Как я стал общественным мнением

Глава 1

Давно это было, до спутниковых антенн и смартТВ, при аналоговых мобильниках у богачей и домашних телефонах с засохшими тараканами внутри у остальных. Я из остальных. Это теперь я со смартфоном.

А тогда «Шилялис» на кухне стоял верхом на «Донбассе» не потому, что это красиво или модно, а потому что больше ставить его было некуда. Кухня в хрущёвке вообще не предполагала лишних предметов на полу и допускала минимум их на стенах.

Холодильник гудел, телевизор шипел, лампа под потолком делала всё вокруг жёлтым и чуть прокуренным, даже если не курить.

Я и не курил. И не курю. Я сидел за столиком в майке и семейных трусах, пил чай из кружки с отколотой эмалью на ручке и ковырял вилкой жареную картошку.

На экране красивая южной красотою женщина с идеальной причёской говорила голосом человека, которому очень важно именно ваше мнение. Моё мнение.

— Мы сегодня обсуждаем опаснейшую тенденцию! — трагически произнесла ведущая. — Всё больше женщин отказываются от помощи профессиональных врачей и выбирают домашние роды.

Камера переехала на гостя в белом халате и галстуке по цене подержанного автомобиля «Волга».

— Это безответственность, — строго сказал он. — Это угроза жизни ребёнка и матери. Врачи учились по десять лет. Акушерка с трёхнедельными курсами — это не альтернатива. Муж, прочитавший книгу «Духовное акушерство», потенциальный убийца!

Рядом сидела бледная женщина в шерстяной кофте и отчаянно пыталась вставить слово.

— Но в роддоме ко мне относились как к конвейерной детали, — начала она. — Мне сказали: «Вы не королева, у нас плановая операция, рожайте быстрее».

— Давайте не будем демонизировать медицину! — немедленно перебила её ведущая. Улыбка у неё была такая широкая, будто она лично принимала роды у всех зрительниц сразу. — У нас есть статистика!

Она выдержала паузу и посмотрела в камеру взглядом «сейчас я вам всё объясню».

Я хмыкнул и отправил в рот ломтик картошки. Телевизор оказался удивительным устройством: внутри всё выглядело как честный спор, но побеждать разрешалось только одной стороне.

Эксперт в халате разорялся дальше. Бледная женщина сникла и теперь просто сидела, сложив руки на коленях. Ведущая кивала каждому слову врача, как китайский болванчик.

— А теперь, дорогие зрители! — Она повернулась к камере, и голос её стал на полтона выше, почти сладким. — Нам очень важно узнать ваше мнение! Если вы считаете, что роды должны проходить только под наблюдением врачей — звоните по номеру, который вы видите снизу на экране. Если вы поддерживаете домашние роды — звоните по второму номеру. Голосование продлится до конца программы. И спасибо, что вы смотрите нас, а не повтор сериала про Катю Пушкарёву.

Телефон мой стоял тут же, на подоконнике. Серый аппарат ТАН-70 с круглым польским диском и потёртым шнуром. Настоящий советский терминатор, способный пережить ядерную войну и прямые удары тяпкой.

Я посмотрел на экран. В углу горели две полоски с процентами и они даже дёргались. «Против домашних родов» — семьдесят три процента. «За домашние роды» — двадцать семь.

Ведущая мельком глянула на результаты и едва заметно улыбнулась. Прямо как кот, который только что съел сметану налогоплательщика.

— Ну вот, народ поддерживает наших врачей, — сказала она и сделала такое лицо, будто это открытие стало для неё неожиданным приятным сюрпризом.

— Конечно, поддерживает, — кивнул эксперт в халате.

Бледная женщина что-то тихо сказала в стол, её микрофон был выключен.

Я отхлебнул чаю. Потом ещё раз посмотрел на телефон. Потом ещё раз на экран. Проценты тем временем стали: «против» — семьдесят шесть, «за» — двадцать четыре.

— Ну погодите, — пробормотал я с папановской интонацией.

Я взял трубку. Набрал номер «За». В трубке что-то пискнуло, потом металлический голос автоответчика сообщил:

— Спасибо. Ваш голос учтён.

Я положил трубку.

На экране ничего не изменилось. Видимо, один голос погоды не делал. Тогда я снял трубку снова.

Набрал. Сбросил. Набрал. Сбросил. На десятом звонке я понял, что попал в струю.

И главное, что ничего при этом не теряю.

Дело в том, что тогда ещё не было поминутной оплаты. За городской телефон ты платил абонентскую плату раз в месяц, и хоть виси на линии круглые сутки — цена не менялась. Кроме межгорода, разумеется. Это сейчас молодые люди такого не помнят, а тогда казалось естественным: заплатил три рубля — говори сколько влезет. А на улице две копейки с тем же результатом, но там желающих много. Телефонные компании ещё не додумались брать деньги за каждое дыхание в трубку.

Я снова набрал номер. Снова писк. «Спасибо. Ваш голос учтён».

Сброс. Набрать.

Через пару-тройку минут рука привыкла. Палец сам находил нужные отверстия и слегка покраснел. Я смотрел в телевизор, жевал картошку и механически повторял. Набрать. Писк. Сбросить. Набрать..

Ведущая тем временем продолжала спектакль. Она задавала эксперту мягкие вопросы и жёстко обрывала бледную женщину.

— А вот интересно, — сказала ведущая, поворачиваясь к несчастной, — вы считаете себя умнее врачей с двадцатилетним стажем?

— Я не считаю себя умнее, — начала женщина. — Я просто хочу, чтобы ко мне относились как к...

— То есть вы всё-таки считаете себя умнее. Интересная позиция.

В студии засмеялись. Ведущая довольно поправила причёску. И тут она бросила взгляд на табло с результатами голосования. Улыбка сползла с её лица.

Я временно перестал крутить диск и посмотрел на проценты.

«За домашние роды» — сорок восемь процентов.

— Это… — ведущая запнулась, — интересная динамика.

Эксперт в халате и галстуке тоже повернулся к табло и нахмурился. Его брови сошлись к переносице, как две гусеницы на свидании.

— Я бы сказал, тревожная динамика, — поправил он.

Я снова снял трубку.

Писк. «Спасибо». Сброс.

«За» — пятьдесят один процент.

Ведущая постучала по своему наушнику. Наверное, ей что-то сказал режиссёр. Она кивнула и снова улыбнулась, но уже не той уверенной улыбкой. Улыбка стала тонкой, натянутой, как скотч на треснувшем стекле.

— Ну что ж, посмотрим, что покажут итоги в конце передачи, — сказала она и переключилась на рекламу прокладок.

Реклама тогда была смешная. Там женщины в белых брюках с радостными лицами бегали по полям, кувыркались и доказывали, что их прокладки не текут. Всё было просто и жизнерадостно. Видимо, все женщины ведут себя точно так же, если у них есть хорошие прокладки. И их любят лечить врачи в дорогих галстуках. А если нет, то они грустят, как та бледная женщина в студии.

Я воспользовался паузой и накрутил ещё голосов двадцать. Палец напомнил мне первые недели в армейских сапогах и натёртые под портянками ноги. Я облизнул его и мужественно вернул в отверстие.

Круть-круть-круть шесть раз.

Пик-пик-пик один раз.

Металлическое «спасибо» один раз.

Сброс.

Снова круть...

Программа вернулась в эфир. После длинной благодарности спонсорам ведущая объявила, что сейчас будут подведены итоги голосования. За кадром что-то защёлкало, изображая работу компьютера

— Итак, дорогие зрители, давайте посмотрим, что же решил народ.

Она сделала паузу, чтобы на табло успели нарисоваться красивые цифры.

Проценты появились.

«За домашние роды» — 82%

«Против» — 18%.

Эксперт в халате открыл рот и забыл его закрыть. Бледная женщина впервые за весь эфир робко улыбнулась.

Ведущая смотрела на цифры так, будто они показывали её личную прокладку, не из рекламы. Она перевела взгляд на бумажку в левой руке, потом куда-то за камеру, потом снова на бумажку.

В студии повисла тишина.

И тогда она сказала в прямом эфире:

— Я, честно говоря… охренела.

Живым голосом. Без телевизионной сладости. Настоящим. Как ей говорить нельзя никогда.

Я расхохотался так, что сосед снизу, в тревоге за меня, застучал по батарее. Картошка выпала изо рта. Чай расплескался по полу.

Ведущая, видимо, тут же получила по наушнику мощный разряд тока, потому что её лицо стало белым, а потом красным, а потом она выдавила:

— Простите, ошеломлена. Итак, спасибо всем, кто звонил. У нас получились очень… неожиданные результаты. До свидания!

Экран погас. Пошла заставка с улыбающимися детьми и доктором Айболитом.

Я сидел на той же кухне и продолжал смеяться. С недоеденной картошкой. С холодным чаем на полу. И с ощущением, что я только что случайно взломал какую-то важную часть мира.

Примерно через месяц я снова наткнулся на эту передачу. Теперь они обсуждали, нужно ли ставить прививки. Врачи снова были святыми. Родители, чьи дети заболели после прививок, снова были идиотами. Человека из зала, который сболтнул про взятки за «укол в подушку» ради справки, быстро поставили на место.

Голосование. Два номера.

Я решил повторить трюк.

Снял трубку. Набрал «против прививок» просто из хулиганства, не потому что я был за или против, ведь мне их сделали ещё в счастливом советском детстве.

Писк. Автоответчик. Сброс.

Но на этот раз ничего не изменилось.

Я звонил десять минут. Полчаса. Проценты на экране не дрогнули.

Потом до меня дошло. Я набрал номер «за прививки». Занято.

Набрал ещё раз. Занято.

Весь эфир этот номер был занят. А второй номер работал исправно, но его голоса ничего не решали.

Телевизионщики поумнели. Они либо сажали своего человека на телефон и накручивали нужный результат, либо делали «неправильный» номер вечно занятым. Либо и то, и другое одновременно. С тех пор я смотрел на опросы несколько иначе.

Потом начались СМС-голосования по любому поводу: «Отправьте слово ДА или НЕТ на короткий номер». Цена одного сообщения — как три буханки хлеба. И никто не гарантирует, что ваш ДА не превратится в НЕТ на сервере продакшена.

Потом появился интернет. Там можно было голосовать с анонимайзеров, прокси, с десятка левых аккаунтов и почт. Всё стало ещё проще. И ещё бессмысленнее. Голоса все равно никто не считал.

Теперь у нас есть кнопки лайков, смайлики и «народные рейтинги». Общественное мнение возникает мгновенно — аккуратными графиками, краткими процентами и уверенными заголовками: «87% граждан поддерживают закон», «76% доверяют президенту», «94% считают, что в стране всё правильно»...

Каждый раз, когда я вижу эти цифры, я вспоминаю свою кухню. Жёлтую лампу. Остывшую картошку. Зелёную кружку с отколотой эмалью на ручке.

И серый телефон на подоконнике, который однажды решил за целую страну. Ну ладно, не за страну, за целый мой любимый город. А чем он хуже страны?

Технологии изменились.

Ложь — нет.

Просто теперь чтобы стать общественным мнением, не нужно даже вставать с дивана. Достаточно одного человека с нужным доступом и скриптом.

Или ста добрых людей с одинаковыми инструкциями в мессенджере.

Или вообще ни одного человека, потому что нейросеть сгенерирует и проценты, и комментарии, и горящие глаза эксперта в студии.

Но ведущая, объявляющая итоги голосования, улыбается всё так же широко. Как будто только что родила их сама.

И где-то на заднем плане всё ещё едва слышно: «Спасибо. Ваш голос учтён».

Но почему-то не слышно простого: «Я охренела!»

И вообще, теперь кого ни спроси, они телевизор не смотрят. Но всё обо всем знают. И имеют одно на всех общественное мнение.