Калейдоскоп

Предисловие

Предисловие

Истина скрыта в глубине сердца…

Прочитала фразу и задумалась, сколько всего мы скрываем в своем сердце…

«Грубым даётся радость,

Нежным даётся печаль…» – вспомнились любимые строки Сергея Есенина, так часто ночевавшего в моих юношеских стихах.

Действительно, с возрастом познаешь много истин и предпочитаешь умалчивать об этом, ибо молодые – ближние твои – тебя не слышат, иные… «О, сколько их упало в эту бездну…» (Марина Цветаева), остаётся только перебирать осколки былого счастья, что казалось обыденным, порою скучным. В серой дрёме, еще не старческой, всплывают очередные строки, кстати, народной мудрости – «Если б молодость знала, если б старость могла».

Вот такая разобщенность поколений в современной жизни вызывает легкую грусть, но ведь и мы, будучи детьми, расшибали в кровь свое право на собственные ошибки. Разумеется, вслух признаваться кажется лишним, мудрее будет сдерживать себя и не делать замечаний своим детям неразумным. Видимо, поэтому невысказанное и больное человек держит втайне, ведь проще и легче случайному попутчику рассказать историю о себе, чуть-чуть другими глазами посмотреть на себя со стороны. И если что-то лишнее и тайное слетит ненароком с губ, так ведь не страшно, на то он и попутчик, чтобы никогда не увидеть его, да и собственную историю можно приукрасить, не стесняясь быть откровенным.

А когда и с кем можно быть откровенным?

У человека есть такая тяга – даже самому себе соврать. Возможно, поэтому такой размах приобрели социальные сети, что там можно лепить горбатого, рассказывать сказки как Неуловимый Джо, выплёскивать негатив и грязь душевную, скрывшись под аватаркой. А истина скрыта в глубине сердца, кто-кто, а уж писатель знает, каких только чертей не водится в тихом омуте человеческих душ.

Как-то сын презрительно заметил, что писатель заглядывает в чужие трусы и расписывает на эту тему вариации-сюжеты. Так выглядит творчество глазами близких. В общем, он прав, хотя многие писатели больше любят писать о себе любимом, перемещая главного героя в разные миры. Естественно, если нужно добавить перца, то можно позаимствовать и из чужого опыта ради красного словца.

Это бытовая реальность, писатель – тоже человек, да еще и соглядатай вашей жизни.

Взглядывая в метро на пассажиров можно такое разглядеть, что самому станет страшно описывать. Ну, вот иду я сегодня через парк, как в сказке, три утоптанных в снегу дорожки – направо пойдешь, налево пойдешь… а мне прямо надо – на почту за пенсией. Листья за три дня пожелтели, опадают. Запоздалое – затянувшееся до октября лето. Неизбывная грусть не сходит с лица, как загар. А снег выпал только вчера.

А тут идёт навстречу мужик с топором, рукой помахивает… Вроде надо бы и испугаться, а на ум пришел анекдот: «Где взял? Где взял? – Купил!». Так и разминулись без ойканья, а что-то красное покрывало лезвие топора…

«Эх, – досадовал мужик, – не удалось напугать!»

И чем не сюжет для ужастика?!

Видите, сколько мусора вьётся в голове писателя?

А читателю подай сокровенное из глубины души – вынь да положь!

Как бы не так…

Истинные цели написанного произведения автор, несомненно, ставит и радуется, как ребенок, если хоть кто-то понял замысел творения, ведь в глубине души каждый человек хочет быть понятым – это, пожалуй, главная потребность его существования.

Смысл жизни не в том, чтобы взять, а в том, чтобы дать: голодному – хлеба, замерзшему – кров, ленивому – пинка.

Миром правит любовь. От войны, бунтов и стихийных бедствий ни дети, ни хлеб не родится. Цените мир сейчас, завтра может не быть.

Часть первая. Переезды. Глава 1. Ветер

Часть первая. Переезды

Глава 1. Ветер

Случилось так, что семье следовало переезжать. Интрига в том, что о жутком событии – причине отъезда, никто никогда не упоминал, никто не забывал. После вечернего чтения мама садилась за письма, папа курил в постели, брат быстро засыпал, а я, отвернувшись от света, слушала по радио передачу для полуночников: «Стоит ли зажигать звезду?».

Наверное, стоит, отвлечённо решила девятилетняя девочка, наблюдая тени на потолке. Голос был тихий, вкрадчивый… Кто-то всегда о чём-то спрашивает, но зная ответ, лучше промолчать.

Предстоящий отъезд не ждали, не торопили, не волновались.

Так случилось.

Детские воспоминания обманчивы, но таким запомнился мартовский вечер, переиначив вопрос Маяковского, которого я потом невзлюбила.

Через три месяца, окончив третий, а брат пятый класс, мы поедем на грузовике долго и тряско сквозь стены синеющего зубчатого леса, уходящего за горизонт, по ухабистой шоссейной дороге, прижимаясь к маме от ветра.

Почему при всяком переезде запоминался ветер?

Загадка.

Всякий раз при встрече брат удивлялся моей беспамятности, утверждал, что я всё путаю. Да, действительно, в первый класс он пошел в Украине – в родном селе отца. Этот год для меня состоит из нескольких картинок. Земляной пол в мазанке; папироса, мерцающая в темноте. Папа приезжал поздно и долго не мог заснуть, брал меня босую на руки и выносил в огород, где помидоры дамские пальчики были выше меня.

Темные ночи, падающие звёзды, скользящие по небу огоньки самолетов, на которые указывал папа, напевающий что-то о «рыбоньке» и «хатыночке». Засевшее в памяти выражение мамы, обрывавшей пение утверждением, что зеленым голосом не поют, иначе волки начинают выть.

«Волки тоже различают цвета? – я, пятилетняя, недоумевала. – Пожалуй, правда, ведь они живые и всегда голодные».

А мама никогда не врет, даже когда надо, как говорил папа.

Мама умела задать загадку. Я долго не могла согреть ножки, перебирала ассоциации, свет и цвет, даже прочувствовала вкус слова.

Млечный Путь, ненайденная мной Полярная звезда из хвоста Большой Медведицы, которую я точно не узнала, кружились в моём воображении, из папиной хатыночки в бледно-сиреневом свете доносился голос нежности и невысказанной тоски.

Там мы узнали, что бывают вёдра черешни по рублю, овощи и фрукты. На Урале мы этого не пробовали. Мы слышали вслед, что мы кацапы, а наша мама белоручка.

Матовая тонкая белая кожа была у мамы и Серёги, мы с папой были смуглыми с «дубовой» кожей, на которой все царапины заживали, как на собаке.

Тогда мы не умели обижаться, нас еще никто не обижал. А новые слова запомнились.

Брат хвастался, что если мы тут поживем, то он станет еще «хохлейше». Он везде очень хорошо учился. Я завидовала букварю, смотрела картинки и нечаянно подрисовала усы и рога на портрете Хрущёва.

Наверно, это была месть за трехчасовое стояние в очереди за кукурузным хлебом. Я видела ромбики плитки на полу, бесчисленные башмаки и сапоги, мама прижимала меня к себе, мне совсем ничего не было видно, а это скучно.

Скучать мы не привыкли, поэтому я затаила досаду на кукурузника. Злиться не умела, никто не научил. Меня не ругали, мама нарисовала принцессу для раскрашивания и рассказала сказку о мальчике, который без разрешения съел сливы. Это был трусливый мальчик, он сразу испугался и сознался, что косточки он выплюнул.

Страницу склеили так, чтобы не раскрывалась. Родители тихо переговаривались короткими бесцветными словами, совершенно неинтересными для детей.

Зима запомнилась хождением на реку. Мама хотела постирать. Крикливые тётки вдоль берега били мокрое белье об камень, шустро толкли его в деревянном корыте двумя шестами, неприязненно оглядываясь на нас. Никто не подвинулся на помосте, мы замерзли и ушли домой со своим тазиком и куском мыла.

Наверно, я простудилась.

Папа в морозном облаке всегда спрашивал, что мы ели, как вели себя?

Мама не огорчала папу нашими проказами, только обещала рассказать, если не прекратим упрямство.

Помню, папа трогает лоб, я вновь открываю глаза, слышу строгий голос:

– Кто разрешил?! Перестань немедленно. Я тебе запрещаю болеть!

Самое забавное, что утром я проснулась здоровой и, кроме однодневного гриппа в четвертом классе и трехдневной ангины в двадцать пять лет, мне вспомнить нечего из простудных дел. В школе меня не брала досада, что на приступ хитрости в коленке справку не давал врач, но мама писала записки, что болела голова, если мне не хотелось просыпаться в школу. Но это к слову, что родительская печать имеет великую силу.

Глава 2. Отрезанный ломоть

Глава 2. Отрезанный ломоть

А рядом с нами жила «злыдня», а так бабуля бабулей, но никто не заходил к ней из-за овчарки, только моя незабвенная мама. Через нее она меняла вязаные варежки и носки на яйца и продукты. Оказывается, колхозники не знали варежек.

Мама возила с собой прялку, под монотонное жужжание веретена мы засыпали. В четыре утра задрожала земля, люди в испуге попрятались по тынам, а мои смотрели, как через село идут танки на учения. Обилие разнокалиберной техники отпечаталось в памяти так, что определило военно-техническую карьеру брата. А я проспала и этого не помнила, чем вызывала у него досаду на девчачью бестолковость.

Буднично подъехал грузовик, покидали узлы, чемоданы в кузов, мы с мамой ехали в кабине. За машиной бежала детвора, крича вслед, навстречу гремели пустые телеги, лошадей нахлестывали мужики, стоя во весь рост и посвистывая. Тетки скидывали рядно (домотканое покрывало) со спины, туго набитое свекольной ботвой, придерживали корову, долго стояли в клубах пыли. Никто не говорил, что здесь мы чужие, и всё вокруг для нас тоже чужое.

– Я не хотела для вас такой жизни, – вспоминала мамуля сквозь годы.

– Забитый народ. В одну руку сетку, в другую Светку, впереди план, сзади пьяный Иван, – констатировал папа жизнь советскую.

Думаю, никто не хотел тяжкого труда за крестики-нолики в засаленном журнале председателя. Но не у всех был выбор по рублю за ведро черешни, которая росла на межах и по обочинам дорог.

Странно оказаться изгоями в родном селе отца, где почти все носили одну фамилию с нами. Старшие сёстры и контуженый брат отца жили в соседних селах своими семьями. Девяностолетняя бабуля наша сидела на завалинке, опираясь на посох, равнодушно глядя на нас. Родня не одобрила выбор папы с первого взгляда на хрупкую бледную маму. Папа навещал их один, приносил гостинцы. «Отрезанный ломоть» из уст ближних уже не будет прежним Панаской, самым младшим из двенадцати детей. Хрущёвская оттепель не растопила сердец, страх был сильнее указов.

Как долго мы добирались до родины мамули на границе Татарии и Чувашии в русскую, то есть православную деревню, я вспомнить не могу. Несомненно, мы отстояли очередь в мавзолей, но это ничуть меня не впечатлило, просто я ничего не успела рассмотреть. Но родители считали, что дети должны увидеть.

Зачем?

Внимание на этом не заостряли. Показали и забыли.

Ожидание пересадки: я засыпаю под вокзальный гул в пушистой желтой шапочке с ленточками и в новых ботиночках, купленных в ГУМе. Мамуля смеется, что я полдома проела на мороженое.

Что ж, вероятно, это правда. Страсть к мороженому не прошла.

Глава 3. У бабушки Фени

Глава 3. У бабушки Фени

Бабушка Феня настоящая, сухонькая, согнутая, почти горбатая, но чернобровая, улыбчивая, в белом платочке и фартуке.

Здесь в Татарии брат пошел во второй класс.

Родители нигде не могли устроиться так, чтобы нас забрать в ближайший райцентр, уже чувашский, зимовали у бабушки, но в колхоз наотрез отказались вступать, как и в родном папином селе.

Вечерами приходил одноногий сосед Егор, учил папку подшивать валенки, да и просто поговорить о жизни, войне…

Баню в глубоком широченном овраге с речушкой по колено топили по очереди, дрова привозные. Мытье семейное. После пара окатывались ледяной водой из незамерзающего ручья или выбрасывали детей в сугроб. Снежок, брошенный в маму, напугал неженку в парилке. Кажется, я получила первый и последний шлепок, хотя меня следовало уже знакомить с ремнем.

Кто-кто, а я-то знаю, что заслужила.

Ребенок каждую секунду удивляется, осознавая окружающее. Врождённая неусидчивость – путь к самостоятельности, через приключения, конечно.

Первый праздник в нашей жизни – Рождество.

Приехали младшие братья мамины, сестра с мужем и детьми!

Гостинцы!

В деревенском сельпо мы смогли купить только пирамидки засахаренных конфет без обёрток и халвы подсолнечной. А поскольку детей много, то взрослые взяли пару килограммов.

Серёге, как самому старшему, подарили глобус голубого цвета, он то и дело дёргал взрослых показать место, где они живут. Подали жаркое, дядя Лёва – Санькин папка, резал барана, говорили. Нас тоже усадили покушать и не мельтешить. Но к жирному, да еще и мясу мы не привыкли, я сползла с папкиных колен и уселась в уголке на глобус. Нет, сначала я его тоже покрутила, но что там можно понять, если еще не умела читать. Серёга погнался за мной, но я юркнула под стол, под лавкой перебежала к папке.

Попробуй тронь!

Дядя Ваня рассмеялся, самый младший мамин брат, и сказал:

– Ох и Лиса, хитренькая!

– Ну нет, еще только Лисёнок, – ответил папа и крепче прижал к себе, надув щёку для поцелуя.

Когда я чмокала папку, он шумно пыфкал, как ёжик. Мамуля отмахивалась от нашего дурачества.

В горнице вдоль столов поставили широкие лавки, на них же и спали дети и гости. Под лавками мы могли легко перемещаться на четвереньках друг за другом, бабушка только успевала махнуть полотенцем, как мы исчезали с визгом.

А в морозных сенях на столе мы обнаружили халву, которую все таскали то и дело. Ну я и налопалась, что стало плохо, и на всю жизнь осталась аллергия на запах подсолнечного масла. Сожрать почти килограмм халвы без чая шестилетнему ребенку вполне под силу, просто в сельпо халва продавалась уже лежалая, подтаявшая, замороженная и размороженная не раз. Но еще не время для самовара… Самое примечательное, что чай пили из блюдца и с козьим молоком.

Семья в полном составе после войны еще не собиралась. Почти в полном. Дед Иосиф погиб в августе сорок первого. Самая старшая сестра Клавдия всё молилась о смерти, застудилась на рытье окопов, умерла следом за дедушкой и бабушкой, опухших от голода во время войны. Но за столом о них говорили как о живых. И вновь переключались на маму.

Разумеется, они сокрушались о ее судьбе, она была старше всех, ей больше всех и досталось. Голод, тиф, война, сорок седьмой.

Далее все замолкали…

Дяди, тёти, двоюродные братья, сестрёнка, подружки – это тоже открытие, что мы не одиноки в этом, чуть более родном мире. Правда школа находилась в соседнем селе и на татарском языке, которого я не понимала. Одна учительница одновременно вела уроки сразу в нескольких классах. На первых партах – первоклашек трое, следом – второклашки – один-два ребенка, и так далее. Восьмиклассникам давали задание по учебнику, затем также семиклассникам, задача на доске для шестого класса. На другой доске малышне переписывать буквы и цифры. Всего учеников было человек двенадцать. И я могла сидеть и рисовать за партой, если бы не шумела и не пищала, что далеко идти.

Я не была дурочкой, но брату казалась очень непонятливой. Что ж, мне всего шесть лет! О том, что брат обладал феноменальной памятью, я убедилась пятьдесят лет спустя, когда он привел какой-то закон физики из восьмого класса, который никто в компании нашей вспомнить не мог. «Доценты! Аспиранты! Двоешники!» – возмущался он всеобщей беспамятности, утверждая, что он даже помнит, как его везли в моторной лодке из роддома, как холодные брызги попадали на лицо. Родители смеялись, говоря, что так и было, всё сообщение по Камской ГЭС было по воде, просто он запомнил переезд с лесоповала на Воткинскую стройку.

Весна в деревне примечательна посадкой картошки, никаких помидор-огурцов здесь не сажали, а деревьев нет, то есть росла одна ива в овраге у колодца. Колхоз выделял лошадь, собирались все жители и дети, от дома к дому распахивали гряды всем по очереди. Женщины и дети кидали в борозды картошку. Дойдя до конца деревни, лошадь вели к началу и запахивали разложенную картошку. Точность борозды отработана десятилетиями, стройные ряды заканчивались у обрыва. Что-что, а межи блюли строго. Удивительно, но бабушке Фене всегда кто-то помогал из соседей, когда дети разъехались, а она совсем сгорбилась и дальше двора не ходила.

А вот следующую зиму зимовали мы с бабушкой вдвоем. Родители устроились в чувашском райцентре, там была школа и на русском языке, брата Серёгу забрали.

В буран деревню замело по крыши. Три дня первобытной тишины, матовые стёкла окон. В сенях даже стало теплее.

В высоком шкафу, на самой верхней полке стояла ярко-зеленая коробочка. Я добралась до нее, вскрыла уголок и сыпанула себе полный рот порошка какао. Дыхание перехватило, слёзы катились градом. Если бы я попробовала сделать вдох, я бы окончательно задохнулась.

Я замерла. Словно кто-то приказал мне: «Выдохни!».

После нескольких «кхы-хы-хых» я зачерпнула воды из ведра ладошкой, смочила рот, чудом прокашлялась, долго размывала забитый порошком какао нос. Раздышавшись, я растащила хрупкое нагромождение лавочки, стульчика и табуретки, вернулась в дом с водой для самовара. Бабушка била поклоны. По ее молитвам Ангел-хранитель бережет меня по сей день.

Оказалось, что бураны здесь – обычное дело. Мы не могли открыть дверь, потом нас откопали. По крутой тропинке вверх я выбиралась на улицу, накатанная санями дорога шла выше крыш домов.

Ослепительная роскошь!

Снега на просторах степей искрились на солнце. Мы вырезали пластины наста, набивали ведерки снега. Мы пили снежную воду! Строили ледяные замки и устраивали пиршества снежной королевы. Собиралась куча-мала кататься на санках, в такой кутерьме мне досталось палкой по переносице, но кто в детстве обращает на это внимание. Я была курносой в маму, но небольшая горбинка украсила мой профиль, замеченный только папой.

Пасха!

Первого гостя в доме сажают на подушку, чтобы куры хорошо неслись. Разговение, все угощаются, поздравляя каждую семью, меняясь пасхальными подарками – крашеными яйцами.

Снег еще не стаял, но скоро распутица.

На Троицу собирается колоритный сабантуй в соседнем селе, мы с родителями тоже идем на праздник народного гуляния. На костре варят шурпу в огромном котле – называется казан. Женщины в ярких юбках с рядами блестящих кружочков на груди. Монисто называется.

Оказывается, у бабушки тоже было монисто, но они его проели. Я не понимаю, как можно грызть железные бляшки. Мама смеется, золото меняли на муку. Это золотые монеты, нанизанные как бусы, национальное украшение женщин. Татары бывают крещённые, а через три села живут некрещённые татары, у них всё иначе.

Пир в складчину на траве, веселые приветливые лица, люди раскидывают скатерти полукругом, смотрят на смельчаков, пробующих купаться в извилистой реке. Здесь есть старые ивы, сказочно зелено, а нам непривычно легко под гармошку и коробейников. Пляшут барыню, поют Катюшу, валенки да валенки.

Папа не выдерживает сердечного гостеприимства, выкидывает коленца вприсядку, выводит в круг маму и меня, добавляет в многоголосье опасную частушку об усатом, задорно подхваченную и добавленную местными словечками.

Я знаю, что мама шикает на папу, но его унять невозможно. Мы валимся на траву, хохочем до слёз. Нас то и дело обнимают, целуют, любят и жалеют. Это приятно и непривычно.

По дороге домой мама поясняет папе, не мне же шестилетней непоседе, что в этом селе председателем был хитрый татарин, у которого никто не пострадал и с голоду не умер, даже храм остался цел! Он умел уговаривать. А в русской деревне правил трус, сам до последней крошки выгребал зерно, поморил голодом народ. Она в четырнадцать лет уже работала в конторе, возила сводки в райком. Однажды чуть не замерзла в метель, лошадь спасла, вывела к жилью…

Ильин день.

Обычай обливать друг друга водой в засушливом краю приводил в восторг детей, не привычных к уличным шалостям. Мы никогда не были в коллективе, всегда при маме, она всегда была рядом. Мы жили в ожидании папы, который всегда работал где-то далеко, порой ездил на велосипеде по двадцать пять километров на работу.

При скудости деревенского жития дом бабушки был новым, с железной крашеной крышей, у нас водились конфеты, родители оставляли деньги на баловство, что привлекало друзей. У меня всегда были альбомы и цветные карандаши. Я рисовала принцесс, раздавая подружкам зарисовки для раскрашивания.

Так я начинала верховодить, рассказывая сказки подружкам под каждую картинку.

Глава 4. Родные

Глава 4. Родные

Тамбовский дядя приехал в отпуск, тетя Галя и брат Игорёк очаровали меня. Дядя Петя воспитывал нас, ведя через овраг, поле, к большой речке на рыбалку. Братец Серёга всё время спорил с ним, а родной сынок пародировал отца за спиной, мы хихикали.

Но зато я узнала, почему снега с полей размывают в половодье овраг, что мост в пологом конце деревни скоро рухнет, и прервется всякая связь с цивилизацией, что только здесь есть редкая цветная глина, поэтому овраг не зарастает, что глыбы соляные специально оставлены для скотины на пастбищах.

Колодец тоже здесь, в овраге. Я училась подниматься с детским коромыслом по крутой тропинке вверх, держа осанку, не проливая ни капли. Братья обгоняли несколько раз с вёдрами в руках.

Очень пустынная местность, ни кустика, ни деревца.

«Это Хиросима», – называл свою деревню дядя Петя.

Что это значило, я еще не могла знать.

Мы собирали молодую крапиву, суп казался очень вкусным. Десяток скудных картофельных гряд, затем двор с курами, щипучими гусями, овцами, хлев, курятник, сарай с погребом и жерновами в углу, затем уже дом и выход на улицу. По десять домов в два ряда – вот и вся деревня.

Жернова – два каменных круга, привлекали внимание мальчишек в пустом амбаре, в центре была дырка, куда засыпали зерно, а сколько ни пытались потянуть за ручку с краю верхнего круга, сдвинуть не удавалось. Зато было понятно, из каких сусеков можно наскрести на колобок, как в сказке.

– А сынок-то у тебя упрямый, как хохол, – начал дядя Петя за обедом, рассказав, чем занимались дети.

– Хохлы семижильные, жадные на работу, да и женщины запрягаются, как лошади. Вот мы и уехали из теплых краев, – заключила мама.

Родственники, съезжаясь у бабули, постоянно виноватили маму... Папа наблюдал без эмоций. Конечно, скороговорки на татарском языке мы не понимали, но эта тарабарщина была нашей семьей. Можно объяснить скулёж родных, но никто не хотел помнить беды.

Молчание и сострадание – лучшие лекари души.

И вновь волна причитаний «Боже мой, Боже мой, Боже мой» прокатывалась за столом.

Будучи взрослыми, пересматривали первые цветные фотографии, сделанные дядей, и поражались силе родственных чувств. Они переписывались всю жизнь, съезжались у бабушки – непременно с детьми: кто из Польши, кто из Германии, кто из соседней области.

Вот и мои родители после долгих скитаний вернулись в дом отчий. Черты лица резкие, словно гримаса боли застыла на них. Может быть, это чрезмерная худоба делала лица черными, словно от горя.

Через год-другой горестные складки расправились, глаза ожили светом.

То лето было холодным и ветреным, с младшим братом Санькой мы гоняли гусей к воде в обход оврага по стерне. Вернулась я вся зарёванная, царапины на ногах саднили. Бабушка согрела воды, помыла мне ноги с хозяйственным мылом, боль утихла. Она разделила нам вареное яйцо на двоих, налила козьего молока. Чай мы пили из самовара, непременно из блюдца, вприкуску с колотым сахаром.

Через нашу деревню часто проходили богомолки из дальних сёл, не только чаёвничали, но и ночевали в сенях по несколько дней. По сути, это были нищенки, бродили по деревням, кто что подаст, кто приютит на время, она им новости расскажет, кто где помер, кто женился… И, похоже, так всю жизнь бродили неприкаянные старухи, побирались по церквам.

Баба Феня держала для них отдельную посуду и постель, давала копеечку, явно жалела и знала их по прежней жизни. Но, увидев в окне такую гостью, предупреждала, что гостинец от них взять нужно, но ни в коем случае не есть ни конфеты, ни яблоко, а то заболеешь… И действительно старушки, покопавшись в юбках, находили подтаявшую карамельку и непременно угощали ребенка. Сколько бы они ни рассказывала о прошлом, ничегошеньки мы, внучата, не понимали.

За шишками для самовара мы собирались в дальний поход, кто-то из старших деревенских подростков вел нас, рассказывая страшные байки.

Или одноногий дядя Егор, заводил свою инвалидную машину с ручным приводом, детвора облепляла открытый кабриолет, и мы пылили по дороге к речке, где он пересчитывал мелюзгу и просил старших не очень-то пускать нас в воду, только по песочку разрешал строить замки.

А в знойные сумерки у своего дома дядя Егор усаживался на лавочку, играл на гармошке, и пяток девчат с Великом в придачу отплясывали, размахивая платочками, ухая и припевая с неприличными словами, благо мы «охальников» не понимали, а ноги сами ходили ходуном, так хотелось тоже сплясать. Мало было народу в деревне.

Но скучать мы не умели, дел хватало.

Во дворе надо было подметать и смотреть за цыплятами, наносить воды себе и овцам, сходить за хлебом, поиграть с соседскими Светками. Они хоть и были старше меня, но не чурались, слушали о других местах, где мы жили, что там растет, и втайне завидовали нашим переездам.

Ранняя самостоятельность проявилась не только в проказах. Страшно болели передние коричневые зубы, испорченные сладким. Я уродилась в папу, мама не могла даже представить зубной боли. Заговоры бабушки помогали до следующей конфеты. Зубы заговаривать она умела не в переносном смысле. Тогда я смело отправилась в медпункт, медсестра Зоя шутила с Великом, который и выдернул молочные зубы чуть ли не плоскогубцами. Мне подарили за смелость значок с красным крестиком.

Так я училась хвастаться и задирать нос.

Тем же летом нас прививали от оспы, я не боялась белого халата, может быть, потому что эта Зоя часто приходила к бабушке подремать в сенях на раскладушке. Затем прокатилось поветрие ветрянки среди детей, на моём подбородке Зоя нарисовала три точки зеленкой и отправила играть, снабдив коробочками из-под лекарств.

Мнимая безнадзорность будоражила мое воображение, но свобода – всегда относительное понятие.

Счастливое неведение детства, бесстрашный полет в познание окружающего.

Родной брат удивлялся, ну почему я помню всякие глупости, но не помню, как мы самовольно ушли в соседнее село к двоюродной бабушке, там, в большом магазине, продавались пряники, яблоки, конфеты. Нас почему-то знали, с нами здоровались, что сильно его поразило.

Сестру бабушки я помню. Высокое крыльцо, широкие ворота, конюшня была когда-то, но вроде бы это мы с мамой навещали ее.

Я знаю от мамы, что бабушки после замужества не общались, была еще одна сестра, вышедшая за белого офицера, а эта – за красного командира. А еще за домом был пруд и огромный сад, но комсомольцы спустили пруд, и кулацкий сад смыло в овраг. И еще я запомнила, что оба наши дедушки не вступали в колхоз, семьи родителей называли единоличниками. Поэтому землю под огород урезали, обложили налогами, взрослые дети присылали деньги, а выжившим старикам пенсий не полагалось. Поэтому главное богатство человека в детях.

Был еще родной брат бабушки Фени – дед Николай Краснов, уехавший до войны строить метро. Ему-то повезло, а вся деревня перед войной получила птичьи фамилии: Воробьевы, Птицины, Синицины. До войны старый почтальон знал всех по старым фамилиям, письма с Севера приходили дедушке и бабушке, а вот точно фамилию мама вспомнить не смогла. То ли Благоразумовы, то ли Благообразовы. Баба Феня осталась Кудрявцевой по мужу, нашего деда Иосифа не тронули, так как он был приёмным сыном, взятым в богатую семью из Казанского приюта, фамилию дали ему за рыжие кудряшки. Как предполагала мама, что после погромов еврейский ребенок мог попасть в приют. Чужих детей не бывает, так было принято.

Почтальон умер, а новый не мог знать по старым фамилиям.

Глава 5. Первый класс

Глава 5. Первый класс

Чем вспомнить первый класс? Или райцентр К?

Меня забрали перед школой. Я почти засыпала, когда в открытом грузовике мы въезжали в светящийся цветными огнями городок.

Родители снимали часть дома у бабули, учившей меня пропалывать траву-мураву, бережно отщипывать перья лука, чтобы и дальше росла зелень. Готовили в сенях на керогазе, страшная вонючая штука, которую мне запретили трогать.

Брат, мне на зависть, рисовал масляными красками пейзажи с самолетами в небе. Рядом был парк, крутили песенку про черного кота, работали карусели, мама работала в четырехэтажном доме быта вязальщицей, мы бегали к ней за деньгами на мороженое. Молодые девушки парикмахеры заманили нас к себе, усадили в кресло. Тут я увидела себя в зеркале. Растрепанная краснощёкая худышка. Они обещали сделать из меня человека по просьбе мамы, страх мурашками перебегал от коленок к пояснице. Во власти чужих рук мне очень не понравилось. Брат сидел рядом и гордился, что ему мылят голову, стригут, тщательно причесывают.

А по центральной улице ходили стиляги, местные дети дразнили их.

Продолжение веселья закончилось после ливня, мы строили песчаные запруды и горки, но, упустив размокшие кораблики, обстреляли окна любопытных ребят шлепками грязи.

Мама после работы, поджав губы, ушла мыть окна соседям. Улица дурно влияла на нас, на ум приходили дурацкие пакости. А мы даже не подрались ни разу, и с этими детьми за окном мы еще не были знакомы.

Почему они не вышли, не дали сдачи? Видимо, сидели под замком.

Достать форму и портфель к сроку не удалось, на полпути мы встречались с братом, я перекладывала букварь, тетрадки в портфель брата, благо мы учились в разные смены.

Всё было бы хорошо, школа рядом, но холодало, а в доме были клопы, папа уже не мог спать на веранде, и мы переехали в поселок.

Зимовали мы в конторе строительно-монтажного управления (СМУ). В комнате помещалось две кровати и стол у окна. Напротив нас был красный уголок, где вечерами собиралась рабочая молодежь. Они постоянно грызли семечки: белые, черные, льняные, конопляные, играли в бильярд, пытались учить нас плохим словам, которых мы не понимали. Смесь чувашско-русско-татарского – сплошная белеберда. Там же устроили коммунистический магазин, а попросту лоток со всякой снедью и ценником, ящик для денег. Предполагалось, что каждый честно расплатится, ведь здесь были все свои. Почему-то денег за одну-две бутылки вина всегда не хватало. Дежурный казначей по вечерам собирал со всех присутствующих, чтобы поправить ассортимент. Через три месяца идея просто сошла на нет. Взрослым надоело быть почти честными.

Огромный двор со складами, самосвалами, горами песка и щебня. У въезда стоял домик сторожа с печью и котлом горячей воды, где мама стирала. А кроме собак, во дворе жил злой козел, обычно привязанный к столбу. Помню, как я с диким воплем убегала от него, потом он еще долго бился рогами в дверь сторожки.

Первый класс, дорога в школу по шоссе, я на ходу читала «Мойдодыр». Неожиданный восторг: буквы-слоги под картинками вдруг стали словами-стихами…

Небо бездонно-синее, вдали изумрудные поля озимых, воздух с легким морозцем. На мне новый прорезиненный плащ, зеленый в неровный горошек, а в кармане от быстрого шага пролилась чернильница.

На уроке я ныряла к чужой парте, чтобы обмакнуть перо у вредной девчонки в шерстяной форме (у меня-то было жесткое хлопчатобумажное полотно). Говорят, она дочка горкома и живет в квартире, что у них даже есть телевизор.

Девчонки – завистливые сплетницы.

Сосед по парте Мирза мало что понимал и писал карандашом, если успевал. Мальчик смуглый, руки коричневые, ногти черные, он меня раздражал.

Еще ярко вспоминается противная ложка рыбьего жира, осмотр на вшивость. Хорошо, что мои косы предусмотрительно подрезали.

Неизвестные слова-вещи занимали меня, так хотелось знать, что это такое вокруг? Я всё время искала такой вопрос, на который папа не знал бы ответа.

Зима, буран, у меня в школе первая смена.

Мама по пояс в снегу прокладывала тропу через пустырь к шоссе, я барахталась за ней. Теперь во вторую смену ходил брат, он умнее, обходил по дороге вдоль бесконечного забора, делал крюк на полтора километра больше, чтобы выйти на шоссе и не вязнуть в снегу.

Впервые папа работал там, где мы жили, он показывал нам клуб и выложенную белым кирпичом дату 1965 год. Статью о лучшем каменщике он сохранил нам на память. Клуб уже работал, там мы впервые смотрели цветное кино про царя Салтана, и так мне хотелось, чтобы сказка не кончалась, что все вокруг рассмеялись. А я не мечтала, я уже мысленно приказывала, что у меня будет два кино сразу, ведь два глаза у человека, можно смотреть одновременно.

Почему бы и нет?

Мечты сбываются. Сейчас можно смотреть картинку в картинке, только нет азартного детского нетерпения…

Городская баня, мама шпарит меня кипятком, я ору дурным голосом, и так каждый раз… Радовала только газировка в буфете, на морозе ударявшая в нос. Мама никак не хотела понять, как можно мыться холодной водой?! Впервые жаловалась на меня папе, но дома ожогов не оказывалось, договориться не получалось.

Я начинала вредничать, мол, не хочу спать с мамой. Меняемся с братом местами. Рано утром описанный папа вскакивает, мне снилось, что мы в школьном туалете соревнуемся с девчонками, у кого струя дальше прольётся…

Сейчас трудно представить, как мы туда могли заходить, но так было в сельских школах, так и есть по сей день.

В апреле уже виднелись проталины, папа взял участок земли и начал строиться, брат был в подмастерьях. По периметру вырыли траншею, по кирпичику натаскали на ленточный фундамент, выложили стенки, залили битый кирпич цементом. Установили обтесанные, спиленные в лесу брёвна, как каркас, обшили досками с обеих сторон, засыпали стены опилками.

Как ни странно, я прекрасно понимала процесс.

Пока готовили брёвна на стропила, настала пора вскопать огород и посадить картошку. Работа кипела после трудового дня и по воскресеньям, если у папы не было заказа поставить кому-нибудь печку. Это назывался калым, калымить. Отец везде таскал нас за собой, передавая маме с рук на руки.

Вольной жизни деревенской здесь не предвиделось. Но и у мамы на работе было интересно, на птицефабрике мы с удовольствием гоняли утяток на пруд. Глупые утки часто подныривали или застревали в сваях старого моста. Я перебиралась по столбам или на плоту за спасенными братом утятами. Он уже хорошо плавал и умудрялся пересчитать их до воды, поэтому мы точно знали, что все живы. Для нас это было очень важно.

Почему?

Мы не знали, но очень бережно брали желтых пушистиков в руки. Никогда мы так не объедались яишницей, как в те времена.

В каждом месте есть свои прелести. Совсем близко шумел сосновый бор, девушки шли в черёмушник, несли охапки цветов, но нас никуда от себя не отпускали родители. Чужая бабуля водила нас по ягоды, но недалеко.

Шум соснового бора почему-то пугал меня по ночам.

«Самый страшный зверь в лесу – это человек», – сказывал папа на мои страхи.

Глава 6. Лето

Глава 6. Лето

На закате мы шли купаться на речку, папа учил меня плавать, на полотенце опускал меня в воду, я погружалась почти до дна, как топор, но однажды перед лицом проплыла лягушка, и я начала барахтаться.

Тем летом ставили печку в нашем новом доме, обшитом дранкой и уже отштукатуренном. Держать мастерок у меня совсем не получалось, мало силенок в руках, чтобы раствор пришлёпывался к стене. Фундамент под печку закладывался в глубоком подполье до настилания полов, каждый этап кладки, загадочный лабиринт ходов папа подробно объяснял нам. Брату это могло пригодиться, а мне всё было интересно. Углы, повороты, отвесы.

В забытой калоше я нашла семерых мышат, баюкала их, но мышонок двумя резцами содрал кожицу на мякушке с большого пальца. Мои трогательные чувства были отвергнуты, я обиделась на мышат, а они мгновенно попрятались в незаметные норки. Меня вытащили из подполья, посмеялись, подули на вавку, помазали зеленкой.

Печь была почти готова, папа торопился застелить полы. Ждали гостей в отпуск, чтобы всех детей собрать вместе у бабушки Фени. Я заметила, что в деревне печка двойная, сбоку от полукруга русской печки была пристроена вторая топка под трёхвёдерным казаном, куда заглянуть можно было только с табуретки. Папа пояснил, что мама не будет варить пиво или барана, поэтому нам хватит и такой. Я согласилась, пиво – не газировка, а овцы живые, им даже не нравится, когда их стригут.

Летом я сдружилась с тамбовским братом, он был старше на год, а Серёга с младшим Санькой, который часто жил у другой бабушки по отцу, в далекой деревне. Они чинили нам всякие пакости. Мы с Игорьком сидели под верандой, строгали, что-то вырезали и никак не могли наговориться. Или это я никак не могла наслушаться рассказов о самолетах, городах, полетах.

Санька-хитрованец всё-таки выманил нас, лихо катаясь на овце по двору. Но я-то припомнила, что когда его сажали на лошадь, он разревелся. Конечно, он же был меньше меня на полтора года. Меня дружно усадили на барана, я крепко держалась за рога. Несколько грациозных шагов и вдруг баран понесся прямо под веранду, чтобы спрятаться от произвола. Лбом я врезалась в доски веранды, отбила кости о каменную плиту дорожки. Искры засверкали вокруг, было так больно, что сил не было зареветь…

Утром я проснулась на скамье под иконами, словно ничего не случилось. Бабушка лечила всех святой водичкой, молитвой.

Да уж, тот случай я как-то напомнила двоюродному брату, и надо же, через сорок лет он сознался, что стеганул того барана прутом, а ведь сам-то он катался на овцах, они спокойнее. Оказывается, эта детская пакость мучила его совесть…

То ли сон, то ли быль?

Дом проснулся от дикого крика, папа уже выскочил через окно, опрокинул забор палисадника, метался в туманном зеленом поле, рыча, как раненый зверь. Никто не мог его остановить, поймать. Бабушка приказала поставить самовар, детям спать, а сама била поклоны. Папу привели на скрюченных судорогой ступнях, мама мыла ему ноги горячей водой в тазу. Бабушка кропила его водичкой и шептала над ним, постепенно рыдания стихали, он клонил голову ей на грудь, всхлипывая, вздрагивая всем телом, повторял: «Мамо, мамо». Папу также уложили под иконы, укрыли тулупами, бабушка Феня всё еще крестила его, обтирала лицо ладонями. Папа целовал ей руки, шепча: «Мамо, простите, мамо».

Спал он день и ночь, мы даже не входили в дом, чтобы не разбудить скрипящей половицей. В нашей семье действовал негласный закон, если человек спит, то нельзя его будить. Особенно это касалось папы, ибо человек без сна сходит с ума…

Вот за лето и времянку достроили, вся мебель была сработана папиными руками, окна выходили на все четыре стороны, занавески белые в пол-окна с маминой вышивкой ришелье.

Папа принес книгу «Фабрика смерти», мама читала вечерами вслух, папа пояснял мне непонятные вещи, так что я приходила в ужас, брат пытался не вникать, быстро засыпал. Наверно, с тех вот чтений что-то случилось с засыпанием и впечатлительностью.

Как-то мы играли с местными в лапту. Я случайно получила по носу. В кровь! Вот так окончательно и пропала моя курносость от мамы, небольшая горбинка сделала его прямым. И да, красивым.

Вечером папа пытался поругаться с родителями тех ребят, но здесь это не принято, чтобы разбираться в детских проблемах… Особой дружбы ни с кем не завелось, то ли побаивались моего папы, готового загрызть за дочку. Да и мама от себя не отпускала, в рабочем поселке и СМУ, и птицефабрика располагались рядом с новым нашим домом.

Местные девчонки руками рыли пещерки в бережке мелкого ручья. Я тоже докопалась до земляной жабы и противней ощущения не припомню. Я оставила попытки играть с ними.

Братец пустил несколько щепок с парусом, бумажные кораблики, пожав плечами на безучастность местных, вымыл мне руки, мы пошли дальше. Головастики в пруду были более живыми и веселыми, чем здешние дети, но мы наловили немного в банку.

Спрашивается, зачем?

Не помню…

В каждой местности у людей похожие лица, общее выражение лиц, взглядов, отношения к чужакам. В Украине всё было предельно ясно. Наше нежелательное появление ярко выразили дети, дразнившие нас. Если в татарских деревнях нас встречали сияющей скороговоркой, мы понимали, что нам очень рады. Земляки мамы были счастливы, что «рыжая Валю» жива осталась, вернулась, и вот дети у нее красивые!

Здесь же за нами тупо наблюдали, даже без осторожного любопытства, словно мы инопланетяне. Пустые глаза, неохотная вязкая речь, легкая волна страха при нашей активности. Редкий случай, если мы оставались без присмотра.

Конечно, мы жили среди людей, ходили с братом в поселковый магазин, к теткам за молоком, но далее ворот не проходили в чужие подворья. Я не помню замков и ключей от дома, которые я бы сразу потеряла. Двери закрывались на щеколду, дернешь за веревочку, и откроется.

К нам заезжали родственники по пути к бабушке Фене. Большой семьей мы гуляли в лесу, фотографировались на память. Папа забирался на дерево, срубал пышные ветки, мы собирали липовый цвет, зимой пили тягучий липовый красноватый чай.

С разных концов света съезжались родные – кто из Германии, кто из Польши, кто из Беларуси. И как бы далеко не закинула судьба наших родителей, двоюродные братья-сёстры знали друг друга, обязательно встречались, что было весьма мудро.

Мы переписывались и во взрослую жизнь вступали с чувством привязанности к семейному очагу. Можно быть крылатым, если знаешь, что есть родные люди, которые и поймут тебя, и всегда тебе рады…

Глава 7. Третий класс

Глава 7. Третий класс

Мой третий класс…

У брата старательный почерк, и я очень любила его за то, что он всегда собранный, умный. Назидательный тон старшего еще не раздражал меня. Понятие – делать уроки, совершенно не фиксировалось в моей памяти, как и не запомнился второй класс.

Если родителей не было дома, мы сидели чуть ли не взаперти, но, собственно, чужие к нам и не заходили, а своих здесь не нашлось. Обязанностей по дому мы не знали, как у бабушки Фени, где я на зимовке училась скоблить ножом некрашеные полы. Да и живности у нас, кроме собаки и кошки, не завелось. Поэтому мы рисовали. Я расплывчато и чаще красками, а у брата линии прочерчены как по линейке. Он никогда не хвалил меня: «Ну, это же курица лапой писала!».

Он рвал очередную тетрадку, я переписывала чуть аккуратней, и мы бежали за припудренным рулетом в поселковом магазине, тем и обедали без родителей.

У меня вторая смена.

Я открывала ящик на кухне, брала горсть мелочи, дорога в школу для меня теперь пролегала через универмаг в райцентре, несколько кондитерских, но я почему-то никогда не опаздывала. Забыв чернильницу, я больше не страдала, у меня уже не первая автоматическая ручка, которые я ломала от сильного нажима. Даже шариковую ручку папа обещал достать!

Я купила белые колготки, кружева на воротнички и манжеты к форме, которая всё еще была велика для меня. За воротами школы напротив была столовая, в буфете которой продавались горячие пончики в сахарной пудре!

Я замерла на долю секунды меж двух машин, пронесшихся с визгом тормозов, и помчалась дальше, радуясь, что не рассыпала пончики, за которыми бегала через дорогу на большой перемене.

Незабываемое прикосновение небесных рук!

Почему я не ощутила страха?

Или детям это несвойственно?

Загадка или глупое непонимание реальной, а не вымышленной опасности? Фантастическая уверенность (самоуверенность?), что ничего плохого со мной случиться не может, с тех пор не покинула меня.

Из школы я возвращалась тоже через магазины.

Высматривала для брата спичечные коробки с новыми картинками, он собирал этикетки, а я собирала фантики.

Шоколад «Алёнка» стал приторным, я отдала плитку чумазому ребенку, глазеющему на меня. Малыш не знал, что это едят, и боялся меня. Кто-то наблюдал из окна.

Если я просыпалась пораньше, то бежала к маме на птицефабрику. Я глазела, как она просвечивает куриные, утиные и гусиные яйца на специальной лампе, похожей на керосиновую. Если виден зародыш, то из него вылупится инкубаторский цыпленок, если нет, то выбраковка пойдет на продажу.

Очень интересно, что все цыплята желтые и пушистые, но у бабушки они становились пестрыми, а здесь все белыми. Эта загадка меня увлекла. Оказывается, из инкубаторского яйца никто не вылупится, их просто проверяют на свежесть и аккуратно ставят клеймо, фасуя на продажу.

В каждом курятнике свой хозяин, без петуха цыплят не бывает! Закон природы!

Мне нравилась лампа, я подносила свои пальчики под яркий свет, по краям они розовые, ближе к середине почти багровые. В них кипела загадочная микроскопическая жизнь, а мне так интересно было наблюдать и фантазировать. А еще у мамы на столе я заметила расчерченные блокнотики с цифрами, очень похожими на рецепты врача. Я, оторвав несколько листиков, убежала, так как толпилась очередь на сдачу деревенских заготовок.

Дома я успела полечить кошку и даже накалякала ей пару рецептов, но тут влетела мама, себе не веря, что я могла своровать у нее номерные квитанции. Я сильно растерялась, я же просто играла, как мама играет на работе. Слава Богу, я не растеряла листочки.

Вечером состоялась беседа о том, что в жизни существуют серьезные вещи, особенно документы, что любая бумажка может обернуться спасением или опасностью. И прежде чем что-то накалякать на бумаге, надо хорошенько подумать.

Я стояла пунцовая, плохо понимая то, о чём нам говорят взрослые, но стыд сжигал меня, сквозь слёзы я обещала думать и трогать только свои тетрадки и альбомы.

Но увлечение медициной этим не ограничилось. Перебинтованные кошки и собаки, отбежав подальше, сгрызали мои повязки и сами зализывали свои раны. Заигравшись, я слопала полный флакон разноцветных драже – витаминов, к вечеру моя попка окрасилась в разноцветный горошек…

Несомненно, я родилась искателем приключений на мягкое место, причём довольно везучим искателем. Со слов мамы, я с рождения не терпела рук, выкручивалась, орала, пока меня не отпускали на свободу.

Поздней осенью папа встречал меня из школы, укрывал брезентовой плащ-палаткой, я выглядывала в прореху, засыпала его вопросами, но он на всё знал ответ. Тогда я, торжествуя в душе, говорю, что он не может ходить на руках. К моему изумлению, папа скинул плащ, отдал мой портфель и свою шапку, легко перевернувшись, неспешно пошел на руках, спрашивая меня, далеко ли еще ему так идти.

– Мордочка моя кирзовая, – смеялся он, вновь укрывая меня плащом.

Это самое ласковое проявление чувств, которое я слышала от папы.

Сдержанность, видимо, отличительная черта нашей семьи. Лишние слова и жесты не водились ни дома, ни на людях.

Всю жизнь я ломала голову, почему «кирзовая» ассоциировалась у папы с чем-то замечательным и бесконечно дорогим?

Сегодня 1925 год рождения папы проясняет смысл его нежности. Выжить босым и голодным удалось единицам из этого поколения. Сапоги, добытые хоть с мертвеца, уже полпобеды над смертью.

С тех пор я не пыталась уличить моих незабвенных родителей в каком-либо неумении. Конечно, я видела со стороны, что они не были похожи ни на чьих родителей. Мы тоже чувствовали себя особенными, просто не могли посмотреть на себя чужими глазами.

В третьем классе я вдруг перестала быть почемучкой. А папе тогда было почти сорок лет, и в сорок он бросил курить! А я так и не смогла – ни на руках пройтись, ни бросить вредную привычку...

Мешок антоновки в сенях – наивкуснейший подарок папы зимой. Добыл где-то, свой сад еще не вырос.

Мама сшила и накрахмалила мне платье снежинки из марли для утренника. Я еще никогда не бывала на новогодних ёлках. К великой досаде, на платье, разложенном на столе, спала кошка, грязные следы лап еле отчистились.

Брат решил, что пойдем поселковой тропой – наискосок через поле, замерзший пруд и речку – так короче и быстрее.

Видимо, я плохо подперла калитку палкой, собаки побежали за нами и догнали, радуясь воле. Когда брат оглянулся, то я стояла на одной ноге, потому что провалилась в снег, а мой валенок утащил щенок и трепал его. При попытке отнять, он убегал еще дальше по твердому насту. Только приближение чужих спугнуло наших баловников, мне вернули валенок… Намёрзлась я основательно, но не заболела.

Мы не опоздали. Школьные коридоры были украшены кусочками ваты на нитках, невиданный серебряный дождь свисал с лап ёлки. На небольшой эстраде актового зала старшие классы читали стихи Пушкина, затем вышла я с коричневым чулком на мордочке и дюжиной очков. Меня, конечно, никто не просил кривляться под басню Крылова, но зал смеялся. Под конец утренника, переодевшись снежинками, девочки три раза покружились вокруг ёлки, следуя за ряженым десятиклассником.

Дома я повторила экспромт «Мартышка и очки» по просьбе брата для родителей, не слезая с печи, чтобы отогреть ногу, что никак не помешало катиться утром на санках с крутой обочины шоссе до самой реки, запрягать собак, чтобы взобраться на горку.

Каникулы пролетели мгновенно, на все уговоры папа не стал рубить ёлочку в дом, потому что она живая, тем более украшений негде купить, а кроме фантиков, я ничем не могла ее украсить. Мы впервые попробовали традиционные мандарины в коричневых пакетах, полученных в школе и от профкома с папиной работы. Непривычные подарки нас привели в удивление. Антоновка была сочнее, и щёки от нее не чесались.

Однажды мне всё-таки стало очень страшно. Я увязалась за мамой, мы пошли за водой на колонку. Что-то неприятное происходило вокруг нас, мы не ходили к общему колодцу, где обсуждались новости, а перешли шоссе, там, на углу забора монтажного управления, была колонка с водой. Обледенелая тропка, припорошенная снегом. Мама поскользнулась и, охнув, надолго распласталась на спине. Она ударилась головой, и я никак не могла ее разбудить, позвать было некого, ведь мы уже спустились в низину. Я, не переставая, звала ее.

Мамуля с трудом пришла в себя, добравшись до постели, сразу легла, попросив не шуметь. Папа, узнав о беде, схватил топор и вёдра, а вернувшись с водой, доложил, что ступени прорублены, что задача Серёги, чтобы всегда была вода в доме.

Домашнее задание было нечто…

Домашнее задание учительницы – наклеить в альбоме образцы тканей – закончилось плачевно. Целый мешок лоскутков был в моём распоряжении, мама много шила, я тоже легко управлялась с электрической швейной машинкой «Тула». Говорят, что в годик я прострочила себе пальчик, случайно нажав на электрическую педаль, но даже не заревела, а сразу успокоилась и уснула.

Обрезками я не очень была довольна. Мне хотелось необыкновенно красочного кусочка среди серо-бело-черных тряпочек. Взгляд упал на мамину ярко-зеленую кофточку, на груди которой шли тонкие полоски всех цветов радуги. Я вырезала пару кружочков, приклеила, но всё равно получила тройку за работу. Горкомовская дочка нарезала зубчатыми ножницами ровные прямоугольники, ей одной и поставили пятерку.

Эти ножницы, разрезающие ткань зубчиками, – моя мечта вплоть до взрослого состояния, профессиональные ножницы, предупреждающие осыпание отрезанного края.

Мое огорчение заметила мама, посмотрела альбом, потом свою кофточку тонкой немецкой вязки, подаренную дядей Петей, огорчилась гораздо сильнее, ушла на кухню, гремела там ложками-кастрюлями. Папа покачал головой, что означало, что так делать нельзя, спросил маму о чём-то отвлеченном. Она вернулась с кухни, прижимая к подбородку скомканную кофточку, в глазах стояли слёзы.

Папа попытался утешить:

– Ну-ну… ты же рукодельница, зашьешь как-нибудь.

Тут она взорвалась, требуя не тыкать.

– Ну, вы, конечно, вы, Валентина Иосифовна! Ребенок просто не понял, искал красоту и нашел.

– Это не ребенок, а вредитель какой-то! – воскликнула мама в сердцах. – Тончайшая вязка, у нас нет таких машинок, чтобы перевязать! И на самой груди вырезать такие дырки! Вредитель, а не ребенок!

И без всякого перехода сообщила папе, что в ящике нет полтинников, а только мелочь, хотя она собирала их по его просьбе.

– Муся, ты не брала деньги?

– Нет, не помню, – отмахнулась я, то есть впервые соврала, не краснея.

– Она каждое утро берет полную горсть, не глядя, – хмуро пояснил братец, что так и было.

Папа только крякнул, мама снова ушла греметь посудой. Мне было очень ее жалко, она там плакала, конечно, но за собой я не чувствовала вины.

Красивая, но всё-таки просто тряпка.

– Ну, раз не брала так не брала, – успокоил меня папа. – Принеси-ка мне пиджак и маму позови. Никакой ты не вредитель, просто считать не научилась.

Мы расселись вокруг стола, оглядев нас, папа достал запечатанную пачку денег, разрешил брату вскрыть упаковку и пересчитать. У него получилось сто рублей. Оказывается, бывают и бумажные деньги, эта новость удивила меня, насмешив остальных. Я считала долго, всякий раз сбиваясь, забывая цифры. К еще большему удивлению, папа выложил другие бумажки, фиолетовая мне понравилась больше красной, зеленой, синей и большой бежевой. Я не смогла подсчитать общую сумму, как брат, тогда кучка бумажек перешла к маме. Она подвела итог и вопросительно посмотрела на папу, ожидая распоряжений – что, сколько и куда.

Мне был выдан бумажный рубль, потому что внятных пожеланий у меня не нашлось. Серёга обозначил свои потребности на пятерку. Затем папа пошарил по карманам, высыпал мелочь, добавили из ящика. Брат сразу отделил юбилейные рубли и единственный полтинник в сторону, слегка пнув меня под столом, ведь они их специально собирали.

Моей задачей на вечер было набирать стопки монет, приравнивать разные достоинства к бумажному рублю…

Мама начала вечернее чтение вслух, брат что-то чертил в своем альбоме, папа слушал, прикрыв глаза согнутой рукой. Мама, дочитав книгу, переставила настольную лампу на окно. В доме соблюдался закон тайги – оставлять в ночи свет путнику. Включила радио, чтобы утром не проспать на работу, и кротким голосом сообщила, что следует переезжать.

Что следует, то следует, жалеть не о чем.

А будет то, что будет, тоже старая истина.

Никто никогда не провожал нас. Вещи ушли контейнером, времянку (наш белый домик) продали, папа уехал обустраиваться. Мы перед поездом переночевали у маминой сестры в областном городе, где я успела потеряться и найти дорогу назад. Улицы были очень длинные, а все заборы серые от дождя. Мама стояла у калитки и ждала, а братья бегали по соседним улицам. А еще я перед отъездом успела раскрасить губной помадой зеркало квартирной хозяйки, и мы уехали.

Я больше никогда не бывала в тех краях, хотя братья почти каждое лето съезжались у бабушки, но у них были совсем другие приключения.

Санька с Игорьком рано познакомились с самогоном и сеновалом. Серёга чаще ездил с мамулей на посадку и уборку картошки, конопли, из вымоченных стеблей которой ткали мешковину на домашних ручных станках, вили веревки для хозяйственных нужд. Он был старше и серьезней, хотя мама рассказывала, передавая мне подарки, что Санёк стал большим начальником, распузатился...

С Игорьком мы переписывались, я мечтала быстрее стать взрослой и приехать к ним в гости, что и сбылось. В шестнадцать лет он уже налетал часы, чтобы поступить в лётку, и поступил.

За весь послужной список в лётном училище дядя Петя не слышал столько нареканий в свой адрес за проступки сына-курсанта. Очень рано двоюродный брат дослужился до подполковника, раньше своего бати и Сёреги.

Встретиться с Саньком нам пришлось в Тамбове, разбирая в опустевшей квартире детские фотки, сетовали, что мы так устали от похорон.

Лучше бы он промолчал…

В бредовом сне мы не могли представить, что в сорок три года наш Игорёк уйдет на десятый день вслед за тетей Галей, а дядяПетя не успеет оставить завещания…

Вторая часть. Город невест. Глава 1. Подарок

Вторая часть. Город невест

Глава 1. Подарок

Папа сделал нам подарок, провез нас по новому городу на такси, показывая, какие бывают трамваи. Звенящие-звенящие. Большие дома закончились, но дорога асфальтовая, потому что здесь ходит троллейбус.

Приехали…

Нам открыла калитку тетя Лиза – мамина подруга детства. Мы шли узкой тропкой вдоль стены и высокого забора, чтобы войти в дом, его следовало обойти. Злющая псинка надрывалась от лая, а когда мы скрылись во дворе дома, его спустили бегать на цепи, скользящей по тросу, от калитки к будке. Чужой не войдет, но и нам не выйти без хозяев.

Обедали на улице, тут же на керогазе жарились магазинные котлеты. Вкуснее всего казалась панировка. Была еще калитка в сад, куда собачонка не могла добраться, там и можно было гулять нам – детям.

Папа уже работал с дядей Колей, они очень рано уезжали в понедельник и до выходных. Тетя Лиза нас знакомила с ближайшим старым центром города, мы быстро запомнили улочки, скверы, адрес и дорогу к дому, прибегали к ней, пили газировку с сиропом, которой она торговала у красивого кинотеатра с колоннами. Она показывала на круглые часы на столбе, чтобы ровно по стрелкам мы вернулись к ней. Мама где-то рядом обходила заведения в поисках работы.

Город большой, просто так не обойти, и это будоражило наше воображение. Братец быстро сообразил, что надо купить карту. Я застыла от счастья в огромном книжном магазине, крутила головой, разглядывая бесконечные ряды корешков книг на стеллажах до потолка. Брат дернул меня за косичку, идем, карты на втором этаже. Мы ступали с трепетом по винтовой мраморной лестнице с изумительной красоты чугунной оградой и лакированными перилами, сохранившимися из неизвестного прошлого. Свет падал из круглого окна, восхитившего нас. Это не «старый» центр, это был старинный центр с арочными торговыми пассажами, особнячками в два-три этажа, иногда с деревянными надстройками и крутыми внешними лестницами безо всяких разворотов.

Люди здесь одевались очень нарядно, даже бабушки, торгующие цветами на углу, были в шляпках, цветастых юбках, крепдешиновых блузках с жабо и воланами, стиляги здесь не бросались в глаза в праздничной пестроте.

Уверенность, что мы будем жить здесь, что мы здесь не проездом, поселилась в нас. Мы уже неторопливо изучали каждое здание. В магазине «Рыба» продавалась рыба. В булошной – всевозможные сладости и молочные коктейли к пирожным, неповторимые кукурузные палочки в огромных коробках.

Название «Гастроном» вызывало недоумение, но встречалось часто. Мне пока не было дела до астрономии, я туда не спешила, но как-то тетя Лиза, сложив свою тележку, покатила ее к черному ходу. Из дверей подсобного помещения я увидела, что под прилавком для нее оставлены кульки с котлетами и сосисками, а подруга-продавщица ласково врала людям, что всё разобрали.

Нас повели домой, рабочий день окончен. Надо же, никакой астрономии в гастрономе, всего лишь продуктовый магазин. Я разочаровалась в кокетливых белых наколках в волосах и фартучках торгующих девушек.

«Я давно не вру, – это стыдно, а они врут постоянно, неужели бывает такая работа?» – сокрушалась я мысленно, решив, что к людям надо приглядываться. Привлекательное и ласковое, оказывается, бывает нарочито добрым, чтобы скрыть что-то нехорошее.

Смешливая тетя Лиза широко размахивала увесистой сумкой, мама в косынке морщила лоб, на ее возражения подруга только хихикала, с удовольствием переходя на татарский язык.

Мы не понимали этих скороговорок, топали впереди, мы уже знали дорогу и правила, что на перекрестке нужно дождаться взрослых и зеленого светофора.

Глава 2. Ночь

Глава 2. Ночь

Нас разбудили родители, быстро одевшись, мы шагнули в ночь. Мама не боялась собаки, чей лай заглушал ругань дяди Коли, сквозь сон запомнилось итоговое слово «скотобаза». Голубой свет фонарей вдоль троллейбусной линии, уходящей немного вправо, пропал, мы забрели проулком в частный сектор, шли мимо спящих домов, рассматривая номер и название улицы под тусклой лампочкой.

В окне следующего дома светила настольная лампа, и мама смело постучала, потому что мы заплутали. Глухой голос спросил о том, что нам угодно, а присмотревшись, кто-то открыл форточку. Мама назвала адрес, в ответ покряхтели в свое оправдание, попросили подождать.

Вышел дед, пояснил, что часто бродят цыгане, а мы русские, видно, погорельцы, раз так налегке, да еще с мальцами, уточнил, кого мы хотим найти в 25 номере, снова покряхтел.

– Вы рано свернули на Красногвардейскую, дом-то угловой, а как улица по-новому называется я не припомню, тылами проведу, тут рядом.

Тротуары были узкими, хозяева из экономии ставили маломощные лампочки для уличного освещения, пушистые «чайные» кусты окаймляли клумбы перед каждым домом, и шоссейную дорогу совсем не было видно. Следующий переулочек пересекался с широкой асфальтированной улицей, на противоположной стороне которой стояли уже пятиэтажки из красного кирпича.

Номер был дробным.

Наша «землячка» не спала, дверь открыла взрослая красивая девушка. Она вернулась с танцев очень довольная, вертелась и тараторила с мамой, быстро налила чаю, предложив пересохшего печенья, которое ломалось с трудом, а крошки рассыпались по столу. Мы уже насвинячили и чуть не плакали.

Синеглазая Зоя с высоким начесом на голове звонко хохотала над нашими страхами, рассказав, что «апа» (тетя Лиза) почти всю молодежь вытянула из колхозного рабства, что дядя Коля всех пристраивает, что он хороший, а ругается только на татарском языке, потому что он настоящий татарин, а не по паспорту. И правильно ругается, видно, тетя много денег с него спросила, а «скотобаза» к нам не имеет отношения. Это горькая досада, а денег он найдет и даст. Всегда так было.

Мы размочили печенье в чае, собрали крошки языком и готовы были уснуть прямо на полу.

В стену постучали, время было позднее для гостей.

Зоя не хотела жить в фабричном общежитии, поэтому снимала комнату. Она постелила маме с папой на своей постели, нас положила валетиком на раскладушке, сама легла на полу, раскатав матрас. Брат уснул быстро, спихнув меня на алюминиевые перекладины, упирающиеся в рёбра. Я приказывала себе спать, потому что ожидался трудный день. Я очень сомневалась в доброте дяди Коли, если из-за него сын тети Лизы – Славик, живет зимой в интернате, а летом в лагерях, пусть даже пионерских.

Как жить без мамы?

Что значит интернат? Инкубатор для детей? Разве дядя-папа добрый?

Мой Серёга пионер, но никто его не отправлял в лагеря, разве там может быть хорошо? Пусть я намяла рёбра до синяков на чужой раскладушке, и родители были сильно огорчены, но мы вместе, они нас ни за какие деньги никуда не отправят.

Мне всё казалось, что я пытаюсь заснуть, но уснула я так глубоко, что свалилась с раскладушки, братец тут же стянул одеяло, накрылся с головой от яркого солнца.

В комнате пусто. Дверь выходила на большую застекленную веранду, на крыльце тихо переговаривались о цветах в саду, поспевающей землянике. Чужие старички с сияющей улыбкой пригласили выйти к ним. Они были очень красивыми, подтянутыми, высокими, седыми.

Я сильно смутилась, тогда, взяв меня за руку, бабуля повела в отхожее место, затем умыла меня под краном, отмыла руки и ноги, растерла полотенцем, занесла на диван к накрытому на веранде столу. Она дала мне дедову майку вместо платья. Серёга тоже ничего не понял, но услышав, что мама скоро придёт, а папа на работе, с удовольствием приступил к непривычному завтраку, кратко отвечая на вопросы. Я почему-то не могла проглотить ни ложки молочной каши, а конфет не предлагали.

Мои сандалики и платье сушились. Я носилась по тропинкам между грядками, купалась в теплой воде для полива, забыв, что с чужими я упрямая бука. Все первые ягодки достались нам.

В обед мы уже варили суп из щавеля, но у бабушки Фени суп из крапивы всё-таки был вкуснее. Я шепнула маме, что не буду спать на раскладушке, здесь очень мягкие диваны, старые пружинные, с валиками.

Вечером примчался папа, узнать, что с нами?

Старики-хозяева сами накрыли ужин, долго беседовали с родителями. Можно сказать, что мы подружились. Мерзлявые мама и Серёга жили в доме, мы с папой на веранде. Кровь у нас бешеная, горячая, как говаривала мамуленька. Эпитеты всегда у нее были точными и красочными, родись она в другие времена, несомненно, стала бы знатным писателем, а не просто домохозяйкой.

P.S. Скотобаза – загон для скота на убой.

Глава 3. Парк живых и мертвых

Глава 3. Парк живых и мертвых

На следующий день старички-хозяева нас повели осмотреть парк живых и мертвых, старожилы приходили сюда помянуть своих...

Липовые аллеи – характерная черта этого города, и незабываемый запах цветущей липы за каменной оградой с чугунными решетками. Высокая арка главного входа с билетными кассами в летний кинотеатр и на качели-карусели. За молчаливыми аллеями была танцплощадка по субботам, за сеткой Рабица мальчишки играли в футбол.

Старики вдруг погрустнели, нехотя встали со скамеечек, повели нас по делу на соседнюю улицу – Черкасскую, перегороженную конторой электросети и фабрикой «пианинкой». Почему так называли белокаменный барак, перекрывший три улочки, где просто клеили гитары из фанеры, никто не знал в детстве. Они показали частный сектор на зеленой улочке в десяток домов, с другой стороны тоже перекрытой заводом фруктовых вод.

«Здесь нет сквозного движения, что безопасно для детей», – посоветовали они родителям.

Там продавался дом, пусть не целый дом, а только его передняя часть, но с двориком и садом. А целых пятистенок уже не найти, все как-то поделены. Разумеется, нет смысла покупать гнилой приделок, дети растут, а с ними и проблемы.

Мама послушно кивала, оглядываясь вокруг. Узкие утоптанные тротуары вдоль домов, каждый газон, вернее, цветник в обрамлении всё тех же «чайных» пушистых кустов, и только потом узкая дорога в липовой арке, так что домов напротив и не увидишь.

Красиво. Нигде ни соринки, всё цветет и радует глаз.

Старики успокоили ее, что нам, русским, наследница, знакомая учительница на пенсии, не откажет в продаже. Оказывается, коренные жители очень щепетильно выбирали соседей и не любили цыган-армян-грузин, всех тех, которых мы позже увидим на рынке. Базар «Барашек» находился через дорогу, и там обязательно обманут или украдут. Тут все выразительно посмотрели на меня.

С тех пор мама постоянно пугала меня тем, что меня могут украсть цыгане, что красивые девочки родятся редко, стоят дорого. Брат возмущался, что такую вредную, страшную и черную сестренку задаром не возьмут. Я обиделась в ответ, мне никогда не говорили, что я красивая, и, глядя в зеркало, я придиралась к чуть вздернутому носу, пухлой нижней губе, привычке морщить лоб, как мама, длинной шее, костлявой фигуре. Я не поверила, что меня можно украсть, и подумала, что дорого обхожусь маме. Нравоучения приняла как упрек, что у меня никогда не остается сдачи. Но так само получалось, точно так же, как у мамы, только она тратила деньги на всякую ерунду, чем, конечно, злила папу.

Через две недели мы переехали. Мы понравились хозяйке, ее вполне устроил задаток в тысячу рублей. Нам предстояло найти еще пару тысяч рублей, при этом она нам уступила пятьсот, хотя могла продать дом почти в центре города в два раза дороже и без рассрочки, но у нее были принципы. Ее не смутила даже наша украинская фамилия, все мы по паспорту не пойми кто, но Ивановы-Петровы, и об этом не стоило говорить.

Решение о покупке должен был принимать, конечно, хозяин. А папа просто спросил меня, что мне здесь нравится. Мне нравилась изразцовая печка, двустворчатые белые двери в каждую комнату, окна на все три стороны, яблони, кусты малины, сирень, цветы, даже столетние дед с бабкой за стеной, у которых окна выходили на задний двор, а крыльцо было отгорожено вьющимися по решетке цветами. Мы с братом сразу выбрали себе большую комнату, родители только посмеялись нашему простодушию.

Переехали – громко сказано. Мы вошли с чемоданом в пустой дом, контейнер прибыл позже. В теплых сенях нам хозяева оставили керогаз, в квартире он не был нужен. Вода была в летнем водопроводе. Мы расположились перекусить, расстелив газетку на чемодане. Черный, белый хлеб, по бутылке молока на каждого.

И вдруг входит посторонний человек, с изумлением смотрит на нашу счастливую нищету. Папа, оказывается, нашел автомобильные права, пока мужчина получил письмо, нашел нас по адресу, уже были готовы новые, но в благодарность оставил трешку, обидев папу, который переживал за человека от чистого сердца, не за мзду.

Мы с мамой блаженно глазели в сад, сидя на ступеньках крыльца, а папа с братом на лавочке, рассуждая и оценивая высоту крыши, сруба на глаз. Они уже задумали обустройство дома на свой лад. Папа достал из кармана складной метр, брат начал измерение. Если продолжить скат крыши, то потолки в пристройке будут не очень высоки, но если пустить окна во всю стену, то света будет хватать.

Мы не спорили, это мужское дело.

К нам пришла шестнадцатилетняя Шурочка – внучка настоящей столетней хозяйки, которую забрали жить в квартиру, а учительница прислала дочку, чтобы она представила нас всем соседям, познакомила с детьми на улице. Она полюбопытствовала, как нам варенье из китайки, оно стояло в стеклянной пятидесятилитровой бутыли с широким горлом, пояснила, что доставать надо сухим специальным половником с длинным черенком, оглядевшись, она поняла, что половник мама тоже увезла, но не смутилась, пообещав исправить. Она похвалилась, что сама собирала мелкие яблочки, сама варила его. Яблочки-китайки по размеру как вишня, а на вкус медовые и прозрачно-розовые.

Действительно вкусно.

Урожай на грядках тоже доставался нам, земляника, крыжовник, огурцы. А помидоры потом дозревали на полатях, так их хватило до нового года.

Несомненно, подобное доброжелательное беспокойство о приезжих скитальцах растопило нашу настороженность, так начиналось настоящее счастливое детство.

Чувство – мы среди своих – непередаваемое.

Кто не знал чужбины, никогда не оценит тепло родного дома.

Глава 4. На нашей улочке

Глава 4. На нашей улочке

На нашей улочке из детей оказалась только Галка, старше меня на год и младше брата тоже на год. Ее мам-Люся обещала нас навестить, ее бездетная сестра Лёля подслеповато и оценивающе рассматривала нас долго через толстые стёкла очков, папа приподнял шляпу, просто поздоровался. Галку сразу отпустили с нами, помочь Шурочке в хорошем деле.

Рядом с ними жили Коробовы, но мальчику было всего четыре года, конечно, мы потом играли с ним, как с пупсиком, купая в корыте. В последнем доме жил мальчик чуть старше пупсика – Олежка, но он, как и остальные внучата, приезжал к старикам только на выходные.

Представляясь, мы от Шурочки узнавали короткую историю о каждом доме, знакомились с бабками-дедками друзей. Чопорная и манерная Шурочка ушла, исполнив долг.

Мы, конечно, изумлялись, что всех она называла Сашеньками, Андюшечками, Галочками, моего Серого – Серёжечкой. Получалось, что сверстников всего четыре человека. Разумеется, сразу появились прозвища – ласковые и любимые, и на всю жизнь. Галка сразу стала Шипилкой вместо домашней «Лялечки», я Мусёнком-Муськой, мой Серёнька – Серым. Она откровенно созналась, что здесь очень скучно, все выросли, пока она была маленькая, а Лёля (тетка-домоправительница) никуда ее не выпускает, что Санька в доме наискосок приедет только завтра. И мы пошли обсасывать стручки цветущего барбариса с пышного куста перед его домом. У калитки на стуле сидел его дед – дядя Боря, круглый и лысый, как колобок. Еще жил лилипутик дядя Лёня, но дразнить так нельзя.

Шипилка рассказала, что уличком – это очень вредная тетка, проверяет, чтобы все включали уличный свет над номером дома. А единственная подруга Галки была старше Шурочки на год, и скоро ее предки продадут флигель в глубине двора, потому что совсем не ладят в огороде с соседями, и она показала на глухую калитку.

Дальше двухэтажный дом Жуковых, наполовину кирпичный, сдавали студентам, но летом их не бывало. На большой поляне ребята с других улиц обычно играли в футбол и волейбол, на скамейках перед летней сценой собирались с гитарой совсем большие парни с гитарами. Так что нам будет слышно, а ее теперь будут отпускать в гости, если я об этом буду просить мам-Люсю.

Нам не снились вольности, назвать взрослых по именам, папу – шляпой, стариков – партизанами, идти на хитрости, чтобы выбраться из-под надзора. Но Шипилка, прозванная дылдой за длинные ноги и породистый рост, в маму, научила нас к зашифрованной культуре общения на улице, куда чужаков не пускают.

Значит, мы здесь свои!

Неслыханная радость быть своими не только дома!

Конечно, мы учились хитрить. Грача Саньку отпускали с Серым, потому что он старше, меня с Галкой, по той же причине, чтобы присматривала за мной. Шипилка сочиняла занятие, чтобы помочь маленькой Мусеньке. Слово «помочь» – ключевое, и всегда срабатывало. Также быстро в нашу жизнь вошла дружба наших родителей, неразрывная до самой смерти.

Вскоре пришел контейнер, вещи быстро скинули во дворе, мы начали заносить в дом. Из растрепавшегося узелка выпал чугунок. Папа наклонился поднять и замер, его плечи судорожно затряслись, он рыдал всем телом, запустив чугунок в огород. Сел на крыльце, закрыв голову руками, словно ожидая удара.

Мы тоже застыли, не зная, что теперь будет. Только мама не побледнела, нашла чугунок, занесла в дом.

– А что ты хотел увидеть?! – в сердцах воскликнула мама. – Даже камень на одном месте мхом обрастает, а у нас каждый год переезды, времянки-времянки-времянки.

– Сейчас всё порубаю, – взвизгнул папа и взялся за топор, торчавший на ступеньке.

– Рубай, хоть всех нас рубай, барахла не жалко, только ничего не прибавится, – вздохнула мама, присев рядом, опустила голову на плечо папе.

Как она не боялась папы в гневе?!

Меня такие редкие приступы сильно пугали, благодаря невозмутимости мамули мы всегда жили в непререкаемой уверенности, что всё будет хорошо.

Минуты слабости бывают у всех, они глыбами придавливают человека до крайнего отчаяния, внезапного осознания своей беспомощности. Кто испытал подобное, всегда знает, что надо оставаться спокойным, не попадаться под горячую руку, но быть рядом.

Попятившись, мы сделали вид, что ничего не случилось, занесли в дом взятые вещи. Взрослые имеют право поговорить без детских ушей. Нас никто не учил этому, сообразительность была своя собственная.

В доме включили лампочку, занавесок, конечно, не было. Мы рассуждали о достоинствах новой переложенной печки, изразцы обновились, вновь употребленные в дело. Достоинство в небольших размерах, сразу увеличивших кухню, где уже прибили пару полок для посуды. Самодельную мебель не стали забирать, перевозка обошлась бы дороже. В спальне полы были помыты, на матрасе раскинута перина, гора подушек в кружевных наволочках. Углы под перины тоже чисты, мы начали сами устраиваться, разделять стопы книг и альбомов.

Предки шушукались во дворе. Войдя, улыбались, словно солнце взошло, а время уже позднее…

***

Первый новый год в своем доме запомнился тем, что всё было очень скудно, даже при нашей непривередливости. Мама уехала к младшей сестре навестить бабушку Феню, ее теперь на зиму забирали в город. Папа скрепя сердце срубил нам небольшую ёлку и даже сделал крестовину. В пустоте большой комнаты выглядело это весьма уныло. Украшать ее было нечем, клочки ваты изображали снежинки, потом братец догадался их нарезать.

Я, на ночь глядя, как всегда выражался папа, поехала в новый универмаг и купила четыре завитушки-сосульки, не самые дешевые, но красивые: золотистая, красная, зеленая и синяя, на большее денег не хватило. Время половина пятого, а и правда, как ночь на дворе. В городе фонари скрашивают синие сумерки декабря, и кажется, темнее, чем на самом деле.

Папа вывалил зеленый горошек в глубокую эмалированную желтую мисочку, я нарезала хлеба, смазала маслом и присыпала солью. Было очень вкусно, мы ведь еще не пробовали мягкий горошек, только стручки обрывали, пока те не затвердел. Миска стояла на табуретке, папа напротив нас, а мы с братцем уселись на кровати, пробовали новую еду. Папа ел аккуратно, понемногу зачерпывая в ложку, чтобы не обронить. Так мы дождались, когда по радио пробьют куранты и можно лечь спать. Ведь Серый с Грачом такую крепость построили, поэтому был запланирован снежный бой. Мы с мелкими должны были взять приступом мальчишечью цитадель.

Шипилкина пришла к нам утром, позвала на ёлку к себе, так как мама Люся велела собрать всех гавриков на улице. Приехал Герка к деду-горбуну и другие мелкие, кроме нового мальчонки, чья мама «разведёнка» купила флигель уехавшей старшей подруги Галки. Его никто не представил нам, а гулять на улицу его не выпускали.

Да, взрослые Шипилки постарались, нарядная ёлка была до потолка, играми руководил приехавший дядя Гриша из Калинина, привез ананас. В конце всем мама Люся вручила гостинцы. Мне, кроме сладостей и мандаринов, подарила пупсика. Галку отпустили гулять с нами, поскольку собирались уже взрослые гости. Геркин дед прихватил мандолину, мам-Люся играла на балалайке, дядя Гриша на гитаре… и пели они незнакомые песни, таких на улице не услышишь. А Галка, кроме сладких пирогов, прихватила несколько старинных шаров для нашей ёлки и упаковку дождика.

Возня у крепости была нешуточная, пока мы заходили домой, мальчишки спрятались в крепости, только торчал перископ, что Серый смастерил сам. Он уже ходил в радиокружок, нашел друзей с соседних улиц по интересам, поскольку Санька Грач жил в квартире с предками, и сюда отпускали на воскресенье и каникулы. Суббота была учебная в те годы, только один выходной.

В школе тоже праздник был, всех повели на каникулах в цирк, деревянный, круглый, завораживающий, на дневное представление. И в конце настоящий дед мороз вручал подарки. Возвращались сначала классами до самой школы, а только потом нас отпустили домой.

Конечно, таких вкусных московских конфет мы еще не пробовали. После того как Шипилка отобедала и переоделась, мы пустились в лыжный поход по сугробам от ее дома до моего, по дороге проверяли ранее обломанные ветки, там набегали сосульки древесного сока. Липа была вкуснее всех.

У Галки были нормальные лыжи под ее рост, а мне перепали ее детские, ведь я почти на голову была ниже подруги. «Пат с Паташонком», – называла нас мам-Люся, только мы не знали, что это выражение происходило из немого кино. А у мальчишек лыж не было, на урок физкультуры лыжи выдавали в школе. Никаких спортивных курток не водилось, пыхтели в пальто. Ребята постарше форсили в одних свитерах.

Как полагается, мы делали привал, Шипилка извлекала из внутреннего кармана пальто стыренные из дома конфеты, за что часто нас Серый с Грачом обстреливали снежками.

Почему мы с ней жадничали?

Непонятно. Наверно, просто из вредности.

Обычно прогулки заканчивались потасовкой, но выходили родители, зазывали нас домой. Ну, ной не ной, а всех в сосульках детей с красными щеками загоняли отогреваться и сушиться к следующему дню. Нечасто, но удавалось вечер коротать у Галки, тогда мы самозабвенно играли в куклы.

Глава 5. Десять лет

Глава 5. Десять лет

Ко дню моего рождения готовились многие, хотя десять лет – пустяк. Мам-Люся подарила мне куклу в новом платье, Санька подарил куклу-негра, видимо, больше нечего было купить. Все тайно сочувствовали, что у меня еще не было ни одной куклы, кроме тех, что я шила сама или вязала мама.

Я купила тульских пряников, кровяной колбасы, сбегала за молоком на Молочную Горку. Шипилке с Грачом тоже нужно было отнести молоко и хлеб домой, это входило в наши приятные обязанности.

Я сшила себе новое платье, добравшись до маминых отрезов, хранившихся десятилетиями. Мама показала на кривые места, я поправила. Я бы не стала такой мастерицей, но у Шипилки выписывались журналы с выкройками, мне легко удавалось переснять из сотен разноцветных линий детали выбранной модели. В доме уже появился старинный овальный столик, этажерка, кровати, пришла трехцветная кошка, облюбовала печку, на кухне стоял буфет и обеденный стол. Какие-то стулья, табуретки, к дому пристроили приделок, там осенью хотели ставить печку.

Мама вошла и ахнула от накрытого стола.

Куда так спешить?

Она принесла большой торт, убрала молоко, потому что надо чай гостям подавать. Спорить бесполезно, мы с братом грызли нарубленные куски красной колбасы, мы ели ее вместо хлеба. Мама Люся вошла с охапкой цветов и вазой. Шипилка торжественно вручила букет высоких гладиолусов. Грач, краснея и заикаясь, дарил букет долго, потом чмокнул меня в щёку, его брат Грачонок Пашка, младше меня на пять лет, тянул ко мне букет ромашек, следом с бабушками тянулась остальная малышня.

Разумеется, в планах нашей четверки было набрать полные карманы конфет, избавиться от навязанной мелюзги, удрать в парк на качели, взять билеты в кино по пять копеек на дневной сеанс, ведь взрослые придут к родителям, это уже будет новоселье.

После киношки меня ждали наши благодетели, дабы поздравить.

Дядя Коля внезапно объявил, что не пора ли сосватать меня за Славика, красивая пара получится? Папа поперхнулся рюмкой, мама свою отодвинула, а тетя Лиза, как обычно, похихикивала.

– Я на полном серьёзе, – огорчился дядь-Коля. – Ну, какой они выбор могут сделать? Ничего, кроме глупостей, не жди.

Он холодными волчьими глазами зыркнул на жену, но она только отмахнулась платочком.

Тут надо пояснить, что тёть-Лиза сбежала на край света из глухой полутатарской деревни. В послевоенные годы всё равно считалось позором родить байстрюка. Страх Божий гнал ее пешком по закоулкам и райцентрам. Она свято верила, что к абортницам приходят «убиенные во чреве» дети, называясь именами уже рождённых, но с отчеством обманщика, приходят взрослыми и укоряют тем, какой жизни их лишила мать.

Добрые люди вывели ее на вербовщика, так она и оказалась с паспортом и общежитием от фабрики. Неожиданное пополнение у фабричных девушек случалось, но работать-то нужно, поэтому младенцев оформляли в интернат почти принудительно. Позора не было, просто договор на пять лет, его нужно отработать, а там, глядишь, и замуж возьмут. В город невест регулярно высылали москвичей за сто первый километр на единственный завод автокранов. Профком настаивал на интернатах, чтобы раньше срока не давать отдельную комнатку матерям-одиночкам.

Подруги детства не виделись с шестидесятого года, часто делились пережитым, не замечая нас, ушастых и любопытных. О том, что тёть-Лиза – моя крестная мать, я узнала, навещая своих стариков уже в зрелые годы свои. Оказывается, она четыре километра несла меня на руках до храма, ради этого приезжала в деревню, но без сына и мужа. Ей «одиночке» тоже сочувствовали.

Почему муж (дядь Коля) не хотел представиться родне, рассказала мамуля, когда его не стало на свете. Он был настоящий татарин, москвич, вор в законе, поэтому и не женился на подруге. Он никогда не работал в бригаде, но умел договариваться с председателями колхоза о строительстве коровника, дома, забора, школы. Строили быстро, не растягивали несчастные пять тысяч на год, укладываясь в смету за месяц на пятерых. Разумеется, чужих и лентяев в бригаду не брали. Поражение в гражданских правах (по рогам) определяло место работы вне городов, теплых морей. Крестная безбедно прохихикала за каменной стеной «мужа», горбатившегося на нее, старательно ограждая сына от влияния отчима.

Оказывается, очаровавшая меня Зоя была права. Дядь-Коля боролся своими способами, чтобы овцы не попадали на закланье, боролся хитро, досадуя и взрываясь ругательством «скотобаза».

Глава 6. Всё своими руками

Глава 6. Всё своими руками

Советские дети всё делали своими руками, впрочем, как и родители, всё чинили сами. Для вдохновения требовалось, чтобы предки ушли из дома. Я находила запрятанный отрез на платье и начинала кроить. Брат с приятелем что-то мастерил во дворе. Надо заметить, что шить я стала очень рано и сразу на электрической машинке. Мама забыла отключить из розетки машинку «Тула», но педаль подняла на стол. А мне был годик, и я прострочила себе пальчик.

Платье в этот раз было из белого батиста с юбкой солнце-клёш. Хотелось, чтобы, как на картинке, юбка стояла колоколом. Я тут же заварила крахмал, и летний ветерок быстро высушил обновку. Но! Чертила-то я на ткани красной шариковой ручкой, и каждая метка проступила – не сотрешь, на внешнюю сторону.

Было обидно, но модель была шикарной!

В досадном новом платье я решила проверить, чем занят брат. Друг Санька Грач недавно был на рыбалке с папкой, и они решили из фанеры сколотить лодку, чем упорно и занимались.

Да лодку не простую, а моторную!

Поблизости не было реки, поэтому мне сие показалось полной глупостью. Всё-таки город, а не бережок, с которого надо бы спускать лодку на воду. Да, разумеется, байдарки перегонялись на колёсах от детских колясок с базы на речку, но не из центра города. Ботаник в нашей школе учил восьмиклассников ходить на байдарках, а поскольку на том же берегу речки купались и загорали детишки из той же школы, то некоторых особо навязчивых малявок катали до моста и обратно. Одноклассник брата занимался не первый год, а я училась с его сестрой – рыжей отличницей Ленкой, поэтому всегда могла прокатиться.

И всё-таки я оказалась растяпой, когда вдруг исчез мотор из моей швейной машины! Нет, на ней можно было шить и в ручном режиме, но несерьезно, я же с первого класса куклам платья шила быстро и ловко. Мама давным-давно все швейные дела спихнула на меня, она больше любила вязать, прясть деревенскую шерсть, читать.

Что сказали родители братцу?

Конечно, я нажаловалась папе.

А ничего, только посмеялись.

Мне купили новое платье, и я долго плакала, что оно шерстяное и кусачее. А за кусачее фабричное платье ниже колен, я мысленно пообещала рёв для мамы, если заставит меня еще раз надеть, словно я сама не могу сшить! Но прилюдно устраивать концерты я не собиралась.

Санька Грач свалился с дерева, что ли, порвал трико на коленках, говорил, что бабушка будет ругаться.

Да без проблем!

Конечно, я заштопала. Трико синее, нитки белые.

Нормально!

А просто лень было вдевать черную нить, а игла с белой уже торчала в игольнице!

В саду стояла моторная лодка, на ней присаживались на перекур папины друзья и травили байки. А мы в это время повторяли уроки химии в большой луже на улице. Как и обещал брат с приятелем, карбид взорвался, грязные брызги накрыли всех, новое шелковое платье, которое я в первый раз надела, было обшлёпано грязью.

Мы быстро убежали домой, пока соседи нас не застукали, постирались-переоделись и как паиньки встретили маму с магазинными конфетами. И тут подружка говорит, что она сама делает карамель из жжёного сахара.

Мы многозначительно переглянулись, осталось дождаться, когда у нее мама уйдёт из дома, помнится, она работала во вторую смену.

Счастливое было время.

Глава 7. Славик

Глава 7. Славик

В очередной день рождения нам пафосно был представлен Славик, я едва доставала ему до плеча. Дядь-Коля покрутил меня в новом платье, прицепив белый капроновый бант, собранный в розочку, на левую косичку.

Почему они решили, что у меня одна коса?

Весной после неудачно заплетенных косичек, я почикала «лишние» прядки на затылке, очень торопилась в школу. После короткой стрижки на хорошую косу длины волос пока не хватало. Благодетели раскладывали и расхваливали подарки, заставляя меня показаться гостям.

Я терпела.

Склонность к некоторой скрытности, не прибегая к явной лжи, была у меня в крови. Это Шипилка устраивала концерты из-за сарафана, в котором ей запретили выходить на улицу, из-за каприза ее оставляли дома, а мы дружно опаздывали на новый фильм, обещая ей задать тумаков. Задавали, конечно, мальчишки, привязывая косами к бузине. Рев, крик, вмешательство вездесущих «партизанок», терзающих родителей жалобами на нас.

Наигравшись с именинницей, гости меня отпустили на волю. Меня давно ждали, можно еще через запасной выход проползти в темноте в зал, еще раз посмотреть фильм.

Славик под локоток торжественно вывел меня на крыльцо. Чернявый-кучерявый, по-татарски скуластый и глазастый, с теть-Лизиной улыбкой в ямочках щёк, он приехал в пересменку из лагерей. Его невозмутимость при словах «дядьки» объяснялась просто, он никогда его не слушал по совету мамы.

Он уже пойдет в десятый класс. Мне же он привез вместо цветов пучок ковыля, пушистый хвостик. Затем он осторожно развернул газеты и показал мне, как надо крутить калейдоскоп, как направлять его на свет, чтобы увидеть сказку. Это гораздо забавнее, чем бегать зайцами в кино. Он назвал меня замечательной сестренкой, чмокнул в макушку и, заняв ревнивую детвору игрушкой, спешно удалился.

Для нас он был почти взрослым, но еще не дядькой.

Я так и не увидела обещанной сказки в обычной картонной трубе. Калейдоскоп перекочевал Серому в руки, он уже пытался его разобрать, но папуля вышел проверить, о чём мы разгалделись во дворе. Он включил свет над крыльцом, показал дырочку, куда надо смотреть, как вертеть. Запретил брату отбирать подарок и разбирать, там зеркала и стёкла.

– Завтра себе свой калейдоскоп купишь, тогда и разбирай, как вздумается.

Как бы не так!

Утром на столе лежала гора стекляшек разноцветных, три зеркальных полоски, поцарапанная картонная труба и крышки, никак не фиксирующие края.

Соседи-друзья приходили спозаранку, Грачу особенно нравилось будить меня, моими же косичками щекотать лицо, пока я не чихну. Причесывать меня приходила Шипилка, потом моя мамуля возвращалась с утренней уборки в конторе, собирала завтрак.

Мы разом заметили безобразие. Драка шла вокруг стола, тумаки доставались Грачу, закрывавшему меня, но Шипилка умудрялась шлепать по спине Серого, отвлекая от нападения.

Мамуля влетела с мисками в руках, прикрикнув:

– Мусь-Серёж, всё отцу скажу! Быстро стол сделайте!

Серый с Грачом сразу ссыпали в газету остатки калейдоскопа, ушли в приделок, где они устраивали фотолабораторию. Честно говоря, поэтому у нас остались детские фотки, что-то полезное всё-таки мы научились делать сами.

Мы протерли стол, сели. Холодная манная каша была крупно порублена ложкой, мы разминали куски в ожидании варенья. Шипилке наша кулинарная экзотика нравилась, особенно кружевной тонкости блины, непременно с вареньем без ограничения и нравоучения.

Сразу стало тихо.

Самым практичным подарком оказалась спортивная форма. На черном трико и футболке с длинными рукавами не видно грязи, ссадин. И мы, играя в прятки, будем не так заметны для всевидящего уличкома в кронах деревьев. Да и драться лопухами, как стенка на стенку, тоже удобней, если тебя загонят в крапиву.

В открытое кухонное окно заглядывала тёть-Катя-ба-ля-лё, спрашивала о шуме. Мама не спешила откликаться из большой комнаты, ей, как и мне, не нравилось, что она не просто так зовет маму в отсутствие папы, так как соседка не раз умудрялась всучить трикотажный «аглицкий» костюм, который только портил кроткую маму, не умевшую отказать.

Папуля сердился на маму за поддержку спекуляции, запрещая что-либо покупать с рук, вдруг это краденное. Часто ходили цыгане и алкоголики, стучали в окна, предлагая за бесценок чьи-то личные вещи.

Из вредности я, естественно, купила новый калейдоскоп и, валяясь на крыше с книгой рядом с Шипилкой, открыла настоящую цветную мозаику, изменчивую при любом неосторожном движении. И это иллюзорное оптическое чудо подарило ощущение такого прекрасного фантастического мира, где так хотелось по-настоящему оказаться.

Я приоткрыла подруге свой мир. Безо всякой насмешки она тоже погрузилась в мир красоты, сетуя, что в ситцевых тканях нет таких узоров и цвета.

На железной крыше припекало, квас весь выпили, книгу не прочитали, а тут ее мама Люся ушла на работу, и Лёли дома не было.

Пора проверить малинник!

Малина в три метра высотой была подвязана стеной вдоль забора, а вот следов оставлять нельзя было, мы, по словам мам-Люси, ветки обламывали, и они засыхали… Поэтому и запрещала нам лазить, а по утрам сама набирала с лесенки корзинку.

Ешь не хочу…

***

Тетя Катя часто обещала нам, что у нее в руках мы бы росли шелковыми. Они жили в узеньком домике с одним окном на улицу и кухней-прихожей, вход с улицы по тропинке вдоль нашего дома. Бездетные и деловые, они уже купили «Запорожец», который я тут же поцарапала ручкой велосипеда, впервые оторвавшись от оберегающих рук папы.

Вышел дядя Костя, спросил, не разбилась ли Мусёночка, завел обмен соседскими любезностями, потер вмятинку, загородил задницей от налетевшей супруги.

Конечно, никто не собирался быть «шелковым в ее руках», мы давным-давно укатились за угол. Я мчались безоглядно, забыв, что еду в первый раз сама. Тормозить первый раз надо в пушистый чайный куст! Царапины пустяшные, коленки целые, колёса без восьмерки, только бант потерялся. Жаль, что это очередное безобразие увидели бабки в окно, обязательно вечером придут жаловаться папе, что кусты надо стричь, а не ломать.

Впрочем, это было бесполезно… Папины дети просто непогрешимые ангелы!

Однако на следующее лето соседка добыла для нас путевки в городской пионерский лагерь, где дают гречку на завтрак и обед по расписанию, занятия в кружках. Тоскливые три недели июня закрепили ненависть детворы к тёть-Кате-ба-ля-лё.

Летом просыпаться по будильнику!

Какая подлость!

Страшное наказание ходить строем. Неимоверным нытьем мы отказались от второй и третьей смены. Папуля смог утихомирить доброжелательную соседку, всегда готовую подождать за товар. Мамуля наша не по тупости своей убирала контору рано утром и после шести вечера, а чтобы дети были присмотрены, ну и двадцать лет стажа заработать надо было.

– Дети в радость, зачем от них отдыхать?

Сейчас я могу понять, что слова папы глубоко ранили теть-Катю, больше она к детворе и к маме не приставала, не жаловалась даже. Дядь-Костя привычно заходил к нам, дарил мне букетики первой лесной земляники.

Со стороны можно было подумать, что родители дружили с бездетной парой, но ни разу папа не отпустил нас прокатиться в лес по грибы да ягоды.

Вскоре деловые соседи переехали в квартиру, а мы быстро забыли их лица.

Глава 8. Калейдоскоп

Глава 7. Калейдоскоп

Редкий день солнечный, никто не докучает. Шипилку загнали на крышу сарая с книгой по внеклассному чтению.

– Хватит собак гонять, – через форточку отбрила меня Лёля.

Взяв покрывало, альбомы с красками, новый калейдоскоп, я тоже выбралась загорать на своей крыше, наблюдая передвижения на улице. Ничего примечательного для зарисовки карандашом, слишком зелено и ярко.

Наконец-то я решила рассмотреть сказку в калейдоскопе. Мозаика светилась, перемещалась, завораживала и не повторялась. Неведомый мир кружился, манил, удержать его было невозможно, чтобы запомнить узор, перенести линии на бумагу. Мои попытки были напрасны, я старалась аккуратно положить игрушку, чтобы набросать восхитившие меня объёмные многогранники, коих в жизни просто не бывает. Но шуршание легкое и, увы… уже не вернуться.

В калейдоскоп можно смотреть вечно, не отрываясь.

Неземное строение загадочной вселенной поглотило меня. Это был мой мир, который я никому не хотела объяснять, чтобы услышать в ответ о детских фантазиях, враках и прочем отрицании иных измерений.

Они есть. Я побывала там.

Брат приставил лестницу, нашел меня.

– Ты заснула, что ли? Так и сгореть недолго. Спускайся, Шипилка тебя потеряла, ее в Палюгино послали за хлебом, пойдем, мама просила самим обедать...

Собрав ящик с красками, я спустилась через чердак в темные сени, алмазные искры закружились вокруг от резкой перемены света. Я всё еще была не в себе, но это была моя тайна.

Надо заметить, что мы пользовались старыми названиями магазинов и улиц, как старожилы. Мы шли в булочную Палюгина. Хозяин стал нарицательным именем. На втором этаже дома были квартиры, но первый этаж так и остался любимым магазином Посада, что в квартале от Пассажа (торговых рядов). Невзрачные наследники хозяев жили рядом, не догадываясь о том. Мы ходили в Горелинскую библиотеку, больницу, учились до восьмого класса в училище, которое закончил Фурманов, герой Гражданской войны, прославленный фильмом «Чапаев». Школа нам очень нравилась, несмотря на гимназические строгости. В будни черный фартук, черный бант и наоборот. Учителей мы не боялись, трепетали от уважения вполне искренне.

Они были особенными, из тех времен.

Шипилка брала то, что ей наказали купить не по записке, а по памяти, а мы по прихоти. Мы вволю навыбирались-рассорились из-за разных конфет и вдруг увидели торт «Сказка», но с единственной розочкой, что и взяли в итоге. Дома началась дележка, никто не хотел уступать сгусток крема. Квадрат под линейку был разрезан по диагонали.

– Это и есть ваш обед? – удивилась подруга, наотрез отказавшись пробовать, иначе она не сможет обедать, а всех нас накажут.

– А нас-то за что?

– Ну, меня-то не выпустят, пока не поем.

– Понятно, – огорчились мы.

– А маме вы что-нибудь оставите? – спросила она, наблюдая, что Серый уплел полкило торта и пощипывал от моего куска.

Я всегда ела долго и медленно. Тарелки мы не доставали, чтобы не мыть посуду.

– Надо оставить, – настаивала она.

– Зачем? – Серый перестал заглатывать тающие во рту бисквиты.

Шипилке нравилось воспитывать нас, я слушала ее, а брат презирал девчоночьи поучения, у него на всё находился не менее занудный ответ.

– Тебя уже два часа ждут с хлебом к обеду, а ты всё копаешься. То, что мама любит, мы тоже купили. А зубы я чищу яблоком, это лучше зубной пасты, точно говорю.

– Муська, а куда ты пропала? Мы тебя звали-звали, – отступилась Шипилка от брата.

С невозмутимым видом я впервые осознанно соврала, что заснула… я уже жила своим измерением времени и пространства, еще не умея назвать его и доказать умникам.

Шипилка посетовала, что прочитать-то она прочитала, но ничего не помнит из полутора глав. Серый потребовал отдать ему сдачу, и подруга поддержала его, что надо сдачу отдавать маме. Не добив торт, я показала ему фигу.

Убегая с Шипилкой, я жаловалась, что он кладет всю мелось в переполненную копилку, которую я иногда трясу на мороженое. У моего деревянного с палехской росписью гриба крышка отвинчивалась, а у Серого была приклеена напрочь.

– Нет, так нельзя. Мама говорит, деньги счёт любят, я всегда безошибочно отчитываюсь, а за это и получаю на карманные мелочи.

– Я мою посуду молочную, вот мы с тобой меняем две пустые бутылки или три банки сметанные на одну полную молока. А он заберет корзинку со стеклотарой и просто сдаст на деньги, кладет в свою кубышку. Конечно, мне обидно, всегда тратим мои деньги.

– Муська! У детей не бывает «своих» денег! Ты выскочка и зазнайка! – одернула меня воспитанная Шипилка.

– Ну, тогда и сдачи не бывает, – съехидничала я, показав братцу язык.

– Ладно, – согласился он, – вот тебе летнее задание. Переезд – не отговорка для школы. Пора уже знать таблицу умножения. Будешь учить! Ошибешься хоть раз, сдачу силой буду отбирать.

– Силой?! – я вытаращила глаза, словно испугалась. – Это я папе ничего не говорю, а то получишь фигулю вместо трёшки-пятерёшки для своей матрёшки.

Мы остановились у Галкиного дома. Мам-Люся забрала корзинку через окно, приглашая и нас отобедать, но мы отказались в один голос, жирный крем всё еще стоял в горле. Даже пирог с малиной не соблазнил нас, но Шипилка уже подала нам тёплый пергаментный сверток, шепнув, что мы бессовестные, а это для нашей мамы. Брат постукивал сломанной веткой по ладошке, предупреждая, чтобы я не вздумала царапаться и пищать. Мог бы уже догадаться, что это концерт, действующий только на нашу мамулю.

Ждать, когда выпустят на волю Шипилку, я вновь отправилась на свою крышу – досмотреть и осмыслить запавшее в душу чудо цвета и света.

Я меня были дорогие акварели, настоящая папка бумаги, но ухватить лиловый закат и выразить его на бумаге никак не получалось, вот с карандашом было проще, раз-два и набросал зевающую кошку или профиль Шипилки.

Я действительно глубоко уснула, мгновенные картинки менялись так, что я успевала их запомнить, потрогать, насладиться.

Как это назвать, если не чудо?..

Глава 9. Ночная жуть на тихих улочках

Глава 9. Ночная жуть на тихих улочках

Дети хитрецы придумывать веские поводы, чтобы дурачить родителей, и они почему-то разрешали. У Шипилки была своя комната в три окна, и выходили они на улицу. Тетка жила через печку, сундук, коридор в другой половине дома с окнами в сад. А родители жили в так называемом приделке со своей печкой и тоже отдельным входом в дом – калиткой. Зимние вечера долгие, а с улицы нас загоняли довольно рано, на футбольной площадке был залит небольшой каток, мы там катались на коньках, вернее, только учились. Темнело рано, а единственный фонарь на столбе был только в начале улицы, да в конце, поэтому не особо погуляешь. А дела еще не заканчивались. По воскресеньям мы с Шипилкой ездили во дворец пионеров, занимались в кружке мягкой игрушки, шили котят из меховых обрезков.

И вот как-то, идя из школы мимо проходной фабрики головных уборов, мы приметили клочок голубого искусственного меха, торчавший из-под дермантина обитой двери проходной…

Это идея!

Надо ощипать эту прореху, но не днем же!

Улица светлая и проезжая, не наши тихие закутки, перегороженные кустарными заводиками. Осталось добиться, как вечером, часиков в десять удрать из дома. Мы выносили мозг родителям, что нам еще надо пошить-покроить, что будем у Гали или у меня. Скрепя сердце нам разрешали с условием, что ребенка вернут в сопровождении взрослых.

Полчаса нам разрешали потоптаться под окнами, не уходить, пока папа досмотрит программу «Время». Нам этого хватало, чтобы добежать, дернуть лоскутки из двери проходной, расширить прореху, если света в сторожке не было. Потом дергали даже при свете и убегали при скрипе, ведь это ж надо выйти из сторожки непосредственно в проходную, а мы в это время скрывались за углом, отдышавшись, спокойно переходили перекресток и сворачивали на свои улочки.

Если папа уже ждал, то мы врали, что прятались в снежной крепости. Хотя вполне могли залезть на клен и хихикать. Кстати, на этом развесистом клёне у дома лилипутика мы провели полдетства, у каждого была своя ветка, а маленький Пашка ныл под деревом, чтобы его тоже взяли наверх.

Куда там!

К мелкоте дети почему-то жестоко относились, напрочь игнорируя их пожелания. Как-то раз, чтобы он не ныл, мы подсадили его до первого сука, а сами забрались выше. Разумеется, ручки слабые у дошкольника, он сорвался, об свои же коленки ударился подбородком, пробив под губой резцами.

Море крови, рёва.

Пришлось слезать всем, Санька боялся, что дед накажет, что не усмотрел.

«Ну, так ведь сам просил, сам упал! Только попробуй нажаловаться, больше не возьмём с собой!» – пригрозили мы ему.

Пашка приутих и был за руку сдан деду с бабкой. Что ж, они повезли в травмпункт. Потом малыш хвастался, как ему зашивали, и он молчал, как партизан.

Видимо, мы основательно допекли предков вечерним моционом, и мне разрешили остаться ночевать у Гали. К тому времени ощипанную дверь фабрики перетянули новой обивкой на поролоне, так что интерес у нас пропал. Игрушек мы нашили много, всем раздарили, кроить тоже научились, но не перестали ходить на занятия по воскресеньям. Они начинались после обеда в шестнадцать часов, и мам-Люся настойчиво напоминала нам, чтобы мы не задерживались в городе, мало ли, всё дело случая, намекала она. А мы, конечно, пропускали мимо ушей.

Дел у нас в городе была куча, серый универмаг с разными кружавчиками для шитья, кафетерий с молочным коктейлем по десять копеек, потом кафе, где в железные чашки на ножке можно было набрать разных шариков пломбира с тройным сиропом. Рядом музыкальный магазин, где мы выбирали новые пластинки.

Кстати, Галке купили радиолу, чем не повод остаться ночевать у нее, тем более домомучительница Лёля уехала в гости. Мне разрешили, папа проводил в гости, посмотрел новинку, половил станции, одобрил покупку.

За стеной у Галкиных родителей стих телевизор, мам-Люся проверила нас и велела выключать музыку, а то кошка с котятами дурой станет. Мы обещали тихо, нашли станцию «Маяк», стали слушать, рассуждать…

Ну и додумались о ночной прогулке. Ночь такая серебристая, если выключить свет в комнате.

Проверив, что предки спят-храпят, мы тише мыши выбрались во двор. Снег скрипел предательски.

Куда пойти?

Мимо окон родительского приделка, могут услышать…

Напротив у Санькиного дома горел фонарь на столбе, снег казался сказочным, искрился бриллиантами, завораживал. Мы потихоньку направились в сторону моего дома, потом свернули на большую улицу, где были лампы дневного света на столбах и еще ездили троллейбусы. Ночью город оказался пустынным, в редком доме проглядывал тусклый свет.

Интересно, кто там за окном? Почему не спит?

Тротуары здесь были прочищены и посыпаны, потому и не скрипел снег, мы решили пройти и потом свернуть в проулок вдоль пианинки. Морозец покусывал за щёки, но так будоражило воображение запретное ночное путешествие. Свернув в переулок, мы забрели на соседнюю улочку, говорят, там сугробы по крышу дома. Надо проверить.

Не успели мы пройти пару домов, как уловили скрип снега и затаились за столбом чьих-то ворот, когда увидели, что мужчина остановился на углу дома, мы вжались в чужую калитку, но она была закрыта. Мужик находился под фонарем, мы хорошо рассмотрели, как он погладил кошку за пазухой и одним рывком шмякнул ее об угол сруба, отбросив в сугроб. Они тут и правда были высоченными… Сердце ёкнуло от страха.

Куда бежать?

Вперед по тропинке нечищенной?

Вдвоем не получится, кто-то вперед, кто-то отстанет. Ясно, что я, слишком маленькая. Мы медленно сползали вниз, мы-то всё-таки в тени…

А мужик не уходил, то ли осматривался, то ли решал куда податься. Закурил, покрутился, скрипя снегом. От мороза трещали брёвна, вот и сейчас треск раздался, как выстрел. К нам вела нитка тропки в глубоком снегу, и он решил пойти дальше по переулку.

Понятно, что между этой улицей и следующей будет покатый спуск, и он нас не увидит, если мы рванем на свою ухоженную улочку, где на любой шорох выглядывают партизаны, стерегущие детей. А тут хоть кричи, хоть стучи в окна, не факт, что кто-то выйдет.

Момент настал, мы рванули что есть духу мимо места преступления, по злосчастному переулку, еще два дома и третий наш. Галка никак не могла попасть ключом в Лёлину калитку, руки тряслись, нам слышался топот за нами. Калитка открылась, мы сами ее так оставили. Закрыв на ключ и засов, мы плюхнулись на задницы и всё прислушивались к оглушительным шагам, стучавшим кровью в наших ушах.

«Сейчас описаюсь», – шепнула я.

«Только не здесь, мам-Люся увидит утром, идем спать», – буркнула Галка.

Мы тихонько прокрались в сени, скинув пальто на лавку, я сиганула в туалет, затем Галка…

Выдохнув, мы взяли валенки в руки, не скрипнув дверью, вошли в дом, подальше к печке пристроили валенки, варежки и пальто, нырнули под одеяло, дрожа от холода и страха… На наше шмыганье пришла Муська, кошка улеглась меж нами, и тут мы разрыдались, давясь, в подушку. А Муська мурлыкала громко, словно нянчила нас, как котят.

Всё – дело случая… Пойди он за нами, мы бы не смогли убежать, а это не человек, а зверь какой-то. Изверг. И он ходит как нормальный среди людей…

Жуть…

Об этом мы после только шептались с Галкой, никому ничего не сказав, даже мальчишкам. И наставления мам-Люси не просто слушали, а спрашивали, что надо делать, что ее насторожило. Но, видимо, она решила, что мы взрослеем, поэтому попросила просто быть осторожней, особенно с незнакомыми – хоть людьми, хоть детьми.

С того шока я стала крайне внимательной, прежде чем влезть в темный закуток по короткой дорожке, но чаще просила встречать нас на остановке или хотя бы у поворота в проулок, ведущий на нашу тихую улочку. Чтобы я не морочила голову, не морозила предков на улице, мне купили часы. Продержались они не больше года, но я никогда не опаздывала с тех пор.

Глава 10. Хулиганы

Глава 10. Хулиганы

Радиокружок стал еще одним увлечением брата. Они с Грачом собирали радиоприёмники «Сделай сам», хоть они и работали, но папа купил радиолу и вечерами ловил «Голос Америки» или «Радио Свобода», охотно пояснял непонятные новости, говорил, что непременно надо побывать в Европе, приобщиться к их культуре, порядку и красоте…

Ну да, архитектура там другая, киношная, что ли.

Не верилось, что в этих просторных залах с каминами люди просто живут. Особенно наглядно можно было рассмотреть в фильме «Семнадцать мгновений весны», несмотря на малый возраст, многое становилось понятным с папкиными пояснениями.

После радиоприёмников мальчишки купили набор: два телефона, которые они собрали и даже всё заработало. Но неинтересно сидеть в разных комнатах и алёкать друг другу. Решили протянуть провода от нас к Саньке. Всего-то домов десять улочка, но Санька жил почти напротив Галки, то бишь через дорогу тянуть пришлось. И не везде кроны деревьев образовывали арку.

Эх! Проработала связь дня три, уличком заметила проводки от нашего дома к дереву и подняла панику, что эти дети что-нибудь взорвут, и она напишет куда надо.

Санькин дед ничего не понял, что за угрозы такие. А наш папка с досадой буркнул Серёге, что надо было зеленые проводки покупать. Вечером мамуля категорично заметила, что ничего не надо покупать, ни зеленого, ни синего.

– Разве непонятно, что за тобой, отец, следят? Хватит уже… Серёж, убери баловство.

Серый уперся, мол, не баловство, а еще попробуй собери сам.

Мы с Галкой тоже расстроились, плохо ли договариваться по телефону о выходе на улицу, чтобы не дожидаться друг друга. Стали предлагать свои варианты протяжки линии.

Уж не знаем, какая сорока принесла мам-Люсе склочную новость, но она пришла, пошепталась с моими родителями, что донос уличкома – не шутки вовсе, а дело опасное.

В итоге Серёга с Грачом разобрали поделку, смотали провода, показали коробку из-под детского набора «Сделай сам» уличкому при свидетелях, та пообещала не писать никуда, а проверить, правда ли такое разрешено…

Ох, эти советские правдоискатели народные…

Но пытливый детский ум еще не на такое способен.

Мы с Галкой всё реже лазили по деревьям, напялив трико, так играли в «кошка на дереве – собака на земле», а малышня на улице подрастала и хотела влиться в нашу компанию.

Ну и как поступают старшие?

Пробуют избавиться, потом переходят к насмешкам. Как-то мы довели десятилетнего Олежку до истерики, потому что он толстый.

Мальчонка вскочил на лавочку и, размахивая руками, орал:

– Я лучше всех на свете!

Маленького Андрюшку мы купали в садовом корыте, когда играли в семью и куклы. Обычно на газоне перед домом Шипилки расстилали одеяло, натаскивали кукол, котят, шили им порточки. Серый с Грачом насмешливо принимали участие, но вскоре сваливали. Где-нибудь жгли расчёску, пробуя сделать нам брошки. Ясное дело, что их самих за кустами не было видно, но черный едкий дым выдавал их проделки.

Лёля сидела на завалинке, приглядывая за нами, сплетничая с проходящими соседями, где что почём. В крайнем доме в гости приехала наша сверстница с южных краёв, тоже с удовольствием включилась в игру…

На золотом крыльце сидели...

Когда у нас отобрали мокрого Андрюшку и котят, девочка ушла, а мы вчетвером еще долго обсуждали, что у той уже есть грудь и попа, не чета нашим угловатым фигурам. Это нас, худосочных, шокировало, что в двенадцать лет можно быть такими развитыми.

После такого сравнения драки на лопухах как-то уже разонравились.

А еще на нашу улочку, на поляне перед моим домом, часто собирались ребята с соседних улиц, гоняли в футбол, когда не хватало игроков, я вставала на ворота. Дело часто доходило до оплеух, раздавала я их смачно, если считала, что мяча не было, я поймала раньше. Терпели меня долго, но разок и мне прилетело в ответ.

Ух! Как я возненавидела всех пацанов и больше не ввязывалась в их игры!

Кроме игр, у нас были и летние заботы, натаскать в бочки воды для полива сада-огорода, особенно цветов. Папа-шляпа Шипилки выращивал их профессионально и продавал букеты у центрального кинотеатра. Какие-то некондиционные луковицы отдавали мне, когда я тоже загорелась выращивать цветы.

И вот у меня впервые зацвели тюльпаны, мы всей компанией, то есть вчетвером сидели на крыльце, любовались, болтали.

Тут в незакрытую калитку влетел чужой пацан, дернул мои тюльпаны и рванул прочь.

Надо заметить, что чужие ребята часто наведывались обломать сирень, цветы в палисадниках, уличком даже назначала дежурных, чтобы не очень обламывали. Но это на улице, а то у меня такой грабёж!

Я стартанула за мальчишками, те были меньше меня, но наглые. Мои не ожидали такой прыти и тоже побежали. Чужаки, видно, струхнули не на шутку. Двое мелких и один чуть повыше, вот он-то добежал до переулка, на повороте подхватил комок засохшей глины и швырнул в меня. Я ведь почти догнала обормотов. Удар в глаз, как камнем, кровь залила, я ничего не видела этим глазом и орала дурным голосом, что я ничего не вижу. Меня вели за руку домой, благо папа был дома, умыл. Глаз был на месте, но он сразу повез меня в больницу.

Был бы это камень, стала бы я косой. А там, в комке грязи, присохло стёклышко, оно-то и подрезало ресницы и нижнее веко.

Наутро фингала не было, только красные прожилки на белке, мне даже зашивать ничего не стали, примочка остановила кровь, глаз промыли, зрение вернулось.

Эту страшно-кровавую историю запомнили все гаврики с нашей улицы, ну и калитки стали закрывать за собой.

Глава 11. Дохимичились

Глава 11. Дохимичились

Не меньшее впечатление осталось от занятий химией Серого с Грачом. Как обычно, мы с Галкой шептались о своем, о девичьем, мальчишки взяли моду подслушивать и подсматривать за нами. Насверлили дырок в перегородке между нашими комнатами, чтобы видеть, как мы что-нибудь примеряем. Никаких прелестей у нас еще не выросло, но интерес мальчишек обострился, за что они часто получали. Я била с размаху всей ладонью, Шипилка включала мельницу, махала обеими руками, длинными, что не подступишься.

Так и в этот летний день, раз наших предков не было, все собрались у меня. После утренних стычек мы закрылись в маленькой комнате, ожидая какого-нибудь подвоха, но брат с приятелем что-то обсуждали, возились у стола. Мы же тоже могли посмотреть через дырочку, что они заняты не нами.

Не прошло и часа, мы услышали непривычный хлопок, переглянулись, что-то не то происходило в большой комнате.

Когда влетели, Серый пятился от дымящегося стола, брызги от взрыва тоже тлели слабыми огоньками на нём и на всём вокруг. Я схватила Серого за шкирку и вывела к бочке с дождевой водой, окунала его несколько раз, пока он не начал умываться сам, сбросил рубашку и майку. Санька, Галка пытались потушить разлитую жидкость на столе. Тряпка, которой они пытались собрать эту дрянь, начинала тлеть. Оставалось только скомкать клеёнку с осколками и жижей, тоже сунуть в бочку, пока не разгорелось. Стены, потолок, мебель, вышитые салфетки и шторы – всё тлело от брызг.

– Это серная кислота, руки берегите, – крикнул, наконец, Серёга.

Его грудь была как в прострелах, краснела мелкими ожогами. Лицо, руки тоже. Благо глаза успел прикрыть. Общими усилиями не только потушили, но и промыли следы на мебели, на полу остался более светлый след съеденной краски. Теперь предстояло сделать вид генеральной уборки, переменить постельное, скатерти, салфетки, шторы. Всё подпаленное надо было спрятать. Санька предложил запихнуть всё нейтрализованное под сцену, просмотрели, какими кустами можно подобраться незаметно, и так избавились от улик. Потолок тоже был оклеен бумагой, кой-как смогли ретушировать белой гуашью истлевшие контуры брызг на обоях.

К счастью, к приходу мамы всё сияло и сверкало, проветрилось и вкусно пахло блинами. Воду из бочки, разумеется, вылили в сточную канаву, чтобы не пожечь растения.

– Ну, наконец-то убрались. А то две недели прошу Серёжу рубашку поменять. Молодцы,– похвалила она.

Ох, если бы мама знала, еще какие молодцы, что дом не спалили и сами живы-здоровы остались!

Вечером мы даже никуда не шмыгнули в кино, и папу вкусно накормили, потом смирно сидели и слушали «Архипелаг Гулаг», потом началась программа «Время», кино.

Казалось, всё обошлось, телевизор выключили. Папа, закинув руку за голову, лежал, погрузившись в свои мысли.

– Матушка… – позвал он маму, – смотри-ка, а мы сегодня горели.

– Где? – не поняла мама.

– А вон на потолке… ага, на тумбе… так… обои, шкаф…

– Ага, и шторы новые, – догадалась и мама. – То-то я удивилась, что Серёжа рубашку поменял…

– Ну и что это было? Что взорвал, сынок? – спросил спокойно папа.

– Серную кислоту нельзя было в бутылку переливать, вот и раскололось.

– А в бутылке что было?

– Марганцовка…

– И кто ж тебе серной кислоты дал?

– Дядя Герман, целых три литра.

– И где ж она теперь стоит? Бутылка-то не трёхлитровая же была.

– В фотолаборатории.

– Ну, идем убирать, химик… А то еще прольётся.

***

Вот я ожидала чего угодно, но не такого спокойствия папы.

Разумеется, дядя Герман получил внушение, после чего Серому ничего из мастерской при железной дороге больше не перепадало, пришлось учить теорию без экспериментов на обеденном столе.

Мы с Галкой тоже почитали о серной кислоте и ужаснулись, каковы могли быть последствия.

Да уж, мамуля права, дети – это вредители. Понять родителей невозможно, за что они нас продолжали любить и баловать.

Глава 12. Первые подснежники

Глава 12. Первые подснежники

По мере подрастания расширялся и круг общения. Вечерами на самодельный каток приходили спортивные мальчишки гонять хоккей. Коньки достать было проблематично, если не удалось взять в прокате, то ребята часто ссорились, кто сколько накатался. Шипилкиной завидовали, у нее были белые фигурки с зубчиками на носах, из-за чего я часто спотыкалась. Двойняшки Ленка и Серёга оказались более общительными, а жили они на втором этаже Палюгинской булошной и давно за нами наблюдали.

Ленка так и ляпнула при всех:

– А я смотрю, что за дурочки в трико по деревьям лазают. А это вы! Вот здорово!

Так новые друзья показали дорогу на стадион, там играла веселая музыка, в свете прожекторов каталась молодежь. А главное – был прокат, точильщик для коньков, переобувалка, горячий кофе с молоком или чай с пирожным.

Морозы стояли трескучие, еще и ветерок со снегом, но пока ноги не начнут неметь, не шли отогреваться. Помнится, снимешь коньки, напялишь носки и валенки, пятки начинают огнем гореть, щеки у всех красные, как помидоры.

Действительно здорово!

Была еще проблема, в чём кататься.

Мы с Шипилкой купили себе пальто с капюшоном, даже цвет серый в мелкую клеточку одинаковый. Конечно, мне оно было велико, но другого выбора не предвиделось, а из старого я изрядно выросла. Еще проблема в том, что брюки для девочек не продавались, а в шароварах не было принято разъезжать в трамвае. Галке мама привезла из Москвы трикотажные брюки с застроченной стрелочкой. Непонятно, но почему-то стрелочки имели значение в нашем представлении об одежде.

Я, как обычно, проблему решала просто. Сделала клеша из Серёгиных штанов, тем более клинья входили в моду. Несомненно, мультик «Ну, погоди!» сыграл свою роль.

Наши мальчишки дарили нам фотки с телевизора с этим волком, кадры из фильма «Ромео и Джульетта», где их больше интересовала грудь актрисы. Но нам всё это нравилось.

На поляне перед домом они всё еще строили снежную крепость для дневных забав, а каток только по вечерам.

Мы с братом почти перестали драться, он был старше, выше и умнее. Мне никак не удавалось его пнуть, он ловил мою ногу, приходилось пищать, чтобы ему влетело от мамы.

Так незаметно детство уступало место забавам юности.

Ленка умудрилась познакомиться с ребятами из спортивной секции, договорилась о свидании, зачем-то прихватила и меня, наверно, для храбрости.

Парнишки чуть старше нас ждали у памятника на Садовой улице, познакомившись, они смущенно полезли за пазуху, вытащили по букетику голубых подснежников. Ленка приняла их как должное, я же залилась краской, не зная, как их держать, нести, чтобы не помять. В книжках об этом не писали.

Я, конечно, по сравнению с Ленкой – совсем еще недоразвитый костлявый ребенок. И на девушку никак не походила. Мы спустились к набережной, земля еще промерзшая, и грязи не было, с какой целью в газоне была прорыта траншея, полная воды, неизвестно. Вот только, если все ее перешагнули, я провалилась обеими ногами, силенок вытянуть себя на руках не хватало.

Спортивную Ленку, легкоатлетку чёртову, это очень рассмешило. Ребята не сразу поняли, что меня надо вытаскивать. А Ленка только подначивала, что это слив канализации и всё в этом духе. Теперь стало понятно, почему Шипилка сторонилась сближения с ней.

Конечно, мальчишки меня вытянули, пальто задралось до талии, но полные сапоги воды я набрала. Меня разбирала не столько обида, а просто бешеная злость. Быстро кинув «До свидания», я скорым шагом рванула домой. Не помню, как звали того мальчика, он так и бежал следом, хотел договориться о новой встрече «уже без них», но как оно было ни к чему это свидание, так я ему и сказала.

Как ни странно, цветы в моём кулачке не пострадали.

Вскоре и в наших садах-огородах проклюнулись подснежники, крохотная вазочка для них была куплена и радовала глаз миниатюрной изысканностью.

Санька Грач приехал на выходные, нарвал целую охапку в саду у деда, так что цветы стояли везде. Впрочем, каждая весна начиналась с подснежников, цветы не заканчивались. А зимой оранжевые фонарики украшали дом. И мне всегда было что рисовать с натуры, чем я и занялась. Ну не переживать же за конфуз на первом свидании, тем более Ленкин смех я сочла за предательство.

Для художника я не знала меры в яркости цвета в красках и просто махнула рукой на детскую привычку рисовать. Да, было больно каждый год сдавать экзамены в художественную школу, получать пятёрку за рисунок и трояк за живопись, и слушать приговор, что мест нет. Через годы родители объяснили, что, видимо, причина была в их биографии, ведь они получили по рогам.

Унывать мне не приходилось, при моих способностях к черчению и конструированию моделей платьев я вполне могла поступить в текстильный институт на художника-модельера, куда собиралась и Шипилка, и ее новые подруги. Поскольку я была на год младше, у меня было время научиться шить правильно и хорошо. На досуге я извлекала изрезанные ткани, дошивала платья, юбки, брюки и блузки.

Кстати, это переломный момент, когда вдруг возникает потребность не просто попробовать свои силы, но и довести идею до завершения, увидеть результат и, нарядившись в новое платье, улететь на танцы.

Голова закружилась от успеха, драки за мое внимание начались еще в десятом классе, дело дошло до того, что после школы пришлось уезжать, пока меня не прибили из ревности. Так ситуацию воспринимала мама. Уезжать из обжитого места родители не хотели, тем более брат служил в армии, поэтому меня отправили учиться в Москву, где я скоропостижно вышла замуж.

Солнечным осенним днем я каталась с первенцем на качелях. Огненный ветер рыжих волос отхлынул от лица, открыв мир. Простой и ясный мир счастья выплеснулся в первые стихи. Я никогда не забывала озарения от иных миров, возникавших в калейдоскопе детства, просто раньше не могла найти слов восхищения, да и множество юношеских радостей не оставляли времени на уединение в мечте. Вот так вот я стала поэтом, а не художником, уже закружился калейдоскоп воображения.

Во многом детские игрушки определяют будущее ребенка.

Эпилог

Тайна Города Невест

Иваново входит в Золотое Кольцо России – туристский маршрут по городам, в которых сохранились уникальные памятники истории и культуры России. В 1871 году большое село Иваново и Вознесенский Посад объединились. Город Иваново-Вознесенск так именовался до 1932 года. Получившие свободу после отмены крепостного права в 1861 году предприимчивые купцы построили сорок восемь фабрик и заводов, на которых работало свыше десяти тысяч рабочих. Кстати, ткачами были именно мужчины, ибо труд этот весьма нелегкий, что приводило к массовым забастовкам (1897-1898), во время Революции 1905-1907 годах.

Первый в России Совет рабочих депутатов был создан в 1905 году во время всеобщей стачки рабочих Иваново-Вознесенска с участием и большевиков. После отречения царя Николая II от престола здесь был создан Совет рабочих и солдатских депутатов. Октябрьский вооруженный переворот в Санкт-Петербурге послужил сигналом ивановским большевикам, они взяли под контроль ключевые объекты города, и власть перешла к Советам без единого выстрела. Начиналась национализация предприятий.

Как ни странно, лишь спустя восемьдесят лет после революции 1917 года раскрылись некоторые тайны от старожилов – потомков первых русских фабрикантов.

В школьные годы я ходила в библиотеку и представить не могла, что это Гарелинская библиотека. Фабрикант передал собственные книги городу вместе с частью дома. Надо заметить, что прежде строили не только корпуса фабрик, но и квартиры для рабочих, и клубы, музеи и библиотеки, больницы, приюты и богадельни, сады, церкви, которые по сей день украшают неповторимой архитектурой русские города.

В Иваново-Вознесенске до революции было двенадцать храмов, в их числе домовая церковь Святителя Николая при больнице чернорабочих, раскольничья часовня с особым для них кладбищем и отдельное Еврейское кладбище. По сей день в здании бывшего лабаза Гарелинской фабрики второй и третий этажи занимают комнаты общежития. Что значит – строили на века, стены около метра толщиной, потолки под четыре метра.

В двухтысячных годах случайно открылись имена владельцев, разумеется, в детстве мы знать не могли, кто такой Гарелин, сколько его семья вложила в процветание и развитие города. Праправнук того самого Гарелина вернулся в Иваново и служил священником, восстанавливал храм уже в девяностых годах двадцатого века… Из исторической справки следует, что Публичная библиотека Вознесенского посада основана в 1865 году фабрикантом Яковом Петровичем Гарелиным, имя которого присвоили библиотеке в 2000 году.

Самое интересное, что училась я тоже в историческом здании – бывшей школе Бурылина (торговое училище), где и Фурманов – будущий автор «Чапаева», поэт Майоров... Рядом в особняке Фокина был сельхозинститут.

Кстати, старорежимные порядки и строгость обучения сохранялись и в семидесятые годы прошлого века, качество преподавания и результаты обучения были на высоте. Догадываюсь, что нас учили так называемые бывшие, они не только давали знания и учили думать, но и воспитывали в духе глубокой порядочности. По улице Негорелой (ул.Советская) мы шли на внеклассные чтения в Гарелинскую библиотеку мимо здания Первой школы грамоты, которая появилась в 1791 году и была учреждена на средства местных жителей при попечительстве владельца села Иваново, графа Николая Петровича Шереметева. Сейчас на том месте находится музей Первого Совета, открытый 28 мая 1980 года на улице Советской, 29.

В семидесятые годы ХХ века музей Первого Совета располагался чуть дальше по той же улице Советской в здании бывшей мещанской управы, именно там нам в школьные годы рассказывали о пламенных революционерах.

Мимо усадьбы А.Я. Дюрингера в стиле модерн, построенной в 1914 году по проекту местного архитектора Александра Снурилова, мы шли с лыжами на берег речки Уводи на урок физкультуры. А тем временем перед школой за серым дощатым забором пряталось здание, где XVII веке находилась приказная изба управляющего, когда Иваново было небольшим селом. В первой половине XIX века при новом владельце О.И. Щудрове, который перестроил и открыл внутри текстильное производство. Старейший дом в Иваново признали в 1926 году памятником архитектуры. В шестидесятые годы после реставрации Щудровская палатка приобрела практически первозданный белокаменный вид.

Надо отметить, что строили и фабрики и дома из красного кирпича – отличительная черта той эпохи. В городе сохранилась промышленная и авангардная архитектура, усадьбы купцов и фабрикантов, старинные храмы. Первая частная больница строилась на совесть и содержалась на средства Бурылиных, и служит людям до сих пор – здесь по-прежнему городская больница имени Куваевых. Основательные с высокими потолками корпуса начала XX века впечатляют.

В центре города находится любимый книжный магазин – тоже уникальное здание, построенное ивановским архитектором А.Ф. Снуриловым в 1912 году в стиле модерн с элементами неорусского стиля и неоготики по заказу иваново-вознесенских купцов, братьев Куражёвых.

Разумеется, школьников моих лет непременно водили в музеи, не упоминая меценатов. История краеведческого музея началась задолго до его официального открытия в 1914 году. Выставленная коллекция собиралась несколькими поколениями промышленников Бурылиных: первые монеты и старинные книги собрал Диодор Бурылин, а продолжил внук Дмитрий Бурылин, чьим именем ныне назван музей.

Художественный музей открыли в 1959 году в здании училища 1886 года. Экспозиция собрана из частных коллекций мецената Рузского, предпринимателей Каретникова и Бурылина, а также из поступлений от Третьяковской галереи. Коллекция работ европейских, русских, ближневосточных и азиатских художников: Ильи Репина, Карла Брюлова, Марка Антокольского и других.

В особняке Бурылина в июне 1987 года открылся музей ивановского ситца, истории ивановской текстильной промышленности от XVIII столетия и до современности. Также в музее представлена отдельная выставка, посвященная Славе Зайцеву – известному российскому модельеру.

В Иванове в 1933 году был построен первый советский деревянный цирк на три тысячи человек. Купол цирка без внутренних опор поднимался прямо от земли, восхищая детей уже на подходе к волшебному празднику. К сожалению, в 1977 году здание снесли.

Но рассказать хочу о другом…

Город Первого Совета – не просто советское звание, переход власти от капиталистов к рабочим имел огромное значение тем, что он был бескровным. В городе есть парк 1905 года и речка Талка, где были черносотенцами разогнаны первые демонстрации, после чего речку назвали Красной Талкой из-за пролитой крови.

По рассказам старожилов, которые только в девяностых годах (!) решились сказать правду, как всё происходило в октябре 1917 года. За несколько дней до захвата власти рабочие пришли к фабрикантам и предупредили, что ожидаются погромы и принудительное выселение, аресты, что семьям надо уже сейчас тихо переехать в деревни, а когда, мол, стихнет буря революции, можно будет вернуться.

Если вдуматься, то в других краях такого мирного перехода не случилось.

А почему?

Многое в жизни общества зависит от человека. Значит «угнетаемые» рабочие так сильно уважали «проклятых капиталистов», что тайком позаботились о спасении жизни семейств и необходимого имущества своих хозяев.

После окончания гражданской войны бывшие потихоньку возвращались в город, покупали частные дома на соседних улицах, недалеко от своих особняков и лавок, торгового пассажа. Бывшие хозяева жили и ходили мимо своих фабрик, молчали и были счастливы, что все остались живы.

Узнав об этом, мне трудно было представить, что испытывали мои соседи. Вот папа моего друга детства после войны работал простым слесарем на ремизо-бёрдочном заводе своего деда. Мы с подружкой часто захаживали в кондитерскую, которая, как оказалось, располагалось в доме, когда-то принадлежавшем ее бабушке-дворянке, нас посылали в Палюгинскую булочную, почему так называли двухэтажное здание с кирпичным первым этажом и деревянным вторым, мы в детстве не спрашивали. А просто когда-то здесь жил купец Палюгин.

А в нашу бытность на втором этаже жила наша подружка Ленка в одной из комнат. Коммуналка была. Вход со двора: лестница широкая прямая до самого второго этажа и с покатыми деревянными ступенями. Если подниматься вверх еще было не страшно, то скатиться вниз можно запросто. Пыльный город моего детства весь состоял из таких двухэтажных домов вокруг старинного центра.

И как так получилось, что город Иваново стал не только родиной Первого Совета, но и Городом Невест?

В послевоенный период текстильный край остро нуждался в ткачихах, поэтому девушек вербовали по всему союзу. Одиноким предоставлялось общежитие, даже фильм был снят на эту тему. Перекос всячески пытались исправить в советское время, построили завод автокранов, направляли алкашей, выселенных за сто первый километр, но по статистке получалось не так, как в песне «на десять девчонок – девять ребят», а гораздо хуже – пару ребят.

В моём десятом классе из сорока человек было всего восемь парней. Поэтому подтверждаю – название Город Невест вполне оправдано. И действительно город всегда славился красавицами и модницами, не было такой девушки, которая бы не умела шить.

В Иванове много вузов, университетов, художественных училищ и промыслов, свои художники-модельеры, соответственно, много студентов.

Современный город привлекает достопримечательностями, в Иванове сохранились шедевры архитектуры дореволюционной эпохи и конструктивизма, популярного в СССР, в Ивановской области жили иконописцы, а имена местных художников, палехская роспись известны далеко за пределами страны.

Белая церковь – Преображенский собор не постигла печальная участь сотен других храмов, разрушенных в советское время, богослужения возобновились и проводятся здесь по сей день. Кстати, фабрикант М.Н. Гарелин выделил средства на строительство храма.

Красная церковь. Свято-Введенский монастырь – церковь в честь Введения Богородицы возвели незадолго до Октябрьской революции.

Церковь Владимирской иконы Божией Матери построена в 1904 году.

Церковь Казанской иконы Божией Матери является одним из старейших храмов на территории Иваново, ведь была построена в 1810 году. Однако церковь не возвели с нуля, а использовали в качестве основы здание бывшей ситценабивной фабрики, принадлежавшей ранее Осипу Степановичу Сокову. В процессе реконструкции были возведены купола, пристроен алтарь и оборудована богадельня. Долгое время церковь оставалась неосвященной, из-за чего богослужения на протяжении многих лет приходилось проводить тайно, а так как большинство членов общины принадлежали к старообрядцам, но всё же в 1903 состоялось освящение молитвенного дома в честь Святой Троицы, а еще через два года, после официального признания старообрядцев, церковь переосвятили в честь Казанской иконы Божией Матери. Дальнейшая судьба храма мало чем отличается от других: закрытие в советские годы, запустение, возрождение и возвращение к церкви в девяностых.

История Свято-Успенского мужского монастыря началась с кладбища, располагавшегося в XVIII-XIX веках на юго-восточной окраине города. В 1815 сюда из Покровского монастыря был перенесен небольшой деревянный храм, а позже местные меценаты выделили деньги на строительство каменного. В двадцатые годы обитель была упразднена, а некоторые монахи были репрессированы. Успенский храм разрушили, а территорию кладбища превратили в парк одного из местных комбинатов. Старожилы называли этот парк живых и мертвых.

В сосновом лесу, принадлежавшему местному фабриканту Я. П. Гарелину, соорудили стадион и «Парк культуры и отдыха» в 1925 году в честь погибшего члена Совета рабочих Василия Яковлевича Степанова.

Иваново действительно лидер по количеству памятников конструктивизма, причём оригинальных: Дом-птица, Дом-пуля, Дом-корабль, Дом-подкова. Строили в основном из красного кирпича, как и заводы, и жилые дома, потому что дешевле. А теперь это стало местной особенностью стиля.

Памятник конструктивизма 1930-х Дом-корабль – жилое здание. Причем «кораблем» называли главный корпус, где жили партийные работники, другой же корпус шутливо именовали «баржей», так как там квартиры предназначались для обычного пролетариата.

Отец известной русской поэтессы Марины Цветаевой родился и жил в селе Талицы Ивановской области. Он создал Музей изящных искусств им. Александра III в Москве, ныне Пушкинский. Среди экспонатов музея Цветаевых представлены подлинные вещи, принадлежавшие семье, а выставка посвящена заслугам перед Отечеством.