прохлады заросшего осокой пруда. Сказка, древняя, как мир, рассказанная шепотом сердца в укромных закоулках ветра — как долго он ждал этого момента...

С усилием подняв руку, воин бросил свой клинок в озеро. Кровавые всполохи всколыхнули нефритовые тенета до самого берега. Конец его геройским подвигам, теперь он всего лишь усталый путник, жаждущий умиротворения после стольких лет нескончаемых битв. Желанный образ на короткий миг возник перед ним, сверкнув в радужных крыльях стрекоз. Наконец-то. Он дождался.

Закованный в латы, оглушенный шумом сражений, последний рыцарь с наслаждением вдыхал пронизанный солнцем воздух. Склонив голову перед надвигающимся снопом звенящего света, медленно погружался в глубокий сон. А с ним и весь остров понемногу растворился в белесом тумане грез.

Танцовщица

Бесшумно раздвинулись разрисованные ширмы. Надрывные трели флейты пронзили крики пирующих гостей, заставив всех притихнуть. Сотни глаз выжидательно устремились в глубину зала, где белела хрупкая фигура танцовщицы.

Выждав, когда на предостерегающий шорох ударных прольется нежный голос скрипки, девушка начала свой танец. Легко ступая по коврам, она плела на них свой собственный узор, то изгибаясь как змея, то взмывая вверх, как подхваченный ветром лепесток, распахивая сердце воздушными крыльями огромной бабочки.

Гости смотрели на нее как завороженные, не в силах оторвать взгляда от диковинного цветка. Пылающие взгляды могли смутить кого угодно, но девушка словно не замечала их. Музыка, одна только музыка жила в ней, заполняя собой все и вся. Послушная ее зову, танцовщица кружилась на месте, задыхаясь, но не решаясь прервать бурный поток, что уносил ее далеко-далеко, прочь от бренных забот.

Пораженный ее красотой, присутствующий на пиру поэт прямо на салфетке принялся поспешно набрасывать снизошедшие на него строки. Дым от курильниц, где сидели важные министры, уже начал сплетаться над головой красавицы в изощренную сеть интриг. А в сердце князя, что сидел во главе пиршества, с каждым новым жестом разгоралась страсть, пылая ярче зажженных факелов.

Девушка танцевала, пока не замолк последний прощальный аккорд. Закрыв глаза, чтобы не видеть пьяных разгоряченных лиц и безумных взглядов. Танцевала как в последний раз, балансируя на пронзительно-тонком лезвии красоты.

Пилигрим

Вот и она, заветная дверь в конце извилистого тернистого пути. Усталый пилигрим оперся на конец истертого посоха. Наконец-то. А ведь он было уже оставил всю надежду добраться сюда.

Вытирая со лба едкий пот, путник стоял, не сводя глаз с золотого кружева небесных врат. Потоки света струились сквозь распахнутые очи витражей. Разноцветные струи сливались в ослепительное белоснежное сияние. Сам воздух вокруг нее словно звенел и переливается отзвуками сладостного многоголосья. Привратника нигде не видно. Сама дверь слегка приоткрыта, будто приглашая войти. Собрав последний силы, пилигрим сделал шаг.

Еще… Еще чуть чуть… И заслуженная награда за все пережитые мучения окажется у него в руках…

Угольно-черная мысль с ехидным смешком промелькнула в его голове. Неосторожное слово, произнесенное в полузабытой дали, пронзило тишину, вонзившись стрелой в распахнутое в предвкушении сердце.

Пилигрим словно окаменел. Ноги словно бы приросли к земле. Глубокие корни вцепились в скалу, леденящий сок побежал по ним - наверх, наполняя каменным холодом сопротивляющееся тело. Корчась от нестерпимых мук, он пытался кричать, звать, молиться - но лишь эхо вторило ему, многократно отражаясь от равнодушно-молчаливых скал.

Как же так? Именно сейчас, когда он так близок... Чувство незаслуженной обиды крохотным червячком шевельнулось в груди, принявшись глодать горестно поникшую крону. С тоскливым вздохом он сдался, рассыпавшись в прах у самых ворот рая.

Появившийся из ниоткуда привратник с сожалением покачал головой, разглядывая кучку серебристого пепла. Теплый рассветный ветер разворошил останки прошлого, и из самой середины его показался пронзительно-чистый зеленый росток.

Во имя искусства

Скрестив руки на груди, он долго стоял перед мольбертом. Пристально всматривался в пляшущие на холсте отблеск свечи, словно садовник, что окидывает взглядом раскинувшийся перед ним ландшафт. Затем не глядя выхватил кисть – и широкий изумрудно-зеленый мазок протянулся наискосок через суровое полотно. За ним последовал другой, третий – движения становились все увереннее, штрихи – более тонкими, быстрыми. Художник едва успевал смешивать краски, чтобы успеть передать то живое многоцветье, что до сих пор стояло у него перед глазами: серебристая рябь на воде, распущенные косы ив, легкие силуэты утопающих в зелени летних построек.

Поглощенный работой, он оставался глух ко всему вокруг. А между тем у него за спиной мало-помалу начала собираться толпа зевак. Кто-то с умным видом принимался трактовать каждый его жест. Кто-то без стеснения копался в красках, пытаясь разгадать секрет его живописи.

Кто-то хвалил, не жалея слов, кто-то безжалостно критиковал. Но с каждым взмахом кисти картина становилась все живей, и тем громче становились восторженные возгласы толпы.Сама История приехала взглянуть на новый шедевр, сопровождаемая под руку строгим старичком в камзоле цвета времени. Картина еще не была закончена, а вокруг нее уже начала сплетаться богатая рама из лозы человеческих судеб.

Но вот художник сделал последний штрих – и картину чуть ли не вырвали у него из рук, рассыпая по полу дифирамбы звенящих талеров. Впрочем, художник не услышал ни звона монет, ни оглушительных аплодисментов – ведь чтобы в полной мере овладеть своим искусством, он отдал собственный слух. Не зрение – иначе как бы он смог писать? – не проворную быстроту рук и не острый на слова язык, что не раз помогал ему осадить расходившуюся толпу. Чтобы стать настоящим художником, он решил отдать духу живописи свой слух. И теперь снова стоял среди безмолвного водоворота, перед новым пустым полотном.

Осенняя меланхолия

Коралловый остров, так она называет свой заброшенный сад. С заросшими извилистыми дорожками, что темными жилами пронизывают усталое сердце. С ажурными мостиками и укромными беседками, хранящими в жалобном поскрипывании неясные обрывки давно позабытых бесед.

В полном одиночестве, подняв воротник плаща, хозяйка дома неслышно бродит по мягким коврам вечной осени. Равнодушный взгляд скользит по безумному буйству красок. Чего-то не хватает, но чего же именно?

Легкий жест − и рядом с пылающим кустом боярышника медленно распускаются черные гранаты роз. Повинуясь слепому капризу, в мгновение ока заполняют все вокруг. Играя губами с мерцающим шелком лепестков, женщина горько усмехается про себя. Острые шипы пронзают застывший воздух, не в силах проколоть тугую перчатку. Алая капля зависает в воздухе, прежде чем разбиться россыпью кровавой брусники на обжигающе-холодном льду.

Вихрь лепестков увлекает ее в тоскливом вальсе, заставляя мысли кружиться беспорядочным калейдоскопом воспоминаний. Темная фигура скрывается за пестрым занавесом опадающей листвы, сливаясь с обнаженными рядами деревьев. Круговорот снов рассыпается за ней, опадая снежными хлопьями остывшего пепла.

Письмо

Маленький невзрачно-серый листок бумаги виновато поджал уши, пристроившись на ладони. Щелкнув блестящей авторучкой, она расписалась в нужной графе. Взамен почтальон вручил ей конверт. Надо же, письмо. Ей. От кого, интересно?

Зябко поведя плечами, Писательница пощекотала нос потрепанной кошке, ярко-желтой, шерстяной, вышитой на рукаве старой кофты. Нерешительно прошлась по вымытым до блеска скрипучим половицам. Долго протирала платком роговые очки, прежде чем решилась вскрыть шуршащий конверт.

Темно, ничего не видно.

Из-за тяжелой темно-зеленой занавески брызнул солнцем неожиданно яркий день. А ведь еще утром небо было затянуто глухим ватным одеялом, и дорога за оградой зловеще поблескивала накатанной корочкой льда.

Ярко-зеленые листочки блокнота вывалились ей на колени. От набегающих друг на друга муравьиных строчек запестрило в глазах. Рисунки, наброски, полузабытые имена, обрывки фраз. Все это показалось ей странно знакомым. Неужели кто-то прознал о ее хандре и решил поддержать таким вот необычным способом?

Забавно. На конверте в строке отправителя значится ее имя. Писательница перечитала надпись несколько раз. Ошибки нет: ее имя и фамилия, написанные ее крупным почерком.

Наконец ее озарило: письмо в будущее, ну конечно. Она сама отправила его с полгода назад, судя по расплывшемуся штампу. Сама бережно засовывала в конверт разноцветные открытки, писала ободряющие надписи в ажурных уголках – на самих листочках не оставалось места от набросанного в спешке нового мира.

Ну и ну. Писательница любовно разгладила помятые листочки, вглядываясь в лица героев. А ведь она помнит каждого из них. Вот этот пришел к ней во сне, этот – вынырнул из кухонной раковины, когда она мыла посуду. А эту капризная дама до сих пор не соизволила показать свое истинное лицо, кутаясь в паутинную вуаль. Чихая и потягиваясь на солнышке после долгой спячки, персонажи новой сказки – а может быть, и целой книги, - с интересом поглядывали друг друга и на свой начинающий вырисовываться мир.

Даже в воздухе повеяло новыми красками. Писательница поднесла к лицу свое обретенное сокровище. Нет, помимо привычного запаха краски от листка бумаги странно веяло какой-то неуловимой свежестью. Легкой зефиринкой хорошего настроения. Что это, цветы?

Ах да, верно. У почтальона же в петлице красовался разноцветный букетик крокусов. Аромат до сих пор витает по квартире, робкий, нежный. Но именно от него внутри возник неожиданный заряд бодрости.

Пора наконец выйти на улицу. Довольно прятаться взаперти.

Раз, два, три... Ровно десять шагов по залитой солнечной водой дорожке. Неуверенно потоптавшись на краю огромной лужи в снежных подпалинах, Писательница наконец сделала решительный шаг в своих резиновых сапогах. Еще один, и еще – до спасительной скамейки под старым вязом.

Откуда-то в сад забрел совершенно желтый кот. Целая охапка канареечно-теплого меха, в комплекте с парой медово-томных пуговичных глаз. Примостившись на краешке, Писательница нащупала в кармане верный блокнот в клетчатом переплете, ухватила-таки за кончик юркий огрызок карандаша, и прямо здесь, под неугомонный щебет птиц и одобрительно-пушистое урчание начала выписывать свою новую историю.

Филин

Шум, крики, поздравления. Старый филин с трудом разлепил заспанные глаза. Недовольно покрутил головой, пытаясь прогнать назойливые звуки. Не помогло.

Не выдержав, он осторожно выглянул наружу. Ага, снова празднуют. Окончание очередной выдуманной истории с неправдоподобно надуманными персонажами. Филин презрительно фыркнул, отворачиваясь. Мало того, что сами с ума сходят, так еще и заставят других таких же простаков восторженно обсуждать и сопереживать своей пустой иллюзии. Вон она, переливается бензиновыми разводами над головами собравшихся. Пока еще яркая, живая, даже отсюда можно почувствовать все запахи, эмоции, переживания. Но пройдет немного времени, и краски потускнеют. В конечном счете постигнет и ее участь мыльных пузырей - уж кому, как не ему, знать об этом. Сколько раз он наблюдал подобное, только зря спать мешают.

Можно было бы улететь, но где еще он найдет такое уютное дупло. Да и с почтенным дубом они в самых дружеских отношениях. А что до шума - скоро пресловутая иллюзия растает, не успеешь и глазом моргнуть.

И филин моргнул. Раз, другой. А потом и вовсе зажмурился, проваливаясь в блаженную дремоту. А когда некоторое время спустя осторожно приоткрыл один глаз, картина не изменилась. Интерес к выдуманной истории даже не думал угасать, наоборот, поклонников все прибывало. И так было и на следующий день, и через неделю, и даже через несколько лет.

Странно. В высшей степени удивительно. Выбрав как-то момент, когда усталые фанаты решились в кои-то веки отдохнуть, повалившись прямо здесь же, на траве, филин решился покинуть свое насиженное место. Устроившись на ближайшей ветке, он внимательно оглядел переливающуюся картину. Что же, неплохо. Теперь-то он видел, что история продумана до мелочей, прочувствована до малейших нюансов. Можно даже заподозрить, что значительная ее часть приключилась с автором на самом деле. Возможно, на сей раз он ошибся, и данное творение действительно заслуживает воплощения в тонких гранях реальности, не важно, какой именно.

Немного раздосадованный, филин все же не спешил улетать. А вскоре и вовсе увлекся, поглощенный развернувшейся перед ним картиной вымышленного мира.

Актриса

Ярко-алые розы. Почти в тон ее бархатного платья. Актриса переложила перевязанный шелковой лентой букет на столик и поправила помаду, глядясь в мутно-бледное стекло. Улыбаясь, коснулась длинной золотой цепочки, укрывшейся в уютных складках кружев. Украдкой нащупала на конце ключик – крохотный кораблик под полосато-бумажным парусом. Наконец-то, спустя столько лет…

Поезд дернулся, напоминая, что не стоит вспоминать о возрасте даже под предлогом нежной ностальгии. И все же полузабытые воспоминания добавили трепета в темный взгляд, подчеркнутый дымчато-серыми тенями. Так даже лучше. Еще добавить нотку нежности в чуть дрогнувший голос – и вот она, долгожданная встреча матери с сыном.

- Сынок, дорогой, вот и ты!

Проводник от удивления чуть не опрокинул поднос с чаем. Неловко прикоснувшись к фуражке, поспешно вышел, оставив ее одну, умирающую со смеху.

Успокойся, возьми себя в руки, а то тушь потечет.

Все еще хихикая, актриса оглядела себя в маленькое круглое зеркальце. Будь что будет. В конце концов, это ее ребенок. Имеет она право хоть сегодня взять выходной?

Сколько народу на перроне. Дождавшись, когда схлынет первая волна встречающих, Актриса решилась ступить на подножку.

Вот и он. Красивый, статный. Совсем, как на фотографии.

- Здравствуйте, мама.

Она не ответила. Приготовленная слеза замешкалась, приготовленный ключик предпочел затеряться, скользнув по укромному шелку перчатки.

Вот оно, сердце. Большое, совсем как у нее. В нем хватит места всем, включая блудную мать. Вот только кораблик, который она с такой нежностью лелеяла ко дню их встречи, оказался слишком мал для заветной замочной скважины. В которой, к слову, уже красовался чей-то изысканно-холодный ключ в форме витой розы.

Переступив через позабытый букет, Актриса взяла сына за руку. Нежно прижалась к плечу, щебеча о том, о сем. В хорошенькой головке уже завязался и начал стремительно созревать план по устройству собственного цветника. Алый цвет с новой силой заиграл на загоревшихся азартом щеках, рубиновый ключ зарделся и погас, уступив опасному блеску недовольно прищуренных глаз.

Звуки музыки

Бывают на свете города, где ничего и никогда не случается: жизнь спокойно течет своим чередом, и жители не ждут от нее ничего сверхъестественного, погруженные в размеренную ежедневную рутину. Возможно, поэтому они и дали ему столь необычное название - Синица-в-руке!

- Это все же лучше, чем какой-то недосягаемый журавль в небе, который, к тому же, даже петь толком не умеет! - объясняли они редким путешественникам. Приезжим жители всегда были рады, хотя смотреть в их городе было особо нечего, да и располагался он вдалеке от дорог и больших городов. Так сказать, на отшибе большого мира. Однако тем счастливчикам, которые все же решились добраться до Синицы-в-руке, с удовольствием показывали главную достопримечательность города - огромный заброшенный замок, располагавшийся прямо в центре города.

Когда-то, несказанно давно, в этом замке жил Король, мудрый и справедливый, подаривший своим подданным благоденствие и свод Законов, в котором можно было найти ответы на все вопросы, будь то внешняя политика или глубоко личное переживание. Но в один день Король вдруг собрал всю свою свиту и уехал из города, приказав жителям неукоснительно соблюдать Закон в его отсутствие. Короля ждали год, другой, затем счет пошел на десятилетия, и с тех пор прошло столько лет, что все забыли о своем правителе, справедливо полагая, что его уже нет в живых. Нашлись находчивые люди, что переписали Закон так, как им было удобно, а сам замок потихоньку начал разваливаться и зарастать диким виноградом, из которого домохозяйки готовили кислое домашнее вино.

В этом городе жили два музыканта. Вернее, только одного из них можно было назвать Музыкантом - он прошел обучение у всех мастеров города, благо, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки, знал наизусть законы гармоники и умел виртуозно извлекать звуки из всех музыкальных инструментов, что находились в распоряжении местного оркестра. Он относился к тем людям, что свято верили в возвращение Короля.

- Я заставлю людей вспомнить о Короле! - горячо заявлял он, когда демонстрировал публике свои новые произведения. Величественно переливался орган, гремели валторны, а скрипки взмывали в небеса, вторя нежным флейтам: Он грядет, грядет, он уже близко!

Не все люди выдерживали звуков восторженных гимнов, обрушивающихся на них со сводов единственного в городе театра; а может, все было дело в плохой акустике. Как бы то ни было, большинству жителям больше по душе была музыка второго музыканта - точнее, Пастушка, который не смог позволить себе музыкального образования и научился играть просто для того, чтобы пасти своих коз. Люди заслушивались звуками его тростниковой свирели, на незатейливые мелодии сами собой накладывались слова, и так складывались песни, под которые плясали жители всего города, отдыхая после тяжелого трудового дня. За их весельем мрачно наблюдал Музыкант, которого только хорошее воспитание удерживало от злобных слов в адрес его невольного конкурента.

В один день, неожиданно для всех, за воротами города показалась пышная процессия. Сотни всадников несли развевающиеся знамена, шитые золотом и серебром, одна за другой следовали усыпанные цветами повозки, на одной из которых стоял во весь рост высокий мужчина в белоснежном парчовом мундире.

- Кто это? Может, неизвестный полководец решил завоевать наш мирный город? - перешептывались горожане, пестрой толпой вывалив на улицы, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Увидев, что его не узнают, мужчина сделал знак музыкантам, и на воздухе раздались стройные звуки мелодий - наподобие тех, что сочинял Музыкант.

- Это же Король! - закричал кто-то.

- Король... наш Король вернулся... - подхватила толпа, и вскоре восторженные крики приветствия заставили содрогнуться ветхие развалины замка. Впрочем, и с ними творилось что-то невообразимое. То ли от чудесной музыки, то ли по волшебству, стены начали сами собой отстраиваться вновь, и вскоре королевский замок засиял во всей своей первозданной красоте, готовый встретить своего хозяина.

- Я приглашаю всех своих верных подданных на пир! - громогласно возвестил Король, и его слуги настежь распахнули тяжелые бронзовые ворота.

Однако не все желающие смогли войти внутрь. Удивительное дело, но стоило кому-то приблизиться к вратам, как наружу выходили все его тайные помыслы и скрытые недостатки. Если человек всю жизнь говорил неправду, язык его высовывался, как у загнанной дворняги. Нечистые на руку внезапно оказывались увешанными награбленным добром, а тучные обжоры не могли протиснуться даже в самые широкие двери.

Озадаченные увиденным, люди не спешили заходить, несмотря на призывы королевских глашатаев.

- Может, стоит отсидеться дома, там-то уж точно с нами ничего не случится? - боязливо перешептывались горожане. Но вот среди них показался Пастушок. Наигрывая незамысловатый мотив, он смело вошел в королевские ворота, а за ним, ободренные его игрой, потянулись и другие жители.

- Видишь, - обратился старик-учитель к Музыканту, - старания вас обоих не пропали даром. Хоть люди и не понимали твоей музыки, все же она прочно засела у них в головах и в нужный момент помогла вспомнить и узнать своего Короля. А благодаря песням Пастушка многие смогли сохранить детскую легкость сердца и безбоязненно войти сегодня в королевский замок.

Какого цвета василек?

Какого цвета василек?

Этот вопрос не давал его дочери покоя уже который день. Она без устали носилась по всему дому, звонила во все квартиры, и каждому совала в лицо полузавядший цветок.

- Как какого? Синего конечно, - удивленно смотрели на нее соседи.

- Нет, - мотала головой дочка. - Синее мое платье, это я точно знаю, мне его мама шила. А василек не синий, видите?

Она прикладывала цветок к подолу специально надетого платья. И правда, лепестки оказывались гораздо бледнее шерстяной ткани.

- Ну, тогда голубого, - отмахивались все. И на этом разговор заканчивался, поскольку других оттенков никто больше и не знал.

- Голубые мои глаза, - дочка печально вздыхала, вытирая лицо своими крохотными кулачками. – А василек не такой!

- Ну что же, придется идти в библиотеку и искать в справочниках, - не выдержал отец. Дочка, которая обычно не очень любила читать, на сей раз вперед него побежала в их домашнюю библиотеку.

- Ну вот, - отец бухнул на стол солидный фолиант в переплете из телячьей кожи. Улыбнувшись испуганным фиалковым глазам, он щелкнул застежкой и перевернул несколько страниц. – Вот перечень всех оттенков синего и голубого цветов, какие только есть на свете.

К счастью, книга была с картинками, так что дочка с удовольствием осталась помогать отцу в его поисках. Василек они поставили в граненый стакан с водой, и то и дело подносили его к страницам, чтобы сверить цвет.

- Персидский синий? похоже, но не совсем. Ультрамарин? нет, слишком темный.

- Боже, я и не знал, что есть такие названия, – удивлялся отец, перелистывая страницы, – полуночный синий, сапфировый, цвет черного моря, лазурный. Есть даже оттенок Милори – по имени его жены, теперь понятно, почему она так любила этот цвет. Но вот васильку ни один цвет не шел к лицу, точнее, к лепесткам.

Уже спустился вечер. В доме зажгли лампы, и зевающую дочурку мать забрала спать, а отец все сидел над книгами, решив ради спортивного интереса докопаться до истины. Закончив с одним справочником, он перешел к книгам по искусству, химии, обратился к трудам маститых философов, но ни один из них не смог ответить на такой, с виду, простой вопрос: какого цвета василек?

Под утро, перебрав половину библиотеки, он обреченно откинулся на спинку стула. Впервые в жизни его верные книги оказались бесполезны. Василек сочувственно смотрел на него из своего стакана, смущенно шевеля лепестками неизвестного оттенка не то голубого, не то синего.

- Какого же ты цвета? - устало спросил его отец.

- Василькового,– с мягким укором прошелестел василек, расправляя нежные шелковые лепестки.

Крылья из одуванчиков

Трое путников устало брели под палящим полуденным солнцем. Дорога нескончаемой лентой тянулась за горизонт, отражаясь в низко нависшем зеркально-сером небе. Ни души, ни деревца вокруг. Одни только колючки растут на обочине, да изредка попадаются белоснежные шапочки одуванчиков.

- Когда же наконец кончится эта треклятая дорога, - прохрипел один из путников, жадно припадая к полупустой фляге.

- Отец предупреждал нас, что путь будет нелегким, но я и не предполагал, что будет так тяжело... - поддержал его второй, оттирая рукавом обильно сочившийся пот. Обернувшись, он помахал размытой зноем фигуре.

- Эй, Чудак! - прокричал он. - Не отставай!

Третий путник в это время бережно срывал у обочины хрупкие цветки одуванчика и прятал их в дорожную сумку - осторожно, чтобы не слетела ни одна пушинка.

- И зачем тебе этот мусор? - недоумевали его спутники. Но Чудак лишь помалкивал. Никто не догадывался о мечте, которую он лелеял с ранних лет: научиться летать так же легко и свободно, как птица. Пока что ему изредка удавалось полетать во сне, но он не оставлял надежды взмыть однажды в настоящее синее небо, почувствовать на лице свежий встречный ветер. Значит, нужно изготовить крылья. И раз нет под рукой ни дерева, и перьев, Чудак решил сплести крылья из пушистых одуванчиков: они ведь умеют летать.

- Э-ге-гей! - раздалось вдруг впереди.

- Там люди! Мы здесь не одни! - обрадовались путники, и бросились вперед, где дорога делала крутой вираж, заворачивая за гряду высоких гор. Еще одна группа таких же как они бедолаг устроилась в тени, упоенно подставляя ладони обжигающе-холодному роднику. Дорога здесь образовывала развилку: одна чуть заметная тропа пролегала сквозь густые заросли, а вторая была устроена на возвышении и была настолько широкой, что на ней могли разъехаться две колесницы.

- Пойдемте, нужно успеть дойти до следующего родника, пока солнце не зашло, - поднялся Предводитель группы. - Чудак, ты с нами?

Чудак в недоумении стоял перед развилкой. Вторая дорога была широка и удобна, но... на ней не росло ни одного одуванчика.

- Выброси ты эту дурь из своей головы! И из котомки заодно! - увещевали его товарищи. - Пойдем с нами, одному тебе не выжить в этой пустыне!

Однако Чудак упрямо направился в колючие заросли, руками раздирая сплетенные ветви и с трудом протискиваясь между смыкающимися скалистыми стенами. Товарищи махнули на него рукой. Пусть себе идет. В конце концов, дорогу каждый выбирает себе сам.

Сами же они в кои-то веки вздохнули свободно. На новом пути все чаще встречались поселения, где им давали еду и ночлег. То и дело приходилось проходить мимо ярмарок, где можно было приобрести все: от сушеных грибов до хитроумных изобретений, вроде движущегося механизма или эликсира, возвращающего утраченные годы. Изредка они вспоминали о своем незадачливом друге, который брел где-то внизу, едва различимый среди каменистых выступов, и упорно собирал нужные только ему одному цветы. Порой ему попадались не белые, а желтые одуванчики, и Чудак терпеливо сидел рядом, терпя голод и стужу, под палящим солнцем или проливным дождем, ожидая, когда появится нежно-пушистая головка.

- Что ты собираешься с ними делать? - спрашивали они из праздного любопытства.

- Глядите-ка, он решил сплести себе веночек! - со смехом добавляли другие.

- Вот чудак, только напрасно тратит свое время и силы, - с чувством глубокого сожаления отворачивались все.

Чудак и сам уже не раз жалел о своем решении: когда котомка зацепилась за острый камень и ветер разметал с таким трудом собранные пушинки; когда, переправляясь через бурную реку, Чудак сам чуть не утонул, если бы не пришел на помощь добрый человек - такой же как он, чудаковатый, которому было не по пути с остальными.

Наконец в один день дорога вдруг кончилась. Ее концы упирались в отвесный обрыв, у подножия которого плескалось глубокое море. А где-то вдалеке за туманной дымкой проглядывались очертания новой земли.

Все, включая Чудака, столпились на краю обрыва, не зная, что предпринять. Приобретенные за время путешествия самоходные машины, драгоценности и бесценные эликсиры никак не могли помочь им перебраться на тот берег.

- Давайте построим мост! - предложили умелые.

- Для начала нужно решить, кто будет за главного! - возражали умные. – Вот с него-то и спросим!..

- Мост не получится, но можно сделать лодку. Или плот! – засучили рукава умелые и находчивые. – Вот только, из чего?

- Уж точно не из нашего добра, - зашипели жадные, пряча под себя накопленные ценности.

Пока все спорили, Чудак тихо подошел к самому краю обрыва. Все это время он сплетал из собранных одуванчиков крылья, и сейчас они были уже вдвое больше его самого. Страшно, конечно, но не стоять же тут целую вечность, в самом деле.

Вздохнув, Чудак прикрепил крылья себе на спину. Робко взмахнул один раз, второй...

- Смотрите, смотрите, он же разобьется!

Все отвлеклись от своих споров, в страхе глядя на худощавую фигуру, балансирующую на самом краешке обрыва.

- Надо его спасти, пусть даже против его воли! - бросились к нему самые решительные.

- А может, нам удастся воспользоваться его крыльями, - перешептывались хитрые, но Чудак никого из них не слышал. Закрыв глаза, он сделал шаг вперед и...

- Летит... - выдохнула толпа, не веря своим глазам.

- Да, летит, летит, - вторили им ласточки, что устроили себе гнезда в отвесном глинистом склоне. Обрадовавшись, они устремились ввысь вместе со своим новым сородичем, подбадривая его и наперебой давая советы. А Чудак все летел, не веря своему счастью, и с каждым взмахом сплетенные им пушинки крепли, превращаясь в настоящие крылья.