Как я спас рождество

Как я спас рождество

«Как я спас Рождество»

I

Всё началось с того, что папа сказал:

— В этом году, Артёмка, Рождество отменяется.

Я как раз сидел под столом и достраивал гараж для новой пожарной машины. Я высунул голову и посмотрел на папу, как будто он сказал, что конфеты больше не продаются.

— Как это — отменяется?

— А вот так, — сказал папа и потёр лоб, как он всегда делает, когда что-то не получается. — Меня отправляют в командировку. Маму — на дежурство. Бабушка с дедушкой уехали в санаторий. Все заняты.

Я вылез из-под стола. На кухне висело полотенце с оленями, и олени эти смотрели на меня, наверное, с сочувствием. Мама стояла у окна и молчала. А когда мама молчит — это хуже всего, потому что тогда мне хочется сделать что-то такое, чтобы она снова заговорила.

— Значит, я один буду? — спросил я. — В Рождество?

— Не один, — сказала мама, обернувшись. — С тётей Людой из третьего подъезда. Она зайдёт.

Тётя Люда — это наша соседка. Она хорошая. Но она пахнет лекарствами и говорит шёпотом, потому что у неё «нервы». С тётей Людой Рождество будет не Рождество, а тихий час.

Я ушёл в свою комнату и сел на подоконник. За окном шёл снег — большой, хлопьями, как из порванной подушки. Фонари горели жёлтым, и весь двор был похож на огромный пряник, посыпанный сахарной пудрой. В соседнем доме на втором этаже мигала гирлянда — синяя, зелёная, красная. У нас гирлянда не мигала. У нас она вообще не горела, потому что папа сказал, что «в этом году надо как-нибудь попроще».

Я сидел и думал: «Попроще» — это когда каша без масла. А Рождество не может быть «попроще». Рождество — это когда всё блестит, и все вместе, и пахнет мандаринами и хвоей, и ты засыпаешь, а под ёлкой что-то шуршит. Я точно знал, что Рождество нельзя отменить. Его можно только потерять. А если его можно потерять — значит, его можно найти.

II

На следующий день я пошёл в разведку.

Я оделся, как полярник: шапка, шарф до глаз и варежки на резинке, чтобы не потерялись. Я сказал маме, что иду гулять. Мама кивнула — она что-то писала по работе, и у неё между бровей была складочка.

Во дворе я первым делом обследовал сугроб у качелей. В сугробе ничего не было, кроме палки и чьей-то потерянной варежки. Варежка была не наша. Я её положил на лавочку — вдруг хозяин найдёт.

Потом я заглянул в беседку. Там сидел голубь и смотрел на меня одним глазом. Голубь был нахохлившийся и очень серьёзный.

— Ты Рождество не видел? — спросил я.

Голубь ничего не ответил и улетел. Наверное, он не знал. Или знал, но не хотел говорить. Голуби вообще скрытные.

Потом я увидел Тоську из пятого подъезда. Тоська — это девочка, которая всегда всё знает. Она стояла у дерева и лепила снеговика. Снеговик получался кривой, но с душой.

— Тоська! — крикнул я. — Ты знаешь, где Рождество?

Тоська посмотрела на меня как на ненормального.

— Рождество — это не вещь, — сказала она. — Его нельзя потерять.

— Можно! — сказал я. — У нас потерялось. Папа в командировке, мама на дежурстве, ёлки нет, гирлянда не горит.

Тоська задумалась. Она отряхнула варежки и сказала:

— Надо его сделать.

— Где?

— Не где, а как, — сказала Тоська и посмотрела на меня, как будто я был снеговиком, а она — скульптором. — Рождество делают. Из чего попало.

Я не очень понял. Как это — делают? Из чего попало? Из мандаринов? Из снега? Из палки?

Но Тоська уже убежала, потому что её позвали домой. А я остался стоять посреди двора и думать.

III

Дома я первым делом залез в шкаф.

В шкафу висели пальто, пахло нафталином и бабушкиными духами. Я нашёл коробку с ёлочными игрушками — она стояла на самой верхней полке, и я до неё еле дотянулся, подставив табуретку и энциклопедию «Животные России». В коробке лежали шары — красные, золотые, с блёстками. Один шар был треснутый, и я подумал, что он, наверное, самый старый. Я его не стал вешать. Я его оставил для чего-то особенного.

Ёлки у нас не было. Но у нас был фикус. Большой, с толстыми листьями, в горшке на подоконнике. Я посмотрел на фикус и сказал:

— Извини. Сегодня ты будешь ёлкой.

Фикус, по-моему, не обиделся. Я повесил на него шары — красный, золотой и ещё один, синий, который нашёлся в кармане старого пальто. Получилось не очень ровно, но зато красиво. Потом я взял бумагу и нарисовал звезду. кривую, но с лучами. Я прикрепил её к верхушке фикуса скотчем.

Потом я сел и стал ждать. Я не знал, чего именно ждать. Наверное, чуда. Но чудо не приходило. За окном стемнело. Снег шёл и шёл. Фикус стоял с шарами и выглядел очень удивлённым.

И тогда я позвонил папе.

IV

Папа ответил не сразу. Сначала были гудки — длинные, как дорога. Потом в трубке что-то щёлкнуло, и папа сказал:

— Артёмка? Ты чего не спишь?

— Пап, — сказал я. — А Рождество точно отменили?

Папа помолчал. Я слышал, как он дышит — далеко-далеко, на другом конце провода.

— Нет, — сказал он наконец. — Не отменили. Просто оно будет другое.

— Какое — другое?

— Такое, где мы не вместе. Но думаем друг о друге. Это тоже Рождество.

Я подумал. Мне не очень понравилось, что оно «другое». Мне хотелось, чтобы было «такое же». Но я не стал спорить.

— Пап, — сказал я. — А ты помнишь, как мы гирлянду вешали? Ну, когда она ещё горела?

— Помню, — сказал папа, и я услышал, что он улыбается. — Ты тогда запутался в проводе и уронил мишуру.

— Ага. И мишура потом была везде. Даже в супе.

— Даже в супе, — согласился папа.

Мы помолчали. В трубке шуршало — как будто снег шёл прямо по проводам.

— Знаешь что, — сказал папа. — Я приеду послезавтра. Утром. И мы нарядим ёлку. Настоящую. Вместе.

— А фикус?

— Фикус тоже оставим. Пусть стоит.

Я положил трубку и посмотрел на фикус. Фикус стоял, как будто гордился. Шары на нём блестели. А за окном вдруг вспыхнула гирлянда — не наша, соседская. Синяя, зелёная, красная. И мне показалось, что она мигает именно мне.

V

Утром пришла мама. Она пришла раньше, чем обещала. Она открыла дверь своим ключом, и я услышал, как она снимает сапоги и тихо говорит:

— Артём? Ты спишь?

Я не спал. Я сидел под одеялом с фонариком и читал книжку про полярников.

— Не сплю! — сказал я и выскочил из-под одеяла.

Мама стояла в дверях. У неё было уставшее лицо, но глаза смеялись. В руках она держала пакет. В пакете были мандарины и маленькая ёлочка — искусственная, но с настоящими шишками. И ещё коробка с печеньем, которое пахло ванилью.

— Я поменялась сменами, — сказала мама. — Не могу же я оставить тебя одного в Рождество.

Я обнял её. Крепко-крепко. Она пахла улицей и немножко — больницей.

Потом мы вместе поставили ёлочку на стол. Она была маленькая, но настоящая — ну, почти. Мы повесили на неё шары из коробки. Тот треснутый шар я повесил на самое видное место — потому что он был самый старый и самый честный.

А потом мама сказала:

— А где гирлянда?

Я принёс гирлянду. Мама включила её в розетку — и гирлянда загорелась. Синяя, зелёная, красная. Как соседская. Как будто ничего и не было.

VI

Папа приехал утром. Стук в дверь — три раза, как он всегда стучит, — и я побежал открывать. Папа стоял на пороге, в снегу, с большой коробкой.

— С Рождеством, — сказал он.

— С Рождеством, — сказал я.

Мы пили чай с печеньем. Фикус стоял на подоконнике с шарами, и ему, по-моему, было очень хорошо. Ёлочка мигала огоньками. Мандарины пахли. Мама смеялась. Папа рассказывал, как он ехал в поезде и познакомился с дядькой, который вёз домой живого кота. Кот всю дорогу орал, как будто его резали, но на самом деле он просто хотел есть.

Я смотрел на них — на маму, на папу, на фикус, на ёлочку, на гирлянду — и думал: а Рождество-то никуда и не пропадало. Оно просто спряталось. А мы его нашли. Точнее, мы его сделали. Из чего попало. Из звонка папе, из маминого печенья, из кривой бумажной звезды, из треснутого шара и старого фикуса.

Тоська была права. Рождество не теряется. Его делают.

VII

А вечером мы пошли гулять. Во дворе горели фонари, и снег блестел, как будто кто-то рассыпал по земле сахар. На лавочке сидел голубь — может, тот самый. Он посмотрел на нас, но не улетел.

Я подумал: наверное, он всё-таки знал, где Рождество. Просто не хотел говорить. Голуби вообще скрытные.

А может, он просто ждал, когда мы его найдём сами.

Конец