Как я съел ваши фаерболы 5

Глава 1

Кирилл Тесленок

Как я съел ваши фаерболы 5

Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша

Читать Первый Том Серии: https://author.today/reader/592319

Граф Соболев очнулся от холода в подушечках лап.

Сознание всплывало медленно, как утопленник в проруби. Первой пришла мысль о шелковом балдахине. Второй мысль была о том, что Аркадий уже должен был подать кофе с коньяком. Третьей пришла реальность.

Вместо балдахина над головой мерцала полупрозрачная стенка энергетической клетки. Под лапами стелился холодный ребристый металл. Пахло озоном, синтетикой и полным отсутствием перспектив.

«Лапами, — отметил граф с тоской. — Опять лапами работать. Значит, не приснилось».

Проша внутри черепа зевнул и поинтересовался, подают ли тут мышей? Граф велел соседу не позориться и начал осматриваться.

Клетка стояла на краю просторного купола. Снаружи, за маскировочной пленкой, угадывалась ноябрьская слякоть родного северогорского леса. Внутри же царила чистота такой степени, что графу, повидавшему императорские приемные, стало неуютно. Ни костра, ни палаток, ни грязи. Вместо всего этого над полом висели голографические столы, и на ближайшем медленно вращалась подробнейшая карта Северогорска.

Его Северогорска, между прочим.

Охотники обустроились в лесу с пугающей деловитостью. Женщина, та самая, с тонким силуэтом, стояла у голограммы и водила пальцами по проекции, разворачивая слои. Командир что-то монтировал в углу. А третий…

Третий сидел ближе всех к клетке. Громадный, как шкаф для трофеев, он неспешно протирал дуло излучателя. Дуло имело диаметр трубы парового отопления. Здоровяк ухаживал за ним нежно, как за первенцем.

Граф прокашлялся. Точнее, попытался. Получилось чихание.

Так. Ладно. Ситуация унизительная, но рабочая. Он, в конце концов, граф Соболев. Тот самый, который выторговывал концессии у имперского казначейства. А ещё два часа смотрел в глаза ревизору Тайной Канцелярии и не моргнул. Эти жестяные наемники должны понять, с кем имеют дело.

А для начала их следует поставить на место. Обозначить иерархию. Каждый переговорщик знает: кто задал тон первым, тот и ведет партию.

Граф выпрямился во весь свой соболиный рост, набрал побольше воздуха в легкие и потянулся к остаткам тотемной силы, чтобы издать рык. Тот самый рык владыки Куньих, от которого у должников седели виски, а у конкурентов лопались винные бокалы.

— Пи-и-и! — вырвалось из горла.

Тонко, с легкой истерической ноткой на конце.

Здоровяк оторвался от излучателя. Меланхолично посмотрел на клетку. Полоса визора на его шлеме мигнула, что, вероятно, означало высшую степень заинтересованности. Потом он вернулся к чистке дула.

Граф сел на холодный металл и некоторое время просто дышал.

Стыд жег изнутри, как проглоченный уголек. Владыка Северогорска. Гроза салонов. Пи-и-и…

Проша сочувственно предложил почесаться, от нервов помогает. Граф с ужасом обнаружил, что задняя лапа уже сама тянется к уху, и волевым усилием ее остановил.

С магией беда, признал он. Про человеческую речь тоже придется забыть. С достоинством, судя по лапе, также намечаются перебои.

Оставался интеллект. Единственный актив, который не отняли ни Волков, ни жабы, ни этот проклятый тотем.

Граф подобрался и стал наблюдать.

Женщина у голограммы работала с проекцией особняка Волковых. Изображение он узнал сразу: угрюмая громада на холме, теперь еще и укутанная слоями защиты. Барьеры на проекции светились рыжими нитями, сплетаясь в купол. Женщина медленно вращала модель, тыкала пальцем в узлы плетения, и после каждого тычка над узлом всплывала красная пометка. Судя по количеству пометок, барьер ей сильноне нравился.

— Кросс, — сказала она. Голос из-под шлема шел чистый, с легкими металлическими нотками. — Структура нелогичная. Тридцать процентов контура вообще не имеет опорных узлов. Оно держится на… — Пауза. — Не знаю. На вере в лучшее?

— Разберись, — отозвался командир, не оборачиваясь.

— А я что делаю? Но такое чувство, что этот купол собирал очень талантливый ребенок из того, что нашел на помойке.

Граф навострил уши. Про талантливого ребенка с помойки она угадала пугающе точно. Инженеры Волковых именно так и работали.

И вот тут в графской голове щелкнуло.

Они не знают. Эти существа пришли из-за грани, у них излучатели и дроны, но местную магию они читают со словарем. Им нужен проводник. Переводчик. Знаток региона.

А в клетке у них сидит человек, который двадцать лет составлял досье на каждый род Северогорска. Который лично подкупал двух поставщиков рун для Особняка Волковых. Который знает слабые места их защиты лучше, чем сами Волковы.

Голос не работает? Плевать. Разум на месте.

Граф подбежал к миске, которую ему кто-то заботливо наполнил серыми галетами. Взял одну галету в лапки, попробовал на зуб. Вкус у галеты был как у прессованной тоски. Зато крошилась она превосходно.

Методично, крошка за крошкой, он начал выкладывать на металлическом полу узор. Ровный, геометрически выверенный. Руну слабости в юго-западном контуре Волковых, тот самый узел, где стыкуются два несовместимых плетения. Он вырисовывал ее с прилежанием первокурсника, высунув от усердия кончик языка, и старался не думать о том, как это смотрится со стороны.

Закончив, граф отступил, оценил работу и добавил финальный штрих. Коготком по металлу, четко и мерно, он отстучал старым имперским полевым шифром, который знал любой военный:

«Я. МОГУ. ПОМОЧЬ».

Стук разнесся по куполу неожиданно звонко.

Женщина обернулась. Секунду ее визор смотрел на клетку, потом она подошла. Синий луч сканера прошелся по графу сверху вниз, задержался на узоре из крошек, вернулся к его морде.

— Кросс, — позвала она. — Взгляни. А зверек-то непростой.

Командир приблизился. Двигался он плавно и тихо для своей брони, и от этой тишины у Проши внутри шерсть встала дыбом. Оба пришельца застыли перед клеткой, изучая крошечный узор и его пушистого автора.

Момент настал.

Граф сел на задние лапки. Выпятил белое пятнышко на груди. Скрестил передние лапки, вложив в позу все столетия породы: и прадеда-генерала, и деда-адмирала, и собственные три ордена. Взгляд его черных глазок-бусинок излучал спокойное превосходство существа, которое готово выслушать ваши предложения, если они будут достаточно интересными.

Сейчас они все поймут и откроют клетку. Извинятся за галеты. Предложат сделку, и он, так уж и быть, возглавит их маленькую карательную экспедицию. Мозг отряда. Со временем, разумеется, подомнет ее под себя. Наемники всегда продаются, вопрос лишь в цене.

Кросс наклонился к клетке. Красная полоса визора неспешно проползла по графу.

— Веста, дай анализ нейроструктуры.

— Уже. — Женщина развернула в воздухе проекцию: светящийся клубок, в котором граф с содроганием опознал человеческий мозг. — Двойная сигнатура. Носитель плюс подселенец.

— Ясно, — сказал Кросс равнодушно. — Местные используют примитивный перенос

«На все сто, невежда!» — оскорбился граф, но кивать начал охотно и энергично. Да. Да, господа. Перед вами владелец. Хозяин земель, счетов и тайн этого города. Присаживайтесь, обсудим условия моего возвращения к власти. Начнем с малого: тело, желательно не старше тридцати, и пятьдесят один процент в вашем предприятии.

Кросс выпрямился и отвернулся к голограмме.

— Пригодится, — бросил он через плечо. — Оставь животное в контейнере, Веста. Подключишь нейроинтерфейсом к навигационному блоку. Будет работать локальным навигатором и живым разминирователем.

Кивание графа замедлилось.

— Питание стандартным пайком, — продолжал командир, уже погружаясь в карту. — Если попытается саботировать маршрут, пустишь на эко-топливо.

Кивание остановилось совсем.

Веста присела перед клеткой на корточки. Из-за пояса она достала пинцет, подцепила им кубик сублимированного мяса и аккуратно просунула сквозь мерцающее поле.

— Хороший био-дрон, — сказала она почти ласково. — Кушай.

Граф Соболев смотрел на пинцет и не двигался.

Где-то в глубинах его сознания рушились дворцы. Темный кардинал Северогорска, человек, чьей подписи ждали министры, мультимиллионер и кавалер трех орденов, только что был официально оприходован как флешка. Умная флешка с функцией навигатора и режимом утилизации в перегной.

Даже Проша притих, ощутив масштаб катастрофы.

Ярость поднялась из графского нутра горячей волной. Благородная, чистая, породистая ярость. Броситься на барьер! Сгореть в энергетическом поле, но не позволить черни обращаться с собой как с прибором! Умереть стоя, как подобает аристократу, а не жить на пайке, как…

Волна дошла до макушки, ударилась о холодный рассудок и начала откатываться.

Умереть стоя, будучи ростом тридцать восемь сантиметров? В клетке, от пинцета? Летопись рода Соболевых определенно не заслуживала такой финальной страницы.

И тут над тактическим столом сменилась проекция.

В воздухе повисло лицо. Молодое, наглое, с ленивым прищуром и едва заметными очертаниями острых ушей над волосами. Под лицом горела строка: «Цель № 1. Приоритет: уничтожение».

Ярослав Волков.

Граф застыл, глядя на голограмму, и внутри него что-то медленно, со скрежетом, повернулось.

Вот он. Щенок, который сожрал его планы, лишил тела. Который разорвал его на куски в собственной гостиной и даже не запомнил этого как значимое событие. А рядом с ним, надо полагать, сейчас пьет чай эта стерва Тьери, продавшая честь за союз с чудовищем. И где-то по городу шастает лисья девка в желтом дождевике, с чьих жаб все и покатилось.

Гордость. Хм.

Граф взвесил гордость на внутренних весах. На другую чашу он положил месть. Весы даже не колебались, чаша с местью пробила пол.

Пусть считают его навигатором. Пусть кормят с пинцета и грозят пустить на эко-топливо. История знает массу примеров, когда прибор переживал своих хозяев. Он приведет этих бронированных истуканов к Волкову кратчайшей дорогой, через каждую щель, которую знает. Он покажет им слабые узлы барьера, слепые зоны часовых, вентиляционные шахты.

А дальше пусть грызутся. Волк против Охотников из-за грани. Кто бы ни победил, победитель выйдет из этой мясорубки ослабленным, и вот тогда скромный пушистый навигатор напомнит о себе.

Куньи умеют ждать. Куньи всегда доедают последними, зато самое вкусное. Бархат лапы, хватки сталь!

«Я покажу вам дорогу, господа Охотники, — подумал граф, и глазки-бусинки холодно блеснули. — Добро пожаловать в Северогорск. Искренне надеюсь, что вы все здесь сдохнете. Но строго после того, как убьете моего врага. Порядок критически важен».

Он подошел к барьеру. Двумя лапками, с достоинством посла, принимающего верительную грамоту, взял с пинцета кубик мяса. Откусил маленький кусочек, изящно, насколько вообще позволяет соболиная анатомия. Прожевал.

Гадость, разумеется. Но переговоры требуют жертв.

Затем граф отставил паек, вышел на середину клетки и коготком принялся чертить по металлическому полу. Линия, поворот, развилка, шахта. Точнейший план вентиляционной системы особняка Волковых проступал штрих за штрихом: от внешней решетки у гаража до узла над гостевым крылом. Он рисовал по памяти, а память у него была злая и потому безупречная.

Веста следила за когтем, и визор ее мигал все чаще. Когда граф вывел последнюю развязку и постучал лапкой по точке входа, она хмыкнула. Звук из-под шлема вышел почти человеческий.

— Умный мальчик, — сказала она и почесала бы его за ухом, если бы не барьер.

Граф вежливо наклонил голову.

«Умный мальчик запомнил тебя первой, дорогуша, — подумал он, дожевывая сублимированное мясо. — Когда все закончится, я пущу тебя на ремни. А из твоего доспеха выйдут прекрасные ночные горшки. Партия, скажем, из шести штук. Подарю вассалам».

Проша внутри черепа осторожно заметил, что мясо, вообще-то, ничего. Похоже на мышку, только без души.

Граф не стал спорить. Впервые за долгое время у них с соседом наметилось полное единство взглядов: на мясо, на маршрут и на светлое будущее, в котором все их враги аккуратно закапывают друг друга.

Оставалось лишь показать дорогу.

В 5ом томе охотится Лига Выдающихся Читателей! Правила те же.

Как заслужить свое место в Стае?

Показать зубы в комментариях:Оставить самый огненный, смешной или вдумчивый отзыв (такой, чтобы Диана запищала от восторга, а Яр одобрительно кивнул);

Включить нюх ищейки (контроль качества):Найти хитрую опечатку, сюжетную дыру, нестыковку в лоре или неработающий закон физики/магии. Лучшие охотники за ошибками получают почетное место!

Предложить классную идею (сюжет или концепт иллюстрации):Самые лучшие и креативные идеи могут быть воплощены Автором на странице романа!

Подкинуть высококалорийный лут (Награда Книге):Поддержать автора щедрой наградой к книге (от 200 ₽, Богатый Волк всё равно Волк). Это чистый белок для музы!

Подписка на Бусти (уровень Бог-Император):Дает право на высшие позиции в иерархии Стаи в конце книги.

Выполнить Тайное Достижение:Сделать нечто такое, что впечатлит автора, не вписываясь в рамки.

Важно:Как и в моих прошлых циклах, эта Доска Почета — живой организм. Пока пишется книга, Лига будет собирать новых участников. А когда роман будет завершен, ваши имена будут навсегда впечатаны в финальную главу — для истории, потомков и моей вечной благодарности.

Прямо сейчас места Вожаков и Ищеек вакантны. Кто первым вонзит клыки и займет место во главе стола? Покажите себя!

Глава 2

ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР

Ксения Тьери

Проснулась Ксения от того, что кто-то дышал ей в затылок.

Дышал горячо, размеренно и с той наглой безмятежностью, с которой дышат только очень сытые хищники. Поперёк её талии лежала рука. Тяжёлая, как приговор апелляционного суда.

Первые три секунды мозг Архимага честно

Потому что проникновение было очень даже санкционированное. Ночью она лично подписала все разрешения. Дважды. А один раз, кажется, даже вслух и в довольно требовательной форме.

Ксения осторожно приоткрыла один глаз.

Президентский люкс «Северной Короны», который она довела до состояния операционной, выглядел так, словно по нему прошёлся небольшой, но целеустремлённый ураган. Алое платье висело на торшере. Рядом валялась чёрная куртка, от которой до сих пор попахивало дымом Бездны. Один её туфель обнаружился на люстре, и о том, как он туда попал, память стыдливо умалчивала.

Хуже всего было другое. На ней самой не было ничего. Ни морока «Маши», ни платья, ни даже завалящего служебного значка. Только одеяло, которое она немедленно подтянула до подбородка, как последний рубеж имперской обороны.

Рядом храпел Ярослав Волков.

Спал он раскинувшись, по-хозяйски заняв две трети кровати, и даже во сне умудрялся выглядеть довольным. Волчьи уши мирно торчали в стороны из растрёпанной шевелюры. На скуле темнел след от её помады, похожий на печать «согласовано».

В голове Ксении со щелчком встали на место два факта.

Факт первый: она, Хранительница Имперского Чистовика, снова переспала с объектом угрозы S-класса. Добровольно, с энтузиазмом и, чего уж там, с колоссальной самоотдачей.

Факт второй, куда страшнее: вчера она стёрла графа Соболева из реальности. Без суда, без ордера. Уложение, которому она служила пятнадцать лет, лежало теперь где-то там же, где её туфель. То есть на люстре.

Внутренний Чистовик, её личная, безупречная картина мироздания, был залит красными чернилами от полей до полей. Поверх каждого параграфа кто-то размашисто написал «а вот и нет».

Ксения села, вцепившись в одеяло, и попыталась разложить панику по пунктам.

Пункт первый: она преступница. Пункт второй: она преступница, которая выспалась впервые за семь лет. Пункт третий: пункт второй не должен смягчать пункт первый, но почему-то смягчает, и это тревожит сильнее всего.

Рядом зашевелились.

Ярослав потянулся всем телом, от души и сладко, как зверь на солнцепёке. Хрустнул позвоночником, зевнул во всю клыкастую пасть и открыл один глаз. Ярко-синий, бездонный и возмутительно ясный для человека, который спал часа четыре.

— Доброе утро, Ксю, — с ленцой произнес он. — Как спалось на месте преступления?

— Это не место преступления, — сухо сказала Ксения.

— Да? А судя по тому, как ты держишь одеяло, ты собираешься давать показания.

Ответить она не успела. Волков сполз с кровати, не испытывая ни малейшего смущения по поводу своей голой задницы, выудил из шкафа гостиничный махровый халат и накинул его на плечи. Завязывать пояс он посчитал излишней формальностью.

Босиком, вразвалочку он прошлёпал к мини-кухне люкса. Открыл холодильник, сунул голову внутрь и застыл, изучая ассортимент с сосредоточенностью сапёра.

А потом Великий Ужас Северогорска, теневой Патриарх, Сын Безумного Бога, при виде которого демоны Бездны писали завещания, задумчиво почесал левую ягодицу.

Ксения смотрела на это, и внутри неё умирало что-то важное. Кажется, остатки пафоса.

Вот этого человека она классифицировала в отчёте как «угрозу цивилизационного уровня». Вот эта угроза сейчас нюхала гостиничные сливки на предмет свежести и недовольно шевелила ушами.

— Ты в курсе, что я тебя вижу? — спросила она.

— В курсе, — не оборачиваясь отозвался Ярослав. — Наслаждайся. Билеты в первый ряд обычно дороже.

— Я имела в виду… — Ксения запнулась. — Неважно.

Зашипела кофеварка. По люксу пополз запах, от которого её тело, предательское, расслабленное, зацелованное и местами слегка покусанное тело, довольно заурчало без всякого разрешения начальства.

Через пять минут Волков вернулся с подносом. Две чашки кофе, гора круассанов, пара пирожных из гостиничной корзины и, зачем-то, одинокий солёный огурец.

Поднос он водрузил прямо на смятую постель, между ними, после чего уселся по-турецки и с видом радушного хозяина пододвинул к ней чашку.

— Огурец зачем? — не выдержала Ксения.

— Для баланса композиции. Всё сладкое, а он один страдает. Напоминает мне тебя на приёме.

— Волков.

— Тьери.

Она набрала воздуха и включила голос, которым обычно зачитывала приговоры целым родам.

— То, что произошло этой ночью, было нарушением всех мыслимых протоколов, служебной этики, а также, вероятно, нескольких законов физики…

— Особенно физики, — согласился он и сунул ей в руку круассан. — Кушай, не жмись. Нарушать протоколы на голодный желудок вредно, у тебя цвет лица становится как у Уложения. Серый и осуждающий.

— Я пытаюсь провести с вами серьёзный разговор!

— О, «вы» вернулось. — Ярослав отхлебнул кофе и ухмыльнулся. — Ксюш, ты ночью переходила на «ты» раз двадцать. Причём один раз в таком контексте, что я до сих пор краснею.

Ксения почувствовала, как уши наливаются жаром. Морока не было, скрыть румянец было нечем. Катастрофа.

— Это не считается. Я была… в состоянии аффекта.

— Пять часов подряд?

— Волков!

Он подался ближе. Халат распахнулся окончательно, и Ксения усилием воли зафиксировала взгляд строго на его переносице. Переносица тоже была наглая, но хотя бы одетая.

— Слушай, — сказал он уже мягче, и в бархатном голосе прорезалось что-то почти честное. — Ты вчера сделала первую в жизни собственную правку. Не по указке Комитета, не по чужому черновику. Свою. И мир, заметь, не рухнул. Рухнула только люстра у Соболева, но ей давно было пора.

— Я нарушила Уложение.

— Уложение нарушило тебя первым. Пятнадцать лет назад, когда заставило задним числом оформить Стрижовых. — Он пожал плечами. — Я это, кстати, съел. Было невкусно. Бумага с привкусом чужой подлости вообще плохо усваивается.

Ксения молчала, обхватив чашку ладонями.

— Переходи на тёмную сторону, Ксюш, — Ярослав протянул ей пирожное, и клыки блеснули в улыбке. — У нас тут вкуснее, законы не жмут, дресс-код свободный, а кофе приносят прямо в постель. Проверено лично, сервис на уровне.

Несколько секунд она буравила его фирменным взглядом Архимага. Тем самым, от которого столичные чиновники начинали каяться в грехах, включая несовершённые.

Волков взгляд выдержал, даже не моргнув. И закусил круассаном.

И тогда Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, гроза трёх губерний, сделала то, чего не делала лет с шести. Она показала ему язык.

Ярослав поперхнулся кофе.

— Так, — сказал он, откашлявшись. — Это заносится в протокол?

— Не было никакого протокола, — с достоинством ответила Ксения, взяла пирожное и откусила.

Пирожное оказалось возмутительно вкусным. Как и всё на этой проклятой тёмной стороне.

Второй круассан она доедала уже в другом настроении. От удивления в глазах Наглого Волчары внутри потеплело.

А ещё что-то внутри щёлкнуло и переключилось. Паника ушла, а на её место, как это всегда бывало у Ксении, пришла работа. Смятая постель незаметно превратилась в оперативный штаб: поднос отодвинут к краю, одеяло переоборудовано в

— Проблема, — сказала она, прожевав. — Соболев мёртв. Точнее, вычеркнут. От него остался пустой халат и кабинет, в котором мы… — короткая пауза, — устроили беспорядок. Комитет рано или поздно запросит отчёт. А у меня нет ни тела, ни протокола, ни законных оснований. Есть только халат.

— Хороший, кстати, халат, — заметил Ярослав. — Шёлковый. Я его понюхал, ничего интересного, трусость и одеколон.

— Ты нюхал улики⁈

— Я всё нюхаю… Так, стоп. — Он поднял ладонь. — Давай сначала. Зачем тебе тело?

— Затем, что смерть графа без тела не оформляется. Формуляр восемнадцать-бэ требует…

— А зачем тебе его смерть?

Ксения открыла рот. И закрыла.

— Вот, — Ярослав удовлетворённо отхлебнул кофе. — Нет тела, значит, нет и дела. Никто не умирал. Граф просто… уехал. Скоропостижно. Осознал глубину своего падения, испугался твоей праведной ярости и рванул за границу в одних тапках.

— Побег, — медленно произнесла Ксения. Внутри что-то заискрило. — Побег подозреваемого оформляется формуляром двенадцать-а, тело не требуется, свидетельские показания заменяются рапортом инспектирующего лица…

— То есть твоим.

— То есть моим. — Она поймала себя на том, что улыбается, и даже не стала это пресекать. — Но нужна причина погрома. Кабинет разрушен, там воронка в паркете и, кажется, отпечаток твоей спины на дубовой панели.

— Твоей, вообще-то.

— Не отвлекайся. Итак, погром.

— Вооружённое сопротивление, — тут же предложил Волков. — Классика жанра. Граф, будучи изобличён неопровержимыми уликами, впал в отчаяние, применил боевые артефакты, разнёс собственный кабинет…

— … в попытке уничтожить компрометирующие документы, — подхватила Ксения, — после чего, воспользовавшись задымлением, скрылся через аварийный портал в неизвестном направлении. Предположительно, за пределы Империи.

— Предположительно, куда-нибудь потеплее. Соболя мёрзнут.

Они переглянулись. Между ними в воздухе почти зримо повисла она, идеальная бюрократическая ложь. Гладкая, с правильными отсылками к формулярам. Произведение искусства.

— Мне это не должно нравиться, — сказала Ксения со вздохом.

— Но нравится.

— Помолчи.

Она вытянула руку, и над ладонью вспыхнуло золотое Перо. Оно соткалось из света, как всегда, безупречное. Только вот писать этим инструментом предстояло чистейшую, придуманную Волком ложь.

Перо, кажется, не возражало. Ксения подозревала, что Перу тоже надоело быть правильным. И он хотело стать «bad girl».

Ярослав подался вперёд, следя за процессом с откровенным восторгом гурмана перед десертом. Зрачки и радужку у него залило чернотой, ноздри дрогнули.

— Пахнет вкусно, — сообщил он. — Твоя магия. Как свежая типографская краска и гроза.

— Не смей это есть.

— Я любуюсь. Молча.

Ксения сделала первый взмах. Золотые строки развернулись в воздухе, каллиграфические, стремительные, и потекли сквозь пространство прямо в логи КМН, в центральные реестры, в Имперский Чистовик. Каждый росчерк ложился точно, вплетая легенду в ткань официальной реальности.

«…оказал вооружённое сопротивление инспектирующему лицу…»

Взмах.

«…в результате применения запрещённых артефактов помещение получило значительные разрушения…»

Взмах.

«…скрылся в неизвестном направлении. Объявлен в федеральный розыск. Счета заморожены, активы арестованы до выяснения».

Последний росчерк, и Перо поставило точку. Точка получилась жирная, окончательная, с лёгким золотым звоном. После чего Перо растаяло, оставив в воздухе запах чернил.

Ксения выдохнула и опустила руки.

— Всё. С этой минуты граф Соболев официально жив, здоров, труслив и находится в бегах. Никто и никогда не будет искать его труп, потому что трупа по документам не существует. Его счета заморожены, активы повисли в воздухе, а репутация рода уничтожена куда надёжнее, чем если бы я его просто казнила.

— Красиво, — с чувством сказал Ярослав и отсалютовал ей кружкой. — За бюрократическую некромантию. Ты только что воскресила покойника ради того, чтобы объявить его в розыск. Я знаю людей, которые за такое продали бы душу. Я, собственно, у пары из них её купил.

— Не знаю никакой некромантии. Не понимаю, о чем ты, — Ксения фыркнула. — Это редактура.

— Ксюш. Ты вписала в государственный реестр живого человека, которого не существует. У этого человека теперь есть маршрут побега, замороженный счёт и, я уверен, скоро появятся показания свидетелей, которые «видели его на вокзале».

— Появятся к четвергу, — невозмутимо подтвердила Ксения. — Я запланировала двух свидетелей и одну размытую фотографию.

Волков посмотрел на неё долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то среднее между восхищением и голодом.

— Выходи за меня, — сказал он.

— Ни. За. Что, — ответила Ксения и отпила кофе.

Но пирожное, второе, последнее, самое вкусное, она всё-таки пододвинула к нему. Пополам.

Дожевать они не успели.

На тумбочке завибрировал серый кристалл связи КМН. Загудел казённо, требовательно, с той особой противностью, с которой умеют звонить только служебные артефакты и тёщи.

Ксения замерла с чашкой на полпути. Триумф идеального преступления скис прямо в воздухе.

— Не бери, — лениво предложил Ярослав. — Скажешь потом, что была в неизвестном направлении. У вас же теперь так модно.

— Тихо.

Она прочистила горло, села ровнее, вернула лицу непроницаемое выражение Хранительницы Имперского Чистовика. То, что Хранительница при этом сидела голая под одеялом с крошками от круассана на ключице, артефакту знать было необязательно. Кристаллы, слава Уложению, передавали только звук.

Пальцы коснулись грани. Кристалл вспыхнул.

— Тьери. Докладывайте, — сказала она холодно.

— Ваше Превосходительство! — голос звучал взволнованно и как-то помято. — Группа вошла в бункер под особняком Соболева. Три уровня вниз, за фальшивой винной кладовой. Мы… мы нашли Разлом, Ваше Превосходительство. Большой.

Ксения кивнула самой себе. Прекрасно. Просто подарок.

У Ярослава дернулось ухо.

— Зафиксируйте по форме семь. Незаконный Разлом на территории поместья окончательно доказывает вину беглого графа. Приобщите к делу о розыске.

— Так точно. Только… — говоривший запнулся, и в этой запинке было что-то нехорошее. — Ваше Превосходительство, он ведёт себя… не по протоколу.

— Разломы не ведут себя, капитан. Разломы фонят, пульсируют и расширяются. Классификация по Уложению, том четвёртый, раздел…

— В том и дело, что он не фонит! — голос сорвался почти на шёпот. — Совсем. Дозиметристы прогнали замеры трижды. Ноль Бездны. Он не пульсирует, не дышит, он… замёрз. Оброс серой изморозью, мёртвой такой, и стабилизировался. Ваше Превосходительство, он прямоугольный.

— Что значит прямоугольный?

— Как дверной проём, — Воронина явно потряхивало. — Стоит посреди бункера идеальная прямоугольная дверь в никуда. И из неё не пахнет магией. Вообще ничем не пахнет. Стерильно, как в морге.

Брови Ксении медленно поползли вверх.

Пятнадцать лет службы. Сотни закрытых Разломов. Она знала о ранах пространства всё, до последней сноски мелким шрифтом. Разлом мог быть каким угодно: рваным, спиральным, кровоточащим, орущим на семи мёртвых языках.

Разлом был раной. А раны не бывают прямоугольными. Прямоугольными бывают только вещи, которые кто-то сделал.

По ту сторону этой аккуратной серой изморози кто-то очень старательно поработал напильником над дырой в мироздании. И убрал за собой.

— Капитан, — сказала она ровно. — Отвести людей на пятьдесят метров. Периметр, полная тишина

— Так точно, Ваше Превосходительство!

Кристалл погас.

В номере стало очень тихо. Ксения повернула голову.

Ярослав стоял у окна с чашкой, поднесённой ко рту, да так и не донесённой. Поза расслабленная, халат нараспашку, лицо сонно-благодушное. Любой посторонний увидел бы мужчину, лениво размышляющего, не выпить ли третий кофе.

Ксения посторонней не была.

Она видела, как под растрёпанными волосами острое волчье ухо развернулось в сторону кристалла ещё на середине доклада. И теперь, в звенящей тишине люкса, это ухо резко, хищно дёрнулось.

Желудок внутри Ярослава уже принюхивался к чему-то, чего в его городе быть не должно.

Ярослав Волков

К особняку Соболевых Ярослав подъезжал в отвратительном настроении, и даже казённая мигалка на крыше служебной кареты Ксении его не веселила.

Хотя обычно веселила. Карета из канцелярского воска, запряжённая големами из судебных томов, с мигалкой выглядела как памятник абсурду. Големы на поворотах шелестели страницами и скрипели переплётами, а встречные водители на всякий случай пристёгивались.

— Ты хмуришься, — заметила Ксения. Алое платье, строгий пучок, взгляд как гильотина. От утренней растрёпанной женщины с крошками на ключице не осталось и следа. — Всю дорогу молчишь. Это подозрительно. Обычно тебя не заткнуть.

— Я думаю.

— О чём?

— О том, что дыры в мироздании не бывают прямоугольными, — Ярослав побарабанил пальцами по колену. — Я жру Разломы с детства, Ксюш. Это как устрицы, только орут громче. И ни разу, ни единого раза, устрица не приползала ко мне в форме дверного проёма с ровными углами.

— Может, местная специфика?

— Может. А может, кто-то очень аккуратный взял рваную рану и зашил её по линейке. И меня интересует, где сейчас этот кто-то со своей линейкой.

Возле особняка уже развернулся полевой лагерь КМН. Мигалки, жёлтые ленты, суета, полтора десятка чистильщиков в тяжёлой броне. При виде выходящей из кареты Ксении вся эта суета мгновенно вытянулась по струнке.

А при виде Ярослава по рядам прошла другая волна. Тихая. Бойцы косились на высокого парня в чёрном смокинге из дымной маны и старательно не встречались с ним глазами. Слухи о том, кто на самом деле хозяин Северогорска, уже разошлись по гарнизону, обросли подробностями и, судя по лицам, парой лишних нулей в количестве жертв.

Ярослава это устраивало. Хорошая репутация экономит уйму зубов.

— Ваше Превосходительство! — капитан вырос перед Ксенией и козырнул так, что хрустнула перчатка. — Периметр выставлен, доступ ограничен, объект… объект без изменений. Висит.

— Фон?

— Ноль, Ваше Превосходительство. По всем шкалам. Приборы, возможно, сломались, мы уже третий комплект меняем.

— Отчёты замеров мне на кристалл каждые десять минут. Оцепление расширить до трёх кварталов, гражданских отселить под предлогом утечки газа. — Ксения раздавала приказы с той скоростью, с которой другие люди дышат. — Прессе ни слова. Кто проболтается, будет до пенсии инвентаризировать проклятые скрепки в хранилище номер четыре. Выполнять.

— Есть!

Вниз вели три уровня лестниц, потайная винная кладовая с фальшивой стеной и длинный бетонный коридор. С каждым метром становилось холоднее, причём холод был неправильный. Не подвальная сырость, не морозец Разлома, от которого обычно ломит клыки. Просто температура падала, ровно и безучастно, как на графике.

А потом коридор кончился, и Ярослав увидел его.

Посреди бункерного зала, в метре над полом, висел прямоугольник. Три метра на два, идеальные углы, идеальные грани. Поверхность затянуло серой изморозью, мёртвой и матовой, как плесень на фотографии. Изморозь не таяла, не искрилась и не росла. Она просто была, словно пришла всерьёз и надолго.

Внутри Ярослава шевельнулся Желудок. Не голодно, но настороженно.

«Так, — подумал Ярослав, — приступаем к дегустации».

Пока Ксения строила у входа операторов с приборами, он неспешно двинулся вокруг прямоугольника. Ноздри работали на полную. Обычно место любого магического безобразия для его носа было как открытая книга: вот здесь фонит Бездна, тут кто-то потел от страха, там уронили каплю крови и полтора заклинания.

Желудок услужливо развернул внутреннюю сводку, как меню в дорогом ресторане.

«Бездна: не обнаружена. Мана: не обнаружена. Органика: не обнаружена. Эмоциональный след: не обнаружен. Съедобность: ноль. Рекомендация: бежать».

Последний пункт Ярослав перечитал дважды. Его Желудок, орган, который однажды с аппетитом переварил проклятие седьмого круга и попросил добавки, рекомендовал бежать.

Он подошёл вплотную и втянул воздух у самой изморози.

Ничем. Пахло ничем. Даже пустота Бездны отдаёт железом и старым голодом. А здесь стоял запах… отсутствия, стерильный, как операционная, из которой вынесли не только больного, но и само понятие болезни.

Кто-то тут был. Кто-то прошёл через эту дверь, потоптался, сделал свои дела и ушёл. И этот кто-то не оставил после себя ни молекулы. Ни чешуйки кожи, ни капли маны, ни завалящей эмоции. Следы вычистили с педантичностью, от которой у Ярослава дёрнулось ухо.

Волк внутри оскалил зубы.

Ярослав неторопливо оглядел зал ещё раз. Операторы КМН возились с приборами, приборы истерили. Ксения стояла к нему спиной и выговаривала капитану что-то про протокол изъятия оборудования.

Расклад был ясен как утренний кофе. Оставить эту дверь Комитету нельзя. Бюрократы обнесут её ленточкой, напишут сорок отчётов, привезут учёных, учёные начнут её ковырять, и в один прекрасный день дверь откроется. А за дверями с такими ровными углами хорошие гости не ходят. За такими дверями живут те, кто сначала стерилизует, а потом заходит.

Значит, дверь надо съесть. Прямо сейчас, пока Ксения подписывает бумажки, а из прямоугольника не полез тот, кто умеет так убираться.

Правда, была одна тонкость. Кусок такого размера и такой природы обычным перекусом не пройдёт. Желудок уже прикидывал калорийность и нервно булькал.

Ярослав достал телефон и отошёл на пару шагов, поворачиваясь спиной к архимагу.

Гудок. Второй. Третий.

На пятом трубку взяли. Из динамика донеслось шуршание одеяла, недовольное сопение и звук, с которым очень беременная и очень божественная девушка переворачивается на другой бок.

Возможно, вместе со всей кроватью.

— Кто-то сейчас умрёт, — сообщила Диана вместо приветствия. Голос у неё был сонный и полный обещаний.

— Доброе утро, Непорочная Волчица.

— Ярик, я тебя просила меня так не называть.

— А что? Исторически точно. Зачала непорочно, ходишь беременная, сияешь. Тебе только нимб и открытку.

— Я тебе этот нимб сейчас на уши натяну. — Одеяло снова зашуршало. — Чего звонишь? У нас с твоим племянником по расписанию сон до полудня, потом сон до вечера. У нас плотный график.

— Дело есть. Я тут нашёл бесхозный Разлом.

— Поздравляю. Съешь его и не мешай людям спать.

— В том и суть. Он странный, Ди. Замороженный, серый и в форме двери. Идеальный прямоугольник, углы хоть в

На том конце помолчали. Сон из голоса Дианы испарился процентов на сорок.

— Совсем ничем?

— Стерильно, как в морге у перфекциониста. Кто-то через него ходил и прибрал за собой до молекулы.

— Фу, — с чувством сказала сестра. — Ненавижу аккуратных. От аккуратных все беды. И что, будешь жрать?

— Буду. Прямо сейчас, пока Комитет не оприходовал. Потому и звоню: кусок здоровый, чужой природы, калорий будет вагон. Желудок уже прогнозирует переход на четвёртый уровень. Пойдёт жёсткая перестройка, так что если я на пару часов выпаду из связи, не паникуй.

— Четвёртый?.. — Диана присвистнула и тут же зевнула, смазав эффект. — А мне твоя изжога прилетает по нашей связи напрямую. В прошлый раз я неделю чувствовала вкус чужого проклятия. Оно было со вкусом лакрицы, Ярик. Лакрицы!

— Зато бесплатно.

— Растяжки на ауре тоже бесплатно. — Она повозилась, устраиваясь. — Ладно. Жуй свой квадрат, я пошла вить кокон и предупреждать племянника, что папа опять обжирается на работе. Если помрёшь от несварения, я заберу твой халат.

— Он тебе велик.

— Дорасту. Всё, спокойной ночи, братозавр.

— Сейчас день, мелкая.

— У беременных богинь всегда ночь, — отрезала Диана и повесила трубку.

Ярослав спрятал телефон и пару секунд просто улыбался в пустоту. Затем улыбка сползла, и он повернулся к прямоугольнику.

Серая изморозь висела перед ним, ровная и наглая, нарушая своим существованием примерно все законы, которые Ярослав чуток уважал. То есть законы физики. Остальные законы он в расчёт не брал.

— Ну что, дверка, — тихо сказал он. — Приятного мне аппетита.

Склеры залила чернота, от края до края. По залу пробежала первая волна давления, приборы КМН тревожно пискнули.

Челюсть пошла вниз. С влажным хрустом суставы раздвинулись за пределы человеческой анатомии, потом за пределы волчьей, потом за пределы приличий. Из распахнутого зева хлынула тьма Бездны, разворачиваясь в Призрачную Пасть с рядами теневых клыков, уходящих куда-то в личную бесконечность Ярослава.

— Волков, что ты де… — Ксения обернулась на писк приборов, и глаза её расширились. — Стой! СТОЯТЬ! Это вещественное доказательство! Оно нарушает законы физики, его надо изучить!

— Вот и изучу, — прошелестела Пасть. — Изнутри.

И Ярослав сделал рывок.

Пространство хрустнуло, как вафля. Не метафорически, а вполне звучно, на весь бункер, с таким сочным «крамс», что у ближайшего оператора КМН отвисла челюсть в жалкой пародии на оригинал.

Огромный кусок реальности вместе с прямоугольником, изморозью и метром окружающего воздуха просто исчез в теневой глотке.

Бункер тряхнуло. Давление скакнуло, взвыли сирены, где-то наверху осыпалась штукатурка. Приборы, третий комплект за утро, дружно показали бесконечность и сгорели.

Тьма схлопнулась обратно. Посреди зала стоял Ярослав в слегка запылённом смокинге, с идеально человеческим лицом, и выглядел как студент, съевший чужой обед из общей холодильной камеры.

Потом он рыгнул. Громко, с раскатом. По залу поплыл запах озона и древней пыли.

— Пардон, — он вытер рот тыльной стороной ладони. — Где мои манеры.

— ВОЛКОВ! — Ксения летела на него, и над её ладонью уже разгоралось золотое Перо, заточенное явно не для каллиграфии. — Ты!.. Ты сожрал единственный в истории Империи стабильный геометрический Разлом! Уникальный объект! Я собиралась его классифицировать!

Ярослав миролюбиво поднял руки.

— Санитарная зачистка, Ваше Превосходительство. Объект фонил неизвестной дрянью и представлял прямую угрозу личному составу. Я, можно сказать, спас твоих бойцов. Грудью. Точнее, желудком.

— Он не фонил! Он показывал ноль по всем шкалам!

— Вот именно. Ноль. Ты когда-нибудь видела, чтобы что-то живое показывало ноль? Ноль показывают только очень мёртвые вещи и очень хорошо замаскированные. Я поставил на второе и не прогадал, потому что на вкус эта штука была как… — он прислушался к себе и поморщился, — как чужая.

— Что значит «чужая»?

— То и значит. Не Бездна, не мана, не наш мир вообще. Как будто откусил от чего-то, что даже не знало, что его можно есть.

Договорить он не успел. Перед внутренним взором вспыхнули строки, огненные и торжественные, каким Желудок становился только по большим праздникам.

«Аномалия неизвестного происхождения поглощена. Анализ структуры… Ошибка. Повторный анализ… Ошибка. Ну и ладно. Запуск протокола эволюции: Чёрный Желудок, уровень 4. Начата полная перестройка организма. Рекомендуется присесть».

Присесть Ярослав не успел тоже.

Внутри, где-то между солнечным сплетением и центром вселенной, зажглось. Не изжога и не боль, а ощущение запущенного реактора: по венам покатился жидкий жар, кости загудели, как рельсы перед поездом, а тень под ногами стала гуще и начала шевелиться сама по себе.

Он согнулся, ухватившись за живот, и сквозь зубы выдохнул.

— Волков? — голос Ксении сменил тональность с прокурорской на встревоженную. Она невольно подалась вперед, и золотое Перо погасло, забытое. — Что с тобой? Ты побледнел!

— Перестройка… четвёртый уровень… — просипел он и умудрился ухмыльнуться. — Всё по плану. Через пару часов буду как новенький. Лучше новенького.

— По плану⁈ Ты сожрал неопознанный объект на месте преступления, не согласовав ни с кем, без экспертизы, без протокола, и у тебя это называется «по плану»⁈

— Ксюш.

— Ты хоть понимаешь, что мне теперь писать в отчёте? «Объект самоустранился в желудок гражданского лица»? Меня же саму на экспертизу отправят!

— Ксюш, — терпеливо повторил Ярослав, пережидая очередную волну жара. — Напиши, что объект дестабилизировался и схлопнулся. Ты же у нас мастер художественной документации, я утром лично наблюдал. Восхищался даже.

— Это… — она задохнулась от возмущения, — это было совсем другое!

— Ага. То было наше преступление, а это моё. Понимаю, обидно.

Перо в её руке гневно вспыхнуло и погасло. Ксения несколько секунд смотрела на согнутого, но довольного Волка, потом устало потёрла переносицу.

— Однажды ты сожрёшь что-нибудь, что сожрёт тебя изнутри.

— Не сегодня, — Ярослав выпрямился, держась за живот, в котором ворочалось и перестраивалось нечто размером с новую эпоху. — Сегодня оно, кажется, просто делает мне ремонт.

Тень под его ногами качнулась и на мгновение показала силуэт волка. Огромного. Куда больше прежнего.

Диана

В спальне Дианы шло тайное заседание самого влиятельного органа власти Северогорска. Намного влиятельнее любых масонских лож Иллюминатов.

Клуба беременях.

Официально клуб назывался «девочки, у меня есть пирожные, заходите». Неофициально здесь решались судьбы Клана, распределялись ресурсы и составлялись списки требований к единственному в доме добытчику.

Диана возлежала на кровати в пижаме с единорогом, обнимая собственный хвост. Анжелика царственно восседала в кресле из сплетённых лиан, которое Игорёк вырастил специально под её осанку. Лужица примостилась на пуфике у окна, тихая и прозрачная, как всегда, и её платье из лилий мирно дышало лепестками.

Три светящихся живота озаряли комнату лучше любого ночника.

— Итак, повестка дня, — Анжелика загнула палец. — Первое. Ярославу пора завозить новую партию клубники.

— Поддерживаю, — сказала Диана. — И, напомните, пусть достанет мне шёлковый халат. Изумрудный. Ярик грозился помереть от несварения, а его халат мне велик, я мерила.

— Ты мерила халат живого брата на случай его смерти? — уточнила Лужица своим певучим голоском.

— Я предусмотрительная. В нашей семье это называется «планирование».

— В нашей семье это называется «мародёрство», — хмыкнула Анжелика. — Второе. Мне нужен банный комплекс. Отдельный, с горячим источником. Я вычитала, что беременным полезно.

— Ты вычитала это в журнале, где на обложке написано «Как выжать из мужа всё»?

— Я вычитала это в медицинском вестнике, — с достоинством ответила Анжелика, и её рыжие волосы предательски мигнули пламенем. — Ну, почти медицинском. Там была статья врача.

— Там была реклама курорта.

— Врач под ней подписался!

Лужица тихонько засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

— А я хочу пруд, — призналась она. — Маленький, но с кувшинками. И чтобы Ярослав сам его выкопал. Не когтями, а лопатой. Мне нравится, когда он копает лопатой, у него такое обиженное лицо делается.

Повисла пауза. Диана и Анжелика посмотрели на Лужицу с новым уважением.

— Тихий омут, — с чувством сказала Диана. — Учитесь, девочки. Мы тут мелочимся с халатами, а человек заказывает эксплуатацию Альфы в чистом виде. Ради искусства.

— Записываем: пруд, лопата, обиженное лицо, — Анжелика загнула третий палец. — Третье. Кто-нибудь вообще в курсе, куда он умотал? Смокинг надел.

— К своей Канцелярии поехал, — Диана зевнула. — К Ксении. У них там любовь, розыск и совместное укрывательство трупов. Всё как у людей.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— А что мне, ревновать? Пусть Мясорубка его дрессирует, у неё бумажки, у него желудок, идеальная пара. Главное, чтобы клубнику завозить не забывал…

Договорить она не успела. Зазвонил телефон.

Диана посмотрела на экран, где высветилось «Братозавр», страдальчески закатила глаза и взяла трубку с интонацией человека, которого оторвали от государственных дел.

— Кто-то сейчас умрёт…

Разговор длился минуты три. Девочки вежливо делали вид, что не подслушивают, и подслушивали изо всех сил. До них долетало: «бесхозный Разлом», «в форме двери», «жуй свой квадрат» и финальное «братозавр».

Диана отбросила телефон на подушки и потёрла глаза.

— Ну что? — не выдержала Анжелика.

— Ваш муж нашёл дверь в никуда и сейчас будет её есть, — доложила Диана. — Говорит, калорийная. Желудок собирается на четвёртый уровень.

— Четвёртый? — лепестки на платье Лужицы тревожно сжались в бутоны. — Это опасно?

— Это эпично. В прошлый раз, когда мы брали третий, Игорек ананасами зацвел. Он до сих пор стесняется.

Она хотела добавить что-то ещё язвительное, но осеклась.

Внутри, глубоко под светящимся животом, что-то дрогнуло. Тонкая струна, натянутая между ней и братом через полгорода, загудела низко и тревожно. По этой струне покатилось эхо: далёкий хруст пространства, вкус древней пыли, а следом первая волна жара.

Ярик откусил. И то, что он откусил, уже начало его перестраивать.

Значит, минут через десять перестройка по резонансу доберётся и до неё. А она тут не одна.

— Так, — Диана села и сделала самое невинное лицо из своего арсенала. — Девочки, заседание объявляю закрытым. Мне нужно… побыть одной.

— С чего вдруг? — Анжелика подозрительно прищурилась.

— Медитация. Беременным полезно. Я вычитала в медицинском вестнике.

— Ты только что высмеяла мой вестник!

— Твой был про бани, мой про духовность. Это разные вестники. — Диана уже мягко, но настойчиво подталкивала обеих к двери, что при её росте и их животах напоминало попытку выгнать из комнаты два дирижабля. — Всё-всё-всё. Клубнику обсудим за ужином. Лужица, пруд я тебе лично пролоббирую, ты гений.

— Диана, — Анжелика упёрлась в дверном проёме. — У тебя ушки прижаты. Ты их прижимаешь, только когда врёшь или когда страшно.

— У меня причёска такая.

— Диана.

— Огонёк. — Голос Мелкой на секунду сменился, из капризного стал ровным и старшим. — Всё хорошо. Правда. Мне просто надо поспать особенным образом, и лучше вам при этом не присутствовать. Идите. Я серьёзно.

Анжелика посмотрела ей в глаза, что-то там прочитала и молча кивнула. Лужица на прощание легко коснулась её плеча прохладными пальцами, и от этого касания стало чуточку легче.

Дверь закрылась.

Диана выдохнула и сползла с кровати. Босые ступни коснулись тёплого пола, под которым, глубоко в фундаменте Логова, дремали корни Игорька. Живот отозвался мягким золотым свечением: Волчонок внутри тоже почуял папину трапезу и заворочался с любопытством. Весь в родню.

— Даже не думай, — сказала она животу. — Сначала родись, потом будешь жрать аномалии. У нас в семье очередь.

Вторая волна эха прокатилась по связи, уже горячее. Времени оставалось немного.

Прошлёпав в центр комнаты, Диана встала среди узоров мха и щёлкнула пальцами. Мысленный приказ ушёл вниз, вширь и вглубь, во все зелёные головы её маленькой армии.

«Мальчики, подъём. Братик обожрался на работе, сейчас нас будет плющить. А местами даже колбасить».

Спальня ожила.

Первыми откликнулись лианы. Толстые, бархатистые, они опустились с потолка, разворачиваясь и потягиваясь после сна. Зубастые бутоны по углам приоткрыли пасти, зевнули и развернулись к окнам и двери, занимая посты.

Затем дрогнул пол. Между досками, бережно раздвинув их, как шторы, пробились корни Игорька. Старый баобаб тянулся к хозяйке снизу, из самого сердца Логова, и в его медленных движениях было столько основательной, дубовой заботы, что Диана невольно улыбнулась.

— Да, милый. Как в тот раз. Только плети получше, Яр в этот раз взял четвёртый уровень, нас будет трясти по-взрослому.

Лианы коснулись её щиколоток. Мягко, вопросительно.

— Давайте.

И они начали плести.

Виток за витком бархатные стебли поднимались по её ногам, обвивали бёдра, ложились внахлёст, как повязка на рану. Живот они огибали особенно бережно, выстраивая вокруг него отдельный каркас из самых толстых, самых мягких плетей. Корни Игорька сплелись снизу в подвесное ложе, приняв её вес, и Диана с блаженным вздохом расслабила ноги. Тело плавно повисло в воздухе, укачиваемое зелёными руками.

Листья смыкались слоями. Широкие, мясистые, они находили один другой и срастались краями. Внутри растущей капсулы разгорался мягкий свет, фиолетовый пополам с зелёным, живой, дышащий.

Третья волна эха ударила уже всерьёз. Где-то на другом конце города её брат-обжора корчился, перестраиваясь под новый уровень, и его жар хлынул по их связи раскалённой рекой.

Но река врезалась в кокон и растеклась по листьям. Флора Бездны пила чужой жар, как удобрение, перегоняла его в рост, и до Дианы доходило уже только тёплое, процеженное.

— Умницы мои, — сонно пробормотала она, обнимая хвост. — Всем премия. Пушку — голубя. Игорьку… Игорьку скажу, что его лишняя ветка ему идёт.

Последние листья сомкнулись над её лицом.

Тьма внутри кокона была правильная. Родная. В такой тьме

Ярик разберётся там. Она разберётся здесь. Разделение труда, как в детстве: он жрёт, она растёт.

Сон накрыл её мягкой волной, и вместе со сном пришла перестройка. Глубоко внутри её собственный Желудок, всегда живший в тени братского, встрепенулся, поймал эхо эволюции и начал неспешно, по-женски обстоятельно перенимать чертежи.

Кокон висел в центре спальни, пульсируя в такт двум сердцам, большому и крохотному.

Через четверть часа за дверью послышались шаги. Ручка двери повернулась.

Кокон отреагировал мгновенно. По его поверхности с тихим шелестом выдвинулись ряды шипов, а ближайший зубастый бутон развернулся к двери и выразительно щёлкнул челюстями.

Смысл послания был ясен без перевода. Не беспокоить. Идёт эволюция.

За дверью пошептались. Потом голос Анжелики проворчал: «Медитация, значит», а голос Лужицы тихо ответил: «Пойдём. Она в самом надёжном месте в городе».

Шаги удалились. Бутон закрыл пасть и снова задремал.

А в тёплой живой темноте спала принцесса Бездны, обнимая хвост и племянника, и снился ей изумрудный халат. По размеру.

Ярослав

Сознание возвращалось ко мне кусками. Причём кусками подозрительно ровными, будто кто-то нарезал его под линейку и теперь складывал обратно по чертежу.

Я лежал на бетонном полу бункера. Аварийные лампы мигали, воздух пах палёным пластиком и остатками растворённой реальности. Пульт у дальней стены дымился, мебель лежала обломками. Судя по всему, моя эволюция проходила бурно, а я это дело благополучно проспал.

Тело гудело. Не болело, а именно гудело, как турбина под нагрузкой. Внутри разворачивалось что-то новое, непривычное. Раньше моя сила была похожа на голодного зверя. Теперь зверь сходил на курсы черчения, и это ощущалось… странно.

На перевёрнутом ящике рядом сидела Ксения. Платиновые волосы рассыпались по плечам, алое платье припорошило бетонной пылью. Обхватив голову руками, она выглядела помятой, но при этом царственной.

Талант, между прочим. Я вот после эволюции выглядел, подозреваю, как коврик у входа в Бездну.

— Живой, — констатировала она, не поднимая головы. — Четыре часа. Ты четыре часа валялся на полу, светился, гремел костями и один раз назвал меня «формуляром моей мечты». Я всё записала.

— Врёшь. Волк такого не мог сказать.

— У Желудка своего спроси, он никогда не врет.

Я попытался сесть, откашляться и вообще вернуть себе достоинство Патриарха. Достоинство возвращаться не спешило. Вместо него из глотки поднялось что-то тяжёлое, я чихнул…

И выплюнул куб.

Идеальный серый куб размером с яблоко, спрессованный из теневой маны до состояния металла. Он ударился о бетон с солидным «бух» и остался лежать. Даже не покатился. Катиться ему было нечем, грани у куба вышли бритвенно-острые, хоть сейчас в палату мер и весов.

Ксения медленно подняла голову. Посмотрела на куб, потом на меня. Взгляд у неё был как у человека, который всю жизнь верил в порядок, а порядок взял и вылетел из чужой носоглотки.

— Ты что сейчас выплюнул?

— Кубик-рубик духовного роста, — я вытер рот. — Не обращай внимания. Побочный эффект высокой гастрономии.

— Яр. У тебя из организма выходят… э-э-э… правильные геометрические тела.

— Зато какие ровные. Хочешь, подарю? Будешь прижимать отчёты, чтоб не разлетались.

Она открыла рот, закрыла, потом молча подняла куб двумя пальцами, взвесила и, что характерно, спрятала в пространственный карман. Бюрократ до мозга костей. Халявное пресс-папье в хозяйстве не пропадёт.

Так, ладно. Пора было провести инвентаризацию себя любимого.

Я прикрыл глаза и позвал Желудок. Тот отозвался мгновенно и с явным удовольствием, развернув перед внутренним взором синий экран. Экран, зараза, тоже стал ровнее. Раньше он висел в сознании вкривь и вкось, как объявление на столбе, а теперь выровнялся по сетке, обзавёлся полями и, кажется, засечками на шрифте.

[ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР. ПОКА ВЫ ИЗОБРАЖАЛИ КОВРИК, ПРОИЗОШЛО СЛЕДУЮЩЕЕ: ]

[Объект «Стерильный Прямоугольник (Антимагический, происхождение: не ваше собачье дело, мы сами в шоке)» усвоен полностью. Уровень 4 разблокирован. Поздравляем. Соболезнуем. Нужное подчеркнуть.]

[Новый режим: МОЛЕКУЛЯРНАЯ ГАСТРОНОМИЯ. Отныне вы перевариваете не только магию, души и чужие амбиции, но и физику. Атомные связи, кристаллические решётки, сплавы, стандарты качества. Мир перестал делиться на «еду» и «не еду». Теперь он делится на «еду» и «еду, которую пока неудобно жевать».]

[Анализ последнего приёма пищи: кремний, титан, следы чужой размерности, четырнадцать тонн педантичности и полное отсутствие чувства юмора. Серьёзно, Шеф. Мы переварили много дряни: проклятия, архидемонов, один раз даже совесть какого-то чиновника, мелкая была, застряла в зубах. Но настолько пресного блюда нам ещё не попадалось. Тот, кто это построил, никогда не смеялся. Учтите на будущее.]

[Побочные эффекты: возможна непроизвольная геометрия выделений (уже заметили, да?), временная тяга к порядку и желание выровнять всё вокруг по сетке. Пройдёт. Наверное.]

[Критическое предупреждение: острый дефицит углеводов. Вы сожрали кусок чужого мироздания, а глюкозы в организме как в понедельник утром. Рекомендация: прекратите жрать заборы и двери, дома вас ждут три беременные женщины и борщ. Борщ, Шеф. Мы всё сказали.]

Я мысленно послал систему лесом. Система мысленно послала мне в ответ смайлик из идеальных окружностей.

Ладно. Раз пошла такая пьянка, проверим боевую часть обновы.

Поднявшись на ноги, я тряхнул кистью привычным жестом, выпуская Призрачные Когти. И замер.

Раньше из моих пальцев выходили рваные теневые лезвия, дымящиеся, живущие своей злой жизнью. Сейчас с кончиков пальцев выдвинулись… резаки. Другого слова не подберу. Геометрически безупречные клинки из спрессованной тени с плазменной кромкой, ровные, как чертёж, и тихие, как хорошая ложь.

Я на пробу полоснул воздух. Пространство разошлось не рваной раной, а идеальным разрезом по линейке, без единой капли хаоса по краям. Разрез повисел секунду и аккуратно, вежливо закрылся сам, будто извинившись за беспокойство.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Мои когти всю жизнь были дикими. А теперь они стали хирургическими.

— Стильно, — сказал я вслух, пряча лёгкую оторопь. — Обнова для волчьих когтей. Зимняя коллекция.

— Это было красиво, — неохотно признала Ксения и встала, отряхивая платье. — И противоестественно. Твоя магия по стилю напоминала нападение хищника на овчарню. А это… это похоже на мою.

— Не льсти себе. Моя ровнее.

— Так, всё, я этого не слышала. Мне нужно наверх, писать отчёт о том, как уникальный объект «дестабилизировался и схлопнулся», — она с ненавистью выделила формулировку голосом. — Потом душ. Потом ещё один душ. Потом…

Договорить ей не дали.

Откуда-то сверху, из темноты вентиляционной шахты, донёсся тихий, назойливый звук. Электронный, ни

Бип. Бип.

Мы с Ксенией переглянулись и подняли головы.

Из шахты бесшумно, без единого магического всплеска, выскользнул шар. Матовый, серый, размером с арбуз, без швов.

Он завис под потолком, повернулся, и из его брюха развернулся веер синих лучей. Лучи прошлись по стенам, по обломкам, по нам.

Нюх сработал раньше мозга. Сквозь стерильный запах металла я поймал тонкую, поганую нотку: спрессованная взрывчатка. Много. Достаточно, чтобы разложить нас обоих на молекулы, а бункер на воспоминания.

И шар, довершив сканирование, двинулся прямо на нас. Писк участился, становясь мерзко-радостным, как у прибора, который нашёл именно то, что искал.

— Ложись! — рявкнул я.

Куда там. Ксения ложиться не привыкла. Перо материализовалось в её руке быстрее, чем я договорил, вспыхнуло золотом, и с росчерка сорвался сгусток карающей магии высшего уровня. Той самой, что вычёркивает из реальности целые рода.

Сгусток врезался в шар. И соскользнул.

Просто соскользнул с матовой поверхности, как вода с раскалённой сковородки, разбрызгался золотыми каплями по стенам и погас. Шар даже не качнулся. Ни царапины, ни вмятины на его сером боку не появилось, только писк стал громче, и лучи жадно вцепились в меня, снимая энергетическую мерку…

Глава 3

Организм договоренностей не помнил

Ярослав

Лицо Ксении надо было видеть. Её магию боялись, от неё бежали, строили эшелонированную оборону. А эта железка отмахнулась от Архимага Империи, как от мошки.

— Оно… — она задохнулась. — Оно проигнорировало Правку. Волков, оно проигнорировало Правку!

— Вижу.

— Так не бывает!

— Уже бывает.

Внутри меня поднялся Альфа. Спокойный, холодный, тот самый, который просыпается, когда на мою территорию и моих женщин наводят прицел. Фокусы Ксении тут бессильны, значит, работаем по-новому.

Я сделал глубокий вдох. Где-то в лёгких, в новых, перестроенных лёгких, отозвалась она. Серая изморозь. Та самая, которую я сожрал вместе с дверью.

Выдох.

Из моего рта вырвалась волна серой мороси, развернулась в воздухе и накрыла шар пятиметровым куполом. Изморозь легла на невидимые границы, застыла, и внутри купола наступила тишина.

Я почувствовал, как в зоне купола погасло всё: остаточные плетения Ксении, фон Бездны, даже моя собственная теневая подпитка у границы. Законы физики продолжали работать честно и скучно, а вот всё, что было сверх физики, просто перестало существовать.

Шар в центре купола пискнул последний раз, коротко и как-то обиженно. Его матовая защита, лишённая внешней подпитки, погасла, лучи втянулись, и высокотехнологичное чудо враждебной инженерии превратилось в обычный кусок железа. Кусок железа послушался единственного оставшегося ему закона, закона тяготения, и с глухим стуком упал на бетон.

Взрыва не случилось. Детонатору тоже требовалось питание, а питание я только что выдохнул из реальности.

— Что… что ты сделал? — тихо спросила Ксения.

— Помыл посуду, — я пошевелил челюстью, привыкая к послевкусию. — Эта штука глушит всё рукотворное. Магию, технику, твои правки, мои когти. Оставляет только голую физику. Я её вчера съел, теперь она работает на меня.

— Ты выдохнул антимагию.

— Я всегда говорил, что у меня тяжёлое дыхание по утрам.

Подойдя к упавшему шару, я присел на корточки. Купол уже развеялся, но железяка не подавала признаков жизни. Титановый корпус, ни шва, ни болта. Раньше мне пришлось бы грызть его минут пять.

Сейчас я взялся за него двумя руками и смял. Просто смял, как бумажный стакан. Пальцы продавили титан, и новая сила, ровная и спокойная, даже не заметила сопротивления. Из недр корпуса я выковырял крошечную пластинку, плату памяти, поднёс к лицу, оглядел.

И сунул в рот.

— Ярик, НЕТ!

— Ярик да, — прочавкал я.

— Ты зачем сожрал вещдок⁈ Опять! Это уже система, тебе лечиться надо!

— Это не поедание улик, Ксюш. Я экспертизу провожу. Быстро, точно и с полным погружением.

Плата хрустела на зубах, как чипсы, только вкус был гаже. Желудок молча принял образец, прогнал через себя и развернул сводку. И вот тут мне стало не до шуток.

[Анализ объекта «Плата памяти»: сплав титана и углеволокна. Производство серийное, стандартизированное. Допуски идеальные. Такие вещи не куют мастера и не творят маги. Индустриализация, Шеф, поток. Тысячи экземпляров.]

[Вкусовой профиль: кремний, холод, полное отсутствие маны. Послевкусие: чужой приказ. Расшифровка фрагмента: «…цель: носители сигнатуры Безумного Бога. Приоритет: захват или утилизация. Статус: сигнатура подтверждена, координаты переданы…»]

[Вердикт Системы: Шеф-Повар, слушайте внимательно и без обычного вашего зубоскальства. Вы имеете дело не с магом, не с демоном и не с очередным графом с манией величия. Против вас вышел целый Завод, который серийно производит средства уничтожения таких, как вы и ваша сестра. И судя по слову «переданы», этот шарик собирал данные. И успешно их отправил куда надо.]

Я поднялся. Остатки утреннего веселья ссыпались с меня, как та бетонная пыль с платья Ксении.

Сигнатура Безумного Бога, значит. Я и Диана. Диана, которая прямо сейчас висела в коконе посреди Логова, беременная, беспомощная на время эволюции, в доме, полном моих женщин.

Координаты переданы.

Насмешка исчезла из моих глаз. Ксения смотрела на меня и, кажется, впервые за всё наше знакомство видела не наглого волка в халате, и даже не любовника.

Я снял все маски. И, надо отдать ей должное, архимаг не отступила ни на шаг.

— Ярослав. Что там?

— Соболев был занюханной закуской, Ксюш, — тихо сказал я. — Разогревом перед основным блюдом. В город пришло что-то сильно хуже нас с тобой, вместе взятых. Оно не колдует, не торгуется и не боится. Как ружье, которое просто убирает.

Я посмотрел наверх, сквозь бетонные перекрытия, туда, где над Северогорском вставало утро.

— И нас уже взяли в прицел.

Чуть позже. Лаборатория Соболева

Додекаэдр я выплюнул с чувством глубокого удовлетворения.

Идеальный двенадцатигранник из смятого титана звякнул о бетон, прокатился между обломками дрона и замер точно в центре красного пятна аварийной подсветки. Даже мусор из меня теперь выходил с претензией на дизайн.

— Изжога прошла, — сообщил я в пространство. — Официально заявляю: апгрейд завершен.

Пространство ответило скрипом каблука по бетонной крошке. Ксения обошла рухнувший шкаф, придерживая шлейф алого платья двумя пальцами, как королева, которую эвакуируют с бала через канализацию.

Волосы у нее растрепались. Платиновый пучок держался на честном слове и одной шпильке. Выглядела она при этом, зараза, лучше, чем весь имперский модный дом вместе взятый.

— Ты только что переварил половину секретной лаборатории Соболева, — сказала она. — Включая приборы, стоившие казне три годовых бюджета Северогорска.

— Они были невкусные. Но питательные.

— Департамент запросит опись уничтоженного имущества.

— Передай Департаменту, что имущество прошло полную

Уголок ее рта дрогнул. За годы службы Мясорубка Уложения научилась давить улыбки в зародыше, но я эти «зародыши» уже различал безошибочно.

Кончики моих пальцев зудели. Внутри, там, где раньше клубился привычный голодный хаос, теперь бурлило нечто новое. Энергия Бездны выстроилась в ровные ряды и требовала строевого смотра.

Желудок сожрал «идеальные углы» брони дрона, серую изморозь глушилок, и все это переварил. А значит, пришло время дегустации.

— Ксю, — я хрустнул пальцами. — Хочешь посмотреть на полевые испытания?

— Испытания чего?

— Меня. Версия четыре ноль. Все жалобы на баги принимаются в письменном виде.

Мишень я выбрал заранее, еще пока ковырялся в развалинах. В дальнем конце уровня, за грудой оплавленных серверов, уцелела гермодверь резервного хранилища. Полметра армированной стали с титановыми ребрами, поверх которых вилась рунная защита. Соболев не поскупился: такую дверь не взял бы и осадный голем.

— Резервное хранилище, — Ксения прищурилась. — По протоколу вскрытие производится комиссией из трех уполномоченных лиц в присутствии…

— В присутствии голодного волка. Комиссия в сборе, кворум есть. Отойди на пару шагов, уполномоченное лицо. Пока в это лицо что-то случайно не прилетело.

Она отошла. Не потому что послушалась, а потому что профессиональное любопытство в ней всегда побеждало протокол. За это я ее, среди прочего, и любил.

Я поднял руку и выпустил Когти.

Раньше это выглядело как выход дикого зверя из клетки. Рваные лезвия тьмы, клубящиеся по краям, шипящие, жрущие свет вокруг себя. Красиво, но неопрятно. Диана называла их «маникюр после апокалипсиса».

Теперь из моих пальцев выдвинулись пять идеально ровных клинков.

Спрессованная тень, отшлифованная до состояния черного стекла. Ни единого завихрения, ни клочка дыма. Только строгие грани и тонкая плазменная кромка, светящаяся по краю холодным белым огнем.

Бездна сошла с конвейера, и конвейер этот явно проектировал перфекционист.

— О, — сказала Ксения, глядя на когти широко распахнутыми глазами.

Одна буква. Но я услышал в ней целый абзац.

Подойдя к двери, я примерился. Бить со всей дури не хотелось: новую игрушку следовало пробовать деликатно, как первый глоток хорошего чая.

Удар крест-накрест. Кисть влево, кисть вниз.

Сталь не заревела, даже не заскрежетала. Раздался тихий шелест, будто кто-то перевернул страницу очень толстой книги.

Секунду ничего не происходило. Потом массивный квадрат стали, титана и мертвых рун качнулся и вывалился наружу. Глухой удар о бетон, облачко пыли, тишина.

В гермодвери зияло окно с безупречно ровными краями.

— Хм, — оценил я. — Даже заусенцев нет.

Ксения подходила к проему медленно, как сапер к незнакомой мине. Красная аварийная лампа мигала над ней, и в этих вспышках ее лицо казалось лицом человека, который увидел нечто на грани дозволенного.

Стянув перчатку, она провела голым пальцем по срезу.

Я услышал, как сбилось ее дыхание. Зрачки расширились, съедая ледяную серость радужки.

— Срез словно отполирован, — прошептала она. — Яр, тут нет линии среза. Вообще. Толщина разреза… — она сглотнула, — меньше атома. Ты… Это даже не разрез. Ты вычел из стали плоскость.

— Звучит как комплимент. Или как статья Уголовного Уложения. С тобой никогда не угадаешь.

— Углы, — она не слушала. Ее палец скользил по грани среза с нежностью, которой я в свой адрес добивался полночи. — Девяносто градусов. Ровно девяносто. Не восемьдесят девять и девять. Это… это стилистически безупречно.

— Ксю.

— Что?

— Ты гладишь дверь нежнее, чем меня. Я щас заревную.

— Я провожу экспертизу.

— А дышишь как на восьмой главе «Орка».

Она отдернула руку и выпрямилась, мгновенно собрав лицо в архимагскую маску. Получилось не очень: щеки предательски розовели даже в красном аварийном свете.

— Способность подлежит регистрации, — сухо сообщила она. — Классификация, паспорт угрозы, ограничения применения в населенных пунктах.

— Обязательно. А еще я узнал, что путь к сердцу женщины лежит через геометрию. Хочешь, я тебе из танка Соболева оригами вырежу? Там наверху один валяется, почти целый. Могу журавлика или лебедя. А хочешь папку для документов… хотя это уже эротика.

— Яр.

— Формата А четыре. С идеальными полями.

Она отвернулась к проему, но я успел заметить, как она прикусила губу. Внутренний перфекционист Ксении Тьери сейчас плясал на столе и требовал продолжения банкета.

И продолжение у меня имелось.

— И да, это была закуска, — сказал я. — Теперь горячее. Помнишь серую дрянь, которой пришельцы заглушили магию?

Ксения обернулась. Вот теперь она слушала по-настоящему, всем телом.

— Изморозь. Антимагическое поле их излучателей. Ты его…

— Сожрал. Оно было на вкус как больничный коридор, но Желудок разобрался. Отойди к стене, Ксю. Сейчас будет тихо.

Я набрал полную грудь воздуха. Внутри что-то щелкнуло, провернулось, как затвор, и я выдохнул.

Серый туман пошел изо рта ровной волной и развернулся вокруг меня идеальной полусферой метров пяти в радиусе. Не клубился, не растекался. Просто встал на место, как крышка на кастрюлю.

И мир внутри купола умер.

Погасли руны на обломках двери. Заткнулся писк расколотых приборов КМН. Даже красные лампы, попавшие в радиус, потухли, оставив внутри купола только серую полумглу, подсвеченную снаружи.

Тишина наступила такая, что я слышал собственный пульс.

— Стерильная зона, — сказал я, и голос прозвучал глухо, как в вате. — Внутри не работает никакая магия. Ни чужая. Ни моя. Только старая добрая физика. Да и то с переборами.

Ксения смотрела на купол секунды три. Потом сделала то, что сделал бы любой уважающий себя Архимаг S-класса на ее месте.

Шагнула внутрь.

Серая граница пропустила ее без сопротивления. Ксения остановилась в двух шагах от меня, повела плечами, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и вскинула руку привычным властным жестом.

— Тогда пусть переварит мою правку.

Она призывала Золотое Перо, одного вида которого хватало, чтобы имперские сенаторы начинали каяться в грехах, включая несовершенные.

Оно появилось. Вспыхнуло над ее ладонью привычным золотым сиянием…

И высохло.

Свет потускнел, как лампочка на последнем издыхании. Золото стекло с артефакта, словно дешевая краска под дождем. Через секунду на ладони Ксении лежало обычное гусиное перо. Помятое, сероватое, с расщепленным кончиком.

Оно качнулось и спланировало на бетонный пол. Жалко, боком. Ксения замерла.

Я видел, как она потянулась к своему Дару. Раз, другой. Лицо ее не изменилось, но пальцы дрогнули, а дыхание участилось. Каналы молчали. Уложение молчало.

Двадцать лет за ее спиной стояла вся мощь Имперского Чистовика. Двадцать лет любое ее слово весило больше приговора. И вот сейчас, в серых пяти метрах моего выдоха, Архимаг Ксения Тьери оказалась просто женщиной в пыльном платье.

В ее глазах мелькнула паника. Настоящая, живая, та самая, которую она прятала даже от себя.

Я пошел к ней. В тишине

Ксения попятилась. Спина ее уперлась в холодную бетонную стену, и отступать стало некуда.

Нависнув над ней, я уперся ладонью в бетон рядом с ее головой. С высоты моего роста она казалась совсем хрупкой. Как-то самое перо на полу.

— Яр, — голос ее почти не дрожал. — Что ты делаешь?

— Хочу проверить систему на хрупкость, — я придвинулся ближе, прижимая ее к стене. Тяжело, всем весом, не оставляя ей ни сантиметра на маневр. — Ты же любишь аудит.

Сквозь тонкую ткань платья я чувствовал, как колотится ее сердце, быстро и неровно, совсем не по протоколу.

Наклонившись к ее уху, я сказал тихо, низко, так, что голос завибрировал у нее где-то в ключицах:

— Здесь нет Уложения, Ксю. Только масса, ускорение и гравитация. И я.

Она выдохнула. С шумом, рвано, как выдыхают, когда снимают тесный корсет после долгого дня.

А потом ее руки, лишенные магии, лишенные Пера, лишенные всей имперской мощи, поднялись и легли мне на плечи. Пальцы сжались. Сильно, до боли, цепляясь за меня, как за единственную опору в рушащемся здании.

— Пятнадцать лет, — прошептала она мне куда-то в шею. — Пятнадцать лет с начала обучения я не могла позволить себе быть беззащитной. Ни секунды. Архимаг не имеет права на слабость. Архимаг всегда на посту.

— А сейчас?

— А сейчас я не Архимаг, — она подняла голову. Глаза у нее блестели, и паники в них больше не было. Было что-то куда более опасное. — Сейчас я в радиусе пяти метров от единственного существа в Империи, которое сильнее меня. И знаешь, что самое возмутительное?

— М?

— Мне это нравится. Внеси в протокол.

— Протокол? — я усмехнулся, чувствуя, как ее пальцы съезжают с плеч ниже, к вороту. — Ксю, ты стоишь в зоне, где не работает даже канцелярия. Здесь нет протоколов. Здесь есть только я, ты и очень холодная стена.

— Стена действительно холодная, — согласилась она деловым тоном, который сочетался с ее рукой на моей груди примерно никак. — Предлагаю… компенсировать теплопотери.

— Одобряю.

Я поймал ее губы своими. Она ответила сразу, жадно, без обычной своей выверенной сдержанности, вцепившись в куртку так, что затрещали швы. В сером вакууме, среди мертвых приборов и бетонной пыли, Порядок целовал Хаос, и физика происходящего меня полностью устраивала.

Ее пальцы нашли молнию моей куртки. Мои ладони легли ей на талию, сминая алый шелк…

И тут купол лопнул.

Пять минут. Ровно столько держался выдох, о чем я, увлекшись полевыми испытаниями совсем другого рода, благополучно забыл. Серая изморозь растаяла, и в мир разом вернулось все: красное мигание ламп, писк умирающих приборов, треск проводки.

И телефон. Мой телефон, который заорал из кармана бодрым рингтоном, потому что Диана лично поставила себе на вызов «Танец маленьких утят».

Ксения застыла с моей молнией в пальцах. Я застыл с ее талией в ладонях.

Утята крякали.

— Не бери, — сказала она.

— Это Диана. Если не взять, она откроет портал прямо сюда. С попкорном.

— Возьми.

Я вытащил телефон, не выпуская Ксению из второй руки.

— Что.

— Муженек! — завопила трубка голосом Анжелики. — Ты там живой? А то у нас тут Диана того… в кокон упаковалась! Я её телефон взяла! Ты скоро?

Я посмотрел на Ксению. Ксения посмотрела на меня.

— Скоро, — сказал я и сунул телефон в карман. — Ксю. Продолжение аудита переносится.

— Внесено в протокол, — она уже поправляла волосы, и Архимаг возвращался в нее на глазах, слой за слоем, как броня. Только глаза остались прежними, теплыми. — Но учти, Яр. Пункт о теплопотерях я из повестки не вычеркну.

— Даже не сомневался. Ты же никогда ничего не вычеркиваешь просто так.

Подобрав с пола помятое гусиное перо, она сунула его за корсаж и шагнула к выходу из бункера. Алый шлейф мел бетонную пыль, как знамя после битвы.

Я двинулся следом, на ходу выпуская Когти. Идеальные грани блеснули плазменной кромкой в красном свете.

Желудок предал меня в самый неподходящий момент. Когда мы с Ксенией уже приближались к выходу на поверхность.

Внутри что-то провернулось со скрежетом. Звук был такой, будто в бетономешалку засыпали ведро шестеренок и попросили ее спеть.

— Так, — сказал я своему организму. — Мы же договаривались.

Организм договоренностей не помнил. Переваренный титан и ещё всякая дрянь закончили усваиваться и теперь требовали выхода. Настойчиво, с процентами.

Меня согнуло пополам. Первый спазм прокатился от желудка к горлу, я кашлянул…

И выплюнул на пол идеальную титановую сферу.

Гладкую, размером с бильярдный шар. Она упала на бетон с мелодичным звоном, покатилась между обломками и остановилась, отражая красный аварийный свет своим безупречным боком.

Я уставился на нее. Сфера безмятежно лежала и сияла.

— Это еще что за…

Договорить не вышло. Второй спазм, кашель, и на пол шлепнулся додекаэдр. Двенадцать граней, все ровные, стыки отполированы. За ним, после третьего приступа, последовала аккуратная пирамидка с основанием сантиметров в пять.

Сын Безумного Бога Бездны. Ужас Северогорска. Высший хищник, при имени которого демоны Разлома писались черным. Ныне я стоял посреди разгромленного бункера и икал геометрическими фигурами, как сломанный автомат с игрушками.

— Ик, — сказал я. Из меня выкатился маленький октаэдр.

За спиной раздались шаги. Ксения выбралась из-за рухнувшего пульта, отряхивая бетонную крошку с алого платья, и замерла, оценивая картину.

Я приготовился к фразе «данное явление подлежит регистрации в реестре аномальных выделений». Вместо этого у Архимага загорелись глаза.

— Ох, — выдохнула она и пошла к фигуркам с таким видом, словно шла к витрине ювелирного.

Присев на корточки, Ксения подняла пирамидку. Взвесила на ладони. Палец скользнул по грани, по ребру, по вершине. Дыхание у нее стало глубоким и медленным, как у сомелье над бокалом коллекционного вина.

— Идеально, — прошептала она. — Погрешность граней… ее нет. Погрешности нет вообще. Волков, твой желудок точнее имперского эталона мер.

— Мой желудок сейчас выдаст еще партию, — мрачно предупредил я. — Ик.

Конус. На этот раз конус.

Ксения уже не слушала. С деловым видом, который я раньше наблюдал только при досмотре секретных архивов, она собирала мои… назовем это «продукцией»… и сортировала на уцелевшем столе. Сферы к сферам, многогранники к многогранникам, пирамидка отдельно, на почетном месте.

— Смотри, какое пресс-папье, — она подняла шар к свету. — Тяжелое, центр масс идеальный, бумаги держать будет намертво. А додекаэдр… это же готовая подставка для печатей. Двенадцать граней, двенадцать печатей, по одной на каждый отдел.

— Я щас стальными бабочками блевану, Ксю.

— Конус можно приспособить под держатель

Я выплюнул очередной куб и посмотрел на нее со всей мрачностью, на которую был способен полубог в моем положении.

— Я Волк, — отчеканил я. — А не завод по производству канцтоваров.

— Но скрепки…

— Если из меня сейчас выйдет дырокол, я лично спущусь в Бездну, воскрешу создателя этого Разлома и убью его еще раз. Медленно. Степлером.

Она прикусила губу. Плечи у нее подрагивали. Мясорубка Уложения, гроза мятежных родов, давилась смехом, прижимая к груди титановую пирамидку, как трофей.

— Внесено в протокол, — выдавила она. — Дыроколы… вычеркиваем из повестки.

Икота, будто удовлетворившись финальным аккордом, прошла. Желудок затих, урчнув напоследок что-то примирительное. Я выпрямился, прислушался к себе и с облегчением понял, что конвейер остановлен.

— Ксю. Иди сюда. Дай что скажу.

Она подошла, все еще сжимая пирамидку. Я пнул обломок дрона носком ботинка.

— Смотри внимательно. Пришельцы не маги. Вообще. Ни капли маны, ни грамма Дара. Чистые технологии из-за грани, и жрут магию, как я жру чужие заклинания. Твои Правки об них разобьются. Ты не сможешь их вычеркнуть, потому что для твоего Пера их как бы… нет. Опечатка, которую нельзя исправить, потому что она написана не чернилами. А на экране монитора.

Ксения медленно кивнула. Пирамидку она поставила на стол. Очень аккуратно.

— Продолжай.

— Их пушки я глушу своим куполом. Стерильный вакуум, ты видела. Внутри дохнет любая энергия, их плазма и лучевики превращаются в дорогие дубинки. И там, внутри, я их порву голыми руками. Физика на моей стороне: я тяжелее, быстрее и намного злее.

— Но.

— Но внутри купола гаснет вся магия. Включая твою. И он ограничен по времени.

Она поняла раньше, чем я договорил. Я видел, как это понимание проходит по ее лицу, слой за слоем, как чернила впитываются в бумагу.

Снаружи купола ее Правки бесполезны против брони Охотников. Внутри купола ее Перо превращается в сувенир. Архимаг S-класса, женщина, одним росчерком стиравшая рода из реальности, в предстоящей драке весила ровно ноль.

— Получается, я балласт, — сказала она ровно. Слишком ровно. Таким голосом зачитывают приговоры. — В бою с пришельцами я расходный материал в графе «сопутствующие потери».

— Ксю…

— Не надо, Яр. Я много лет оцениваю боевую эффективность подразделений. Себя я оценить в состоянии.

Она стояла прямо, подбородок вверх, руки сложены. Идеальная осанка человека, которому очень больно и который скорее сожрет собственное Перо, чем это покажет.

— Спарринг, — сказал я.

— Что?

— Здесь и сейчас. Твой Департамент как решает нерешаемые задачи? Правильно, гоняет их по инстанциям, пока не найдется лазейка. Вот и погоняем. — Я огляделся и нашел взглядом тренировочного голема Соболевых, уцелевшего в углу зала. Трехметровая туша из камня и стали, дежурный спарринг-партнер покойного графа. — Вон наш пришелец. Страшный, железный, магию не жрет только потому, что дохлый. Сойдет.

Набрав воздуха, я выдохнул купол. Серая изморозь развернулась полусферой, накрыв центр зала вместе с големом. Внутри погасли руны, умолк писк приборов, наступила знакомая вакуумная тишина.

— Ты снаружи, — сказал я через границу. — Ищи дырку в правилах. Ты же у нас главная по правилам, вот и найди, где они протекают.

И я пошел на голема.

Разгон, рывок, удар. Каменная туша качнулась, но устояла: вбитые в нее чары сдохли в вакууме, зато масса осталась массой. Я кружил вокруг, бил, отскакивал, имитируя драку с бронированным противником, и краем глаза следил за Ксенией.

Она стояла у самой границы купола. Неподвижно. Только глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок, каждый удар, каждую траекторию.

Я знал этот взгляд. Так она читала компромат на Соболева. Так она правила девятый том «Орка» на полях. Взгляд редактора, ищущего, где в тексте дыра.

И она нашла.

— А если так… — пробормотала она.

Золотое Перо вспыхнуло над ее ладонью. Ксения взмахнула им, коротко и хлестко, как дирижер, и я почувствовал, как реальность за границей купола дрогнула.

— Делай рывок к голему! — скомандовала она. — По дуге, через северный край!

Спорить я не стал. Рывок, дуга, и в трех метрах от границы купола мои подошвы вдруг перестали цепляться за бетон.

Трение исчезло, вычеркнутое из физики одним росчерком. Пол превратился в идеальный лед без льда, и меня, все мои сто с лишним килограммов, понесло по прямой, как шайбу, прямо внутрь купола, прямо на голема.

Я врубился в каменную тушу всей массой на полной скорости. Голем крякнул и отлетел к стене.

А я стоял, смотрел на полосу вычеркнутого трения и видел картину целиком.

Вот идет пришелец. Вот он наступает на невинный с виду бетон, теряет сцепление и, беспомощно размахивая руками, на всей своей высокотехнологичной массе влетает в мой купол. Где его щиты гаснут, пушка становится дубиной, а навстречу уже разворачиваюсь я.

— Ксю, — сказал я с чувством. — Это же читерство.

— Оптимизация, — донеслось снаружи, и в голосе ее звенел азарт, которого я не слышал даже в постели. — Погоди. Я еще не закончила редактуру.

Перо взметнулось снова. За спиной оглушенного голема, у дальней стены, реальность скрутилась и… переформатировалась. Бетонная стена сложилась внутрь идеальным прямоугольным углублением с жесткими гранями, как будто кто-то вдавил в текст мироздания красную строку.

— Абзац! — крикнула Ксения. — Вбивай его в отступ!

Объяснять дважды не потребовалось. Я сгреб поднимающегося голема за каменный загривок, развернулся всем корпусом и метнул трехметровую тушу точно в подготовленную нишу.

Голем вошел в «красную строку» как гвоздь в доску. Жесткие грани стиснули его с трех сторон, лишив люфта, и следующие четыре моих удара пришлись в намертво зафиксированную цель.

На пятом ударе голем перестал быть големом и стал барельефом.

Купол истаял. В зал вернулись красный свет и треск проводки. Я стоял над расплющенными останками, тяжело дыша, и стряхивал каменную крошку с костяшек.

Ксения подошла и встала рядом. Дышала она тоже неровно, платиновая прядь выбилась из пучка и падала на лицо. Она заправила ее за ухо жестом, который у любой другой женщины сошел бы за кокетство.

У нее это выглядело как перезарядка оружия.

— Итого, — произнесла она, разглядывая то, что осталось от голема. — Я могу редактировать всё, что вне купола, включая пол. Убираю трение, ставлю стены, задаю границы страницы. Если надо, то загоню их в твой купол, как опечатки под красную строку.

— А я внутри провожу вычитку, — я хрустнул шеей. — Вручную. Насмерть.

— Они не смогут блочить магию, которая не касается их напрямую. Под Перо ляжет пол под их ногами

— Мы сами эта дыра, Ксю. Ходячий баг: Хаос бьет, Порядок держит, чтобы добыча не убежала. Против такого не заложена контрмера ни в одной броне, потому что ни один идиот за гранью не рассчитывал, что мы будем работать вместе.

Она посмотрела на барельеф из голема. Потом на полосу вычеркнутого трения. И наконец на меня.

И улыбнулась. Не своей дежурной улыбкой для протокола, но настоящей, острой, с хищным изгибом, за которую в столице ее и прозвали Мясорубкой.

— Знаешь, что самое приятное? — спросила она, пряча Перо. — Впервые за двадцать лет я нарушу все инструкции по ведению боя. И мне за это ничего не будет.

— Почему это?

— Потому что отчет писать буду тоже я.

Я расхохотался. Те, кто пришли за нами с сестрой, даже не догадывались о том, что их ждёт…

Глава 4

Магия для эльфов, свинец для мужиков

Логово Волковых

Дядя Боря ворвался в холл так, будто за ним гналась вся налоговая инспекция сразу. Артефакт связи в его кулаке верещал и плевался искрами, а очки съехали на самый кончик носа.

— Ярик звонил! — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за мраморную колонну. — Предупреждал про пришельцев и сказал готовиться! Они могут уже идти к нам! И… и…

— Не мямли, боец! — рявкнул из угла дед Корней. — Диспозицию давай!

— Они глушат магию! — Боря взмахнул артефактом, как белым флагом. — Ярик сказал: у них броня, которая жрёт ману! Руны не сработают! Щиты не сработают! Барьеры не сработают! Мы голые!

В холле стало тихо. Только хрустальная люстра тихонько звякнула под потолком, словно тоже испугалась.

Лиза опустила разводной ключ и посмотрела на Демида. Демид посмотрел на Лизу. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на дальнюю стену, за которой лежали его барьеры. Семь слоёв базальта и рунная вязь в четыре нити. Две недели работы без сна.

— Бесполезны, — прошептал он и вцепился пальцами в волосы. — Всё бесполезно. Я плёл усиливающий контур на внешнем периметре… я туда душу вложил!

— Отставить истерику! — коляска деда Корнея скрипнула, разворачиваясь.

Сочный металлический лязг разнёсся по холлу. Старик загнал в патронник двустволки тяжёлую заговоренную картечь, и звук этот подействовал на всех лучше нашатыря.

Дед не выглядел напуганным. Напротив, ветеран сиял, как начищенный самовар. Единственный глаз горел таким азартом, что Лизе стало слегка не по себе.

Кепка полетела на пол.

— Наконец-то! — гаркнул Корней. — Тридцать лет ждал! Магия… Магия — это для эльфов в лосинах! Сталь, вот выбор мужчин!

Он крутанул колёса и выкатился в центр холла, окидывая пространство взглядом полководца.

— Жестянка! Баррикаду мне! Внучка пока в коконе дозревает, красоту наводит, значит, последняя линия обороны — это мы. Ты, я, Паучиха, землекоп и… — глаз скользнул по дяде Боре, — … и тыловое обеспечение. Беременных и мелких Волчат в подвал под присмотр эльфийки и Дани!

Дядя Боря молча снял с каминной полки графин с настойкой баобаба и сделал глоток прямо из горлышка.

— Я просто хочу сказать, — произнёс он обречённо, — что на ремонт этого холла ушли огромные деньги. Итальянский мрамор. Хрусталь ручной работы, между прочим!

— Спишем на боевые потери, — отрезал дед. — Работаем!

Лиза хрустнула пальцами и улыбнулась.

Улыбка вышла нехорошая. Год назад от такой улыбки она сама упала бы в обморок, если бы увидела себя в зеркало. Впрочем, год назад у неё был французский маникюр, а не мозоли со стальной пылью под ногтями.

Она подошла к парадной лестнице. Кованые перила девятнадцатого века, завитушки, розочки, вензеля покойного прадеда Волковых. Тонны отличного, выдержанного чугуна.

— Только не лестницу, — простонал дядя Боря. — Лизонька, деточка, это же историческое наследие! Оценочная стоимость…

— Дядь Борь, — Лиза положила ладони на перила, — а какая оценочная стоимость у нас с вами? Если нас тут положат?

Боря подумал и сделал второй глоток из графина.

— Работай, деточка, — вздохнул он, сглотнув.

Под её пальцами проступили серебряные жилы, от ключиц до самых запястий, и чугун потёк.

Зрелище завораживало. Столетние перила размякли, как пластилин на батарее, вытянулись длинными чёрными языками и с шипением поползли на пол. Три секунды, и вместо вензелей на мраморе застыли уродливые растопыренные ежи. Каждый шип заточен до бритвенной остроты, каждая грань выверена так, что перекатиться через такого ежа можно только по частям.

Рядом легли капканы. Здоровенные, зубастые, медвежьего калибра, только сжимались они с усилием, которое медведю и не снилось.

— Красота-а, — протянул дед Корней, объезжая ежей по дуге. — Вот это я понимаю искусство. Не то что твои розочки на воротах, землекоп!

Демид всё ещё стоял у стены, бледный, как его любимый известняк.

— Мои барьеры… — начал он.

— Твои барьеры теперь декорация! — дед развернул коляску к нему. — Но руки-то у тебя рабочие остались? Соображай, парень! Магию они глушат. А камень они глушат? Гранит у тебя под ногами тоже испарится, что ли?

Демид моргнул. Потом в его глазах что-то переключилось, и паника уступила место злому инженерному расчёту.

— Ландшафт, — выдохнул он. — Им плевать на руны, но не на геометрию. Я не буду их держать. Я их… направлю.

— Вот! — Корней ткнул в него пальцем. — Растёшь на глазах!

Демид ударил ладонями в пол, и гранит вздыбился.

Плиты полезли из земли с утробным скрежетом, наслаиваясь друг на друга, вырастая косыми стенами. Роскошный холл на глазах превращался в каменную воронку, в горлышко бутылки, и горлышко это выводило любого вошедшего аккурат в одну точку.

Прямо под дуло деда Корнея, или на стальные ежи.

— Коридор смерти, — с гордостью объявил Демид, вытирая пот. — Куда бы они ни сунулись, стены сведут их сюда. По одному, максимум по двое в ряд.

— А тут их встречу я, — дед любовно провёл ветошью по стволам. — И триста восьмой калибр. Здравствуйте, гости дорогие, снимайте панцири, проходите на заклание.

Лиза присыпала капканы каменной пылью, отошла на пару шагов и оценила картину.

Пол усеян скрытыми ловушками. Коридор сужен. Ежи расставлены в шахматном порядке. Выглядело надёжно.

Слишком надёжно. Она поймала себя на том, что это чувство ей не нравится.

— Не хватает вишенки, — сказал дед Корней.

Он прищурился на входную арку, потом задрал голову к потолку.

— В восемьдесят четвёртом под Выборгом мы одну тварь из Бездны так взяли. Здоровая была, зараза, зубов больше, чем у всей нашей роты вместе взятой. Так вот мы ей на башку мост

— С шипами, — повторила Лиза, и серебряные жилы под кожей вспыхнули ярче. — Дед, я тебя обожаю.

— Разговорчики.

Арматуру она потянула прямо из несущих стен. Стальные прутья с визгом полезли из кладки, извиваясь в воздухе, как червяки, и Демид взвыл дурным голосом.

— Стены! Ты мне несущие стены разбираешь! Своды же!..

— Так держи их! — огрызнулась Лиза, не отрываясь от работы. — Ты маг Земли или где?

Демид выругался словами, которых Лиза от него раньше не слышала, и врос ладонями в стену. Камень заскрипел, перераспределяя нагрузку, а прутья тем временем сплетались над входом в единую массу.

— Наступает праздник арматурной содомии! — гордо прокомментировал Чат из темного угла.

— Изыди, ирод! — прикрикнул на него Корней. Чат с визгом скрылся в щели.

Через минуту под потолком висела плита. Монолитная, стальная, ощетинившаяся шипами, тонны на три весом. При взгляде на неё хотелось на всякий случай выйти из здания.

— Триггер, — деловито сказал Демид, уже успокоившийся. Он подлетел к арке и принялся чертить в воздухе светящиеся линии. — Вешаю левитационные руны, вот сюда узел, сюда контур… Как только они наступят на плиту внизу, руна лопнет, и пресс рухнет! Мгновенно! Три тонны на макушку!

Он отступил на шаг, любуясь работой, гордый, как первокурсник на защите диплома.

Тишину разорвал грохот. Дед Корней с размаху ударил прикладом в пол.

— Идиот! — взревел он так, что с люстры посыпался хрусталь. — Архитектурный ты идиот! Ты что Ярик сказал, забыл⁈ Что тебе Борис только что в оба уха орал⁈

Демид застыл с поднятой рукой. И тут до него дошло. Дошло так, что во рту стало сухо.

Броня глушит магию. Всю. Без разбора.

Охотники войдут в холл, их поле подавления накроет арку, и левитационные руны просто перестанут существовать. Три тонны стали рухнут в ту же секунду, как враг подойдёт на дистанцию. То есть до того, как кто-то из них окажется под плитой.

В лучшем случае пресс перекроет им дорогу, и вся ловушка накроется. В худшем… Лиза посмотрела на шипы, потом на осыпающийся с потолка гранит, потом на позиции защитников. В худшем осколками и обломками накроет их самих.

— Мы подготовили самоубийство, — тихо сказала она.

— Именно! — дед швырнул ветошь на колени. — Магический триггер против глушилок! Это как растяжку на честном слове ставить!

— Я… — Демид побелел. — Я переделаю. Я сейчас всё сниму, опущу плиту, мы…

Артефакт в руках дяди Бори заверещал снова. Боря глянул на него и медленно поставил графин на пол.

— Датчики на внешнем периметре, — сказал он ровным, пугающе спокойным голосом. — Кто-то у ворот. Времени нет.

Демид дёрнулся к плите, вскидывая руки для отмены рун.

— Не трогай! — рявкнула Лиза.

Он замер. Все посмотрели на неё.

Серебряные жилы под кожей разгорелись так, что светились сквозь брезент комбинезона, и Ядро в груди, вычищенное когда-то Ярославом, накачанное Бездной и звёздным железом, гудело ровно и мощно, как турбина.

Мысль была простая и злая. Магия сдохнет, как только эти консервные банки войдут в дом. Значит, магия не должна ничего держать. Пусть держит физика. Физику ещё никто не выключал.

— Магия — это лишь инструмент, — пробормотала она, шагая к шахте лифта. — Дед, ты гений.

— Знаю, — согласился Корней. — А что я сделал?

Лиза не ответила. Она рванула решётку шахты, сунула руку внутрь и потянула. Трос, толстый, стальной, в руку толщиной, полез наружу с протяжным стоном.

Его она вплавила прямо в плиту. Не привязала, не зацепила крюком, а вварила намертво, вживила металл в металл, так что теперь их разделить можно было разве что вместе с куском пресса. Магия коснулась стали на две секунды и ушла. Дальше работало только железо.

Второй конец троса Лиза перекинула через несущую балку под потолком. Потом через вторую, соорудив грубую, уродливую, но безотказную систему блоков, и вывела трос вниз, к полу, в мёртвую зону за каменным выступом.

— Демид, дырку мне в базальте. Вот здесь. Узкую.

Демид, уже сообразивший, к чему идёт дело, пробил отверстие одним движением.

Из обрезка водопроводной трубы Лиза за три вдоха выковала шплинт. Массивную стальную чеку с ушком, гладкую, точно подогнанную. Пропустила через петлю троса и вбила в базальт по самое ушко.

Трос натянулся и застыл. Три тонны шипастой смерти повисли под потолком на честном стальном слове.

— А спусковой крючок? — дед подкатился ближе, разглядывая конструкцию.

— А вот.

Из кармана комбинезона Лиза достала моток рояльной струны. Обычной, бритвенно-тонкой, из тех, что Демид использовал для разметки. Ни капли маны, ни единой руны, просто проволока.

Один конец к ушку чеки. Второй через холл, поперёк коридора смерти, на высоте голени, и в тени каменного выступа струна становилась невидимой напрочь.

— Наступают на струну, — Лиза выпрямилась и вытерла ладони о комбинезон, — струна выдёргивает чеку. Чека отпускает трос. Трос отпускает плиту. Плита… — она пожала плечами, — плита делает остальное. Масса, трение, ускорение свободного падения. Враги могут заглушить магию, но Ньютона хрена с два они отменят.

В холле повисла пауза.

Дед Корней подъехал к струне, протянул руку и осторожно тронул её пальцем. Струна отозвалась низким, чистым гудением, как басовая нота на рояле.

— Натяжение правильное, — хмыкнул он. Помолчал, глядя на Лизу снизу вверх единственным глазом. — Молодец, девка. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом из тебя вышел бы толк. Сапёром бы взял. Не глядя.

От старого вояки это было равносильно ордену. Лиза почувствовала, как что-то тёплое толкнулось в груди, но виду не подала. Только фыркнула:

— Под Выборгом небось и дома не приходилось разбирать.

— Под Выборгом, деточка, чего только делать не приходилось, чтобы остановить Бездну. В моменте у нас были лишь лопаты и вера в лучшее.

Артефакт дяди Бори пискнул в последний раз и заглох. Боря аккуратно поставил графин под лестницу, поправил очки и взял с камина монтировку. Держал он её неумело, как бухгалтер, но держал крепко.

— Внешние ворота, — сказал он тихо. — Прошли.

Демид встал у своей каменной воронки, положив ладони на гранит. Лиза перехватила разводной ключ поудобнее, чувствуя привычную, родную тяжесть, и заняла место справа от коляски.

Дед Корней вскинул двустволку, упер приклад в плечо и повёл стволами вдоль коридора смерти. На его лице расплылась улыбка, от которой у нормального человека стыла бы кровь.

— Ну, гости дорогие, — почти ласково произнес он. — Милости просим. У нас тут и ежи, и капканы, и три тонны на десерт.

Свет в холле мигнул и погас. Где-то за стенами, у

Логово ждало.

Граф Соболев

Если бы кто-нибудь месяц назад сказал графу Соболеву, что он будет болтаться в прозрачном контейнере на поясе у бабы в скафандре, граф приказал бы утопить шутника в отстойнике комбината.

А вот поди ж ты. Болтался.

Контейнер мерно покачивался в такт шагам Весты. Внутри пахло стерильностью и чуть-чуть самим графом, потому что соболиное тело, будь оно неладно, линяло от стресса.

«Био-дрон, — мысленно скривился Соболев, вылизывая лапу. Тело требовало, а спорить с инстинктами он устал. — Двадцать поколений за спиной. Личное знакомство с тремя министрами. Био-дрон».

Охотники шли через осенний лес, спускаясь в неглубокий овраг. Шли открыто, не таясь, тремя тусклыми силуэтами среди золотых берёз. Ни разведки, ни охранения, ни малейшей попытки прикрыться.

Так ходят либо идиоты, либо те, кому очень давно никто не мог навредить.

Граф склонялся к первому варианту. Ему так было приятнее.

И тут соболиные уши, чуткие до неприличия, поймали звук. Тонкий, комариный гул высоко над кронами.

Соболев скосил глаза-бусины вверх. Над лесом, размытый маскировочными рунами до состояния дрожащего воздуха, висел имперский гексакоптер. Модель «Сыч-7», если граф не путал каталоги. Тепловизор, считыватель мана-следов, лазерный целеуказатель.

Внутри пушистого тельца всё сладко сжалось.

«Ах вот оно что, — граф прижался носом к стенке контейнера, чтобы не пропустить ни секунды. — Комитет не проспал портал. Комитет работает».

Он узнавал почерк. Никаких дуэлей чести, никаких вызовов и предупреждений. Классический огневой мешок: дрон-наводчик сверху, растяжки по дну оврага, пулемётные позиции на флангах, снайперские пары на господствующих высотах. Гостей заводят в низину и перемалывают перекрёстным огнём, пока от них не останется мокрое место.

Против такого не пляшут даже архимаги.

«Давайте, ребятки, — Соболев довольно зажмурился. — Покажите этим жестянкам, как Империя встречает незваных гостей. А я посмотрю. Из первого ряда, что особенно приятно».

О том, что вместе с Охотниками могут нашинковать и самого Графа, он как-то не подумал. Сказывалось то, что сохранить удалось лишь примерно восемьдесят процентов интеллекта.

Кросс, шагавший впереди, зацепил голенью невидимую нить лазерной растяжки.

И лес взорвался.

Грохнуло так, что контейнер швырнуло вбок, а графа размазало по стенке.

С обеих сторон оврага одновременно рявкнули мины направленного действия, и в Охотников хлестнул ливень вольфрамовой шрапнели. Каждый шарик нёс руну бронебойности, каждый летел втрое быстрее звука. Вековые сосны на пути этого ливня срезало, как траву косой. Стволы в обхват толщиной падали с треском, срубленные на уровне груди.

Пыль ещё не осела, а с флангов уже ударил перекрёстный огонь.

Никаких файерболов и молний из пальцев, которые так любят показывать в лицейских учебниках. Работали тяжёлые рунные пулемёты, плюющиеся сгустками спрессованной плазмы, и работали грамотно, короткими очередями, перекрывая сектора.

С холмов подключились снайперы. Антиматериальные винтовки били с оттяжкой, солидно, и граф знал эти патроны. Дорогущие, штучные, с эффектом пространственного схлопывания. Такая пуля при попадании сминает в точку кубометр всего, что окажется рядом, включая броню, кости и последние слова.

Овраг превратился в ревущий ад из огня, дыма. Земля дрожала. Контейнер трясло, как погремушку в руках младенца, и графу было по-настоящему страшно, но сквозь страх пробивалось злорадное, тёплое ликование.

«Идеально! — мысленно аплодировал он, вцепившись коготками в стенку. — Плотность огня, темп, дисциплина! Имперский стандарт во всей красе! Да от вас, голубчики, даже опилок не останется. А я ведь говорил. Ну, не вам говорил, но говорил же!»

А в следующий миг на овраг упало небо.

Сначала гравитационный пресс вдавил зону поражения в землю, сплющив дым, пламя и сам воздух в тонкий блин. А потом сверху рухнул столб, белый, беззвучный в первую секунду, и камни на дне оврага потекли, оплавляясь в стекло.

Контейнер на поясе Весты даже не нагрелся.

Эта мелочь могла бы насторожить графа уже тогда. Но граф был слишком занят мысленными аплодисментами.

Шторм стих. Дым лениво пополз вверх, открывая дно оврага.

Вместо лесной низины теперь дымился кратер с лужами кипящего шлака. Стеклянная корка потрескивала, остывая. Пахло сгоревшим вольфрамом, озоном и почему-то жжёной хвоей.

Граф открыл глаза, предвкушая приятное зрелище: три лужицы расплавленного металла, и можно начинать переговоры с Комитетом о возвращении титула.

Охотники стояли на тех же местах.

Все трое, в тех же позах. Кросс чуть впереди, Веста слева, Монолит замыкающим. Тусклая броня не оплавилась, не треснула и даже, кажется, не закоптилась. Лишь легкий дымок шел от плечей и шлемов. Вокруг их сапог стеклянная корка была девственно ровной.

У ног Кросса лежала горка вольфрамовых лепёшек. Шрапнель, летевшая быстрее звука, расплющилась о «Нуль-Панцирь», как пластилин о наковальню, и осыпалась вниз аккуратной кучкой.

«Не понял», — сказал граф сам себе. Проша где-то там из своего отнорка сознания предложил притвориться мёртвым.

Кросс неторопливо поднял руку и смахнул с наплечника горстку пепла. Жест был будничный, как у человека, стряхивающего перхоть с пиджака.

Веста присела, подняла со стекла обломок шрапнели и покрутила его в пальцах, разглядывая руну бронебойности с искренним, почти детским любопытством.

— Занятно, — донеслось из-под гладкого шлема. — Они гравируют формулы прямо на поражающих элементах. Вручную. Кросс, ты видел? Это же почти мило. Как вышивка крестиком, только для убийств.

— Сохрани образец, — ровно отозвался Кросс.

— Уже. Хочу такой на полку.

В лесу повисла тишина. Не просто тишина, а особая, звенящая, из тех, что бывают, когда несколько десятков элитных бойцов одновременно понимают, что весь их арсенал только что не сработал.

Граф Соболев чувствовал эту тишину шкурой. Каждым волоском линяющей шкуры.

«Ладно, — мозг интригана лихорадочно искал опору. — Ладно. Щиты. У них просто очень хорошие щиты. Но щит можно продавить. Сейчас перегруппируются, сменят боеприпас и…»

Монолит сделал шаг вперёд.

Здоровяк не спешил и не целился. Он просто повёл дулом своего излучателя в сторону дальнего холма, где под бетонной плитой, маскировочным полем и тремя слоями рунной защиты сидела снайперская пара.

Бледная вспышка. Тихая, как щелчок выключателя.

Холм исчез.

Без взрыва, без грохота, без огня. Просто там, где только что была высота с укреплённой лёжкой, соснами и полутора тысячами тонн грунта, теперь зияла идеально ровная выемка, словно кто-то стёр кусок пейзажа канцелярским ластиком. По краям выемки срез земли блестел, гладкий, как полированный мрамор.

Граф Соболев смотрел на это и чувствовал, как соболиный хвост сам собой поджимается под брюхо.

Кросс щелкнул переключателем на запястье. Из динамика донесся надрывный голос командира Чистильщиков:

— Оружие неэффективно! Всем группам, отход рассыпным строем! Дроны бросить! Повторяю, отход!

И элита Комитета отступила. Молча, профессионально, без паники, перекатами и двойками, растворяясь в

Охотники не собирались их преследовать.

«Так, — граф перевёл дух и заставил себя рассуждать. Давались умные мысли не просто, мозг соболя сопротивлялся, не приспособленный под такое эволюцией. Но Граф не сдавался. — Спокойно. Итог неприятный, но не безнадёжный. Броня у них чудовищная, согласен. Зато они медлительные. Преследовать не стали, инициативу не развили. Значит, скорость — их слабое место. Волчонок быстрый, очень быстрый, он их закрутит, а там…»

Веста подняла руку. Над её наручем развернулся голографический экран, усыпанный зелёными и красными кривыми.

— Сводка по контакту, — произнесла она скучающим тоном дамы, зачитывающей меню в надоевшем ресторане. — Кинетическое воздействие поглощено полностью. Пространственные искажения аннулированы. Термальный удар рассеян с запасом в четыре порядка. Ах да, — она лениво шевельнула пальцем, — их летающих дронов мы перехватили за двенадцать секунд до первого выстрела. Всё это время они смотрели записанный ролик, а не на нас.

Кросс кивнул, не поворачивая головы.

— Настройка щитов под местное оружие завершена. Полностью. Уровень угрозы здешнего гарнизона… — он сделал крошечную паузу, будто сверяясь с внутренней таблицей, — минимальный.

Граф Соболев застыл.

Мозг, тот самый мозг, что двадцать лет плёл интриги на три хода вперёд, что переигрывал министров и покупал архимагов, сейчас медленно, с хрустом, складывал два и два.

Они перехватили дроны до начала боя? То есть они видели всё. Каждую мину, каждую растяжку, каждого снайпера на холме. Видели весь огневой мешок целиком, как на ладони.

И пошли прямо в его центр. На похрен.

Не потому что не заметили. А потому что хотели, чтобы по ним отстрелялись из всего, что есть. Из лучшего, что есть. Мины, плазма, пространственные пули, орбитальный шторм. Полный набор местных гостинцев, любезно предоставленный элитой Империи.

Они использовали лучший спецназ этого мира как бесплатный испытательный стенд. Чистильщики думали, что заманили чудовищ в ловушку, а чудовища просто зашли снять мерки.

«Мамочки, — подумал Соболев, холодея. — Человечество для них… даже не угроза…»

Мысль была не графская, зато предельно честная.

Весь его гениальный план, вся его последняя надежда рассыпалась прямо на глазах. Стравить Охотников с Волковыми, полюбоваться, как хищники рвут друг друга, а потом подобрать объедки. Прекрасный план. Проверенный веками план.

План для мира, где силы сторон хотя бы сопоставимы.

А танку, как выяснилось, глубоко безразлично, сколько муравьёв объединится перед его гусеницами. Хоть волки, хоть лисы, хоть архимаги с печатями.

Зачем танку интриговать, когда гусеницы раздавят всё?

Кросс перехватил излучатель, и затвор лязгнул сухо и коротко, ставя точку лучше любых слов.

— Тесты окончены, — сказал командир Охотников. — Переходим к зачистке. Пленных не брать.

— А как же наш пушистый навигатор? — Веста постучала ногтем по контейнеру, и звук отдался у графа прямо в позвоночнике. — Смотри, как затих. По-моему, он только что пересмотрел всю свою жизнь.

— Био-дрон? Так он не пленный. Просто оборудование, — командир пожал плечами.

— Слышал, милый? — промурлыкала Веста, поднимая контейнер к красной полосе визора. — Ты оборудование. Радуйся, у оборудования есть гарантийный срок.

Граф Соболев забился в дальний угол бокса и постарался стать очень маленьким и очень ненужным. Соболиное тело справлялось с этой задачей блестяще, у тела был талант.

Охотники развернулись и зашагали дальше, в сторону холма Волковых. Мерно, размеренно, с той жуткой неотвратимостью, с какой наступает понедельник.

Позади них остывал стеклянный кратер и дымилась ровная, аккуратная дыра в пейзаже.

Впереди, за лесом, ждало Логово.

«Волчонок, — тоскливо подумал граф, глядя сквозь прозрачную стенку на приближающийся холм. — Я, конечно, желал тебе смерти. Искренне, всей душой желал. Но не такой же. И, главное, не в моём присутствии».

Контейнер мерно покачивался на поясе Весты. Лес молчал.

Ледяной ноябрьский дождь бил по кованым воротам Особняка Волковых. Красивые были ворота. Витые, с волчьими головами, ещё прадедовской работы.

Монолит прошёл сквозь них, не заметив. Просто прошел, повалив их ударом ноги. Металлические створки с грохотом рухнули на землю.

Следом за воротами вспыхнул фиолетовый защитный купол, с рунной вязью в шесть нитей. Здоровяк даже не поднял оружие. Он просто шагнул в барьер, и силовое поле стекло с его «Нуль-Панциря», как вода с гуся, мигнуло и погасло.

Веста запустила дрон над двором. Красная полоса визора лениво считывала данные.

— Магический фон в зоне видимости на нуле, — доложила она. — Защитники сидят за стенами. Судя по всему, ждут смерти.

— Идем клином, — сказал Кросс. — По главной аллее.

В контейнере граф Соболев прижался носом к стеклу и мысленно вздохнул:

«Вы просто с Волковыми ещё не знакомы. Эта семейка даже смерть заставит записаться в очередь и взять талончик».

Да, граф Соболев теперь болел за Волковых. Хотя даже самому себе в этом не признался бы.

В цокольном окне, переоборудованном в отличный ДОТ, дед Корней приник единственным глазом к оптике.

Трое. Идут по аллее клином, не прячась, не пригибаясь. Дождь стекает по тусклой броне.

Наглые. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом твари Бездны тоже так ходили. Первые минут десять.

Дед привычным жестом положил палец на спусковой крючок.

— Гости во дворе, — прохрипел он в рацию. — Демид, открывай танцпол. Лера, соус на подходе. Жестянка, вилки к бою.

— Принято, — отозвались три голоса.

Охотники ступили на брусчатку…

И Демид рванул плиты под ногами в разные стороны, как скатерть из-под посуды, и брусчатка разъехалась с утробным скрежетом.

Монолит с грохотом ухнул в трёхметровую воронку.

— Есть контакт! — рявкнул Корней. — Жестянка, накрывай!

Следом ударила Лиза. Смятые ограды, водопроводные трубы, арматура из развороченного двора, всё это по её воле сорвалось с мест и превратилось в десятки толстых стальных штырей, летящих в воронку со скоростью хорошего снаряда.

Никакой маны в самих штырях не было. Магия лишь придавала ускорение, ничего личного.

Броня Монолита выдержала. Штыри гнулись, плющились, визжали о панцирь. Но с каждым попаданием покорёженный металл наматывался на здоровяка, спрессовывался, заклинивал сочленения, и через пять секунд тяжёлая поддержка отряда сидела в яме, замурованная в кокон из металлолома, как жук в консервной банке.

Веста ушла в сторону изящным прыжком. Приземлилась мягко, на носки.

Точно на неприметную нажимную пластину.

Из замаскированных форсунок под давлением ударила густая зеленоватая струя и окатила её с головы до пояса.

Секунду ничего не происходило. Броня привычно ждала магию, чтобы её погасить.

Магии не было. Была царская водка, заботливо смешанная с пищеварительным ферментом высших химер по авторскому рецепту Валерии Медведевой.

«Нуль-Панцирь» зашипел и задымился.

— Аномалия! — синтезированный голос Весты впервые прозвучал удивленно. — Состав не гасится! Это не мана, это…

— Химия, милочка, — раздался откуда-то из

Веста рванула крепления и отшвырнула оплавленный наплечник. Металл упал в лужу и продолжил там тихо растворяться.

— Интересный состав, — задумчиво произнесла она. — Сохраню образцы для синтеза.

Кросс вскинул излучатель в сторону цокольного окна. Но дед Корней выстрелил первым.

Тяжёлая вольфрамовая картечь триста восьмого калибра, заговоренная на пробитие, влепилась Кроссу точно в шлем.

Магию заговора броня съела, не поморщившись. А вот законы сохранения импульса жрать было нечем. Килограмм вольфрама на сверхзвуке отшвырнул командира Охотников на метр назад.

— Ага! — взревел дед, переламывая стволы. Дымящиеся гильзы звякнули о пол. — Что, консерва, физика жмёт⁈ У нас тут не магия, у нас тут Ньютон, а он мужик злопамятный!

Кросс поднялся. Спокойно, без суеты, как человек, поскользнувшийся на льду перед подчинёнными. На его броне не осталось даже царапины.

Визор моргнул и перестроил картинку.

— Всем: меняем тактику, — произнёс он ровно. — Противник не использует ману напрямую. Кинетика, химические реагенты, ландшафт. Лишим их укрытий.

Монолит в своей яме перестал дёргаться. Вместо этого он медленно повёл заклиненной рукой, и наружу, найдя щель, выдвинулось тяжёлое орудие…

Бледные вспышки ударили веером.

Дед Корней видел такое второй раз в жизни. Стены особняка не взрывались и не горели. Они исчезали. Кусок фасада, эркер с лепниной, половина колоннады, ровные, гладкие дыры в реальности, одна за другой.

ДОТ Корнея испарился через две секунды после того, как Демид выдернул оттуда коляску вместе с дедом сквозь пробитый в полу лаз.

— Фасад теряем! — крикнул Демид, волоча коляску по коридору. Над головой с грохотом складывались перекрытия. — Он дом стирает! Просто стирает, как карандаш!

— Не ной, землекоп! — дед на ходу перезаряжался, зажав ветошь зубами. — Стены дело наживное. Отходим на вторую линию! В оранжерею! Пусть в гости к цветочку сходят!

Охотники шли через развороченный сад. Дождь шипел на оплавленных краях воронок.

Граф Соболев в контейнере на поясе Весты внимательно смотрел вперёд. Соболиные глаза видели в сумерках прекрасно, а память услужливо разворачивала план особняка, который он в свое время выкрал вместе с налоговыми отчётами.

Впереди развилка. Левый коридор, чистый и безопасный, выводил в обход оранжереи прямо к холлу.

А прямо, за стеклянными панелями, начинались джунгли.

Диана-Мелкая перед уходом в кокон оставила своего Пушка на агрессивном режиме охраны. Граф знать этого не мог, но прекрасно видел, как аномально разрослись сорняки и лозы.

«Итак, господа, — граф сделал самую честную мордочку, на какую только способен соболь. — Позвольте предложить вам экскурсию. Ботаническую».

Он заскрёбся лапками по стеклу и настойчиво застучал носом в сторону оранжереи. Потом ещё раз. Потом изобразил панику, мол, слева опасность, слева ужас, идите прямо, прямо спасение.

Веста опустила визор к контейнеру.

— Био-дрон чует угрозу в левом крыле, — сообщила она. — Прямой маршрут читается как чистый. Монолит, ты уже очистил доспех? Иди на прорыв через теплицу.

«Умница, девочка, — граф преданно кивал. — Доверяй „оборудованию“. Техника не врёт. Врут только те, кто в ней сидит».

Монолит, ободравший с себя остатки Лизиного металлолома, вломился в оранжерею плечом вперёд, снеся стеклянную стену.

Три шага он прошёл спокойно. На четвёртом он вступил в нечто хлюпающее.

В Пушке маны было не больше, чем в огурце, вся его чудовищность была честной, выращенной на диете из мясных обрезков и Дианиной любви. Десятки лиан толщиной с ногу, усаженные бритвенными шипами, впились на Охотника со всех сторон разом. Клацнули огромные челюсти.

Броня гасила магию. В лианах магии не было, лишь тупая, голодная, сокрушительная мышечная масса.

Монолит вскинул дуло своей пушки. Бледные вспышки стирали куски теплицы, лианы, грядки с плотоядными ананасами, но на месте каждой стёртой плети из биомассы тут же лезли две новые, а сверху уже лился липкий сок, застывающий на броне пудовыми наростами.

Секрет Пушка был прост, основным телом он закопался в землю, подражая Игорю. Монолит не мог его убить, не пальнул в самого себя.

Через двадцать секунд самый тяжёлый боец отряда превратился в шевелящийся кокон посреди довольно чавкающих зарослей.

Граф Соболев в контейнере продолжал изображать панику: метался, скрёбся, верещал.

А внутри злорадно умывал мордочку.

«Минус один, господа дезинсекторы. Как говаривал мой покойный отец: не знаешь флоры, не лезь в заросли. Отец, правда, говорил про женщин, но суть та же».

Кросс оценил обстановку за полсекунды.

— Монолит нейтрализован биомассой. Извлечение нецелесообразно, потеря темпа. Оставляем, пусть выбирается своими силами. Веста, за мной, к цели.

И они вдвоём ворвались в Главный Холл.

В разгромленный, пыльный, тёмный холл, где среди каменной воронки Демида и присыпанных пылью капканов, невидимая в тени, ждала бритвенно-тонкая струна.

Сапог Кросса зацепил её на втором шаге. Струна выдернула чеку…

Три тонны шипастой стали, никакой маны, чистый Ньютон, рухнули с потолка прямо на командира Охотников.

В подвале Лиза впилась взглядом в экран наблюдения и прошептала:

— Ну. Ну же. Привет от Жестянки.

Глава 5

А шкурку Диане на воротник

Охотники и Граф Соболев

Кросс даже не поднял головы.

Он вскинул руку, и наруч отозвался низким, утробным гулом. Невидимое лезвие резака полоснуло снизу вверх.

Трёхтонная плита ещё в падении развалилась на две идеально ровные половины. Они грянулись об пол по обе стороны от Кросса, подняв тучи пыли, и командир прошёл между ними, не сбившись с шага. Даже плащ не задело.

— Источник кинетической ловушки: балкон, второй ярус, — произнёс он и повёл рукой в сторону.

Демид среагировал на чистых рефлексах. Сгрёб Лизу в охапку и провалился вместе с ней сквозь пол, который сам же и раскрыл.

Через мгновение балкон, где она только что стояла, перестал существовать. Гладкая выемка в стене, и всё.

— Отходим!!! — рёв Корнея в рации перекрыл грохот. — Снаряды всё! Соус всё! Все на нижний ярус, за двери! Живо, живо, это приказ!

Защитники скатывались в подвал по тёмным лестницам. Демид тащил коляску, Лиза прикрывала, на ходу заваривая за собой каждую дверь, Лера отходила последней, спокойно, не ускоряя шага, и напоследок аккуратно закинула в коридор бутыль с чем-то ядрёным, от чего задымился гранит.

Первый этаж остался врагу.

Кросс и Веста стояли посреди руин Главного Холла.

Выглядели они, прямо скажем, уже не как машины на параде. Броня Кросса была покрыта копотью, визор мерцал. Панцирь Весты, изъеденный кислотой, потерял наплечник и дымился в трёх местах. Где-то в оранжерее глухо, безнадёжно бухало орудие Монолита, и после каждого выстрела довольное чавканье

Отряд потерял треть состава и запас прочности.

Но Охотники не остановились.

Кросс подошёл к массивным дверям, ведущим в подвал. Туда, где в тёплой темноте, оплетённый корнями баобаба, висел кокон Дианы, перенесенный туда домочадцами.

Он приложил ладонь к металлу, словно прощупывая толщину. Визор налился ровным алым светом.

— Начинаю резку, — сказал Кросс. — До контакта с объектом «Дочь» предположительно три минуты.

В контейнере на поясе Весты граф Соболев перестал умываться и медленно опустил лапку.

Три минуты. Волков, у тебя осталось три минуты.

«А вот теперь, — подумал граф, забиваясь в угол, — самое время помолиться. Вопрос только, за кого».

Ярослав

Дождь лил сквозь проломленную крышу так, словно небо решило добить то, что не доломали Охотники.

Мы с Ксенией, скрытые мороком кицунэ от сожранного хвоста, замерли на краю разгромленного холла, в тени рухнувшей колонны. Когда-то здесь висели портреты предков Волковых. Теперь предки валялись мордами в лужах кислоты, и, честно говоря, некоторым это даже шло.

Пахло паленой сталью и чужой наглостью.

У бронированных дверей в подвал работал… кажется, его называли Кросс. Плазменный резак в его руках вгрызался в металл ровной белой линией, и двери уже светились красным по шву. За этими дверями сидели беременные женщины моей Стаи. И Диана в коконе.

Помощница по имени Веста страховала командира, стоя вполоборота. Дроны-сканеры висели над ней неподвижной стайкой, как очень внимательные мухи.

На поясе у Весты болтался прозрачный контейнер. Внутри контейнера мокрым комком дрожал соболь.

Знакомая морда. Проша, любимец покойного графа? Как зверек угодил к этим ребятам, я разбираться не собирался. Не до зоозащиты.

Мы с Ксю переглянулись. Болтовня была лишней. За последние сутки мы научились понимать друг друга без слов, что для архимага и полубога, месяц назад дравшихся за бульварный роман, считайте, семейный рекорд.

Я набрал полную грудь воздуха, чувствуя, как в легких ворочается сожранная серая изморозь, подрубил криоскольжение и покатил к Охотникам через холл, бесшумный и неотвратимый, как счет за коммуналку.

И выдохнул.

Серый купол расплескался от моей глотки во все стороны, накрыл двери, Кросса, Весту и половину холла. Изморозь осела на стенах, и мир внутри купола умер. Плазменный резак погас, будто его выдернули из розетки. Дроны посыпались на пол дохлыми жуками. Красные полосы визоров на гладких черепах-шлемах моргнули и потухли.

Тишина упала ватная, глухая. Ни магии, ни техномагии. Только дождь снаружи и мое дыхание внутри.

Вот тут любой нормальный противник запаниковал бы. Заорал, задергался, начал давить на мертвые кнопки.

Кросс просто разжал пальцы. Бесполезный резак звякнул о бетон. Веста тем же плавным движением, каким дамочки достают помаду, вытянула из ножен на бедрах два клинка. Матовый сплав, никакой энергии, чистое честное железо.

Секунда. Ровно столько им понадобилось, чтобы принять новые правила игры.

Профессионалы, чтоб их.

Я рванул вперед. Без когтей, без Желудка, без единой капли Бездны. Только мышцы, масса и очень плохое настроение.

Веста оценила расклад мгновенно. Потеря щитов, потеря сенсоров, впереди разъяренная туша полубога. Охотница крутанула сальто назад, швырнув себя за границу купола, где броня могла перезагрузиться.

Красивый прыжок. Почти получилось.

Снаружи купола ждала Ксения.

Взмах Золотого Пера. На бетоне, ровно в точке приземления, вспыхнуло аккуратное каллиграфическое слово «ЛЁД».

Веста коснулась пола, но трение послало её лесом. Идеально выверенное приземление превратилось в позорный шпагат на катке. Пока охотница ловила баланс, Ксения вторым росчерком выдрала из стены кусок кладки размером с холодильник и швырнула его, как теннисный мячик.

Кладка впечаталась Весте в корпус и вбила ее обратно под серый купол, ко мне. Спасибо, дорогая, с доставкой на дом.

Третий взмах Пера. Вокруг купола с грохотом выросли стены спрессованного базальта, ровные, как поля отформатированного документа.

— Абзацные отступы, — прокомментировала Ксения снаружи с ледяной вежливостью. — Чтобы текст не расползался.

Арена готова. Двое Охотников заперты в зоне, где не работает ничего, кроме кулаков. Моя сила тоже отключилась, но мне хватит и клыков.

Веста поднялась одним текучим движением, отряхнула каменную крошку с наплечника и склонила безликий череп-шлем набок.

— Подавление технологий против носителей технологий, — голос из динамика звучал почти ласково. — Наши же методы, против нас же. Варвары бывают изобретательны. Настолько примитивно, что даже изящно. Я бы записала, но вы сломали мне планшет.

— Пришлешь жалобу почтой, — сказал я. — Голубиной.

И началась мясорубка.

Я ударил Кросса первым. Кулак с гулом грузового состава врезался в кирасу, и сверхпрочный сплав смялся, оставив вмятину с мою ладонь. Любого мага такой удар размазал бы по трем измерениям сразу.

Кросс качнулся, погасил инерцию разворотом корпуса и ушел с линии атаки с грацией, которой позавидовал бы балетный станок. А потом его руки заработали, как поршни.

Локоть. Колено. Основание ладони точно в сустав.

Ребра хрустнули. Больно вспыхнуло где-то под сердцем, и я с легким удивлением понял, что регенерация без магической подпитки ползет со скоростью очереди в поликлинике.

Меня били. По-настоящему, грамотно, с знанием анатомии полубогов, которую эти ребята, похоже, изучали на практике.

Я ухмыльнулся разбитыми губами.

Наконец-то честная драка. Три тела в замкнутом пространстве, и выживет то, которое тяжелее и злее.

Веста зашла с фланга. Клинок свистнул у моей шее.

Ловить лезвия голыми руками не учат ни в одной приличной школе. К счастью, родители оставили нас с сестрой на домашнем обучении. Ладонь сомкнулась на клинке, сталь прорезала кожу до кости, кровь хлынула между пальцами.

Плевать. Рука заживет, а вот шанс упускать нельзя.

Рывок. Разворот. Веста, не выпустившая рукоять, полетела по дуге прямо в собственного командира.

Кросс поймал ее. Разумеется, поймал, погасил инерцию, поставил на ноги, и оба синхронно разошлись в стороны, беря меня в клещи. Ни слова, ни жеста. Они дрались как один организм с двумя телами, закрывая слепые зоны друг друга раньше, чем я успевал их найти.

Броня мялась под моими ударами. Трещала. Но держала. А их удары ломали меня медленно и методично, как отбойный молоток ломает асфальт.

Ничья меня не устраивала. Ничья означала, что рано или поздно купол выдохнется.

Кросса, видимо, посетила та же мысль, только с другого конца. В очередной сшибке он вдруг нырнул под мой замах, поймал мою руку в захват и провел бросок. Идеальный, хрестоматийный, через бедро.

Пол и потолок поменялись местами, и я полетел точнехонько к границе серого купола. Выкинуть меня наружу, разорвать зону, вернуть себе технологии. Логично. Красиво.

Ксения среагировала раньше, чем я долетел.

Взмах Пера. Обломки рухнувшей люстры над головой Кросса перестали быть обломками люстры. В воздухе повисли чугунные гири, каждая

Охотник затормозил, уходя от чугунного града. Второй росчерк отправил в Весту глыбу мрамора размером с рояль. Охотница встретила ее бронированным кулаком, глыба лопнула фонтаном осколков, но инерцию никто не отменял, и Весту отшвырнуло к базальтовой стене.

Я приземлился на все четыре, оттолкнулся и врезался в Кросса. Мы вместе впечатались в бронированную дверь подвала, и та прогнулась с жалобным стоном. Командир Охотников хрюкнул. Впервые за весь бой из него вырвался живой звук, и я решил считать это комплиментом.

А потом стена холла взорвалась.

Через пролом, обдирая с себя обрывки лиан из зимнего сада, внутрь ввалился Монолит. Габаритами он и правда напоминал шкаф, причем шкаф, которым можно таранить крепостные ворота. Аннигиляторная пушка в его лапах смотрелась также естественно, как чайник в моих.

Выбрался, значит. А я так надеялся, что лианы его хотя бы задержат до вторника.

— Монолит, девка на тебе, — коротко бросил Кросс из-под меня, и голос его звучал ровно, будто он диктовал список покупок, а не лежал вмятым в дверь.

Пушка развернулась, и в архимага ударила очередь бледных вспышек.

Щиты против этой дряни бесполезны, и Ксения это знала. Вместо щитов она черкнула Пером что-то стремительное, и пространство перед ней пошло рябью, как страница под мокрым пальцем. Строки реальности сместились. Вспышки антиматерии влетели в искаженную метрику и вышли из нее под другими углами, разнеся в пыль лестницу, камин и чей-то мраморный бюст. Кажется, прадедушкин. Прадедушка не обидится, он и при жизни был так себе.

Ксения контратаковала. Росчерк, и в Монолита ударило вычеркивание, способное стереть из бытия небольшой дом.

Магия стекла с тусклой брони, как вода с гуся. Даже разводов не осталось.

Архимаг не растерялась. Перо взметнулось, и весь строительный мусор холла, балки, куски колонн, обломки перекрытий, поднялся в воздух и градом полетел в Охотника.

Монолит повел стволом. Бледные вспышки распустились веером, и каменный град превратился в пыль еще на подлете. Он расщеплял тонны камня с выражением человека, отмахивающегося от мошкары. Хотя выражения под тем шлемом, подозреваю, не водилось в принципе.

Ксения сменила тактику и вырезала из реальности круг пола прямо под его ногами.

Достойный ход. Против любого другого противника.

Монолит, не прекращая стрелять, ткнул что-то на предплечье. За его спиной ожил антигравитационный ранец, и туша размером со шкаф просто повисла над провалом, а затем поплыла по воздуху, поливая позицию Ксении огнем.

— Прошу прощения, — процедила Ксения, перечеркивая очередную траекторию, — но летающая мебель в моем Уложении не предусмотрена!

— Внеси правку! — рявкнул я, выкручиваясь из захвата Кросса.

— Некогда! Я занята!

Мы увязали. Вся эта карусель застряла в позиционной мясорубке, и время работало не на нас.

И тут дверь подвала вздохнула.

Именно вздохнула. Тяжелый бронированный металл толщиной в ладонь пошел волной изнутри, словно по нему провели пальцем с той стороны. Мы с Кроссом синхронно отпрыгнули друг от друга, что для смертельных врагов выглядело почти трогательно.

Мой серый купол задрожал.

Понимаете, в чем штука. Стерильная зона глушит всё. Мою магию, чужую магию, техномагию, любую пакость с приставкой «мана». Внутри купола не может фонить ничем.

А сквозь щели деформированной двери сочилось густое, осязаемое нечто, как сок через кожуру перезревшего плода. Дверь на глазах обрастала лозами. Призрачными, полупрозрачными, ядовито-зелеными, они прорастали прямо из стали, ветвились, щупали воздух хищными усиками.

Раньше Мелкая не умела растить призрачные лозы. Раньше ее зелень была честной, материальной, кусачей, но понятной. А тут какие-то привидения…

Температура в холле рухнула. Дыхание повалило паром. Дождь, залетавший в пролом крыши, начал застывать в воздухе ледяной крупой. Запахло не озоном и не гарью, а первобытным лесом. Тем самым, доисторическим, где наши предки были не хозяевами, а закуской.

Диана выходила из кокона? И ее аура на четвертом уровне продавливала мой вакуум, как танк продавливает штакетник. Меня, честно говоря, пробрало. Я знал, что сестренка после эволюции станет сильнее. Но чтобы настолько?

Хотя логично, её третий уровень вышел невзрачным. А вот четвертый компенсировал отставание.

Охотники поняли тоже. Даже с дохлой электроникой, даже на аварийных аналоговых потрохах их броня что-то зафиксировала, потому что все трое замерли.

Я почти слышал, как в голове Кросса щелкают шестеренки: броня во вмятинах, щиты подавлены, противник физически равен, снаружи архимаг с Пером, а за дверью просыпается нечто, от чего стынет воздух и глохнут приборы.

Кросс поднял кулак и сделал два коротких жеста.

«Здесь мы умрем. Отходим».

Вот за что я почти уважал этих ребят. Любой демон на их месте полез бы доказывать, что он не тварь дрожащая. Эти просто вычеркнули операцию из плана, как Ксения вычеркивает опечатки.

Монолит швырнул что-то под ноги. Никакой магии, обычная граната: по запаху магний и слепящий порошок, физика в чистом виде, честная, как кирпич.

Холл взорвался белым.

Сетчатку выжгло даже сквозь зажмуренные веки. Ксения вскрикнула где-то сбоку, купол дрогнул, базальтовые стены на миг потеряли хозяйку.

Веста и Кросс выскользнули из зоны в эту самую щель, тремя тенями метнулись вверх, к пролому в крыше, туда, где Ксения не успела дописать «текст» и закрыть небо. Взвыли ранцы.

Я рванул вслепую на запах, на чистой злости. Пальцы, уже с когтями, зона осталась позади, чиркнули по чему-то плотному. Пояс Весты.

Ремень лопнул.

Хозяйка ремня ушла свечой вверх, и через мгновение все трое растворились в ноябрьском дожде, как будто их и не было. Только мокрый ветер хлопнул на прощание обрывком кровельного железа.

А к моим ногам, кувыркаясь, шлепнулся контейнер.

Прозрачный пластик треснул от удара о залитый водой пол. Из трещины, отплевываясь и барахтаясь, вывалился соболь. Мокрый насквозь, грязный, с прилипшей ко лбу шерсткой, жалкий до слез.

Дым и слепящая взвесь медленно оседали. Я стоял посреди руин родового холла, тяжело дышал и слизывал кровь с разбитой губы. Кровь отдавала железом и незаконченным делом.

Ксения подошла, элегантно переступая через лужи, будто шла не по полю боя, а по подиуму. Даже шлейф алого платья умудрился остаться чистым. Подозреваю, грязь просто не имела допуска к ее гардеробу.

— Улетели, — констатировала она, глядя в пролом крыши. — Я не успела закрыть небо. Досадная лакуна в тексте.

— Вернутся, — сказал я. — С правками.

— Пусть возвращаются. Я как раз освежу к тому времени раздел «Санкции».

Соболь у наших ног тем временем пришел в себя. Зверек сел на задние лапки, сложил передние в молитвенном жесте и заработал ими в воздухе, как заправский попрошайка

Весь его вид кричал: «Слава Бездне, вы пришли! Я всегда болел за вас! Клянусь маминой шубой, только за вас!»

— Проша, — узнала Ксения и чуть приподняла бровь. — Фамильяр покойного графа. Как трогательно. Охотники таскали его на поясе, будто брелок.

— Ага, — я присел на корточки и посмотрел зверьку в глаза. — Выжил, значит, пушистый. Везучий ты парень.

Соболь закивал так энергично, что с ушей полетели брызги. Лапки заработали еще жалобнее. Дай, мол, вкусняшку, добрый волк, я хороший, я свой.

Что-то в этих глазках-бусинах мне не нравилось. Слишком осмысленно попрошайничал. С другой стороны, после Охотников, гранаты и купания в луже осмысленным станет кто угодно.

За моей спиной снова застонала дверь подвала. Призрачные лозы на металле шевельнулись, потянулись к пролому в крыше, к дождю, к небу.

Изнутри, глухо, сквозь сталь и биоэнергию, донесся импульс. Сонный, капризный и до боли родной:

«Яри-и-ик… а чего у нас так холодно? Игорек на дверь жалуется, почему она такая невкусная?»

Я выдохнул и почувствовал, как впервые за эту ночь отпускает.

— Не грызи дверь, Мелкая, — крикнул я. — Сейчас открою.

«А завтрак будет?»

— Будет.

«А этот мужик с вами кто такой? Он тоже будет есть? Если что, я делится не буду!»

Мужик? Мы с Ксенией переглянулись. Соболь у наших ног почему-то перестал попрошайничать и очень медленно, очень аккуратно попятился за обломок колонны.

Дождь продолжал хлестать через дыру в потолке, деловито смывая с пола кровь, копоть и остатки моего терпения.

Из-за баррикады рухнувших шкафов, лязгая колесами по битому кирпичу, выкатился дед Корней. Коляска потеряла половину краски, сам дед приобрел ровный слой копоти, а на его коленях уютно дымилась двустволка.

Я принюхался и навострил уши. Пульс у деда ровный, аура целая, ребра на месте. Живой, чертяка.

— Докладываю, Альфа, — Корней подкатил ближе и сплюнул каменную крошку. — Потери среди личного состава: ноль. Ущерб: фасад, половина холла и оранжерея. Девки твои сидят в бункере, целы, только Валерия ругается, что ей эксперимент сорвали. Ругается, значит, здорова.

— А консервы?

— А консервы огребли, — дед оскалился с мрачным удовольствием. — Лера одного кислотой умыла, аж броня зашипела. Землекоп зеленый второму подкоп под ногами устроил. А я третьему в визор килограмм вольфрама всадил. В упор. В восемьдесят четвертом под Выборгом мы такие черепушки на счетчик брали.

— Я про консервы из холодильника, ну ладно… Визор выдержал?

— Выдержал, зараза, — Корней с досадой погладил дробовик по стволам, как обиженного пса. — Но осадочек у него остался. Трещина во всю морду. Пусть теперь мир через паутинку разглядывает.

Я хлопнул старика по плечу. Аккуратно, вполсилы, чтобы ветеран не поехал вместе с коляской проверять прочность дальней стены.

— Отличная работа, командир. Фасад отстроим.

— Фасад-то отстроим, — проворчал дед и вытянул откуда-то из недр коляски банку соленых огурцов. Крышка чпокнула. — Ты мне лучше скажи, что это за упыри были. Магия с них стекает, картечь их только чешет. Я в них две обоймы заговоренных высадил, эффект как от семечек.

— Охотники из-за грани. Пришли за мной и Мелкой.

— Ясненько, — Корней с хрустом откусил половину огурца и прожевал. — Значит, огнеметы, траншеи и минные поля по периметру. Я всегда говорил: без укрепрайона живем, как голые на плацу.

Спорить с дедом об обороне я не стал. Себе дороже. Вместо этого пошел к двери подвала.

Точнее, к тому, что раньше называлось дверью. Теперь бронированная плита толщиной в ладонь скрывалась под изумрудными лозами Игорька, сплетенными в плотный, пульсирующий кокон. Сквозь переплетение пробивался мягкий фиолетовый свет, и воздух вокруг застыл в минусовой температуре. Иней полз по стенам аккуратными папоротниковыми узорами.

Я положил ладонь на лозы. Растение узнало меня, вздрогнуло и послушно раздвинулось, открывая щель.

Внутри, в зеленом коконе, свернувшись калачиком, спала моя сестра. Я не видел её, но каким-то образом чувствовал, как самого себя.

Белые ушки подрагивали во сне, хвост был обнят обеими руками, как любимая подушка. Аура вокруг нее гудела трансформаторной будкой, перестраиваясь на четвертый уровень, а живот мягко светился изнутри теплым золотисто-фиолетовым.

Гибрид Лисы и Волка рос по расписанию. В отличие от всего остального в этом доме.

На таком расстоянии мы могли говорить без слов. Сознание Дианы ткнулось в мое, теплое и ворчливое.

«Братозавр, вы там скоро доремонтируете? Грохочете, как стадо пьяных големов. Спать мешаете».

«Извини, Мелкая. Гости невоспитанные попались».

«И между прочим, у меня изжога от твоей серой гадости. Ты своим вакуумом весь дом провонял. На вкус как несоленая манная каша».

«Ты умудрилась попробовать вакуум на вкус?»

«Я всё пробую на вкус. Это называется научный подход».

Носик за лозами недовольно сморщился. Потом ноздри дрогнули, и один глаз приоткрылся, сверкнув фиолетовым.

«О-о-о. Чую Мясорубку. Здрасьте, Ваше Превосходительство! Хорошо пахнете. Чернилами и превосходством».

Ксения, стоявшая в трех шагах позади, вежливо наклонила голову. Слышать она не могла, но каким-то образом учуяла, что речь о ней. Архимаги вообще подозрительно догадливые.

«Передай ей, — сонно продолжила Диана, — если найдет мне по дороге изумрудный шелк, настоящий, а не эту синтетику из бутика, то я прощу ей вторжение на нашу территорию. Так и быть».

«Передам. Спи, эволюционируй. Мы с Мясорубкой сходим вынесем мусор за ворота».

«Только оставь мне попробовать кусочек мусора, — зевнула сестра, показывая клыки. — Я почти вылупилась. Часа два, может, три. Чувствую себя пирожком в духовке».

Кокон начал стягиваться туже. Я уже разворачивался, когда за углом что-то заскреблось. Из-за дверного косяка высунулась знакомая кошачья морда.

Чат, Сущность Наблюдения, собственной бесстыжей персоной.

[НАБЛЮДЕНИЕ ИЗ БЕЗДНЫ] — засветились в воздухе буквы. — [Слыш, Альфа, есть гениальная идея! Диана же в Желудке вынашивает, да? А она сама заявляла, что рожать не собирается, я записывал. Так вот, прикинь, будет ваще прикол, если наследника переселят в другой Желудок… к тебе))) Вот ты охренеешь от такого поворота)))]

Я медленно повернул голову.

[А че такого, — заторопились буквы. — Сам заделал условия для гибрида, сам и вынашивай))) У морских коньков вон потомство самец таскает, и ничего, не жалуются))) Природа мудра)))]

Мои зрачки залила чернота. Желудок внутри многозначительно заурчал, прикидывая калорийность Сущностей Наблюдения.

[ТАК, — буквы съежились. — ЧУВСТВУЮ, ДИАЛОГ ЗАШЕЛ В ТУПИК. УДАЛЯЮСЬ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ.]

Теневой кошак слинял быстрее, чем я успел цапнуть. Жаль. Из Чата вышла бы отличная закуска, вредная, но сытная.

Из кокона за спиной донеслось мечтательное сопение.

«Ярик, — сладко протянула Диана, — а ведь идея-то шикарная…»

«Нет».

«Ты даже не дослушал!»

«Нет, Мелкая. Волк тебе не

«Зря-зря. Самое интересное пропускаешь».

«Переживу».

Лозы сомкнулись окончательно, отрезая меня от этого разговора, и слава Бездне. Я пошел обратно в центр холла, к Ксении, старательно выкидывая из головы образ себя в виде морского конька.

Архимаг тем временем сидела на корточках перед лужей. В луже, мокрый и несчастный, сидел соболь.

Зверек старался изо всех сил. Умильно склонял головку, вылизывал лапку, распушал остатки сухой шерсти. Весь его вид излучал: «Я маленький глупый лесной житель, случайно попавший в зону боевых действий. Пи-и-и».

— Пи-и-и, — озвучил соболь для убедительности.

Ксения достала Золотое Перо. Здесь, вне вакуума, оно горело ровным теплым светом. Кончик пера легонько коснулся мокрого лба зверька.

В воздухе развернулись золотые чернила. Строки сплелись в спираль ауры, и спираль оказалась двойной. Две подписи в одном теле. Звериная, мелкая и простенькая. И вторая, поверх нее, витиеватая, с вензелями и графским гонором.

Ксения подняла на меня взгляд, невозмутимый, как папка с делом.

— Ярослав. Согласно моему официальному отчету, граф Соболев оказал сопротивление законной проверке, похитил активы и предположительно бежал за границу. — Перо изящно указало на лужу. — И вот в чем вопрос. Почему этот беглый преступник сейчас сидит в луже, пахнет сублимированным мясом с пояса наемницы и линяет на мой сапог?

Я замер.

Посмотрел на соболя. Соболь посмотрел на меня. В черных глазках-бусинах плескался вполне человеческий, вполне графский ужас.

До меня дошло. Перенес сознание в фамильяра. Ах ты ж хитрая куница.

Чернота залила мои глаза полностью, а по лицу сама собой расползлась улыбка. Широкая. С клыками. Та самая, от которой демоны Бездны вспоминали о неотложных делах на другом конце мироздания.

Соболь издал тонкий писк, упал на спинку и закрыл мордочку лапками. Сдаюсь, мол. Белый флаг. Женевская конвенция.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Граф висел мокрой тряпочкой, поджав хвост.

— Ваше сиятельство, — мягко произнес я. — А мы вас искали. Некролог уже заказали, цветы, оркестр. Неудобно вышло.

— Позволь я, — Ксения поднялась и включила голос прокурора, ровный и беспощадный, как гильотина. — Граф Соболев. Сокрытие души в теле фамильяра без регистрации. Наведение вооруженных наемников из-за грани на гражданский объект с мирным населением. Пособничество в покушении на аномалии, состоящие под защитой Департамента. По совокупности выходит высшая мера. Я могу вычеркнуть вашу душу из реестра живых прямо здесь, не сходя с места. Чернил хватит.

Соболь задрожал.

— Или проще, — я облизнулся, медленно и со вкусом. — Скормлю тебя Чатику. Он давно просил экзотики, а графская душа с выдержкой — деликатес. А шкурку Диане на воротник. Она как раз заказывала изумрудный шелк. Будет коллекция «Изумруд с Соболевым». Лимитированная. В одном экземпляре.

— Прокурора Ярик должен съесть живьем! Медленно и мучительно на глазах Соболева! — донесся откуда-то из трещины в полу множественный голос Чатика. — А потом и самого Соболева по частям живьём! Медленно и мучительно под русский реп с волчьими цитатами из вк в исполнении Ярика!

Сработало безотказно. Великий интриган, дергавший за ниточки весь город, человек, который презирал нас за «вой на всю тайгу», забился в моей руке и отчаянно заскреб коготками воздух.

Я опустил его на бетон. Коготки застучали по полу. Ритмично. Осмысленно.

Точка-точка-точка. Тире-точка-точка.

— Морзянка, — уважительно крякнул подъехавший Корней, дожевывая огурец. — Грамотный зверь. У нас под Выборгом радист был, так тот медленнее стучал.

«С-Д-А-Ю-С-Ь, — выбивал соболь. — Р-А-С-С-К-А-Ж-У В-С-Ё».

Морзянка дело небыстрое, поэтому я поступил проще. Приоткрыл Желудок и потянул через шкирку тонкую нить памяти. Не жрать, просто читать. Как перелистывать чужой дневник грязными лапами.

Граф не сопротивлялся. Наоборот, сам подсовывал страницы, услужливо, торопливо, только не на воротник.

Картинки хлынули потоком. Внутренности брони Охотников, вид с пояса Весты. Треснувший визор Монолита. Кислотные язвы на кирасе Кросса, там, где поработала Лера. Погасшие дроны, все до единого, реанимации не подлежат. Обрывки переговоров: «энергоблок на сорок процентов», «регенерация брони двенадцать часов», «отход на точку эвакуации».

И главное. Место.

Лесной массив к северу от города, старая просека у Гнилого ручья. Купол невидимости, замаскированный модуль, посадочная площадка. Их база. Их лежбище. Место, где раненый зверь зализывает раны и чувствует себя в безопасности.

Двенадцать часов на регенерацию брони. Прошло около часа.

Я отпустил нить и выпрямился. Адреналин, почти успевший остыть, снова пошел греться.

— Спасибо за сотрудничество, граф.

Соболь с надеждой пискнул и сделал лапками просительное движение. Дескать, ну теперь-то отпустите? Может, даже титул вернете?

— Деда! — я подхватил зверька и швырнул его через холл.

Корней поймал графа одной рукой, не глядя, с ловкостью человека, ловившего под Выборгом вещи пострашнее.

— В клетку его. Кормить, поить, не обижать. И поставьте ему колесо. Пусть бегает, электричество вырабатывает. За свет в этом месяце еще не плачено, а долги перед кланом сами себя не отработают.

— Сделаем, — дед поднес соболя к лицу и оглядел его единственным глазом, ледяным и прищуренным. — Ух ты ж морда сиятельная. Будешь плохо крутить колесо, пойдешь на подтяжки. Я в твои годы траншею за ночь рыл, а тебе всего-то лапками перебирать.

Соболь обвис в его пальцах с видом аристократа, осознавшего всю глубину своего падения. От владельца комбината до хомячьего колеса за одну неделю. Карьерная лестница, достойная учебников.

Я повернулся к Ксении.

— Точка эвакуации в лесу у Гнилого ручья. Дроны сдохли, броня в дырах, энергия на сорока процентах. Им нужно двенадцать часов, чтобы зализать раны.

— А у них есть двенадцать часов?

— У них нет даже двух.

Ксения неторопливо поправила выбившуюся из пучка платиновую прядь. Потом достала Перо, и оно вспыхнуло уже не теплым канцелярским светом, а жестким боевым золотом. Шлейф алого платья шевельнулся, стряхивая пылинки, которым хватило наглости на него сесть.

— Они пошли зализывать раны, Ксю, — я повел плечами, и черный дым Бездны начал сплетаться вокруг меня в смокинг. Клыки сами вылезли наружу. — Погнали. Покажем им, что настоящие хищники делают с ранеными.

Глава 6

С вами приятно работать, коллеги

Охотники. Заброшенная промзона

Дождь молотил по крыше ангара с упорством плохого барабанщика. Вода просачивалась сквозь дыры в железе и капала на остовы станков, ржавевших тут ещё с прошлого века.

Кросс стоял в центре и слушал.

Ни ауры, ни мана-фона, ни единой аномальной пульсации в радиусе трёх километров. Мёртвая промзона на окраине Северогорска походила на стерильную операционную, если операционные бывают ржавыми и залитыми дождём. Идеальная точка сбора.

Веста добралась первой. Уселась на перевёрнутый токарный станок и методично отстёгивала от скафандра детали, разъеденные кислотой до состояния кружева.

— Наплечник

— Оцинковка не держит импульс, — сказал Кросс.

— Импульс не держит и моя ключица после сегодняшнего. Так что мы с оцинковкой на равных.

Ворота ангара застонали. В проём протиснулся Монолит, и стон железа стал понятен: тяжёлая броня напоминала консервную банку, по которой прошлись отбойным молотком. Наплечные пластины покрывала засохшая корка чего-то зелёного и явно пищеварительного.

— Тебя жевали, — констатировала Веста.

Монолит молча прошёл к стене, опустился на бетонный блок и положил анигиляторную пушку на колени. Достал ветошь и принялся протирать ствол. Плотоядные растения, пространственные разрывы и божественная биомасса его не интересовали.

Главное, протереть пушку.

Кросс вывел на визор телеметрию группы.

Щиты: ноль. Боезапас: одиннадцать процентов. Физические повреждения: у Весты трещина ключицы и химический ожог предплечья, у Монолита три сломанных ребра и контузия, у него самого разрыв связок и микротрещины в четырёх позвонках. Медгель работал на пределе.

Алгоритм оценки миссии моргнул и выдал итог: вероятность успешной ликвидации целей текущим составом — четыре процента.

Четыре. Кросс перепроверил. Алгоритм не извинился и цифру не поменял.

— Миссия невыполнима, — произнёс он. — Готовимся к эвакуации. Возвращаемся в лагерь, разворачиваем терминал связи, докладываем нанимателю.

— О, — Веста спрыгнула со станка. — Обожаю эту часть. «Здравствуйте, ваши цели оказались вдвое страшнее заявленного, с вас неустойка». Наниматели так мило бесятся.

— Наниматель получит сухой отчёт.

— Я и говорю. Сухой отчёт. С неустойкой.

Из герметичного кейса Веста извлекла артефакт связи: гладкий чёрный кристалл размером с кулак, выданный заказчицей при подписании контракта. Кристалл полагалось активировать «обрядом призыва с тремя каплями крови и молитвой».

Веста молиться не собиралась. Она вскрыла панель на предплечье, вытянула два контакта и ткнула ими в грани кристалла.

— Двенадцать вольт, — прокомментировала она. — Универсальный язык общения с высшими сущностями.

Кристалл дёрнулся, будто его оскорбили, и всё-таки заработал.

Над ним развернулась не голограмма. Пространство просто разошлось воронкой, как вода над сливом, и в глубине этой воронки открылись глаза.

Два исполинских глаза, горящих звёздным огнём. Без лица, без тела, без всего. Только зрачки размером с планеты и радужки, в которых медленно вращались сгоревшие созвездия.

Давление ударило по ангару. Лужи на полу пошли рябью против всякой физики. У Весты тихо пискнул датчик аномального фона и благоразумно отключился.

Кросс включил синтезатор речи и заговорил ровно, как зачитывают прогноз погоды:

— Отчёт группы «Керикеон». Цели «Сын» и «Дочь» превысили заявленные лимиты угрозы на триста двадцать процентов. Зафиксировано: владение пространственными искажениями, поглощение энергетических структур неизвестным органом, наличие союзной биомассы S-класса с иллюзорным профилем, а также маг-администратор высшей категории на стороне противника. Ни один из перечисленных факторов не был указан в контракте. Запрашиваю эвакуацию, перегруппировку и орбитальную поддержку класса «Центурион».

Глаза в воронке сузились.

— Что. Ты. Сказал.

Голос возник сразу внутри черепов, минуя барабанные перепонки как устаревшую технологию.

— Запрашиваю эвакуацию, перегруппировку и…

— НЕТ ВРЕМЕНИ!

Ангар тряхнуло. С крыши посыпалась ржавчина. Монолит накрыл пушку ладонью, защищая от мусора.

— Вы должны убить их СЕЙЧАС! Сегодня! Этой ночью!

— Вероятность успеха текущим составом четыре процента, — сказал Кросс. — Это самоубийство.

— Мне плевать на ваши проценты, смертный!

Веста наклонилась к Кроссу и произнесла по закрытому каналу:

— Ставлю недельный паёк, что сейчас будет монолог про «вы не понимаете».

— Вы не понимаете! — взвыла Заказчица.

— С тебя паёк, — сказала Веста.

Кросс не ответил. Он слушал и параллельно вёл протокол.

— Если выживет его отродье, они притянут Его сюда! — глаза пылали, звёзды в радужках лопались одна за другой. — Кровь зовёт кровь! Двое его щенков в одном мире, живые, растущие, счастливые! Это же маяк! Он придёт на этот свет, как мотылёк на лампу!

— Уточните личность объекта «Он», — попросил Кросс.

— Безумный Бог! — голос сорвался на визг, от которого треснуло стекло в единственном уцелевшем окне ангара. — Я предала его тысячелетия назад! Я всадила ему нож в спину, когда он спал! Понимаете? Я скинула его труп в Бездну и построила на его костях идеальный, упорядоченный мир!

Глаза моргнули, и в этом моргании было что-то до отвращения человеческое.

— А он воскрес, — сказала Заказчица уже тише, и от этой тишины стало хуже, чем от визга. — Он воскрес в Бездне. В помойке мироздания. Среди мусора и отбросов. И знаете, что он сделал? Он вернулся и восстановил наш мир. Из мусора! Быстрее, чем я обжилась в новом! У него получилось лучше! У него, безумца, получилось ЛУЧШЕ!

Кросс мысленно поставил в протоколе отметку: «Наниматель эмоционально нестабилен. Мотивация: личная. Классификация: конфликт бывших партнёров, отягощённый космическими масштабами».

— И теперь его дети сидят в этом захолустном мирке, — шипела Заказчица, — жрут аномалии, целуются с архимагами и ждут папочку! Я не позволю им вернуться триумфаторами! Убейте их! Сотрите! Сожгите пепел и развейте его над Бездной!

Веста снова включила закрытый канал:

— Командир, у меня диагноз готов. Тысячелетняя обида на бывшего. Неоперабельно.

Кросс дождался паузы в потоке божественного яда и произнёс:

— Ваши личные мотивы не входят в смету. Риск операции девяносто шесть процентов. Согласно пункту четыре-два Устава Гильдии, при утаивании заказчиком критических данных об объекте исполнитель вправе расторгнуть контракт в одностороннем порядке без выплаты неустойки. Данные утаены: происхождение целей, наличие союзников, класс угрозы. Контракт расторгнут. Аванс не возвращается согласно пункту семь-один. Конец связи.

Секунду в ангаре стояла тишина, нарушаемая только дождём.

Веста потянулась к кристаллу, чтобы разомкнуть контакты.

— Вы, — произнесла Заказчица, — никуда. Не. Уйдёте.

Глаза вспыхнули.

Кросс успел отдать команду «рассредоточиться», успел даже сделать первый шаг. Дальше физика закончилась.

Кристалл раскрылся, как бутон, и из него хлынуло.

Не плазма, не излучение, не ударная волна. Ничего из того, что можно измерить, отклонить или пережить в укрытии. Из кристалла лился концентрированный божественный свет, и этот свет не подчинялся ни одному закону из тех, на которых Кросс строил свою жизнь.

Волна накрыла всех троих.

«Нуль-Панцирь» честно попытался сработать. Броня, гасившая заклинания архимагов, впитала первую порцию Силы, вторую, третью, а на четвёртой перегрелась, взвыла всеми системами и потекла.

Металл плавился. Но не стекал на пол, как положено расплавленному металлу. Он впитывался внутрь.

Кросс почувствовал, как сплав проходит сквозь поддоспешник, сквозь кожу, сквозь фасции, и врастает в мышцы. Углеволокно систем жизнеобеспечения зашевелилось, нашло вены и потянулось по ним вверх, к сердцу, оплетая сосуды изнутри.

Больно не было. Медгель и боевые

Было хуже, чем больно.

Тридцать лет Кросс держал своё тело в идеальной чистоте. Ни имплантов, ни мутаций, ни единой чужеродной молекулы. Человек, чистый Homo Sapiens, отточенный до предела и этим пределом гордый. Его тело было доказательством: чтобы убивать богов, не нужно становиться чудовищем. Достаточно дисциплины, физики и правильной подготовки.

Теперь в его вены заливали чудовище насильно.

Слева от него Монолит упал на одно колено. Искорёженные пластины тяжёлой брони втягивались в его тело, срастаясь с рёбрами, с позвоночником, с черепом. Здоровяк не издал ни звука. Он просто смотрел на свои руки, которые переставали быть руками и становились чем-то средним между манипуляторами и лапами голема. Пушку он из этих лап так и не выпустил.

Веста рухнула на колени в лужу. По её предплечьям, сквозь остатки лёгкого скафандра, проступали золотистые чешуйки. Руны. Живые магические руны врастали в её кожу, выстраиваясь в узоры, и каждая светилась изнутри мягким, тёплым, омерзительным светом.

— Нет, — сказала Веста. Впервые за восемь лет службы её голос дрогнул. — Нет-нет-нет. Уберите это. Уберите это из меня.

А потом волна дошла до разума Кросса.

Чужеродная эйфория затопила его мысли, как канализация затапливает операционную. Могущество. Восторг. Пьянящее, липкое, сладкое ощущение безграничной Силы, которое маги этого мира, вероятно, считали высшим наслаждением.

Кросс тридцать лет выковывал из своего разума вычислительную машину: холодную, точную, свободную от химии эмоций. Теперь по этой машине размазывали мёд.

Он стиснул зубы и начал считать простые числа. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать.

На числе восемьдесят девять эйфория отступила на периферию сознания и осталась там, урча, как сытый зверь.

Свет погас.

Дождь всё ещё шёл. Капли падали на троих существ, стоящих посреди ангара, и испарялись, не долетая.

Кросс поднял голову. Визор его шлема больше не показывал телеметрию, потому что визора больше не было. Он видел мир напрямую, всеми поверхностями того, во что превратилась его броня. Живой металл покрывал его тело, дышал, сочился по швам золотым светом.

Рост увеличился. Масса утроилась. По венам, он чувствовал это с анатомической точностью, текла мана.

Золотая, божественная, чужая мана. В его венах. В его генетически чистых человеческих венах.

— Ну вот, — голос Заказчицы над кристаллом стал мягким, почти мурлычущим. — Совсем другое дело.

Монолит поднялся с колена. Теперь он габаритами напоминал уже не шкаф, а небольшой БТР. Анигиляторная пушка срослась с его правой рукой намертво, и, судя по всему, здоровяка это устраивало больше, чем всё остальное.

Веста встала последней. Золотые руны покрывали её от запястий до шеи. Она посмотрела на воронку с глазами, и в её голосе прорезалось то, чего Кросс не слышал никогда:

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала⁈ Мы люди! Мы были людьми! В этом весь смысл, ты, звёздная шлю…

— Ой, только не надо драм, — глаза в воронке прищурились с ленивым удовольствием. — Я вас улучшила. Скажите спасибо. Между прочим, за такое Благословение архимаги этого мирка продали бы души оптом и в розницу.

— Верни как было, — прохрипел Кросс.

— Верну, — легко согласилась Заказчица. — Обязательно верну. У меня как раз есть чары очистки. Уникальные, единственные во всех мирах. И я применю их к вам ровно в тот момент, когда вы принесёте мне головы Волка и девчонки.

Кросс молчал и вёл протокол.

— Теперь у вас достаточно сил, — продолжали глаза. — Никакой антимагический купол вас больше не остановит, никакой Чёрный Желудок не сожрёт, вы теперь сами кого хочешь сожрёте. Убейте их. Принесите головы. И станете снова своими любимыми, скучными, беспородными людишками. А если откажетесь или проиграете… — пауза была рассчитана идеально, тысячелетия практики. — Останетесь такими навсегда. Красавцы мои золотые.

Воронка схлопнулась. Кристалл погас и рухнул в лужу.

Тишина. Только дождь и шипение испаряющихся капель.

Кросс медленно поднял правую руку и рассмотрел её. Пальцы удлинились и заканчивались когтями из живого металла. По тыльной стороне кисти пульсировала золотая жилка, и в такт этой пульсации где-то в глубине его существа урчала Сила, способная стирать горы.

Хирург смотрел на ведро радиоактивной грязи, которое вылили ему на стерильные руки.

— Командир, — тихо сказала Веста. — Что делаем?

Кросс опустил руку. Внутренний алгоритм, единственное, что осталось в нём неосквернённым, уже пересчитал вероятности. Успех ликвидации целей новым составом: семьдесят один процент. Терпимо.

Он заговорил, и голос его звучал так же ровно, как всегда, только теперь под этой ровностью лежал не профессиональный холод, а ледяная ярость.

— Директива обновлена. Первичное задание: ликвидация целей «Сын» и «Дочь». Цель задания: получение протокола очистки. Сроки: минимальные.

— Принято, — сказала Веста.

Монолит кивнул. Пушка, сросшаяся с его рукой, шевельнула стволом.

— Вторичное задание, — продолжил Кросс.

Он сжал когти в кулак. Пространство вокруг кулака хрустнуло и пошло трещинами, будто воздух был стеклом. Физика, его религия, его единственный бог, сломалась от одного движения его пальцев.

Кросс разжал кулак и дал трещинам затянуться.

— Вторичное задание: сбор данных о Заказчике. Поиск уязвимостей. Разработка протокола выхода на прямой контакт.

— И? — спросила Веста.

— И устранение.

Пару секунд Веста смотрела на командира. Потом золотые руны на её шее вспыхнули чуть ярче, и она с хрустом улыбнулась под тем, что осталось от её шлема.

— С вами приятно работать, коллеги, — сказала она.

Монолит молча передёрнул затвор. В его исполнении это заменяло овацию.

Трое существ, ещё утром бывших людьми, разом повернулись и вышли из ангара под холодный дождь. Капли испарялись над их плечами, поднимаясь тонкими струйками пара.

Ярослав

Пыль после штурма ещё висела в воздухе, оседая на обломки того, что утром было парадной гостиной рода Волковых.

Я стоял посреди руин и прислушивался к себе. Внутри, на четвёртом этаже Чёрного Желудка, ворочалась только что переваренная аномалия. Ощущение было такое, будто я проглотил ежа, а тот внутри решил обустроиться и повесить занавески.

Уши дёрнулись сами собой.

Воздух в гостиной поменялся. Стерильный, мёртвый запах Охотников, от которого до сих пор свербело в носу, начал вытесняться другим. Дикая вишня, озон и разогретая медь.

Знакомый букет.

— Можешь не прятаться, — сказал я в пустоту. — Я тебя унюхал ещё на подлёте.

В углу, где аварийные лампы мигали особенно нервно, тени сгустились и соткались в силуэт. Софья вышла из темноты бесшумно, как и положено девятихвостой. Точнее, восьмиполовинойхвостой, но эту тему при ней лучше не поднимать.

Лисьи уши прижаты, зрачки вертикальные, а в глазах горит золото. Не милое домашнее золото, а то самое, первобытное, при виде которого мелкая дичь начинает писать завещания.

— От тебя пахнет по-новому, — сказала она вместо приветствия.

Подошла почти вплотную и

— Изморозью пахнет, — продолжила Софья задумчиво. — Пустотой. И ещё чем-то… железным. У тебя в городе завелась новая дичь, Яр, а ты не позвал. Считай, что я обиделась.

— Дичь сама завелась. Без приглашения.

— Тем более. — Она улыбнулась, продемонстрировав клыки в полном комплекте. — Незваная дичь вкуснее.

Хвосты за её спиной качнулись веером. Пришла она сюда не из вежливости. Её приманил запах. Запах моей эволюции и запах чужой техномагии, от которого у всякого уважающего себя высшего хищника чешутся клыки.

В её городе объявили новую охоту, а её забыли внести в списки. Непорядок.

— Кицунэ, — раздался голос от разбитого камина.

Ксения Тьери сидела на уцелевшем кресле, закинув ногу на ногу. Алое платье запылилось, платиновый пучок растрепался, а в руках она вертела своё перо, глядя на него с выражением человека, у которого только что отобрали веру в мироздание.

Её редактура сегодня впервые не сработала. Заклинания стекали с брони Охотников, как чернила с ламинированной бумаги. Для Мясорубки Уложения это было примерно как для священника узнать, что в раю переучёт.

— Незарегистрированная аномалия S-класса, — продолжила Ксения устало. — Цивилизационный уровень угрозы. По Уложению я обязана открыть на тебя дело, завести карточку, назначить трибунал и ликвидационную комиссию.

— А по факту? — поинтересовалась Софья, наклонив голову.

— А по факту у нас договор о сотрудничестве, у меня закончились бланки, а в город вторглись существа, на которых не действует моя магия. — Архимаг убрала перо. — Так что считай, что твоя карточка потерялась при пересылке. Здравствуй, Софья.

— Здравствуйте, Ксения Тьери. Вы подрались? У вас вид, будто вы проиграли спор с реальностью.

— Реальность сегодня жульничала.

Я хмыкнул и подобрал с пола чашку. Чудом уцелевшую, между прочим. Единственную во всём крыле. Чая в ней, правда, не было, но с чашкой в руке думается лучше.

— Касательно вторженцеа, — сказал я. — Трое. Люди, чистокровные, без единой капли маны. Броня жрёт заклинания на завтрак. Оружие плюётся бледными вспышками, которые разбирают материю на запчасти. Мой Желудок их стрельбу переварить не может, потому что там ноль магических калорий. Чистая физика, диетическое питание.

— Люди? — Софья нахмурилась. — Совсем люди?

— Стерильные. Ни ауры, ни каналов. Для магического зрения они дырки в пейзаже.

— И они пришли за тобой?

— За мной и за Дианой. Искали «Сына и Дочь Безумного Бога», если верить одному полному песцу… пардон, соболю. — Я покрутил чашку в пальцах. — У кого-то там, за гранью, накопились вопросы к нашему папеньке. А спрашивать решили с детей. Классика.

— Мы их отогнали, — добавила Ксения. — Ценой особняка, моего самолюбия и одного дрона, который Ярослав сжевал в процессе. Кстати, забыла спросить, как он на вкус?

— Как фольга с привкусом чужой злобы. Не рекомендую.

Софья медленно обвела взглядом руины. Проломленные стены, оплавленные рунные контуры, воронки от бледных вспышек. Её хвосты вздыбились, а золото в глазах налилось густотой.

— Они стреляли по дому, где была Диана, — сказала она тихо.

Вот теперь в её голосе прорезалась не медсестра Софья и даже не Людмила Огурцова. Оскалили зубы девятьсот лет чистого хищного стажа.

— Диана цела, — сказал я. — Но да. Стреляли.

— Тогда я в деле. — Хвосты улеглись, но глаза остались тёмными. — Все мои восемь с половиной хвостов.

Из коридора донеслись шаги. Тяжёлые, размеренные, с характерным металлическим позвякиванием. Так ходят либо рыцари, либо очень уверенные в себе женщины с большим количеством снаряжения.

В проломе стены появилась Елена Викторовна Андреева. Моя, прости Бездна, тёща. Не знаю, откуда она тут взялась. Такое ощущение, что она уже ночует в нашем Логове.

Укладка идеальная, несмотря на пыль, дождь и локальный апокалипсис. Поверх строгого белого пальто сидел разгрузочный жилет, набитый ампулами и магазинами. За плечом висела крупнокалиберная винтовка, руны на стволе тлели багровым.

Кажется, теща вспомнила бурную молодость, когда они с дедом Корнеем вместе били тварей Бездны в Выборге.

Взгляд патологоанатома неспешно прошёлся по нашей компании. Архимаг в алом. Кицунэ с хвостами. Зять-полудемон в драном халате и с пустой чашкой.

— Так, — произнесла Елена Викторовна. — Семейные пикники становятся всё интереснее. В следующий раз жду тролля и парочку вампиров, для полного комплекта.

— Елена Викторовна, — сказал я. — А вы разве не эвакуировались со всеми?

— Место медика на передовой или хотя бы рядом, — Она сняла винтовку с плеча и прислонила к обломку колонны. — Твои гости, Ярослав, отходили организованно, тремя векторами, с воздушным прикрытием. Профессионалы. Давно я не видела такой красивой работы. Последний раз на войне, и те ребята потом очень плохо кончили.

— С этими будет также, — я кивнул.

— Софья?.. — Елена Викторовна перевела взгляд на лису, и веко у неё чуть дёрнулось. — Надо же. Уши тебе идут больше, чем тот жуткий чепчик.

— Спасибо, Елена Викторовна, — Софья неловко переступила с ноги на ногу, разом растеряв половину хищного лоска. Старые рефлексы ассистентки умирают медленно.

Тёща тем временем подошла ко мне вплотную и без спроса взяла за запястье. Пальцы легли на пульс профессионально, как наручники.

— Тахикардия. Тремор. Зрачки плавают. — Она отпустила руку и посмотрела мне в глаза. — Что ты сожрал, горе моё демоническое?

— Антимагическую аномалию четвёртого порядка.

— Целиком?

— И ещё дроном с взрывчаткой закусил.

— Идиот, — диагностировала Елена Викторовна и полезла в армейский несессер. — Твой организм сейчас пытается встроить в себя штуку, которая по своей природе отрицает магию. А ты сам, на минуточку, из магии чуть менее чем полностью. Тебя изнутри лихорадит, и в бою ты сложишься в самый неподходящий момент.

— У меня хорошая регенерация.

— Моя фармакология лучше.

Из несессера появились три шприц-тюбика с мутноватой жидкостью, в которой лениво плавали золотистые искры.

— Что это? — спросила Ксения с подозрением сертифицированного бюрократа. — Это зарегистрированный препарат?

— Это экспериментальный военный стимулятор моего производства, — невозмутимо ответила Елена Викторовна. — Армейская химия, вытяжка из проклятых растений вашего сада и ещё пара компонентов, о которых вам, Архимаг, лучше не знать, чтобы не пришлось меня арестовывать посреди боевой операции.

— Из нашего сада? — переспросил я. — Из Игорька, что ли?

— Игорёк дал побег добровольно. Мы с ним договорились.

— Вы договорились. С плотоядным баобабом.

— У нас с ним больше общего, чем кажется. — Тёща сорвала колпачок с первого тюбика. — Рукав закатай. Или что там у тебя вместо рукава осталось.

Спорить с Еленой Викторовной, когда у неё в руках шприц, себе дороже.

Я снял все барьеры. Игла вошла в вену, и по телу растеклась ледяная волна. Ёж внутри Желудка перестал ворочаться, свернулся и уснул. Дрожь в костях стихла, изжога, мучившая меня с

А потом пришла сила. Ровная, холодная, послушная. Я согнул пальцы, и Призрачные Когти вышли из подушечек мягко, как скальпели из стерильного лотка.

— Ого, — сказал я честно.

— Не благодари. Второй тебе, лисичка. Реакцию ускорит процентов на тридцать. — Елена Викторовна протянула тюбик Софье. — Побочный эффект: часа через четыре захочется спать и сладкого. Потерпишь.

— А третий? — спросила Ксения.

— Третий про запас. Вам, Архимаг, я колоть ничего не буду, у вас организм казённый, вдруг сломаю, а потом отчитывайся перед столицей.

— Разумно, — согласилась Ксения и встала с кресла. — Тогда моя очередь работать.

Она достала кристалл связи КМН и начертила пером в воздухе короткую формулу. Строчки света развернулись над кристаллом в поисковую таблицу.

— Дрон, который Ярослав съел, успел отправить пакет данных перед своей безвременной кончиной в желудке. Пакет шифрованный, но у него есть адрес доставки. А адрес — это координаты. — Перо черкнуло по таблице, вычёркивая лишние строки одну за другой. — Я не могу редактировать их броню. Но их почту я отредактирую с большим удовольствием.

Таблица мигнула и свернулась в карту города. На юго-восточной окраине пульсировала красная точка.

— Промзона, — сказала Ксения. — Старое депо за товарной станцией. Заброшено восемь лет, по бумагам числится за банкротом. Скорей всего это временный перевалочный пункт.

— Знаю это место, — кивнула Елена Викторовна. — Оттуда удобно контролировать три транспортных узла. Грамотный выбор точки. Эти ребята мне всё меньше нравятся и всё больше внушают уважение.

— До их лагеря в лесу, если верить соболю, от промзоны примерно два километра, — добавил я.

— Сколько им туда добираться? — спросила Софья, вгоняя себе стимулятор с гримасой человека, который уколов не боится, но не одобряет.

— Они уже там, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Изморозь. — Я постучал пальцем по зубам. — Я теперь чую их технику. Слабо, на грани, но чую. Точка живая, там работают машины. И если мы хотим прийти к ним раньше, чем они перевооружатся и вернутся к нам, у нас очень мало времени.

— Три минуты на сборы, мальчики и девочки, — отрезала Елена Викторовна. — Время пошло.

Дальше всё завертелось.

Тёща вскинула винтовку, откинула патронник и принялась загонять туда патроны из жилета. Тяжёлые, тускло-серые, с тёмными сердечниками.

— Обеднённое серебро, — пояснила она, не поднимая глаз. — Пробивает физико-магические щиты смешанного типа. Если их броня жрёт магию, посмотрим, как она отнесётся к двенадцати граммам честного металла со скоростью девятьсот метров в секунду.

— Вы всегда носите с собой боеприпасы против невозможного противника?

— Ярослав, я замужем была. Меня сложно застать врасплох.

Софья тем временем разминалась. Выглядело это так: она встала в центре зала, закрыла глаза, и все её хвосты разом вспыхнули золотым пламенем. Бетон под её ногами зашипел и оплавился аккуратным кругом.

А потом пламя схлопнулось, и Софья исчезла.

Я смотрел прямо на неё, знал, что она там, чуял вишню и медь, но глаза упорно докладывали, что в зале пусто.

— Приборы меня тоже не увидят, — сообщил её голос из пустоты, довольный до неприличия. — Проверяла на охранных системах торгового центра. Уже почти месяц бесплатно хожу в кино.

— Ты ходишь в кино без билета? — не выдержала Ксения. — Это административное…

— Паспорт потерялся, так что пока никак… — напомнила пустота.

Архимаг издала звук глубоко страдающего человека и вычеркнула что-то в своём внутреннем реестре.

Моя очередь. Я сделал глубокий вдох, потянувшись к новому, свежепереваренному куску себя.

Выдох.

С зубов сорвалась серая изморозь и расползлась вокруг меня сферой метра в три. Внутри сферы стало тихо. По-настоящему тихо: фоновая мана города, к которой привыкаешь как к шуму крови в ушах, просто исчезла. Кристалл Ксении погас. Невидимость Софьи пошла рябью на границе купола.

— Так, — сказала Ксения нервно, — а вот это выключи, пожалуйста. У меня от этой твоей зоны ощущение, что меня вычеркнули.

Я втянул изморозь обратно. Послушная. Хорошая девочка.

— Внутри купола не работает никакая магия, — подытожил я. — Включая мою. Зато работают кулаки, когти и, полагаю, винтовка Елены Викторовны.

— Винтовка Елены Викторовны работает везде, — сказала тёща, защёлкивая патронник. — Это вопрос принципа.

Во дворе, среди руин ограды, стояла канцелярская колесница из воска. Тёмно-серая, приземистая, бронированная. В упряжке переминались два голема, собранные, судя по фактуре, из хирургической стали и списанных армейских каркасов.

Внутри было тесно, пахло бумагой и сургучем. Софья проявилась на скамье напротив, поджав хвосты, чтобы никого не задеть. Ксения села рядом со мной, держа кристалл с картой на коленях, как молитвенник.

Елена Викторовна осталась стоять на улице.

— Вы уж присмотрите за Логовом вместе с Корнеем и остальными, — сказал я, высунувшись из окна. — У нас сейчас каждый человек на счету.

— Присмотрю, — коротко сказала Елена Викторовна, преобразившаяся просто до неузнавания. — А вы, молодежь, набейте им там морды за нас с Корнеем.

Ксюша коротко свистнула.

Големы рванули с места так, что нас вдавило в спинку. Карета снесла остатки временного ограждения, выставленного после штурма, перемахнула воронку и вылетела на ночной проспект, набирая скорость, которую я не рискнул бы озвучивать инспекции.

— Депо через одиннадцать минут при такой скорости, — сообщила Ксения, сверяясь с картой. — План?

— План простой, — сказал я, глядя, как за окном размазываются фонари. — Лиса идёт первой, невидимая, находит их и считает стволы. Ксю, ты редактируй всё, что не броня: землю, стены, воздух, их любимые координаты.

— А ты?

Я улыбнулся, и в отражении на стекле блеснули клыки.

— А я подойду поближе, выдохну и объясню этим стерильным ребятам, что бывает с людьми, которые стреляют по дому, где живёт моя сестра.

Глава 7

Тишина перед клыками

В тридцати километрах от Северогорска, в глухом ноябрьском лесу, среди мокрого мха и грязного снега, стоял купол идеальной чистоты.

Снаружи его не существовало. Светопреломляющее поле честно показывало любому наблюдателю голые берёзы, серую морось и одну унылую ворону. Внутри же пахло озоном и холодным металлом, а на утоптанной площадке не было ни единой лишней соринки.

По периметру, зарытые в палую листву, дремали гравитационные мины. Двенадцать штук, лепестковая схема, перекрытие секторов сто процентов.

Веста сидела на походном кейсе и смотрелась в круглое зеркальце с диагностической подсветкой.

Из зеркальца на неё глядело лицо, которое она носила тридцать один год и к которому успела привыкнуть. Теперь по левой скуле поднимались золотые руны-чешуйки. За последний час их стало на четыре больше. Веста пересчитывала их каждые десять минут, как приговорённый считает дни.

— А знаешь, что самое мерзкое, Монолит? — сказала она, поправляя датчик на виске. — Они красивые. Объективно красивые. Эта дрянь врастает

Монолит не ответил. Он теперь вообще не отвечал. После Осквернения, когда броня срослась с его костями, а пушка стала продолжением руки, он перестал говорить. Веста трижды прогоняла диагностику: голосовой аппарат цел, нейронные связи в норме. Он просто молчал. То ли не мог, то ли решил, что в новом теле старые слова не к месту.

Сидя напротив, великан методично чистил ствол излучателя. Деталь за деталью, движение за движением, с нежностью, которой в нём не было даже к живым людям. В его горизонтальном визоре, сросшимся с нервной системой, ровно горел красный свет.

— Вот и я думаю, что мерзко, — согласилась Веста с его молчанием и захлопнула зеркальце. — Ладно, зайдём с научной стороны. Я тут на досуге разобрала местную так называемую магию. Хочешь послушать? Конечно хочешь, у тебя нет выбора.

Монолит медленно, очень медленно кивнул.

— Так вот. Их «магия» — это отвратительно оптимизированный код. Представь, что ребёнок пишет программу на квантовом языке, но через каждые две строки сбивается на костыли из эмоций и пафоса. «Взываю к силе предков», подумать только. Взывай не взывай, а энергоэффективность у твоего файербола, как у паровоза. И эти люди называют себя архимагами.

Она встала, прошлась вдоль кейсов, проверяя пломбы.

— «Божественные силы», — Веста изобразила пальцами кавычки. — Обычная биологическая аномалия с аномально высоким энерговыделением. Ничего священного. Мы с тобой теперь, между прочим, тоже ходячие «божественные силы». Чувствуешь себя священным? Хочешь, помолюсь на тебя?

Монолит отрицательно мотнул массивной головой, не отрываясь от чистки.

— Вот и я нет. Чувствую себя пробиркой, в которую плюнули. — Она остановилась у тактического стола и вывела проекцию целей. — Зато у меня есть утешение. Видишь вот эту отметку? Юная особь женского пола, носитель эмбриональной структуры Изнанки. Сестрица нашего Волка. Я успела собрать в их особняке кое-какие данные, и мне безумно интересно, чисто с научной точки зрения, как ткани зародыша среагируют на наш стабилизирующий фильтр. Такого материала нет ни в одном архиве Гильдии. Я бы даже сказала, что ради этого стоило сюда лететь.

Красные окуляры Монолита оторвались от пушки и посмотрели на неё. Долго, секунды три.

— Да знаю я протокол, знаю. Сначала ликвидация, потом наука. — Веста махнула рукой. — Просто дай помечтать. У меня из радостей в жизни остались мечты и вот эти беседы с тобой, душа компании.

Здоровяк вернулся к стволу. Где-то в лесу каркнула ворона, и охранная ИИ-система опознала её, пометила зелёным и потеряла интерес.

— Кросс на позиции, ловушка взведена, цели в пути, — Веста уселась обратно на кейс и снова открыла зеркальце. — Знаешь, что мне нравится в нашей работе, Монолит? Пунктуальность клиентов. Дичь всегда приходит вовремя. Особенно когда думает, что она охотник.

На её скуле, тускло мигнув, проросла очередная руна.

Лес встретил нас туманом и тишиной.

След от депо вёл сюда, в чащу за товарной станцией, и с каждым километром мне нравился всё меньше. Слишком удобная тропа. Слишком читаемый маршрут. Так не убегают. Больше смахивает на приглашение.

Мы оставили карету на опушке, на господствующей высоте, и дальше шли пешком. Я впереди, Софья слева, Ксения на полшага сзади, с пером наготове.

Голые берёзы, серая сырость, мокрый мох под ногами. Пейзаж унылый настолько, словно его рисовал самый законченный пессимист на свете.

Я резко поднял руку. Отряд замер.

Софья принюхалась одновременно со мной, как будто мы репетировали. Её хвосты подрагивали от напряжения, кончики светились слабыми синими огоньками.

— Чуешь? — спросил я одними губами.

— Чую, — так же тихо ответила она.

Впереди, метрах в четырёхстах, лес пах неправильно. Поверх прелой листвы и сырой коры лежал другой запах: едкий, синтетический, с привкусом гари.

— Химический ожог, — я поморщился. — Палёная проводка. И ещё что-то… слишком живое для проводки. Как будто мясо и машина договорились и теперь потеют вместе.

— Хуже, — Софья сузила глаза, и зрачки её вытянулись в вертикальные щели. — От них пахнет, как от крысы, которая выпила ведро жидкой молнии. Помнишь стимулятор твоей тёщи? Чуть похоже, только доза лошадиная и состав чужой. Думаю, они разогнали свои тела до предела.

— Насколько до предела?

— Настолько, что я бы на их месте уже дымилась. Они будут очень быстрыми, Волков. Быстрее, чем в особняке.

Ксения за нашими спинами беззвучно выругалась. Я не разобрал слов, но по губам угадывалось что-то из непечатного приложения к Уложению.

— Значит, они знали, что мы придём, — прошептала она. — След от депо, удобная тропа, разогнанные тела. Нас ждут.

— Нас ждут, — согласился я. — Вопрос в том, знают ли они, что мы знаем, что нас ждут.

— А мы знаем, что они знают, что мы… — Софья запнулась. — Так, я запуталась. Давайте просто убьём их.

— Ценю твой стратегический гений. За сосну.

Мы отползли за поваленную сосну, толстую, как городская колонна. Ксения развернула над нами тонкую плёнку тишины, глушащую звук, и мы сдвинули головы.

— План старый, — начал я. — Тот, что сработал в Логове. С поправкой на мои новые таланты. Я иду первым. Тараном. Принимаю первый залп на шкуру.

— Их вспышки разбирают материю, — напомнила Ксения. — Твоя шкура в курсе?

— Моя шкура теперь толще, чем моя наглость, а это серьёзная заявка. К тому же долго терпеть я не собираюсь. Как только сблизимся, выдыхаю изморозь и накрываю их куполом. Внутри купола гаснет всё: магия, техника, щиты, баффы, надежды. Останутся три разогнанных тушки без брони и электроники.

— И один Волк без магии, — заметила Софья.

— И один Волк без магии, — кивнул я. — Но вот в чём фокус. Без магии я всё ещё зверь с когтями и очень плохим характером. А они без техники всего лишь быстрые люди. Быстрые люди против зверя. Ставки принимаются.

— Принято. Моя партия?

— Ты Клинок. Заходишь в купол сразу за мной, со спины, невидимая. Твоя невидимость внутри изморози сдохнет, но им будет не до тебя, они будут заняты моим плохим характером. Работаешь быстро и чисто: горло, суставы, куда дотянешься. Без красоты, Софья. Никаких чёрных роз, никаких театральных поз и пауз. Вошла, вскрыла горло, вышла.

— Я умею без красоты, — оскорбилась лиса.

— Ты на прошлой неделе убила демона так, что из него проросли орхидеи.

— Это было художественное высказывание!

— Вот именно. Сегодня без высказываний. — Я повернулся к Ксении. — Ксю. Внутрь купола нельзя, редактура там погаснет вместе со всем остальным. Поэтому держи внешний периметр. Ни один сигнал, ни один дрон, ни одна железка не должны покинуть зону боя. Никаких докладов на базу, никаких запросов подкрепления, никаких орбитальных сюрпризов.

Ксения

— Если хоть одна железка высунет нос из твоего тумана, я сотру её раньше, чем она коснётся земли, — сказала она. — У меня к этим господам накопились встречные правки. Они заставили меня почувствовать себя бесполезной. А я не чувствовала себя бесполезной с четырёх лет!

— А что случилось в четыре года?

— Мне подарили куклу без документов. Не будем об этом.

— Договорились. — Я обвёл взглядом свою пёструю армию: лису с восемью с половиной хвостов и архимага с детской травмой. — Ещё вводная. У них там мины по периметру, я чую вонь в листве. Наступать только след в след за мной. И последнее. Если увидите среди них здоровяка с пушкой, не геройствовать. Он мой. Я его дрону обещал.

— Ты съел его дрона, — сказала Софья.

— Вот именно. Обещание внутри меня. Обязывает.

Плёнка тишины растаяла. Военный совет был окончен.

Ксения сделала глубокий вдох, и на моих глазах произошло превращение похлеще любой магии. Растрёпанная женщина с детской травмой исчезла. Перед нами выпрямилась Хранительница Имперского Чистовика, Мясорубка Уложения, платиновая и беспощадная. Даже пучок на затылке сам собой затянулся туже.

Софья повела плечами. Хвосты за её спиной распушились, вспыхнули на мгновение синим огнем и… пропали вместе с ней самой. Ни звука, даже ветка не колыхнется. Только запах дикой вишни скользнул влево, уходя на фланг, и растворился в тумане.

Осталась моя часть представления.

Я размял шею. Позвонки хрустнули с приятной основательностью. Стимулятор тёщи держал Желудок в узде, ледяная сила лежала в мышцах ровно, как патрон в патроннике.

За моей спиной начала расти тень. Она отделилась от земли, поднялась выше берёз и раскинулась по туману очертаниями огромного волка. В лёгких заклубилась серая взвесь, просясь наружу.

Рано. Терпи.

Где-то впереди, за голыми берёзами и безупречной иллюзией пустого леса, сидели трое людей, которые считали меня добычей, а мою сестру лабораторным материалом.

Что ж. У меня для них тоже была пара правок.

Я шагнул в туман, и охота началась.

Я прыгнул, вскрывая тонкую преграду когтями.

Четыреста метров тумана сложились в три скачка. На последнем пространство зазвенело, как стекло под каблуком, и маскировочный купол Охотников лопнул, рассыпаясь искрами по мокрым берёзам.

Передо мной раскрылся их лагерь: стерильная площадка, кейсы, тактический стол. И трое. Здоровяк с пушкой, лёгкая фигура с рунами на скуле и командир, стоящий чуть в стороне с расслабленностью человека, который никуда не торопится.

Никто из них не дёрнулся. Отметим на будущее, что мне это сразу не понравилось.

Выдох.

Серая изморозь рванула из моих лёгких и накрыла лагерь куполом. Магия внутри погасла, фон схлопнулся в ноль, и я приготовился смотреть, как гаснут их щиты, баффы и самоуверенность.

За моей спиной уже скользила Софья, беззвучная и невидимая, с синим огнём на кончиках пальцев.

А потом всё пошло не так.

Броня Охотников вспыхнула. Не тусклым неоном техники, к которому я готовился. По тусклому сплаву разлилось золотисто-голубое пламя, слепящее, густое, и от этого света у меня заныли клыки.

Я такое уже видел у Отца много раз. Божественная сила. Чистейшая, концентрированная, без примесей.

Моя изморозь докатилась до этого сияния и растаяла. Просто растаяла, как первый снег на капоте. Купол, мой прекрасный новый купол четвёртого уровня, гасил ману, физику и Бездну, но перед этим светом он был бессилен.

Потому что божественная сила… это, сука, константа. Закон более высокого порядка, прошитый в фундамент мироздания. Мой Желудок дорос до того, чтобы жрать правила игры, но не до того, чтобы жрать саму доску.

Зато внутри купола честно погасло всё наше. Мои Когти, невидимость Софьи, всё. Я собственными руками построил клетку и запер в ней только нас.

— Назад! — рявкнул я и с хрипом втянул изморозь обратно. Лёгкие обожгло. — Купол не работает! Дерёмся как есть!

— Как есть, это как⁈ — синие огни мелькнули слева.

— Громко и грязно!

Сила вернулась в тело горячей волной. И в ту же секунду мой нос уловил кое-что новое. Кое-что интересное.

От Охотников больше не пахло стерильной пустотой. Божественная эссенция, которой они себя накачали, пропитала их насквозь: тела, броню, оружие. И в тоже время она повредила часть их электронной начинки!

Раньше заклинания стекали с них, как с ламинированных. Теперь они светились для магического зрения, как ёлки на площади.

Не понял… они специально сломали свои доспехи ради силы, или что?

— Ксения! — заорал я. — Они больше не слепые пятна! По ним можно бить!

— Да неужели, — донеслось сзади, и голос Мясорубки Уложения был полон мстительного канцелярского счастья.

Перо расчертило воздух. Каскад «Правок» сорвался с него золотыми строчками. Цепи Реестров, которые ранее бессильно соскальзывали с брони, идеально легли на плечи Монолита и впились в металл.

Наплечники смялись, как бумага. Великана качнуло, впервые за всё наше знакомство.

— Зарегистрирован! — выдохнула Ксения с ненавистью. — Поставлен на учёт! Обложен!

Я не хотел знать, чем именно Ксения обложила пришельца.

Софья не стала ждать приглашения. Она явила истинный облик: девять хвостов развернулись веером, восемь целых и один укороченный, и на Весту обрушился шквал. Синий лисий огонь, помноженный на иллюзии, ударил с шести направлений сразу. Половина вспышек была иллюзией, но какая половина, не знал даже я.

Визор Весты зашипел и потёк. Она отшатнулась, срывая с лица оплавленную оптику.

— О, — сказала Веста, и в её голосе прозвучало искреннее исследовательское восхищение. — Многослойная сенсорная перегрузка. Записываю.

— Я тебе сейчас ещё продиктую! — пообещала Софья.

Моя очередь.

Кости хрустнули, перестраиваясь, под кожей забурлило. Через мгновение на стерильную площадку опустился Чёрный Волк размером с грузовик, и мёрзлая земля просела под лапами.

Кросс двинулся мне навстречу. Плавно, экономно, без единого лишнего жеста. Монолит зашёл справа, волоча за собой цепи Ксении, как надоевшие гирлянды.

Я ударил первым.

Хирургические когти, свежий подарок четвёртого уровня, прошли по броне Монолита, и титановый сплав разошёлся четырьмя идеальными разрезами. Вместо крови из ран брызнуло нечто золотое.

Золотая кровь. У железного шкафа теперь была кровь, и пахла она божеством.

А потом разрезы затянулись. На моих глазах, за пару секунд, края сплавились обратно, и золото втянулось внутрь.

Регенерация. У них была регенерация. Кто-то там, наверху, выдал этим ребятам полный пакет услуг.

— Да вы охренели, — сообщил я Монолиту.

Монолит молча кивнул и навел на меня пушку… сросшуюся с его рукой?

Дальше стало не до реплик.

Они были быстрыми. Чудовищно

Я рвал, крутился, полосовал. Когти находили цель, золотая кровь летела на снег, и всё зарастало быстрее, чем я успевал радоваться.

Софья загнала Весту в огненное кольцо и уже заносила когти. Она не увидела Монолита. Великан, горящий синим пламенем Бездны, которое жрало его броню и которое он полностью игнорировал, совершил рывок через половину площадки. Я в этот момент сцепился с Кроссом.

Излучатель монолит даже не стал наводить. Он ударил им наотмашь, как дубиной.

Иллюзорный щит Софьи лопнул со звуком рвущегося шёлка. Саму её снесло, она пробила телом две берёзы и рухнула в снег на дальнем краю поляны.

Она попыталась встать. Не смогла. Хвосты за её спиной гасли один за другим, как лампочки на старой вывеске. Восемь. Шесть. Четыре.

— Софья! — рёв вырвался из волчьей глотки сам.

И это была моя ошибка. Полсекунды внимания не туда.

Веста возникла справа, мерцающая, как блик на воде. В её руках был гравитационный штырь, тяжёлый, тускло гудящий, и она вонзила его мне в грудину точным движением хирурга, вводящего катетер.

Внутри раны штырь раскрылся. Со свистом, лепестками, во все стороны.

Мир побелел.

Меня впечатало в мёрзлую землю, пригвоздило, как жука к картонке. Волчий облик потёк, не удержался, и на снегу остался я, человек с куском гудящего металла в груди, вокруг которого пространство сворачивалось в тугой узел.

Чёрный Желудок взвыл и вцепился в штырь, пытаясь переварить. И подавился. Сквозь металл в меня текла божественная эссенция, и мой Желудок рвало ею, как первокурсника после спора «кто больше выпьет». Серая пена пошла горлом. Регенерация буксовала, латая то, что тут же рвалось снова.

Я лежал, пригвождённый, и слушал, как гудит штырь и как где-то очень далеко, в четырёх метрах, дышит последний боец моего отряда.

Ксения стояла одна.

Растрёпанная, в порванном алом платье, с Пером в дрожащих пальцах. К ней приближались трое: Кросс слева, Монолит справа, Веста по центру, с плазменным клинком, выщелкнутым из предплечья.

Противники… каким-то образом усилились. И теперь превосходили нас на десять голов.

— Локальный администратор, значит, — сказала Веста почти ласково. — Забавная у тебя функция. Переписывать реальность чернилами. Архаика, конечно, но концепт милый. К сожалению, твой код устарел. Оформляем списание.

— Вы не понимаете, с кем говорите, — голос Ксении был ровным. Слишком ровным. — Я Хранительница Имперского Чистовика.

— Была, — согласилась Веста и шагнула вперёд.

Я рванулся. Штырь провернулся в груди, узел пространства сжался, и меня снова расплющило о землю. По подбородку текла пена пополам с кровью. Софья на краю поляны не шевелилась, и у неё горело всего два хвоста.

Сквозь белую пелену я видел, как Ксения смотрит на нас. На поверженную лису, на меня, пришпиленного к земле. По её лицу скользило что-то странное: не страх, а стремительная, страшная переоценка всего.

Всю жизнь она служила Порядку. Который любила и ненавидела, Системе, которая её ломала, использовала и заставлял подписывать чужие смерти задним числом. Идеальный мир Уложения рухнул ещё в кабинете Соболева. А сейчас у неё на глазах пришельцы из-за грани собирались списать всё, что она… всё, что ей…

Ксения развернула Перо остриём к себе.

— Нет, — прохрипел я. — Ксюша, не смей…

Она полоснула себя по ладони, глубоко и без колебаний. Алая кровь брызнула на золотой инструмент и мгновенно расползлась по нему, окрашивая в багровый.

Веста замерла на полушаге. Впервые за бой в её движении появилась неуверенность.

— Что она делает? — спросила Веста. — Кросс, что она делает? В досье этого не было.

Ксения упала на колени прямо в грязный снег. Зажмурилась. Сжала окровавленный кулак вокруг Пера и зашептала. Слова были древними, тяжёлыми, и от каждого из них у меня стыла кровь, потому что мой Желудок, мой безотказный обжора, впервые за долгое время скулил и просился спрятаться.

— Арбитр Равновесия… — шептала она. — Именем первой Записи и последней Печати… приди и восстанови Баланс… Плата назначена. Плата принята. Я кладу на Алтарь Равновесия свою Душу.

— Ксения! — я рванулся так, что что-то внутри порвалось окончательно. — Не смей! Это приказ!

Она повернула голову и посмотрела на меня. И улыбнулась, представьте себе. Криво, устало, совершенно не по-канцелярски.

— Яр… — сказала она. — Ты единственный, кто ел мои протоколы и хвалил вкус. Не смей умирать, слышишь? У нас девятый том… не дочитан…

Перо в её кулаке хрустнуло.

Сухо, страшно, как ломается позвоночник. Золотой инструмент, старше самой Империи, раскололся на тысячи осколков, чёрных и пепельных, и они повисли в воздухе вокруг её руки, не падая.

А потом остановилось всё.

Дождь завис. Каждая капля застыла на своём месте, и в каждой отражался серый свет. Деревья замерли, не докачав кронами. Дым от горящей брони Монолита встал столбом, точно нарисованный.

Боль в моей груди оборвалась. Раны перестали кровоточить. Они не затянулись, просто взяли паузу. Пена застыла на губах. Даже штырь заглох, и узел пространства вокруг него завис недокрученным.

Охотники стояли неподвижно, но не потому, что замерли по своей воле. Золотисто-голубое сияние на их доспехах мигнуло.

В остановленном мире, среди висящих капель, двигалось только одно существо. Ксения медленно оседала в снег, и с каждым мгновением её собственный свет, тот самый, канцелярский, упрямый, платиновый, утекал из неё куда-то вверх, к прорехе, которая беззвучно раскрывалась над поляной.

Оттуда, из прорехи, показалось ОНО…

Далее платно. Чибик за наградку 50 ₽ и выше

Глава 8

А я по должности могу. У меня допуск

До конца рабочей смены Арбитра Равновесия оставалось сорок минут.

Я, разумеется, об этом ещё не знал. Лежал себе спокойно посреди разгромленной базы Охотников, пришпиленный к земле гравитационным штырем, как редкая бабочка в коллекции энтомолога-садиста.

Штырь торчал из моей груди и деловито гудел, прижимая меня к планете с силой в пару сотен тонн. Дышать получалось через раз. Регенерация вяло ковырялась в ране и жаловалась на условия труда.

Дождь висел в воздухе.

Не шёл, а именно висел. Миллионы капель застыли между небом и землёй, как будто кто-то нажал на паузу. Пламя от взорванной турели замерло рыжим кустом. Даже дым перестал подниматься и стоял столбом, задумавшись о вечном.

Так, отметил я. Кто-то остановил время… или типа того. Причем не

Такие фокусы стоят дорого. Значит, к нам пожаловал кто-то с бюджетом.

Над бессознательной Ксенией распахнулся золотой разлом. Не рваный, как у Бездны, а идеально ровный, будто его вырезали по линейке и заверили печатью. Из него неспешно выплыла полупрозрачная фигура в белых одеждах. Ни складочки, ни пятнышка, хоть сейчас на обложку журнала «Небожитель». Вместо лица у гостя красовалась мраморная маска, из прорезей которой били лучи света. В руке покачивались золотые весы.

— АРБИТР РАВНОВЕСИЯ, — прогремел голос, от которого зависшие капли пошли рябью. — НОМЕР СИГМА-ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ. ПРИБЫЛ ПО ВЫЗОВУ.

Прозвучало это как-то… совсем не по-божественному. Слишком буднично что ли?

Великолепно. К списку моих сегодняшних проблем добавилось ходячее министерство.

Из свободной ладони Арбитра выстрелили светящиеся нити. Тонкие, как паутина, они впились Ксении в запястья, локти, колени и виски. Архимаг дёрнулась всем телом.

А потом встала.

Причем встала неправильно. Не так, как встают люди, а так, как поднимают куклу за верёвочки: рывком, целиком, с неестественно склоненной набок головой. Глаза Ксении распахнулись и залились ровным серым светом. Алое платье, порванное и обгоревшее, колыхнулось на несуществующем ветру.

Молча, дёргаными шагами марионетки, она пошла на Охотников.

Кросс среагировал первым. Излучатель в его руке выплюнул бледную вспышку прямо Ксении в грудь.

Вспышка долетела и… остановилась в сантиметре от её кожи. Повисела, подумала и растворилась.

— НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА РАВНОВЕСИЯ, — прогудел Арбитр. — ВМЕШАТЕЛЬСТВО ВНЕШНЕГО КОНТУРА В ЗАКРЫТУЮ СИСТЕМУ. ПРИГОВОР… — тут голос сбился, кашлянул и продолжил уже совершенно другим тоном, усталым и по-человечески раздражённым: — Знаете что, я заколебался. Так что к черту регламент. У меня правда нет времени, так что давайте я вас быстренько оформлю, и разойдемся.

Я моргнул. Показалось?

Остатки божественного пафоса окончательно слетели с этого кренделя. И он даже не старался их как-то удержать.

Монолит не стал вникать. Гора брони с анигиляторной пушкой наперевес попёрла на Ксению, содрогаясь и истекая золотистой маной из всех стыков.

— Ну куда ты прёшь, шкаф трёхстворчатый? — устало спросил Арбитр. — Тебе ручку отломать, чтобы не открывался?

Ксения взмахнула пальцами. Легко, небрежно, как отгоняют муху.

Раздался хруст, с каким ломается ребро мироздания. Наплечник Монолита, сплавленный с живой плотью, смялся в гармошку вместе с рукой. Двухтонного Охотника унесло через половину поляны и впечатало в остов разбитого ангара.

Изящно. Даже завидно. Я вот так пальчиками не умею, мне обязательно надо что-нибудь сожрать.

Веста метнулась сбоку, из предплечья с щелчком выскочил плазменный клинок. Красивый выпад, честно. Балетный почти.

Марионетка-Ксения поймала клинок двумя пальцами. Плазма, способная резать метрику пространства, зашипела и просто перестала существовать, как вычеркнутая строчка.

— О, а вот это уже интересно, — оживился Арбитр. — Плазменный резак модели «Керикеон-семь». Снят с производства за конструктивные дефекты. Гарантийный случай, между прочим. Претензии к производителю.

В его голосе явно мелькнуло что-то живое.

Свободной рукой Ксения ударила Весту раскрытой ладонью в грудь. Охотница улетела в грязь, пропахав борозду метров в десять.

Я лежал под штырём и почти наслаждался спектаклем, превозмогая боль. Что ещё оставалось? Попкорна, к сожалению, не завезли.

— Между прочим, — Арбитр повернул мраморную маску куда-то в пространство, словно жаловался невидимому коллеге, — у меня в Теневом Ангаре торт тает. Понимаете? Торт, трёхъярусный. У жены день рождения. Жена, к слову, беременная, а беременная жена, у которой растаял праздничный торт, страшнее любого перекоса баланса. Я вам как специалист по катастрофам говорю.

Как же я его понимал.

Кросс перекатился, сменил позицию и открыл огонь короткими сериями. Профессионально, экономно, по учебнику.

Ксения шла сквозь бледные вспышки, как сквозь мыльные пузыри. Нити на её суставах гудели натянутыми струнами.

— Вот упрямые, а, — вздохнул Арбитр. — Ребят, ну вы же ликвидаторы, у вас должен быть протокол отступления. Активируйте его, будьте людьми. Мне через тридцать восемь минут смену закрывать.

Где-то слева от меня зашуршало.

Скосив глаза, я увидел Софью. Лиса ползла ко мне по грязи, оставляя за собой тёмный след. Половина её хвостов болталась тряпочками, медные волосы слиплись от крови, но золотые глаза горели упрямо и зло.

— Лежишь? — прохрипела она, доползая.

— Загораю, — ответил я хрипло. — Под гравитационным штырём отличный микроклимат. Рекомендую.

— Юморишь. Значит, жить будешь. — Софья обхватила штырь обеими руками. — Сейчас будет больно.

— Солнц, у меня в груди кол весом с товарный вагон. Больнее уже…

Она дёрнула.

А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!..

Беру свои слова обратно. Больнее бывает.

Штырь вышел из моей груди с мерзким чавканьем, и мир на секунду мигнул белым. Софья отшвырнула железку и прижала ладони к ране. Синее лисье пламя растеклось по моей груди, тёплое и почему-то пахнущее чем-то домашним.

— Не дёргайся, — велела она. — Я всё-таки медсестра. Бывшая. С клыками.

— Самый страшный подвид медицины, — просипел я, чувствуя, как рёбра со скрипом встают на места.

Тем временем на поле боя случилось новшество. На развороченном доспехе Весты с треском лопнул кристалл связи. Из осколков поднялся сгусток чернильной тьмы, развернулся, распух и распахнул два огромных глаза. Космических, без белков, полных далёких умирающих звёзд.

Это кто ещё? Запах незнакомый…

— СИГМА-ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ, — прошипела тьма голосом, от которого у застывших капель дождя случился нервный тик. — НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИ! У МЕНЯ ДОГОВОР С РАВНОВЕСИЕМ!

Арбитр повернул мраморную маску к пылающим глазам. Пауза вышла долгой и удивительно ехидной для существа без лица.

— О-о-о, — протянул он. — Алайя. А я-то думаю, чей это почерк. Кто ещё станет накачивать смертных ликвидаторов божественной силой без сертификации. Ты в курсе, что за такое полагается штраф в размере трёх звёздных систем?

— НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ПО ИМЕНИ, КЛЕРК.

— А я по должности могу. У меня допуск, — невозмутимо парировал Арбитр. Ксения под его нитями в это время методично впечатывала Кросса в землю, как молоток гвоздь. — Кстати, твои мальчики и девочка оформлены как «незаконное усиление третьих лиц». Рапорт уже пишется. Сам собой. У меня перо-автомат в Теневом Ангаре.

— УХОДИ, СИГМА. НЕМЕДЛЕННО. КОЛЕБАНИЯ ТАКОЙ СИЛЫ ПРИВЛЕКУТ ЕГО. — Глаза сузились. — БЕЗУМНОГО БОГА. И ТОГДА НАМ ОБОИМ НЕ ПОЗДОРОВИТСЯ.

Я, лёжа под руками Софьи, навострил уши. Оба. Батя, значит, может пожаловать на огонёк? Значит, он уже близко.

Вечер переставал быть томным и начинал быть семейным.

— Да ты что? — отмахнулся Арбитр, и Ксения синхронно отмахнулась от Монолита, снеся тому пол-нагрудника. — У меня смена через тридцать четыре минуты кончается. Всё, что произойдёт после, это головная боль следующего Арбитра. Дельта-сто семнадцать. Мужик въедливый, тебе понравится.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, С ЧЕМ ИГРАЕШЬ!

— Я играю с табелем учёта рабочего времени, Алайя. И проигрываю. Как всегда по пятницам.

Софья над моей грудью тихонько

— Он мне нравится, — шепнула она.

— Не влюбляйся, он женат, — просипел я. — И вообще, лечи давай. Я почти чувствую левую руку.

Когти на моей правой вспыхнули сами собой. Со скрежетом они впились в грязь, и я начал медленно, по сантиметру, подтягивать себя в сидячее положение. Тело выло и требовало отпуск, море и ананасы.

Алайя тем временем оценила обстановку. Её Охотники валялись по всей поляне живописными грудами металла и страдания. Марионетка-Ксения стояла посреди разгрома, покачиваясь на нитях. Арбитр демонстративно посмотрел на весы, как смотрят на наручные часы.

И тогда огромные глаза сделали то, что делают все скверные руководители, когда партия проиграна.

Решили перевернуть доску.

— РАЗ УБОРКА НЕ УДАЛАСЬ, — прошипела тьма, — ОЧИСТИМ ПОЛЕ ЦЕЛИКОМ.

Пространство под поляной застонало.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: земля перестала быть надёжной. Под дерущимися, под обломками, под всеми нами распахнулся Разлом. Не мой уютный, знакомый разлом Бездны, а нечто чужое, космическое, ледяное.

Нулевой Разлом. Тот самый, в который засосало нас с Ди в тот злополучный день. Я уловил запах миндаля и пепла. Гигантская воронка из чёрного стекла и мёртвых звёзд.

И эта воронка начала жрать.

Втягивать в себя всё подряд, с чудовищной силой, против которой мой гравитационный штырь показался детской присоской.

— Да ладно⁈ — возмутился Арбитр, когда обломки ангара, куски турелей и первый Охотник посыпались в дыру. — Это вещественные доказательства! Алайя, ты хоть представляешь, сколько бумаг…

Монолита утянуло первым, целиком, вместе с обломком пушки. За ним кувыркнулась Веста, царапая когтями пальцев борозды в земле. Кросс продержался дольше всех, зацепившись за вкопанную опору, но воронка дёрнула сильнее, и командир Охотников молча исчез в черноте. Даже не вскрикнул. Профессионал.

— Яр! — Софья вцепилась в меня обеими руками.

Поздно.

Притяжение схватило меня за ноги, как невоспитанный великан. Я всадил когти в землю по самые костяшки. Грязь поползла лентами, земля вспахивалась бороздами, а меня волокло к воронке вместе с ней.

— Держись! — Лиса упёрлась всеми хвостами, окутавшись синим пламенем.

— Гениальный… план… — прорычал я сквозь клыки. — Обязательно… воспользуюсь…

Краем глаза я увидел, как воронка добралась и до Ксении. Марионетку сдёрнуло с места и потащило вместе со светящимися нитями. Нити натянулись, зазвенели.

— Да вы издеваетесь! — рявкнул Арбитр уже совсем не потусторонним голосом. — Это казённое имущество! Смертный, оформленный в работу! Мне же теперь рапорт писать об утере вещдоков! Ты знаешь, какая у нас форма на утерю вещдоков, Алайя⁈ Двенадцать листов! От руки!

Нити лопнули одна за другой, как струны. Ксению, безвольную и потухшую, утянуло в черноту следом за Охотниками.

Моя очередь.

Когти проскребли последний метр. Земля кончилась. Я успел увидеть золотые глаза Софьи, полные ужаса. После чего второй рукой успел разжать её пальцы на своём запястье, потому что тащить её за собой в неизвестную космическую дыру не входило в мои планы даже примерно.

— Присмотри за городом, — шепнул я одними губами.

И чернота сожрала меня целиком.

Разлом схлопнулся с хлопком, похожим на закрывшуюся дверь.

На поляне стало очень тихо.

Застывший дождь наконец сорвался вниз и обрушился на выжженную землю миллионом капель разом. Софья осталась одна. Раненая, мокрая, посреди дымящейся воронки на месте чужой базы.

Она стояла на коленях в грязи и смотрела на то место, где только что был Яр. Половина хвостов не работала, лисий огонь едва теплился, а в груди было пусто и холодно.

Шорох за спиной заставил её обернуться.

Чернильная тьма никуда не делась. Огромные космические глаза висели над поляной и смотрели прямо на неё. Внимательно. Оценивающе.

— А ВОТ И ЛИСИЧКА, — промурлыкала Заказчица, медленно надвигаясь. — СОВСЕМ ОДНА.

Глава 9

ИМЕННО ПОЭТОМУ ТЕБЯ И ВПУСТЯТ БЕЗ ВОПРОСОВ

Софья

Умирать Софья не собиралась. По крайней мере, не сегодня и уж точно не в грязной луже.

Она поднялась с колен. Ребра при этом высказали всё, что думают о её решении, парочка из них точно была сломана. Хвосты висели мокрыми тряпками, лисий огонь внутри едва теплился, как забытая на ночь конфорка.

А напротив, над дымящейся поляной, висели два космических глаза размером с грузовик каждый.

— СМЕЛАЯ, — промурлыкала тьма. — ЭТО МИЛО.

— А ты глазастая, — прохрипела Софья. — Это жутко. Мы квиты.

Где-то на задворках сознания билась паническая мысль, что дерзить существу, которое только что засосало в дыру трёх Охотников, Архимага и целого Ярослава, немного самонадеянно. Софья эту мысль придушила.

Яр бы дерзил. Значит, и она будет!

Высшие Хищники не скулят. Высшие Хищники огрызаются до последнего.

Вцепившись в самые глубокие резервы, она рванула из себя всё, что осталось. Вокруг восьми с половиной хвостов вспыхнуло пламя, синее с золотыми прожилками, подарок от волчонка, которого она когда-то носила под сердцем. Огонь получился честный, злой, но на фоне давящей космической туши он смотрелся как спичка перед ледником.

Плевать.

Софья выпустила когти и прыгнула. Одновременно с прыжком развернула перед глазами Заказчицы стену иллюзорного пожара, девять слоёв морока, лучшее, что она умела. По этой стене растеклись фантомные лисы, взрывы, ложные траектории. Любой маг Северогорска ослеп бы на неделю.

Космические глаза даже не моргнули.

Тёмная энергия прошла сквозь пламя, как нож сквозь туман. Морок погас весь и сразу, будто кто-то выключил рубильник. А следом на плечи Софьи словно рухнула гора.

Землю она встретила лицом. Хвосты прижало, как бельё прищепками. Попытка встать закончилась хрустом в многострадальных рёбрах.

— ЗАКОНЧИЛА? — поинтересовалась тьма. — ХОРОШО. Я ЦЕНЮ КРАТКОСТЬ.

— Я… ещё… не начинала… — просипела Софья в лужу.

— УВЫ. Я С ТОБОЙ УЖЕ ЗАКОНЧИЛА.

Сгусток тьмы стёк с высоты и завис прямо над ней. Вблизи он не имел ни формы, ни запаха, только холод. Такой холод бывает между звёздами, где никогда ничего не жило и жить не собиралось.

— ЗНАЕШЬ, ЛИСИЧКА, Я НЕ ЛЮБЛЮ ПАЧКАТЬ РУКИ, — доверительно сообщила Заказчица. — НО ОХОТНИКИ ОКАЗАЛИСЬ БРАКОМ. А ТЫ… ТЫ ПОДОЙДЁШЬ.

— Подойду… для чего?

— ДЛЯ МЕНЯ.

И тьма полилась внутрь через каждую пору кожи. Софья закричала бы, но кричать стало нечем: лёгкие заполнил космос. Тело выгнулось дугой, каблуки проскребли по грязи. Внутри всё покрывалось инеем, вымерзало, уступало место чему-то огромному и чужому, что вползало в неё, как рука в перчатку.

«Нет, — билась Софья где-то на самом дне себя. — Нет-нет-нет, это моё тело, я за него дорого заплатила, я его отвоевала, уходи, уходи, УХОДИ…»

«ТИШЕ, — отозвался холод отовсюду сразу. — НЕ ЦАРАПАЙСЯ. БУДЕТ ТОЛЬКО ХУЖЕ».

Судороги прекратились разом, словно кто-то щёлкнул выключателем. Тело Софьи

Без опоры на руки, без рывка, одним плавным кукольным движением, будто его подняли за макушку невидимой нитью. Голова качнулась, выравниваясь. Мокрые медные волосы облепили лицо.

Золотые лисьи глаза открылись. Зрачки в них медленно растворились, а следом и радужку затопила бездонная чернота. В глубине этой черноты зажглись искры. Холодные, статичные, как звёзды на самом краю вселенной, где даже свет устал лететь.

Лисьи уши мелко вздрогнули и замерли по стойке смирно. Хвосты, все восемь с половиной, вытянулись ровным веером, подчиняясь новому владельцу.

Софья всё это чувствовала. Изнутри.

Худшего ощущения она не испытывала за всю жизнь, включая ночь под дождём и разговор с Яром про «инкубатор». Собственное тело двигалось без её ведома, а сама она сидела где-то в тёмном чулане сознания, запертая, как нашкодивший котёнок.

«Отдай, — прошипела она в темноту. — Отдай моё тело, ты, глазастая клякса».

«ПОМОЛЧИ. Я РАБОТАЮ».

И Заказчица начала рыться в её памяти.

Ощущалось это как обыск. Грубый, бесцеремонный, с выворачиванием ящиков на пол. Перед внутренним взором замелькали обрывки жизни, выдернутые чужими пальцами из самых глубин.

Вот маленькая Софа читает под одеялом первый том «Моего Нежного Орка» с фонариком.

«СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ МУСОР. ДАЛЬШЕ».

Вот она, уже медсестра, таскает склянки за Еленой Андреевой и мечтает о принце.

«БЕСПОЛЕЗНО. ДАЛЬШЕ».

Вот ночь превращения, девять хвостов, чужая девятисотлетняя память, вливающаяся в голову раскалённым свинцом.

«О. УЖЕ ТЕПЛЕЕ».

Вот Ярослав. Много Ярослава. Слишком много Ярослава, если честно, Софья и сама не подозревала, сколько его накопилось в её архивах.

Чужое присутствие вдруг запнулось. Застыло на кадре, где Яр стоит в дверном проёме, и зрачки его залиты чернотой Бездны, а на губах играет ленивая усмешка хищника, которому принадлежит всё, что он видит.

По ледяному присутствию Заказчицы прошла рябь. Короткая, почти незаметная, но Софья её почувствовала. Так вздрагивает рука, наткнувшись в тёмном ящике на что-то живое.

«ГЛАЗА ОТЦА, — процедила тьма. — ТА ЖЕ НАГЛАЯ ПОРОДА».

«Ты знала его папу?» — не удержалась Софья.

Чулан её сознания сдавило так, что искры посыпались.

«ЕЩЁ ОДИН ВОПРОС, И Я СОТРУ ТЕБЯ В ПЫЛЬ. ДАЛЬШЕ».

Обыск продолжился, быстрее и злее прежнего. Спа-салон. Жабки. Чебуречная. Ночная битва у завода. Заказчица листала её жизнь, как скучный каталог, пока поисковый импульс не зацепился за нужное.

Логово.

«ВОТ ОНО».

«Нет! — Софья рванулась из чулана всем, что осталось. — Не смей, не трогай, там же…»

Поздно. Воспоминания уже разворачивались перед чужим взором услужливой картой. Особняк Волковых за пеленой охранных плетений. Плотоядный баобаб Игорёк, добродушно шевелящий ветками при её появлении. Рунные контуры на заборе. И главное, лазейки. Все до единой тропки, которыми Софья ходила в гости: брешь в юго-западном плетении, слепое пятно за теплицей, ветка Игорька, которую тот опускал специально для неё, как трап.

Она сама, своими лапами, протоптала врагу дорогу в дом.

«ЩЕДРО, — оценила Заказчица, раскладывая украденные схемы по полочкам. — БАРЬЕР, ЛАЗЕЙКИ, ГРАФИК ОХРАНЫ. ТЫ ИДЕАЛЬНАЯ ГОСТЬЯ, ЛИСИЧКА. ПРИХОДИШЬ СО СВОИМ КЛЮЧОМ».

А потом чужой взгляд нашёл Диану.

Воспоминание было недавним: Мелкая сидит на подоконнике, болтает ногами и ворчит, что Желудок с волчонком «щекочется изнутри, как будто там кто-то отрабатывает удары лапками». Золотое сияние под её рёбрами, где спит пересаженная искра.

«ДОЧЬ БЕЗУМНОГО БОГА, — протянула Заказчица, и в её холоде впервые проступило что-то похожее на аппетит. — В УЯЗВИМОЙ ФАЗЕ. С ЧУЖИМ ПЛОДОМ В ЯДРЕ. БЕЗ АЛЬФЫ. — Пауза. — ВЫГЛЯДИТ ВКУСНО. А ДЕНЬ-ТО НАЛАЖИВАЕТСЯ».

«Я тебя сожру, — тихо и очень серьёзно пообещала Софья из своего чулана. — Не знаю как. Но найду способ. Я хорошо учусь, у меня лучший учитель в этой вселенной».

«ЗАПИСАЛА В ЖАЛОБНУЮ КНИГУ», — равнодушно отозвалась тьма.

Тело Софьи тем временем осваивалось. Заказчица прошлась по поляне, разминая чужие руки и с брезгливостью оглядывая перепачканную одежду. Взмах ладони, и грязь с ткани осыпалась мёртвой пылью. Ещё взмах, и порванные ребра внутри срослись с неприятным скрипом. Не из заботы, разумеется. Хороший инструмент положено чинить.

Изменилась и сама пластика. Дикая, текучая грация Кицунэ исчезла, растворилась без следа. Тело теперь двигалось иначе: выверенно, холодно, царственно. Спина выпрямилась струной, подбородок поднялся. Так ходят не хищники, так ходят владычицы, привыкшие, что пол сам стелется под ноги.

Возле уцелевшего обломка брони Заказчица остановилась и посмотрела на своё отражение в тусклом металле. Чёрные глаза со звёздами внутри. Лисьи уши. Медные волосы.

— Хм, — произнесла она вслух.

Голос вышел хриплым, чужим, сорванным. Заказчица недовольно повела головой, прочистила горло и попробовала снова:

— Хм. Хм-м. Так лучше.

Теперь голос звучал ровно, но с двойным дном: под звонким голосом Софьи гудело низкое эхо, будто говорили двое, и второй стоял очень, очень далеко, в месте, где нет воздуха.

— Если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, — сообщила она своему отражению, — сделай его сама. Охотники, Разломы, наёмники… Расходный материал. Вечно приходится доделывать за всеми.

Она отвернулась от обломка и посмотрела на юг, туда, где за чащей и ночью спал Северогорск. Хвосты за её спиной сложились аккуратным, неестественно ровным веером.

«Пожалуйста, — Софья скреблась в стенки своего чулана, уже не приказывая, а прося. — Кого хочешь. Меня. Только не их…. Диана… Она же сама как ребёнок. Она мне жизнь спасла».

«ЗНАЮ, — спокойно ответила тьма. — Я ЧИТАЛА. ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ. — Тело Софьи сделало первый шаг к лесу. — ИМЕННО ПОЭТОМУ ТЕБЯ И ВПУСТЯТ БЕЗ ВОПРОСОВ».

Одержимая Лиса скользнула в чащу бесшумно, как и положено Кицунэ. Ни одна ветка не хрустнула, ни одна лужа не плеснула под ногами. Навыки остались прежними, сменился только водитель.

Впереди, за десятком километров мокрого леса, стояло Логово. Валерия колдовала на кухне над ночным чаем. Иллириэль в третий раз перепроверяла рунный контур, потому что Альфа не выходил на связь, и это ей очень не нравилось.

А на втором этаже, свернувшись внутри кокона, спала Диана. Искра под её рёбрами тихонько светилась в темноте, и волчонок внутри мирно отрабатывал удары лапками.

Никто из них ещё не знал, что смерть уже идёт к дому.

И что у смерти лицо лучшего друга.

Глава 10

Пусть хоть какую-то пользу приносит, не все же ей морковку в спа-салоне чистить!

Вываливаться из космического Разлома лучше всего заранее позавтракав. Так организму есть чем заняться, пока его пытаются размазать по десяти измерениям сразу.

Я летел сквозь черноту, а вокруг бушевал хаос в чистом виде. Энтропийные ветра драли пространство в клочья. Мимо проносились обломки реальности: кусок ангара Охотников, чей-то фонарный столб, половина совершенно незнакомой

Меня спасала шкура сына Бездны и врождённая наглость.

Надолго ли, вопрос открытый.

А потом хаос кончился. Резко, как будто захлопнули дверь перед носом урагана. Вокруг меня сомкнулся ровный серый куб, и внутри стало тихо, сухо и подчёркнуто скучно, словно в приёмной у нотариуса.

Я приземлился на четвереньки на серую плоскость пола. Рядом громыхнули три груды металла: Кросс, Веста и Монолит, все живые, все дымящиеся. Из стыков их брони сочилось золотое сияние, и, судя по хрипам в динамиках, удовольствия им это не доставляло.

А в центре куба висела Ксения.

Безжизненная, с закрытыми глазами, растянутая на десятках серых нитей, как марионетка в антракте. Нити уходили вверх и терялись где-то за пределами геометрии. Алое платье казалось единственным цветным пятном во всём этом сером царстве.

— О, очнулись, — раздался знакомый ворчливый голос отовсюду сразу. — Добро пожаловать в стабилизированный сектор. Обувь можно не снимать, всё равно казённое.

— Арбитр, — я поднялся, стряхивая с плеч остатки хаоса. — А я думал, ты ушёл торт спасать.

— Ушёл. Потом посмотрел на весы, — над Ксенией материализовалась полупрозрачная фигура с мраморной маской, золотые весы в её руке качались, как маятник, — а там утеря вещдоков в особо крупном размере. Пришлось догонять. Ненавижу пятницу.

Я огляделся. Серые стены куба еле заметно подрагивали, снаружи по ним размазывались всполохи хаоса. Купол держал. Пока.

— Ты нас спас, — констатировал я. — С чего вдруг такая щедрость? У Равновесия акция, второй спасённый бесплатно?

— Щедрость? — Арбитр хмыкнул. — Мальчик, я спасаю не вас. А вон её, — маска кивнула на висящую Ксению. — Точнее, свой гонорар. Вы просто оказались в радиусе действия. Считай это приятным бонусом, как влажную уборку после ремонта.

Что-то в его словах царапнуло. Я медленно подошёл ближе к нитям.

— Поясни про гонорар.

— А чего пояснять. — Весы качнулись. — Девочка вызвала меня по контракту. Экстренная форма, подпись кровью, всё чин по чину. Услуги Арбитра Равновесия оплачиваются душой призвавшего. Стандартная такса, между прочим, я даже надбавку за срочность не взял, хотя имел право.

Внутри меня что-то нехорошо заворочалось. Желудок, кажется. Или то, что у меня вместо совести.

— То есть её душа…

— Уже в реестре. Оформлена, пронумерована, ждёт передачи на Алтарь. — Арбитр говорил буднично, как кассир, пробивающий хлеб. — Сейчас, собственно, её душа и питает этот купол. Хорошее топливо, чистое. Архимаги вообще горят ровно. — Он помолчал. — Когда моя смена кончится, я уйду, купол лопнет, а девочку я заберу с собой. Как плату. Тут всё без обмана, волчонок, контракт есть контракт.

Я стоял очень тихо. Так тихо я стою ровно перед тем, как кого-нибудь сожрать.

— Сколько у нас времени?

— Минут пятнадцать. Может, двадцать, если профсоюзный лимит округлят в вашу пользу. — Маска повернулась ко мне. — И вот только не надо на меня так смотреть. Мне самому девчонку жаль, она храбрая. Но инструкция есть инструкция.

— Плевал я на твою инструкцию, — сказал я негромко. — Ксению ты не получишь. Понадобится, я сожру твой Алтарь, твой реестр и всю концепцию Равновесия целиком, вместе с тобой и твоими весами на десерт.

Пауза. А потом Арбитр рассмеялся. Искренне, по-человечески, аж весы затряслись.

— Ой, не могу. «Сожру концепцию». — Он вытер несуществующую слезу под маской. — Зубок маловат, щеночек. Твой папаша, после того как утёр нос Бездне, попробовал куснуть Равновесие. Знаешь, чем кончилось? Ему выставили счёт. Он до сих пор его оспаривает. Через юристов. — Маска наклонилась. — Но за амбицию хвалю. Порода чувствуется.

Спорить с ним не имело смысла, а времени на споры не было тем более. Я отвернулся и посмотрел на Охотников.

Троица выглядела скверно. Веста сидела, привалившись к серой стене, и её изящный доспех подрагивал, из трещин сочилось золото. Монолит стоял, но его вело, как шкаф при переезде. Кросс держался прямее всех, однако интерфейс его шлема мигал красным даже снаружи, сквозь визор.

Божественная энергия Заказчицы жрала их заживо. Технологичных, стерильных, ненавидящих магию людей накачали концентрированным чудом, и теперь это чудо выжигало их изнутри, как кислота в жестяной банке.

Ирония судьбы. Почти смешно. Почти.

— Нет, вы посмотрите на эту компанию, — прокомментировал сверху Арбитр, устраиваясь поудобнее в воздухе. — Альфа-волк, три консервные банки с истёкшим сроком годности и я, Величайший Мастер, в роли скромного госслужащего среднего звена. Идеальный состав для пятничного вечера. Жена, конечно, подаст на развод. Но, признаться, это всё равно веселее квартальных отчётов.

Самомнения этому засранцу не занимать.

— Ты можешь помолчать? — спросил я.

— Могу. Но не буду. Это единственная радость на этой смене.

Я подошёл к Кроссу. Красная полоса визора повернулась ко мне. Рука с излучателем дёрнулась было вверх и остановилась: боец просчитал, что в текущем состоянии не успеет.

— Разговор есть, — сказал я. — Деловой.

— Говори, — голос из динамика звучал ровно, только с металлическим хрипом на концах слов.

— Начну с очевидного. Ваша начальница вас списала. Накачала силой, которую ваши тела не переваривают, кинула в мясорубку против меня, а когда не вышло, смахнула вас в этот колодец вместе с остальным мусором. Как одноразовые батарейки. Возражения?

Пауза. Короткая, секунды на две. У Охотников это, видимо, эквивалент долгих мучительных раздумий.

— Возражений нет, — сказал Кросс. — Продолжай.

Люблю профессионалов. Никаких «она не могла», никаких соплей про верность. Голый расчёт.

— Продолжаю. Эта золотая дрянь в ваших доспехах выжжет вас за сутки, может, раньше. Ваши импланты уже сыплются, я слышу, как ваши реакторы кашляют. — Я постучал когтем себя по груди. — А я, на ваше счастье, лучший в мире специалист по утилизации божественных отходов. Мой Желудок сожрёт всю эту ману из ваших тел и брони, до последней искры. Вы получите обратно свою чистую, любимую физику. Без побочных эффектов.

— Цена, — сказал Кросс. Не спросил, а именно констатировал. Понимал, что бесплатно Волки не работают.

— Цена скромная. Ваш тяжёлый калибр. — Я кивнул на пушку Монолита. — Мы пробьём дыру наружу из этого Разлома. Мне нужна ваша огневая мощь на прорыве, физика здесь сработает лучше магии. Потом расходимся. Вы больше не охотитесь на меня и мою сестру. Я делаю вид, что вы не пытались меня убить. Дважды.

— Трижды, — педантично поправила Веста от стены. Даже полумёртвая, она умудрялась язвить. — Гравитационный штырь тоже считается.

— Трижды, — согласился я. — Видишь, я щедрый.

Кросс молчал секунд пять. Внутри его шлема, я знал, сейчас крутились шестеренки: вероятности, ресурсы, сценарии. Охотник взвешивал предательство Заказчицы против сделки с целью. Чистая математика, никакой гордости.

Математика победила.

— Приступай, — сухо сказал он. И

— Реакторы не в моём вкусе, — я хрустнул пальцами, выпуская когти. — Слишком пресные. Никакой души.

— Это была шутка? — уточнила Веста.

— Гастрономическая заметка.

Сверху донеслось довольное хмыканье Арбитра. Он наблюдал за нами, как за любимым сериалом, покачивая весами в такт каким-то своим мыслям.

Я встал в центре между тремя Охотниками и открыл Желудок.

Не рот. Именно Желудок, ту чёрную голодную суть, что живёт у меня под рёбрами вместо нормальных человеческих органов. Из моей груди вырвались теневые жгуты, толстые, как корабельные канаты, и с хищной точностью вонзились в стыки доспехов. В Кросса. В Весту. В Монолита.

И потянули.

Золотое сияние хлынуло по жгутам ко мне. Концентрированная божественная сила, ворованная благодать неизвестного мне тёмного пантеона, потекла в мою утробу рекой расплавленного солнца.

На вкус… Ух.

Представьте, что вы залпом пьёте кипящий мёд, в котором растворили грозу. Меня зашатало. Вены на руках вспыхнули золотом, просвечивая сквозь кожу. Лихорадка ударила в виски, Желудок взвыл, но четвёртый уровень не подвёл: новая структура перемалывала чужеродный ресурс, дробила его, расщепляла на калории и складировала про запас.

Излишки выходили через когти. Я чувствовал, как они удлиняются, уплотняются, обретают ту самую идеальную геометрию, которую я недавно переварил. Острее уже некуда, но они умудрялись становиться острее.

— Ты светишься, — заметила Веста. Из её доспеха уходили последние золотые прожилки. — Как ёлочная гирлянда.

— Я сияю, — поправил я сквозь стиснутые клыки. — Это разные вещи. Гирлянда моргает, а я излучаю уверенность.

Последняя капля золота втянулась в жгуты. Я сглотнул, покачнулся и убрал теневые канаты обратно под рёбра. Внутри было горячо, тесно и восхитительно сытно.

А вокруг меня «перезагружались» Охотники.

Один за другим гасли аварийные красные огни. Броня переставала дрожать, стыки затягивались, вздувшиеся магические вены под обшивкой опали. По доспехам побежали привычные холодные синие индикаторы: чистая физика, чистые технологии, никакого волшебства.

Монолит первым поднял свою пушку. Огромный ствол загудел ровно и сыто, перейдя на честное плазменное давление. Здоровяк провёл ладонью по кожуху с нежностью, какой явно не удостаивалась ни одна женщина в его жизни.

— Он сейчас заплачет? — спросил я у Кросса.

— У Монолита нет слёзных желез, — ответил тот. — Удалены как избыточные.

— Романтики.

Кросс уже калибровал собственный излучатель, переключая его в режим пространственного бура. Веста поднялась на ноги, размяла шею, и три её дрона с жужжанием выпорхнули из наспинного отсека, сканируя стены куба.

— Тонкая граница там, — она указала на дальний угол, где серая стена подрагивала чаще. — Толщина метрики минимальная. Бить туда, узким конусом, все три ствола.

— Согласовано, — Кросс встал в позицию. Монолит громыхнул рядом, упирая пушку в плечо.

Я вышел вперёд, к самой границе. Мой выход: когда они прожгут дыру, хаос снаружи попробует ворваться внутрь и схлопнуть проход. Тут понадобится моя серая изморозь, Стерильная зона, глушащая любую магию. Обычно я ей отключаю чужие заклинания, но и энтропийную бурю она должна остудить. По крайней мере, в теории, которую я придумал десять секунд назад.

— Так-так-так, — Арбитр в сопровождении висящей Ксении подплыл поближе. В прорезях маски светилось неприкрытое любопытство. — Дайте угадаю. Консервы сверлят, собака затыкает дырку. Ну надо же, а у вас действительно есть яйца. У всех четверых. Статистически маловероятно.

— Засеки время, клерк, — сказал я, выдыхая первую пробную струйку серой измороси. — Мы выйдем отсюда раньше, чем запищит твой будильник. И Ксению я тоже вытащу. Из Разлома, из твоего реестра, откуда потребуется.

— Ставлю недельную премию, что нет.

— Принято. Проиграешь, отдашь мне душу… — я прикинул, — нет, души мне твоей не надо, она казённая. Отдашь кусок торта.

Мраморная маска замерла. Весы качнулись и застыли.

— Торт не трожь, — очень серьёзно сказал Величайший Мастер, как он себя сам величал. — Это святое.

— Тогда сверли, Монолит, — оскалился я. — Время пошло.

Три ствола взревели одновременно.

Алайя

Никакого удовольствия от прогулок по вражеской территории Алайя не испытывала.

Богини её уровня вообще не должны ходить пешком. Они сидят на тронах из спрессованных миров и отдают распоряжения, а грязную работу выполняют наёмники.

Наёмники, правда, в последнее время подводили. Все. Поголовно.

Поэтому Алайя, скрипя божественными зубами, лично кралась через ночной сад Логова Волковых в украденном лисьем теле, и её самолюбие страдало на каждом шагу.

Хотя, стоило признать, тело попалось удобное. Лапы… ноги ступали по мокрой траве беззвучно, врождённая маскировка Кицунэ окутывала её плотнее любого заклинания. Ни один волосок ауры не выбивался наружу. Даже собственное отражение в тёмных окнах особняка отсутствовало, лиса не отражалась, если не хотела.

Полезная зверушка. Жаль будет выбрасывать.

У ворот возвышался Кровавый Баобаб. Огромный, узловатый, с пастью, замаскированной под дупло. По украденной памяти он значился как «Игорёк», и от одного этого имени Алайю передёргивало. Кто вообще даёт хтоническим мутантам уменьшительно-ласкательные клички? Дикари.

Баобаб приоткрыл дупло, повёл ветвями и… опустил одну из них к земле. Услужливо, как трап. Он узнал походку, запах и восемь с половиной хвостов. Он узнал подругу.

«Игорёк, нет! — заскреблась Софья в глубине сознания. — Это не я! Понюхай лучше! Ну пожалуйста, ты же умный, ты же баобаб!»

Тщетно. Тело пахло Софьей, двигалось как Софья и махнуло хвостом в точности как Софья. Дерево довольно скрипнуло и задремало обратно.

«ТВОИ ДРУЗЬЯ ОЧАРОВАТЕЛЬНО ДОВЕРЧИВЫ», — заметила Алайя, проходя по ветке над рунным контуром, точно через слепое пятно за теплицей.

«Когда я выберусь, я тебе этот контур в глотку затолкаю».

«ЗАПИСАЛА. У ТЕБЯ УЖЕ ДВЕ ЗАПИСИ В ЖАЛОБНОЙ КНИГЕ. НА ТРЕТЬЕЙ Я НАЧНУ ШТРАФОВАТЬ».

Внутри особняка пахло чаем, выпечкой и покоем. Алайя скользнула по тёмному коридору мимо кухни, где эльфийка Иллириэль в четвёртый раз перебирала кристаллы связи и вполголоса ругалась на молчащего Альфу. Мимо гостиной. Вверх по лестнице, через ступеньку, которая скрипела, о чём украденная память любезно предупредила заранее.

Цель находилась за третьей дверью слева.

Дочь Безумного Бога. Уязвимая, недоэволюционировавшая, с чужим плодом в Ядре и без старшего брата под боком. Охотники провалили всё, что можно, но у любого провала есть светлая сторона: теперь никто не помешает решить вопрос лично, тихо и элегантно.

Одно движение когтей. Всего одно.

Алайя беззвучно приоткрыла дверь.

— Да не так ты складываешь пальцы, — говорила Лера. — Смотри, вот тут должен быть угол.

— Тут и есть угол! — фыркнула Диана.

— Это не угол, это загогулина. Четвёртый уровень требует точности.

В комнате горел ночник. Растительный кокон эволюции стоял в углу, пустой и раскрывшийся, похожий на гигантский

Волкодевочка успешно выбралась из кокона и на данный момент изучала свои новые возможности.

— Папенька говорил, у меня всё получится само, — пожаловалась она. — Инстинктивно.

— У тебя инстинктивно получается только есть и язвить.

— Это два лучших навыка в мире, попрошу заметить. — Диана снова свела пальцы, и между ними проскочила жалкая чёрная искорка. Пшикнула и погасла. — Да что ж такое! Внутри столько силы, что аж рёбра чешутся, а наружу выходит вот этот стыд.

— Может, ты не выспалась?

— Я дрыхла в коконе, Лер. Я выспалась на год вперёд.

Ни одна из них не заметила, как дверь приоткрылась на ладонь. Не колыхнулся воздух, не скрипнула половица. Невидимая смерть вошла в тёплую комнату, обогнула кресло и мягко, по дуге, зашла Диане за спину.

В глубине несуществующих зрачков горело холодное космическое пламя. Рука с выпущенными когтями поднялась над затылком девочки.

«НЕ СМЕЙ! — Софья билась о стенки собственного черепа. — НЕ СМЕЙ, НЕ СМЕЙ, НЕ…»

Когти пошли вниз.

И в этот самый момент из-под кровати вылетела молния.

Маленькая, пушистая, отчаянная молния с боевым писком, переходящим в неожиданно солидный рык. Чатик, персональный зверёк Дианы, спавший в тапке, среагировал на то, чего не видели ни глаза, ни руны: на запах. Знакомое тело пахло Софьей, но поверх этого запаха лежал другой, чужой, ледяной, как сквозняк из открытого космоса.

— О-о-о-о-о, последняя глава сделала мой день!!! — с этим воплем Зверёк вцепился в невидимую лодыжку всеми зубами сразу. Мёртвой хваткой, до кости. — Автора надо наказать!!!

— А-АЙ! — взвизгнула пустота посреди комнаты голосом, которого от пустоты никто не ждал.

Маскировка лопнула, как мыльный пузырь.

Посреди спальни, с занесённой для удара рукой и Чатиком на ноге, проявилась Софья.

Секунду все молчали. Даже Чатик, не разжимая, впрочем, челюстей.

— Сонь? — неуверенно спросила Диана. — Ты чего это?..

Договорить она не успела, потому что разглядела глаза. Чёрные до самого дна, без зрачков и радужки, с холодными статичными звёздами в глубине. И взгляд. Софья так не смотрела никогда, ни на кого, даже на Яра в худшие времена. Так смотрят на насекомых перед тем, как опустить подошву.

— Это не Соня, — тихо сказала Лера, сползая с кровати. Между ее пальцами вспыхнуло пламя.

— Вижу, — Диана уже стояла на ногах. — Эй, ты, звёздная. Вылезай из моей лисы. Она мне дорога как память, сувенир и вообще.

— ДОЧЬ БЕЗУМЦА, — двойной голос заполнил комнату, как холодная вода. — ТЫ ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, НАСКОЛЬКО ВОВРЕМЯ ТЫ ВЫЛЕЗЛА ИЗ КОКОНА. УБИВАТЬ СПЯЩИХ СКУЧНО.

— А, так ты убивать пришла, — Диана хрустнула шеей. — Ну попробуй. Нет зверя, страшнее беременяхи, и ты сейчас это прочувствуешь.

Ударили они одновременно, не сговариваясь. Диана выбросила вперёд ладонь с роем чёрных лиан, Лера швырнула плетение ледяных цепей, выученное у Иллириэль до автоматизма.

Розы и цепи долетели до цели. Коснулись её.

И осыпались.

Просто осыпались, как конфетти, не оставив на теле Кицунэ ни царапины. Божественная воля Алайи стряхивала смертную магию, даже не замечая её, как пальто стряхивает снежинки.

— МИЛО, — сказала Алайя и шагнула вперёд, волоча на ноге рычащего Чатика. Он дрался как тигриный лев (или даже львиный тигр), но его сил было недостаточно. — МОЯ ОЧЕРЕДЬ.

Она рванулась через комнату. Быстро, слишком быстро для человеческого глаза, с явным намерением обойтись без всякой магии и разорвать обеих девчонок голыми когтями, надёжно, физически, по старинке.

Диана успела сместиться на полшага. А Лера… успела кое-что получше. В отличие от богинь космического порядка, она неплохо шарила в алхимии и медицине. А алхимики, как известно, не расстаются со своими изобретениями даже в пижаме.

Её рука нырнула в карман, выхватила пузатый флакончик с распылителем и прыснула Алайе точно в лицо.

Облачко концентрированной «Лисьей мяты», версия 3.0, усиленная формула, разрабатывалась как успокоительное для Софьи после тяжёлых смен в спа-салоне.

Эффект наступил мгновенно.

Тело Кицунэ споткнулось на полном ходу. Занесённые когти замерли. Чёрные космические глаза распахнулись, моргнули, и звёзды в них поплыли, как в тумане.

— ЧТО… — начала Алайя.

Договорить не вышло. Восемь с половиной хвостов взметнулись и распушились до состояния праздничного салюта. Лисьи уши встали торчком, мелко подрагивая. По телу прокатилась тёплая, предательская, совершенно неуправляемая волна блаженства.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ С ЭТИМ ТЕЛОМ⁈ — двойной голос дал петуха на верхней ноте.

А тело уже не слушало. Тело развернулось, сделало два семенящих шага и с утробным мурчанием потёрлось щекой о Лерины колени.

— НЕТ, — в ужасе приказала Алайя. — ПРЕКРАТИ. Я ПОВЕЛЕВАЮ. Я БОГИНЯ ВЕЧНОЙ ГАЛЕРЕИ, Я…

Тело боднуло Леру лбом и требовательно подставило ухо. Мол, чеши. Ну чеши же.

— Мр-р-р, — сказала Богиня Вечной Галереи.

Где-то на дне сознания Софья, ещё секунду назад рыдавшая от бессилия, начала хихикать. Сначала тихо, потом в голос.

«Это мята, — сообщила она злорадно. — Лерина фирменная. Мы, лисы, от неё немножко… того. Добро пожаловать в мою биологию, ваше космическое величество».

«ЗАСТАВЬ ЭТО ПРЕКРАТИТЬСЯ!»

«Не могу. И, честно говоря, не хочу. Мр-р?»

«ТРЕТЬЯ ЗАПИСЬ В ЖАЛОБНОЙ КНИГЕ! ШТРАФ! ШТРА-А… ах, вот тут, да, чуть левее…»

Последняя мысль вырвалась у Алайи против воли, потому что Лера, действуя чисто рефлекторно, действительно почесала подставленное ухо.

Внутри украденного тела богиня билась в истерике. Беспомощность накрывала её липкой волной, и волна эта тащила за собой воспоминание, старое, тщательно похороненное, запечатанное семью печатями стыда. Другое время, другое место, и она, точно так же лишённая контроля, обездвиженная, а над ней стоит ОН, Безумный Бог, с этой своей невыносимой ухмылкой, и говорит: «Ну что, звёздочка, а теперь посмотрим, где у богинь…»

Алайя мысленно взвизгнула и захлопнула воспоминание. Если бы у чистой воли был румянец, она бы сейчас светилась, как стоп-сигнал.

НИКОГДА. Никогда больше. Она поклялась.

И вот, пожалуйста: связанная биологией низшего существа, она мурчит на коленях у смертной девчонки-алхимика.

Мурчит. На коленях. У смертной.

— Верёвки, — деловито распорядилась Диана, уже вытряхивая из шкафа моток. — Лер, держи ей уши в тонусе. Пока чешешь, она никого не убивает, я заметила закономерность.

Лера чесала как не в себя, словно от этого зависела её жизнь. Впрочем, так оно и было.

— У меня рука отваливается!

— Меняй руку. Ты алхимик или где?

Вдвоём они сработали быстро. Верёвка легла поверх хвостов и локтей, узлы Диана вязала по-волчьи, с запасом и злым старанием. Сверху девушки обвешали пленницу подавляющими рунами из семейного арсенала, все, какие нашлись: от чар, от одержимости, от сглаза и одна,

Мята постепенно отпускала. Мурчание стихло, космические звёзды в глазах снова застыли колючим инеем. Связанная Кицунэ сидела посреди комнаты, выпрямив спину настолько царственно, насколько позволяли верёвки и руна от моли на лбу.

— Лера, вторая доза есть?

— Ага, наготове!

— Так, — Диана присела перед ней на корточки. — Давай разбираться. Ты кто и что сделала с нашей Соней? Её прокляли? Заклинание разума? Паразит? Отвечай, а то у Леры ещё два флакона.

Левое ухо пленницы предательски дёрнулось от остаточного действия мяты. Само по себе. Дважды.

Алайя, богиня Вечной Галереи, гроза мультивселенной и работодательница лучших ликвидаторов мироздания, сидела связанная в подростковой спальне, пахла кошачьей… лисьей травой и мучительно, отчаянно соображала.

Как выпутаться из этого кошмара, сохранив хотя бы жалкие остатки божественного достоинства, она пока не представляла.

А Чатик меж тем кайфовал. Из его тени высунулись десяток теневых щупалец с плашками текста:

[НАБЛЮДЕНИЕ ИЗ БЕЗДНЫ: ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ВЫСШИХ СУЩНОСТЕЙ]

[Идея № 1: Включить сборник Инстасамки и русского рэпа на 120 децибел. Ждать вытекания божественных мозгов из ушей.]

[Идея № 2: Для особо упорных — включить Бузову и Джигурду. ПРИМЕЧАНИЕ: Предварительно эвакуировать женщин, детей, стариков и беременных во избежание сопутствующего урона.]

[Идея № 3: Отдать рыжую тушку Медведевой на опыты. Пусть хоть какую-то пользу приносит, не всё же ей морковку в спа-салоне чистить!]

Глава 11

Неловкая ситуация

Алайя и Софья

Спальня Дианы пахла хвоей, влажной землей и распустившимися к ночи цветами. В углу тихо тлел зеленоватым светом увядший кокон, из которого Мелкая вылупилась пару часов назад, обновленная, золотистая и слегка беременная.

Посреди этого уюта, на тяжелом дубовом стуле, сидела привязанная одержимая лиса.

Пеньковые веревки врезались в тело Софьи, руны на них горели зеленым. Алайя держала спину идеально прямо, будто на приеме у императора, а не на допросе у двух девиц и кляксы с глазами.

Портил картину только крайний левый лисий хвост. Он мелко дрожал и время от времени пытался обвиться вокруг ножки стула, ища, к чему бы поластиться. Остатки «Лисьей мяты» еще гуляли по крови.

— Не дергайся, образец, — ласково сказала Лера, перебирая склянки на столе. — Веревки затягиваются от сопротивления. Моя разработка. Горжусь.

— Вы все умрете медленно, — процедила Алайя чужими губами. — Я лично прослежу, чтобы…

Договорить она не успела.

Зрачки в золотистых глазах внезапно сузились до игольного ушка. Богиня замерла на стуле, как мышь под взглядом совы.

Пространственные струны над Северогорском дрогнули. Едва заметно, на самой границе восприятия, но Алайя эту вибрацию узнала бы из миллиона. Так дрожит мироздание, когда по нему идет Он.

Безумный Бог был близко. Он искал ее след. Перебирал окрестные миры один за другим.

Внутри у Алайи все сжалось в ледяной ком. Она могла разорвать эти жалкие веревки одной мыслью. Могла сбросить лисью оболочку, развернуться в истинной форме и стереть обеих девчонок вместе с их избушкой.

Но истинная форма означала божественную сигнатуру. Яркую, как маяк в ночи.

И тогда Он придет. Найдет. И повторит то, что уже делал с ней однажды, в том кошмаре, который она выжигала из памяти…

Богиня осталась сидеть. Связанная, униженная, в теле глупой лисы, которая мурчала от чесания за ушком. Впервые за эпохи веревки казались ей не оскорблением, а укрытием.

Чатик в углу распушился и глухо зарычал. Сотня желтых глазок неотрывно следила за пленницей, и в их глубине складывался узор: ️️️.

— Лер, — Диана придержала живот и нахмурилась. — Она затихла. Мне это не нравится. Когда враг молчит, он либо умер, либо думает. Второе хуже.

— Согласна. — Лера отложила пипетку и хрустнула пальцами. — Применяем тяжелую артиллерию.

Из-под стола она извлекла два предмета. Первым была склянка с густой, подозрительно булькающей микстурой цвета болотной тины. Вторым оказался медный рунический граммофон, старый, пузатый, с трубой размером с волчью пасть. Что-то из наследия предков.

— Это что? — с искренним научным любопытством спросила Диана.

— Микстура «Джигурда-экстракт», партия третья, улучшенная. — Лера любовно протерла склянку рукавом. — Вызывает мышечные спазмы, хаотический зуд и полную рассинхронизацию нервных узлов. А это, — она погладила граммофон, — звуковой излучатель. Заряжен единственной пластинкой, которую я нашла на барахолке у дяди Бори.

— И что на пластинке?

— Космос, Ди. Чистый космос.

Лера решительно подошла к пленнице, профессиональным движением разжала ей челюсть и влила микстуру. Алайя дернулась, попыталась выплюнуть, но алхимик зажала ей нос с хваткой опытной медсестры.

— Глотаем. Вот умница. За маму, за папу, за Стаю.

Потом Лера опустила иглу на пластинку.

Медная труба содрогнулась. Из нее на всю спальню, на все Логово, на половину леса грянул хриплый, первобытный рык:

«ЛЮБО-О-ОВЬ — ЭТО КО-О-ОСМОС! ОППА! ДЖИГУРДА-А-А!»

Стекла задребезжали. Хищный фикус в горшке на подоконнике испуганно захлопнул лепестки. Чатик от неожиданности сложил все глаза в один большой знак вопроса.

А богиню Алайю, сущность высшего космического порядка, повелительницу легионов Охотников, выгнуло на стуле дугой.

Ее разум, выстроенный из идеальных кристаллических структур, столкнулся с чем-то принципиально несовместимым с бытием. Басовитый хаос бил по ментальной защите, как кувалда по хрусталю. Микстура тем временем подожгла нервные узлы: левую пятку нестерпимо зачесало, правое колено запрыгало, хвосты распушились во все стороны, как у наэлектризованной белки.

— ПРЕКРАТИТЕ! — взвыла Алайя. — ЭТО НЕ МУЗЫКА! ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ МИРОЗДАНИЯ!

— «ЛЮБОВЬ РАЗРЫВАЕТ ГАЛАКТИКИ-И-И!» — ответил ей граммофон.

— Работает, — удовлетворенно кивнула Лера и что-то записала в блокнотик. — Пульс двести сорок. Зафиксируй время, Ди, для отчета.

— Обязательно, — промурлыкала Диана, устраиваясь в кресле. — Погромче можно?

— Можно.

— Выдать Диане бочку солёных огурцов и тонну сала в шоколаде! — гордо добавил Чатик из своего угла.

Глубоко внутри, в подвалах чужого теперь разума, настоящая Софья сидела в ментальном чулане и грызла засов.

Чулан Алайя выстроила добротно: стены из холодного космического льда, дверь из спрессованной воли. Софья билась в нее часами, царапала, выла, но лед даже не трескался.

А потом снаружи грянул Джигурда.

Стены дрогнули. По льду побежали трещины, тонкие, как паутина, и в каждой трещине эхом гуляло: «ОППА!»

— Так тебе, — прошептала Софья и приложилась плечом к двери.

Что-то мягкое и щекотное коснулось ее пятки. Софья взвизгнула и обернулась.

Из щели в полу чулана торчало черное щупальце, усеянное крошечными желтыми глазками. Щупальце деловито пощекотало ей пятку еще раз, потом сложило глазки в подмигивающий смайлик и указало на дверь.

— Чатик? Ты как сюда… Впрочем, неважно. Помогай!

Щупальце обвилось вокруг засова. Софья разбежалась, насколько позволял чулан, и врезалась в дверь всем весом, всей яростью, всеми восемью с половиной хвостами.

Дверь вылетела вместе с

Посреди ментального пространства, среди рушащихся кристаллических колонн, стояла проекция Алайи. Высокая, сотканная из холодного серого пламени, она судорожно цеплялась за пучок светящихся жгутов, уходящих вверх, к нервным узлам тела. Косы управления. Поводья, на которых захватчица держала чужую плоть.

— Ты, — Алайя обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то среднее между презрением и паникой. — Сиди в чулане, животное!

— Это МОИ хвосты! — рявкнула Софья и прыгнула.

Золотистый лисий дух врезался в серое пламя. Софья вцепилась зубами в ближайшую косу и рванула на себя со всей дури.

— МОИ уши! МОЕ тело! И между прочим, МОЙ Ярослав, которого твои жестянки куда-то уволокли!

— Он НЕ твой, он подсудимый!.. ПУСТИ, ТВАРЬ!

— Сама тварь!

Они покатились по ментальному полу, вырывая друг у друга светящиеся жгуты. Богиня дралась технично, холодно, экономно. Лиса дралась как лиса: грязно, кусаче и с подвыванием.

Снаружи это выглядело феерически.

Левое ухо Софьи задергалось в ритме, отдаленно напоминающем канкан. Правый хвост встал торчком и начал выписывать в воздухе восьмерки. Лицо пленницы перекосило: одна бровь ползла вверх с аристократическим презрением, вторая жила своей жизнью и подмигивала Лере.

— Ди, смотри, — восхищенно выдохнула химеролог. — Конфликт управляющих сигналов! Двойная нейро-активность! Мне срочно нужен энцефалограф и ведро попкорна.

— Обойдешься попкорном, — сказала Диана, не сводя глаз с пленницы. — Соня дерется. Изнутри. Чувствуешь?

Золотистая аура вокруг Мелкой чуть заискрилась. Новые силы четвертого уровня отзывались на чужую борьбу, как камертон.

И тут пленница обмякла.

Космическое пламя в глазах погасло. Плечи опустились, идеальная осанка сломалась, и по щекам покатились слезы. Крупные, искренние, блестящие.

— Девочки… — голос дрожал, тонкий и жалобный. — Девочки, выключите это, пожалуйста… Умоляю… Это же я. Я, Софья.

Лера приподняла иглу граммофона. В комнате повисла звенящая тишина, только пластинка шипела вхолостую.

— Продолжай, — ровно сказала Диана.

— На меня напали, — всхлипнула пленница, и уши ее жалобно повисли. — В лесу. Охотники Заказчицы. Они… они наложили на меня проклятие, поэтому глаза горели этим ужасным огнем. А потом схватили Ярослава и утащили в портал, я пыталась их остановить, честно пыталась, но их было много, и я побежала сюда, к вам, потому что кто еще мне поможет, кроме вас…

Слезы текли ручьем. Хвосты прижались к телу несчастным меховым веером.

— Диана, пожалуйста, — пленница подняла заплаканные золотые глаза. — Мне было так страшно. Развяжи меня. Мы же подруги.

Игра была великолепна. Академия драматических искусств рыдала бы стоя. Интонации, дрожь губ, даже икота в нужных местах: Алайя выжала из памяти лисы все, до последней капли.

Лера с Дианой переглянулись.

— Убедительно, — признала Лера. — Слезные железы задействованы натурально, дыхание сбито правильно. Девять баллов из десяти.

— А почему не десять? — насторожилась пленница.

— Потому что настоящая Соня, — Лера наклонилась к самому ее носу, — после ложки «Джигурды» физически не способна выговорить слово «Диана» без заикания. Спазм языкоглоточного нерва, третья фаза действия. Проверено на добровольцах.

— И еще, — Диана поднялась из кресла. Золотистая аура вокруг нее сгустилась, и в комнате сразу стало теснее. — Соня в последнее время зовет меня просто Ди. Как брат.

Пленница застыла. В золотых глазах на долю секунды полыхнуло серое космическое пламя, полное такой ненависти, что Пушок на подоконнике сжался в бутон.

— Ненавижу… эту… биомассу… — процедила Алайя.

— Взаимно, — ласково сказала Диана и шагнула вперед. — Знаешь, я сегодня вылупилась из кокона. У меня четвертый уровень, гормоны и очень плохое настроение. А ты сидишь в теле моей подруги.

Она положила ладонь на грудь пленницы. Материнский инстинкт и новая сила отозвались разом, безошибочно нащупав внутри чужое, ледяное, фальшивое.

— Вылезай оттуда.

— Лера! — рявкнула Мелкая. — На максимум! Изгоняем бесов!

Руны на веревках вспыхнули изумрудным, граммофонная труба развернулась к пленнице, как жерло осадного орудия.

«ЛЮБО-О-ОВЬ — ЭТО КО-О-ОСМОС!!! ОППА-А-А!!!»

Ладонь Дианы полыхнула. Сила Изнанки, зеленая, живая, пахнущая весенним лесом и хищными орхидеями, ударила прямо в грудь Софьи, сметая на своем пути все чужеродное.

А внутри, в рушащемся ментальном пространстве, настоящая Софья почувствовала, как хватка на косах слабеет. Алайя выла, зажимая уши, кристальные стены осыпались под басовитым «ОППА», и золотистая лиса сделала последний рывок.

Вцепившись во все жгуты разом, зубами и всеми лапами, она рванула их на себя, с корнем, с мясом, с воплем:

— ПОШЛА ВОН ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!

Косы вырвались из серых пальцев.

Спальню залило серо-золотой вспышкой. Тело на стуле выгнулось, распахнуло рот, и из него с яростным, уязвленным, оскорбленным до глубины божественной души воплем вырвался столб бесплотного дыма.

— ВЫ ВСЕ ПОЖАЛЕЕ-Е-ЕТЕ!.. — донеслось из-под потолка.

Дым заметался по комнате, врезался в стену, отскочил, сшиб с полки склянку и с финальным визгом просочился в щель под окном, наружу, в ночь.

Чатик проводил его сотней прищуренных глаз и сложил из них короткое, емкое: .

Веревки обвисли. Софья мешком повалилась вперед, и Лера едва успела подхватить ее под руки.

— Тихо, тихо. Дыши. Пульс?.. Пульс есть, отлично.

— Лера… — просипела Софья. Глаза ее снова стали обычными, теплыми, золотистыми, без единой искры чужого пламени. — Лера, никогда… слышишь, никогда больше не заставляй меня слушать эту пластинку.

— Не могу обещать. Она теперь официально внесена в арсенал Стаи.

— Тогда я официально эмигрирую в Африку…

Диана опустилась рядом на колени, обняла лису вместе со всеми хвостами и уткнулась носом ей в макушку.

— С возвращением, Соня.

— Ди… — Софья слабо улыбнулась. — У тебя пузо светится. Это нормально?

— Это модно, — фыркнула Мелкая. — Все светятся, а я что, хуже?

Граммофон дошипел последнюю борозду и умолк. И вот в этой тишине что-то было не так.

Слишком тихо. Лес за окном молчал. Ни ветра, ни ночных птиц, ни привычного скрипа веток Игорька. Даже сверчки заткнулись, а сверчки не затыкаются никогда.

Диана медленно подняла голову. Шерсть на ее хвосте встала дыбом сама, без спроса.

За окном грозовые тучи над Логовом закручивались в идеальную, неторопливую спираль. В самом ее центре, высоко-высоко, тьма была чуть темнее, чем положено тьме.

— Лера, — очень ровно сказала Диана. — Наша вспышка. Экзорцизм. Насколько она была… заметной?

Алхимик сглотнула.

— По шкале от одного до десяти? Как рекламный щит дяди Бори. Пятиметровый. С подсветкой.

Чатик в углу сжался в плотный черный комок. Все его глаза, до единого, смотрели вверх, сквозь потолок, и медленно складывались в один-единственный узор.

⚠️.

А там, далеко за барьером, в сгустившейся над городом тьме, за пределами реальности, нечто древнее и безумное довольно повернуло голову на свет. И сделало первый шаг.

Ярослав

Падение из Разлома напоминало спуск по мусоропроводу, если бы мусоропровод проектировал безумный архитектор, а на выходе поджидала грязная лужа.

Лужа,

Небо над родным двором лопнуло с металлическим скрежетом, выплюнуло нашу теплую компанию и захлопнулось за спиной с хлопком гигантской двери.

Я приземлился первым, по-кошачьи… то есть по-волчьи, на все четыре конечности. Следом в грязь с грохотом обрушились три тушки Охотников: Кросс перекатился и встал, Веста спружинила на одно колено, а Монолит просто упал плашмя, как шкаф при переезде, и земля вздрогнула.

Последним из закрывающегося портала неспешно выплыл Арбитр. Белые одежды, мраморная маска, золотые весы в руке. На серых нитях за ним парила бессознательная Ксения.

— Мягкой посадки, — саркастично прокомментировал Сигма-99, оглядев нас, валяющихся в грязи. — Нет, вы лежите, лежите. Куда спешить. Всего лишь конец света намечается.

Я поднялся и отряхнул рукав. Смокинг из дымной маны обиженно втянул в себя грязь и снова стал безупречным. Люблю эту ткань.

А потом я осмотрелся, и настроение испортилось.

Родной двор выглядел всё так же. Ну то есть будто по нему прошелся очень нервный экскаватор. Окно спальни Дианы зияло выбитыми стеклами. Из проема торчали две головы: белобрысая с волчьими ушками и темная с пробиркой в зубах.

— ЯРИК!!! — заорала первая голова. — Ты вовремя! Тут такое было! Мы Соньку спасли, а эта дымная зараза теперь во дворе психует!

Дымная зараза действительно психовала.

В десяти шагах от нас, над разрытой грязью, бешено вращался серый вихрь. Остатки духа Алайи стягивались в слепящую сферу, и от нее ощутимо тянуло миндалем, пеплом и запредельной паникой.

Я ее понимал. Отчасти.

Потому что небо над Логовом закручивалось в исполинскую воронку, и из центра этой воронки давило. Тяжело, знакомо, до ломоты в клыках.

Батя был близко. И искал он сейчас отнюдь не меня.

— ВЫ! — сфера полыхнула, и голос Алайи ударил по двору, плавя воздух. — Ничтожества! Биомасса! Он нашел меня из-за ВАС!

— Не надо было лезть в чужую лису, — оскалился я.

— МОЛЧАТЬ! — сфера раскалилась добела, снег вокруг нее вскипел и испарился. — Если мне конец, то и вам конец! Вы все сгорите со мной! Ваш дом, ваш город, ваша жалкая…

Знакомая песня. «Так не доставайся же ты никому», куплет первый, космическое издание.

Воздух над двором пошел волнами от жара. Игорек на периметре тревожно заскрипел ветвями и начал подтягивать корни поближе к дому. Умный баобаб, плохого не почует.

— Судари, — я даже не повысил голос. — Работаем.

И вот тут случилось то, ради чего стоило падать в грязь в одной куче с этими консервными банками.

Охотники сработали без единого слова.

Кросс плавно шагнул вперед и вбил в землю тяжелый цилиндр гравитационного подавителя. Устройство взвыло, и сферу Алайи буквально придавило к земле, как муху пресс-папье. Чистая физика, ни грамма магии, ни единой калории. Богиня взвизгнула от возмущения: ее божественные каналы просто не понимали, чем их бьют.

Монолит тем временем развернул свою пушку, любовно, как ребенка, повел стволом и выстрелил. Из жерла вылетела кинетическая сеть из тусклого сплава и накрыла сферу, запечатывая энергию внутри.

— Ваш контракт аннулирован, госпожа координатор, — ровно уронил Кросс сквозь шлем. — Согласно пункту семь: заказчик, применивший к исполнителям несанкционированную модификацию, лишается всех гарантий.

— И премиальных, — ласково добавила Веста, разворачивая над сетью рой сканирующих дронов. — О, вы посмотрите на эти показатели. Она пытается перегрузить сеть изнутри. Как мило. Как крыса в мышеловке, только с самомнением на три галактики.

— ВЫ НЕ ПОСМЕЕТЕ! Я ВАШ РАБОТОДАТЕЛЬ! У НАС ДОГОВОР!

— Был, — сказал Кросс.

Арбитр наблюдал за этим с видом сантехника, оценивающего чужую работу. Потом лениво качнул весами.

— Ладно, подсоблю. Не благодарите.

Золотые чаши звякнули. По двору прокатилась невидимая волна, и я почувствовал, как реальность вокруг сферы Алайи… отяжелела. Будто кто-то дописал в законы физики примечание мелким шрифтом: «а вот конкретно этой дамочке сегодня можно поменьше».

— Дебафф «Регламентное ограничение полномочий», — прокомментировал Сигма-99 и зевнул под маской. — Действует до конца смены. Моей смены. Так что шевелитесь, у меня торт тает.

Сфера в сети потускнела, съежилась, забилась. Из ослепительной звезды она превратилась в тусклый серый клубок, из которого летели искры бессильной ярости.

— Смертные… твари… я вернусь… я найду каждого…

Моя очередь.

Я шагнул вперед. Тень за моей спиной развернулась во всю ширь двора, огромная, довольная, голодная. Желудок четвертого уровня отозвался предвкушающим урчанием. После съеденной «двери» между мирами божественная эссенция перестала вызывать у меня изжогу. Теперь это был просто десерт.

— Стой… — клубок дернулся, и в голосе Алайи впервые прорезалось что-то человеческое. Ужас. — Стой! Ты не понимаешь! Я могу предложить…

Я ничего не ответил. Не отвлекайся, добыча, тебя сейчас будут есть.

Челюсти разошлись. Широко, потом еще шире, потом так, как человеческие челюсти расходиться не должны в принципе. Пасть Бездны четвертого уровня раскрылась над сетью, и изнутри пахнуло голодной, довольной тьмой.

— НЕТ! НЕ СМЕЙ! Я БОГИНЯ! Я СТАРШЕ ТВОЕЙ ВСЕЛЕННОЙ! Я…

Хрусть!

Сочно. С хрустом, хотя хрустеть в бесплотном духе, по идее, нечему. Половина серого клубка исчезла в моей глотке, и Желудок заурчал так, что дрогнули стекла в уцелевших окнах.

Вкус… М-м. Миндаль, пепел, застарелая гордыня и легкая нотка истерики. Букет сложный, выдержка приличная. Папенька в свое время явно знал, что выбирал.

— И-и-и… — пискнули остатки Алайи.

Писк вышел жалобным, угасающим, совсем не божественным. Серое облачко съежилось до размеров кулака и попыталось забиться под сеть поглубже.

— Остатки предлагаю сохранить на опыты, — Кросс шагнул вперед с раскрытым контейнером. Стерильный цилиндр, синие индикаторы, надежные замки. — Улики, показания, трибунал ведомства. Бюрократия, Волков.

— Забирай, — великодушно разрешил я, вытирая рот. — Я наелся. Вторая половина все равно отдает канцеляритом.

Щелк. Крышка захлопнулась, индикаторы мигнули зеленым, и внутри контейнера обиженно заклубился крошечный серый дымок. Богиня, гроза мультивселенной. Теперь сувенир в банке.

Веста наклонилась к контейнеру и постучала пальцем по стеклу.

— Не скучайте, госпожа. В лаборатории вас уже ждут. У меня столько вопросов к вашей физиологии.

Дымок в банке съежился еще сильнее.

И тут я заметил, что стало тихо.

Давление сверху ослабло. Воронка в тучах замедлила вращение, будто тот, кто смотрел сквозь нее, потерял интерес. Логично: сигнатура Алайи погасла, наполовину у меня в желудке, наполовину в стерильном контейнере.

Папенька потерял наш след. Возможно, оно и к лучшему.

— ЯРИК! — с второго этажа. — Ты ее СЪЕЛ⁈ А мне попробовать⁈

— Ты на диете!

— Я беременная! Мне можно!

— Тебе особенно нельзя. Там консерванты.

Диана возмущенно фыркнула и исчезла из проема. Через секунду ее голос уже раздавался в глубине дома: она требовала от Леры немедленно зафиксировать в отчете, что брат жмот, а также внести это в семейную летопись.

Я выдохнул. Двор

Оставался последний пункт.

Арбитр как раз опускал Ксению на расстеленный кем-то из Охотников термоплащ. Аккуратно опускал, надо признать, даже бережно. Но серые нити на ее запястьях никуда не делись и светились ровным, казенным светом.

— Так, — Сигма-99 отряхнул белоснежные рукава и подхватил весы поудобнее. — Отличная работа, мужики. Слаженно, быстро, без жертв среди мирного населения. Я бы даже сказал, образцово. Обязательно отмечу в отчете.

Он повернулся к разгорающейся в воздухе точке выхода.

— Ну всё, я пошел. У меня жена, у нее день рождения, у торта таяние. Девицу-архимага забираю, не поминайте лихом.

— Куда забираешь? — уточнил я.

— На Алтарь Равновесия, — Арбитр пожал плечами так, что качнулись весы. — Контракт есть контракт. Она меня призвала, я отработал, душа переходит в счет оплаты. Стандартная схема, парень, я эти условия не выдумывал. Я вообще ничего не выдумывал, я хотел в пятницу быть дома.

Он сделал шаг к точке выхода. Нити натянулись, и бессознательная Ксения плавно поднялась над плащом.

Я оказался у него на пути раньше, чем додумал мысль до конца.

Когти вышли сами. Все десять, плазменные, четвертого уровня, светящиеся хирургической белизной. Тень за спиной встала на дыбы и посмотрела на Арбитра сверху вниз.

— Она остается, канцелярский.

Тишина. Охотники синхронно, не сговариваясь, сделали шаг назад и приняли вид людей, которые тут вообще мимо проходили. Профессионалы.

Арбитр остановился. Медленно, очень медленно поднял лицо… то есть мраморную маску к моему лицу. Потом опустил взгляд на когти. Потом на свои весы.

Золотые чаши качнулись и тревожно зазвенели.

— Парень, — сказал он с бесконечной усталостью человека, у которого сорвалась не пятница, а вся жизнь. — Вот скажи мне честно. Тебе не стыдно?

— Ни капли.

— У меня беременная жена.

— У меня две беременные жены, и сестра тоже на сносях.

— У меня ещё торт. Наполеон, между прочим, с заварным кремом, она его ждала месяц. И вот стою я, значит, в грязном дворе на отшибе мироздания, а сын Безумного Бога растопыривает на меня когти из-за души одной трудоголички, которая, к слову, сама подписала контракт. Добровольно. С полным осознанием.

— Она подписывала его в состоянии аффекта, спасая город. Юридически ничтожная сделка.

— О-о-о, — Арбитр покачал головой. — Волк еще и в терминах шарит. Учёный Волк.

— Ходил налево, — согласился я. — Цепь порвал, кота съел, сказки теперь сам рассказываю. Хочешь одну? Называется «Как инспектор домой без души клиентки ушел».

Он молча снял свою мраморную маску и посмотрел на меня. Обычное, немного уставшее человеческое лицо. Мужик лет тридцати пяти.

— Смешно, — без улыбки сказал Сигма-99. — Обхохочешься. Слышь, парень, я все понимаю. Гормоны, Альфа-пафос, территория, самочка без сознания лежит красиво. Но у меня инструкция. Отойди по-хорошему, а? Мне еще отчет за эту дыру в небе писать, а бланки у нас, между прочим, в трех экземплярах.

Нити на запястьях Ксении натянулись. Мои когти в ответ разгорелись до хирургической белизны, а тень за спиной поднялась на дыбы и хрустнула теневыми костяшками.

Охотники синхронно отступили еще на шаг. Веста, кажется, включила запись.

Мы с Арбитром смотрели друг на друга. Весы качались. Плазма гудела. Где-то на втором этаже Диана громким шепотом делала ставки с Лерой.

И тут небо лопнуло.

Без предупреждения, без вежливой ряби пространства. Просто над двором с треском разошелся сам воздух, и в прореху хлынул пурпурно-золотой свет. Тучи закрутило воронкой, из нее посыпались искры, а лужи под ногами вскипели и мгновенно застыли черным стеклом.

Давление рухнуло сверху, как океан. Грязь спрессовалась в камень. Игорек по периметру сложил ветви и прикинулся пеньком. Даже мой Желудок, наглый и бездонный, вежливо притих.

Из воронки, под низкий рев чего-то невидимого и очень большого, медленно опускалась фигура.

Черный плащ со стоячим воротником. Строгий костюм, сидящий так, будто его кроили по чертежам мироздания. Белоснежная рубашка, кроваво-красный галстук. За спиной на миг развернулись и растаяли крылья из чистого огня, а глаза горели ровным светом жидкой лавы.

Красиво шел, зараза. Дорого. С таким видом входят в горящие миры, и миры сами извиняются, что горят недостаточно ровно.

Безумный Бог коснулся ботинками земли, глянул вниз, на ноябрьскую жижу, и брезгливо стряхнул грязь с носка.

Потом сунул руки в карманы плаща и тяжело, со свистом, вздохнул. Так вздыхают отцы, которых в законный выходной выдернули забирать дочь из отделения полиции.

— Здорово, Валер, — лавовые глаза уставились на Арбитра. — Ты че, подстригся? Или это сосуд у тебя такой модный? Слушай, а бардак-то какой развели… Полбарьера в хлам, двор перекопан, богиня в банке. Мне за вами тут убирать, что ли?

Пафос сцены крякнул и умер.

— ПАПЕНЬКА! — восторженно завизжали со второго этажа.

Диана свесилась из разбитого окна чуть ли не по пояс, размахивая обеими руками. Лера удерживала ее за пижаму с единорогом и смотрела на происходящее взглядом ученого, у которого только что сломалась вся картина мира.

— Здоро́во, отец, — сказал я, убирая когти. — Хорошо выглядишь. Галстук новый?

— Старый, — Батя одернул воротник. — Просто глажу редко. Тебе бы тоже не помешало, а то ходишь в дыму, как мангал.

— Это дизайнерская мана.

— Лень, сынок. Дизайнерская лень.

Контейнер в руках Кросса испуганно завибрировал. Изнутри донесся приглушенный, отчаянный писк. Охотники стояли по стойке смирно, и даже Монолит, кажется, старался казаться меньше, что при его габаритах требовало усилий.

Батя неспешно подошел, забрал контейнер из рук Кросса, поднял на уровень глаз и легонько щелкнул пальцем по стеклу. Как по аквариуму с рыбкой.

— Ну и что ты устроила, Алайя? — устало спросил он. — А? Не сидится тебе спокойно в своей Галлерее. Наемники, зачистки, вселение в лису какую-то… В лису, Алайя! Тебе сколько лет, чтобы в лису лезть?

— Эстро… — пискнуло из банки. — Эстро, выпусти меня, и я все объясню…

— Объяснит она. Мне из-за твоих амбиций пришлось выходной портить. У меня баня топится, между прочим. Веники запарены. Дубовые.

— ЭСТРО, ТАМ ТВОЙ СЫН СЪЕЛ ПОЛОВИНУ МЕНЯ!

Батя посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Она первая начала.

— Половину, значит, — он оценивающе взболтнул контейнер, и дымок внутри обиженно заклубился. — Растешь. В твоем возрасте я… не важно. Изжога есть?

— Легкое послевкусие канцелярита.

— Пойдет.

— Так, — Арбитр, которого как оказалось звали Валера, скрестил руки на груди. Весы он при этом перехватил под мышку, как папку с документами. — Эстро. Я все понимаю, семейная встреча, слезы, объятия. Но ты опять лезешь в чужой огород. Тебе прошлого раза было мало? У меня контракт на душу вот этой девушки. Заверенный.

— Ох, Валера, — Батя потер виски с видом человека, у которого от одного слова «баланс» начинается мигрень. — Ну не душни, а? Пятница на дворе. Твой баланс — бумажка для начальства, мы оба это знаем. Давай так: я тебе списываю долг по созвездию Ориона, и расходимся.

Арбитр замер.

— Какой еще долг по Ориону?

— А такой. Десять лет назад ваша братия там звезду схлопнула. Случайно. При инвентаризации. Красный гигант, между прочим, я на нем чай грел. Акт у меня до сих пор лежит, неоплаченный.

— Это была амортизация естественного износа…

— Это была Люська из третьего отдела… ох, прости, Арбитр Равновесия Гамма-77, которая перепутала графы, — отрезал Батя. — И вы всей конторой десять лет делаете вид, что ничего не было. Я молчу. По-соседски. Но могу и перестать.

Наверху, в окне, шепотом шел параллельный диалог. Слух у меня волчий, так что я наслаждался обоими каналами одновременно.

— Лер… — голос Софьи дрожал. — Это… это реально ОН? Безумный Бог? Тот самый, которым пугают детей в сказках? От которого Алайя пряталась в моей голове?

— Судя по фоновому излучению… очень похоже, — Лера говорила тоном человека, который читает собственный некролог. — Показатели зашкаливают. Он одним присутствием переписывает локальные константы. Я таких величин даже в теории не видела.

— А чего он тогда… про баню?

— Не знаю, Соня. Не знаю. Когда Безумный Бог говорит про баню, наука тут бессильно разводит руками.

— Да норм он мужик, — влезла Диана. — Батя как батя. Строгий, но справедливый. На совершеннолетие подарил мне собственное измерение с вишневым садом. Правда, сад пытался всех сожрать, но это ж от души.

— Диана, — очень медленно сказала Лера. — Ты сейчас назвала «батей как батей» сущность, которая ест галактики.

— Ну ест. А ты колбасу ешь. Микробы на тебя тоже, наверное, косо смотрят.

Лера открыла рот, закрыла и молча записала что-то в блокнотик.

Чатик тем временем выкатился в угол двора, распушился и мелко дрожал. Все его глазки сложились в один большой, предельно честный узор: .

А внизу торг заходил в тупик. Арбитр упирался, Батя давил Орионом, контейнер пищал, и я понял, что пора. Взрослые мужики устали, у обоих горели личные планы на вечер, и обоим нужен был кто-то, кто разложит все по полочкам.

Убрав когти окончательно, я шагнул в центр и поднял ладонь.

— Так. Мужики. Можно я?

Две пары глаз, лавовые и мраморные, повернулись ко мне.

— Смотрите, что получается, — я начал загибать пальцы. — Первое. Бать, забирай Алайю. Целиком, вместе с банкой. Нам она тут даром не нужна, только мебель портит и в лис вселяется. Охотники ее отдают с потрохами, у них к бывшей начальнице отдельный счет. Да, парни?

— Подтверждаю, — ровно сказал Кросс. — С формулировкой «безвозмездно и с облегчением».

— НЕТ! — пискнуло из банки. — ТОЛЬКО НЕ К НЕМУ! ЛУЧШЕ ТРИБУНАЛ! ЛУЧШЕ ЖЕЛУДОК!

— Второе, — я не отвлекался. — За это ты, Бать, закрываешь Валере косяки перед его конторой. Одна забранная богиня-нарушительница тянет на десяток душ по вашему прайсу, я в его весы одним глазом глянул, там курс написан мелким шрифтом.

Арбитр вздрогнул и поправил весы подмышкой.

— А ты глазастый…

— Семейное. И третье, — я кивнул на Ксению. — Раз баланс сходится с запасом, Валера списывает душу этой девушки как техническую погрешность. Она все равно половину смены без сознания провалялась. Считай, услуга оказана не в полном объеме. Неполная смена, неполная оплата. Все честно, все по регламенту.

Тишина. Батя оглядел меня с ног до головы, хмыкнул и повернулся к Арбитру.

— А парень-то дело говорит. Слышь, Валер. Соглашайся. Погрешность, Орион, богиня в банке. У тебя отчет сойдется с премией, у меня баня не остынет, у пацана девка целая. Разойдемся по-человечески.

Сигма-99 долго молчал. Весы в его руках качались, взвешивая что-то невидимое: то ли души, то ли перспективу объяснительных.

— Наполеон, — наконец сказал он, — с заварным кремом. Он тает, а я стою в грязи и торгуюсь с династией психов… Ладно! Ладно. Оформляем.

Он щелкнул пальцами. В воздухе развернулся пергамент длиной с хорошую скатерть, сам собой заполнился текстом, и внизу вспыхнули две строчки для подписей.

Батя, не читая, приложил большой палец. Пергамент задымился, но выдержал.

— Не читаешь даже, — проворчал Арбитр, выводя подпись световым пером.

— Я тебя десять лет знаю, Валер. Ты жулик честный. Редкость по нынешним временам.

Серые нити на запястьях Ксении дрогнули, посветлели и растаяли, как сахарная вата в кипятке. Она вздохнула во сне, покачнулась, и я успел подхватить ее прежде, чем она встретилась с застывшей грязью.

Легкая. Теплая. Даже без сознания хмурится, будто вычитывает мой моральный облик и находит опечатки.

— Ну всё, — Арбитр свернул пергамент, сунул его куда-то за пазуху и подобрал полы белых одежд. — Приятно было работать. Никому не звоните, сами не приходите. Парень… — мраморная маска повернулась ко мне, и мне снова почудился прищур. — А ты ничего. Наглый, но ничего. Из тебя вышел бы толковый подмастерье. Будешь в наших слоях, заходи. Жена пельмени лепит, кстати. Настоящие, с тремя видами мяса, не то что ваша местная фанера.

— Учту.

— Эстро. Банник свой не спали, как в прошлый раз.

— Один раз было всёго! — возмутился Батя. — Один!

Сигма-99 взмахнул весами. Золотые чаши описали круг, воздух свернулся аккуратной воронкой, без всякого треска и пафоса, чисто по-канцелярски, и Арбитр исчез. Только слабый запах свежей бумаги повис над двором.

Стало тихо. Охотники осторожно выдохнули. Наверху Диана шепотом объясняла Лере, что вишневый сад «почти никого не съел». Чатик доел воображаемый попкорн.

Батя перебросил контейнер с притихшей Алайей из руки в руку, глянул на воронку в тучах, и та послушно рассосалась, вернув небу обычную ноябрьскую хмурость.

Потом лавовые глаза повернулись ко мне. И в них зажглось что-то такое, от чего мой Желудок насторожился сильнее, чем от всей сегодняшней битвы.

— Та-а-ак, — протянул Безумный Бог, глава нашей скромной семьи и пожиратель галактик. — С делами закончили. А теперь, сынок, напомни-ка мне одну вещь. В прошлую нашу встречу кое-кто клялся страшной клятвой, что в следующий раз угостит отца пельмешками. Ручной лепки. Со сметаной.

— Не помню про сметанку, — хмыкнул я. — Но в целом верно.

Он неторопливо снял плащ, перекинул его через локоть и с наслаждением потянулся, хрустнув суставами так, что где-то в соседнем измерении сошла лавина.

— Ставь воду, Ярик. И это… баньку-то у вас тут можно организовать? У меня выходной, в конце концов.

Ярослав

Ксения очнулась ровно на пороге Логова. Открыла глаза, сфокусировалась на моем подбородке. Я ощутил как под моими руками напряглось всё ее тело.

— Яр?.. — голос хриплый, но следовательские интонации на месте. — Так. Стоп. Мы дрались с Охотниками. Потом… Потом… провал. Почему я у тебя на руках?

Она не запомнила, как призвала Арбитра? Кажется, для нее все события после драки в лагере Охотников как в тумане.

— Потому что падать на грязный пол вредно для осанки, — любезно пояснил я, осторожно удерживая ее хрупкое тело на руках.

— Почему мы в твоем особняке⁈ — прошептала она.

— Потому что битва кончилась. Мы победили, если тебе интересно.

— А почему… — она повернула голову, увидела входящего следом мужчину в костюме и осеклась. Архимаг явно что-то уловила, и лицо Ксении медленно поменяло цвет с бледного на очень бледный. — Волков. Кто. Это??? Что за Сила такая? У меня аж пломбы гудят.

— Это… — я замялся. — Ну. Как бы. Батя.

— Чей батя?

— Мой.

Ксения посмотрела на меня. Потом на Батю. Потом снова на меня. Потом закрыла глаза и обмякла обратно.

— Я еще без сознания, — сообщила она, не открывая глаз. — Официально. Разбудишь, когда это можно будет оформить документально.

Я усадил ее на банкетку у входа. Разумное решение, между прочим. Банкетка старая, крепкая, переживала и не такое.

Батя тем временем переступил порог Логова, окинул взглядом прихожую и брезгливо поморщился на цепочку грязных следов от ботинок Охотников, которые остались после прошлого штурма.

— Разувайтесь хоть, механизмы, — бросил он через плечо. — Не в ангаре.

Кросс, Веста и Монолит, шесть центнеров брони, послушно затоптались у коврика. Смотреть, как терминаторы мнутся, решая, снимаются ли у них сапоги вместе с ногами, было отдельным удовольствием.

А потом из глубин дома раздался топот.

— ПАПЕНЬКА ПРИЕХАЛ!!!

Диана вылетела в прихожую, как снаряд из пижамной пушки, и с разбегу впечаталась в отца. Батя качнулся, крякнул и аккуратно принял объятия свободной рукой, вторую с контейнером задрав повыше. Из банки донесся приглушенный писк: Алайю укачало.

— Тише ты, вихрь, — проворчал он, но уголки губ предательски поползли вверх. — Задушишь отца, кто вам галактику по наследству оставит.

— Мне! Ярику не надо, он и так все жрет!

Следом выскочила Лера с планшетом наперевес. Остановилась в трех шагах, произвела молниеносный визуальный анализ и присела в безупречном аристократическом реверансе.

Пульс у нее при этом, слухом клянусь, не поднялся ни на удар. Уникальная женщина.

— Господин… Эстро, полагаю. Валерия Медведева, биохимик и химеролог Стаи. Для меня огромная честь. Могу я потом задать вам несколько вопросов о вашей энергетической структуре? Сугубо в научных целях.

— Можешь, — благосклонно кивнул Батя. — Только не пытайся взять образцы, пока я сплю. Последнего, кто пытался, до сих пор ищут. По частям. В разных эпохах.

— Записала, — Лера невозмутимо черкнула в планшете.

Последней в прихожую просочилась Софья. Именно просочилась: вдоль стеночки, мелкими шажками, с ушами, прижатыми к голове так плотно, будто она их приклеила. Все восемь с половиной хвостов обернулись вокруг нее защитным меховым коконом, и из этого кокона торчал только нос.

Дойдя до безопасного, по ее мнению, угла, лиса отвесила глубокий, старательный поклон.

— Зд… здравствуйте, — пискнула она и спряталась в хвосты целиком.

Что-то Софья прямо стушевалась при виде отца. Кажется, благодаря лисьей силе, она куда лучше остальных понимала, КТО именно перед нами. И насколько велик масштаб этого существа. Это мы-то с Дианой с детства привыкли, а вот остальные…

Батя хмыкнул.

— Кицунэ. Молоденькая совсем. Это в тебе, что ли, Алайя каталась?

Из хвостов утвердительно угукнули.

— Соболезную. Она и в лучшие времена была невыносимой соседкой, а уж изнутри… — он встряхнул контейнер, и писк внутри стал возмущенным. — Молчи, ты уже наездилась.

Чатик наблюдал за всем этим с верхней ступеньки лестницы, разложив глазки веером. Судя по довольному узору, вечер он оценивал на пять звезд из пяти.

Идиллия. Семейное воссоединение. Наши победили, чужие в банке, пельмени в перспективе.

Мне бы насторожиться уже тогда.

Батя отстранил Диану на вытянутую руку, чтобы разглядеть получше. Взгляд его скользнул по сияющей физиономии дочери, по новеньким контурам ауры после кокона… и опустился ниже.

На круглый живот, светящийся мягким золотом.

Лавовые глаза распахнулись. Потом сузились. Потом загорелись ровным оранжевым светом, и я почувствовал, как отец запускает глубокое сканирование, из тех, что читают энергетическую подпись до седьмого знака после запятой.

Я знал, что он там увидит. Подпись плода: «Отец — Ярослав». Носитель: «Диана».

А вот тонкий лисий след Софьи в спешке и гневе он…

— Бать, — начал я. — Погоди, это не то, что…

Поздно.

Лицо Безумного Бога побелело. Потом побагровело. Дорогой плащ, переброшенный через его локоть, с тихим треском осыпался пеплом на ковер, и никто не рискнул это прокомментировать…

Глава 12

Космический Дед Мороз

Пространство в прихожей сжалось. Потолок будто опустился на метр, стены поплыли, воздух загустел до состояния киселя. На доспехах Охотников истерично заверещали датчики давления, и вся троица начала очень медленно, очень профессионально смещаться в сторону выхода. Без резких движений. Как учили при встрече с медведем.

— Ярослав, — голос отца рокотал, как тектонический разлом, у которого сдали нервы. — Подойди-ка сюда, сынок. Быстро.

— Бать…

— Я сказал. Быстро.

Я двинулся. Не потому что испугался, разумеется. Просто пол под ногами сам по себе поехал в его сторону.

Если Безумный Бог чего-то хочет, реальность сама спешит исполнить его волю.

— Объясни мне, — лава в его глазах бурлила, — одну простую вещь. Какого. ХРЕНА⁈ Вы тут что, в своем Северогорске, всей стаей с ума посходили⁈ Диана! Твоя! СЕСТРА! Родная! Я вам обоим сейчас уши поотрываю и на место пришью, ПОВЫШЕ, чтобы мозги проветривались!!!

Люстра над нами лопнула. Ксения на банкетке, не открывая глаз, сползла пониже и прикинулась мебелью. Софья в углу издала звук испуганного чайника.

А я стоял и чувствовал, как во мне борются два желания: жить и высказаться.

Второе, как обычно, победило.

— Бать, — я потер лоб. — Вот скажи честно. Ты галактики ешь. Причинно-следственные связи на завтрак мажешь вместо масла. И при этом первое, что тебе пришло в голову… ЭТО⁈ Ты идиот⁈

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ⁈

— ЧТО СЛЫШАЛ!

Прихожая заискрила. И вот тут, спасая меня от преждевременной смерти, взорвалась вся Стая разом.

— ПАП, ТЫ ДУРАК⁈ — Диана уперла руки в бока, выпятив живот, как таран. — Я ПРОСТО СЕЙФ! Меня попросили подержать, я держу! Я суррогатная мать, понял⁈ Сур-ро-гат-на-я!

— Господин Эстро! — Лера трясла планшетом, тыча в графики. — Позвольте внести ясность! Это стандартная медпрактика! Гестационное

— ЭТО МОЙ! — из угла отчаянно верещала Софья, высунувшись из хвостов по самые уши. — МОЙ лисенок! Я мама! Я! Ярослав МЕНЯ трогал, а не её!!! Один раз! Ну, два! ЭТО НЕВАЖНО! ВАЖНО ЧТО МЕНЯ!

— Во мне ребенок ЛИСЫ, пап! — надрывалась Диана. — Лисы и Ярика! Соня слабая была, ее бы волчонок изнутри съел, вот я и ношу! Я ДОБРОЕ ДЕЛО ДЕЛАЮ, А ТЫ ОРЕШЬ!

Батя стоял посреди этого хора, и по его лицу было видно, что божественный разум, привыкший обсчитывать столкновения вселенных, завис намертво. Лавовые глаза метались от дочери к лисе, от лисы к планшету Леры, от планшета ко мне.

— Так, — сказал он. — Стоп. Всем молчать. Кто. Чей. Ребенок?

— Мой и его! — Софья ткнула в меня пальцем.

— Но носит его я! — Диана ткнула в живот. — В смысле ношу. Да. Вот.

— А пересаживала его она! — Диана ткнула в Софью.

— А документировала процесс я, — скромно добавила Лера. — Могу предоставить полный отчет. С диаграммами.

Батя открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Охотников, будто надеясь на поддержку последних адекватных существ в помещении.

Охотники синхронно пожали бронированными плечами. Потом Веста наклонила шлем набок, и из динамика раздался ее голос, ласковый и слегка насмешливый:

— Если позволите, господин. Резюмирую по данным сканирования: генетические родители плода — присутствующий здесь Волков и присутствующая здесь Кицунэ. Зачатие произошло, полагаю, традиционным способом. Дальнейший перенос эмбриона в носителя осуществлен магическими методами по медицинским показаниям. Инцест в системе отсутствует. Все чисто, шеф. Можете выдыхать.

— «Шеф», — пробормотал Кросс.

— Он мне нравится, — не смутилась Веста. — Он уволил Алайю в банку.

Лавовый свет в глазах Бати медленно, толчками, начал гаснуть, возвращаясь к обычному теплому янтарю. Пространство отпустило, потолок вернулся на место, воздух снова стал пригоден для дыхания. Датчики Охотников облегченно пискнули и заткнулись.

Отец поднял руку и с чувством, шумно, растер переносицу двумя пальцами. Вздох, который он издал, наверняка услышали в соседних мирах и на всякий случай проверили сейсмографы.

— Тьфу ты… — он покачал головой. — Молодежь. Ну молоде-е-ежь. Набрались по мирам дурацких привычек все усложнять. Сурмамы, пересадки, искры в чужих Ядрах… Обычным путем размножаться уже разучились? Встретились, полюбились, родили. Нет, надо цирк с переселением устроить, чтобы отец чуть инфаркт не получил. У меня, между прочим, сердце!

— У тебя их четыре, — заметил я. — И это я про запасные в пространственных карманах молчу.

— Вот именно! И все четыре сейчас прихватило!

Он еще раз оглядел прихожую: дочь с чужим пузом, лису в хвостах, ученую с диаграммами, банку с богиней, трех Охотников на коврике и Архимага, старательно изображающего обморок на банкетке.

— Дурдом, — заключил Батя. — Не Логово, а дурдом с самообслуживанием… Ладно. Разберемся. Внук есть внук. Потом расскажете, как он очутился… не на своём месте.

Софья в углу тихо просияла. Диана показала мне язык с видом «а я говорила, что батя нормальный».

— Так, все! — отец хлопнул в ладоши, и хлопок вышел с легким сверхзвуковым эхом. — Семейный совет объявляю закрытым. Ярик! Где твоя кухня? И где обещанные пельмени? Ручной лепки, со сметаной, как клялся! Живо на стол, а то я вас сейчас сам съем. Начну с самых бронированных, в них железа много, полезно.

Охотники у стены заметно напряглись.

— Кухня прямо и налево, — сказал я. — Тесто с меня, лепят все. Семейная традиция, только что придумал.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя и зашагал вглубь дома, на ходу закатывая рукава.

На верхней ступеньке лестницы Чатик довольно перекатился с боку на бок. Сотня глазок вспыхнула и сложилась в большой, сияющий узор: .

С банкетки осторожно подала голос Ксения:

— Яр… А теперь можно официально прийти в сознание? Или там дальше еще хуже?

— Приходи, — разрешил я. — Будешь лепить пельмени с богом.

Пауза.

— Знаешь, — задумчиво сказала Мясорубка Уложения, — я передумала. Побуду без сознания еще часок.

До первой пельмешки оставалось сорок минут.

Я, конечно, об этом ещё не знал. Оставив Ксюшу на попечение Андреевой и Леры, я вышел назад в коридор. И прищурился.

Какого?

Я застыл посреди разгромленного коридора и моргал, потому что по глазам наотмашь било утреннее солнце.

Секунду назад была ночь. Дым, воронки, боль от штыря в моей груди и общее ощущение, что город пытались стереть ластиком. А теперь за разбитым окном сияло морозное утро, наглое и безмятежное, как будто ничего не случилось.

Грудь фантомно зачесалась. Там, где недавно торчала эта техномагическая заноза, дыра затянулась, но память тела осталась. Я поскрёб рубец через халат и покосился на Батю.

Безумный Бог, пожиратель галактик и гроза космических ведомств, стоял рядом и с хрустом потягивался, как дачник после электрички.

— Слегка крутанул шестерёнки метрики, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Твои беременные в бункере честно проспали восемь часов, как врач прописал. А для тебя и двора прошло минут двадцать. Усталость я откатил. Раны тоже. Считай, утренняя свежесть по акции.

— А законы физики не обидятся?

— Законы физики, Ярик, обижаются молча и в письменном виде. Разберусь.

Я огляделся. Коридор выглядел так, будто в нём разводились и делили имущество два урагана. Косяк оплавлен, стены в копоти, под ногами хрустит кирпичное крошево.

— Ремонт ты тоже откатишь?

— Ремонт закаляет характер, — отрезал Батя. — Я в твои годы вообще жил в постоянном ремонте. Иногда даже без обоев.

С этими словами он подмигнул мне лавово-оранжевым глазом и заявил, что идёт на кухню. Потом просто исчез. Ни портала, ни вспышки. Пространство даже пикнуть не успело.

Я постоял, послушал тишину. Тишина была подозрительно мирной, а из кухни уже тянуло чем-то тревожно домашним.

Пахло фаршем и тестом.

Волчьи инстинкты повели меня на запах раньше, чем мозг успел проголосовать.

Картина на кухне требовала осмысления.

Посреди разрухи, между дырой в стене и грудой битого кирпича, стоял Безумный Бог собственной персоной. Поверх безупречного чёрного костюма, в котором он час назад жевал чужое пространство, красовался фартук в мелкий цветочек. Завязочки на широкой спине натянулись, на грани разрыва.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заботливо заправлен за ворот, чтобы не макнулся в фарш.

— Бать, — заметил я. — Не боишься, что тебя сфоткают и будут шантажировать?

— Пусть попробуют, — он размял тесто одним движением, и мука взвилась смиренным облачком. — Последний шантажист до сих пор извиняется. Письменно и сидя в Бездне, в компании одной… хотя неважно.

В дверях зашуршало. Я обернулся.

Анжелика и Водяра застыли на пороге, заспанные, в пижамах, с одинаково круглыми глазами. Взгляды их

— Ярик, — очень ровным голосом произнесла Анжелика. — У нас на кухне посторонний. И у него глаза светятся.

— Это не посторонний, — вздохнул я. — Это папа.

— Твой отец умер, — напомнила она с интонацией человека, лично проверявшего этот факт по документам. — Андрей Волков. Покойный глава рода.

— Тот папа местный, арендованный. А это духовный оригинал.

— Ч-что? — глаза женушек округлились ещё сильнее.

Батя обернулся, и лицо его расцвело такой теплой улыбкой, что где-то в соседнем измерении, подозреваю, растаял ледник.

— Невестки! — прогудел он. — Красавицы! Обе! Одна огненная, вторая как утренняя роса. Ярик, а вкус-то у тебя мой. Ну что стоим, девочки? Не стоим. Помогаем папе!

От его ауры воздух загустел, как кисель. Спорить с этим голосом было физически невозможно. Я видел, как Анжелика открыла рот для гордого аристократического возражения, и как этот рот сам собой закрылся.

— Ты, огненная, — Батя ткнул пальцем в кастрюлю, — будешь томить воду. Только нежно! Знаю я такой Дар, базальт им плавить хорошо, а бульон испортить — секунда.

— Я… — Анжелика моргнула. — Я боевой маг. Я не грею кастрюли… ну только разве Ярика борщом угостить.

— А сегодня погреешь. Считай это тренировкой контроля. Удержишь девяносто шесть градусов ровно, без единого скачка? Или папа зря в тебя верит?

Вот это был удар ниже пояса. Анжелика вскинула подбородок, встала к плите, и под кастрюлей расцвело фиолетово-чёрное пламя. То самое, что выжигает ману из живых магов, сейчас лизало дно посуды с нежностью кота, трущегося о ноги.

— А ты, росинка, — Батя повернулся к Водяре, — следи, чтобы вода не выкипала. Ни капли лишней, ни капли меньше.

— Хорошо, — просто сказала Водяра.

Вот за что я её люблю. Ноль вопросов. Пришёл незнакомый бог, велел следить за водой, значит, следим за водой. Вода в кастрюле тут же вытянулась по стойке смирно, каждая молекула на своём месте.

— Ярик! — мне в руки прилетела скалка. — Раскатывай. И чтоб ровно!

— Я вообще-то Патриарх. Теневой правитель города.

— Правитель он. Тесто раскатать не может, а туда же, править. Раскатывай, говорю. И чтоб ровно, я сказал! Микрон вправо, микрон влево, и это уже не пельмень, а позор семьи.

Я взял скалку. Ворча про себя нечто нецензурное на языке Бездны, положил ком теста на доску и запустил Геометрию Хаоса.

Новая способность четвёртого уровня, между прочим. Желудок переварил идеальные углы Охотников, и теперь я умел навязывать материи математическую точность. Задумывалось это для непробиваемых щитов и лезвий, режущих что угодно.

Вместо этого я вычитал из теста неровности.

Скалка шла по кругу, а под ней рождались диски. Атомно-плоские, выверенные до микрона, с идеальной окружностью, которой позавидовал бы любой циркуль.

Стать полубогом, сожрать легион демонов, пережить осаду межпространственных ликвидаторов. И всё это ради того, чтобы идеально лепить кружочки.

Вершина эволюции, дамы и господа. Аплодисменты.

— Неплохо, — снисходительно оценил Батя, глянув на мою работу. — Наша кровь.

Затем он приступил к лепке, и вот тут стало по-настоящему жутко.

Тень за его спиной дрогнула и расслоилась. Из неё выскользнули шесть призрачных рук, полупрозрачных, но абсолютно уверенных в себе. Восемь конечностей заработали на скорости, от которой воздух тихонько посвистывал.

Пельмени вылетали из-под его пальцев очередями. Каждый одинаковый до последней складочки, каждый с идентичным количеством защипов. На противне они выстраивались ровными фалангами, шеренга к шеренге, как армия перед смотром.

Армия росла. Батя явно считал по головам всех обитателей Логова, включая тех, кто прятался по бункерам.

— Ты же можешь наделать их щелчком пальцев, — заметил я. — Просто соткать из вероятностей. Готовые. С бульоном.

— Могу, — Батя защипнул очередной пельмень с нежностью ювелира. — А ещё я могу щёлкнуть пальцами и получить готовую баню. Но париться в наколдованной бане, Ярик, это как обнимать голограмму. Технически возможно, а душа плачет.

Крыть было нечем. Я вернулся к тесту.

На кухню прошмыгнула белая тень.

Диана-Мелкая, в боевом платье из пурпурных лепестков, но уже с растрёпанным хвостом и глазами голодного хищника. После эволюции её аппетит вышел на уровень «съем стратегический запас и попрошу добавки».

Двигалась она бесшумно, по всем правилам охоты. Скользнула вдоль стены, вспорхнула на столешницу, свесила ноги и заболтала ими с видом невинного ребёнка. Её рука тем временем поползла к миске с фаршем медленно и незаметно, как ей казалось.

Шлёп!

Деревянная лопатка встретила её пальцы звонко и хлёстко. Батя даже головы не повернул. Все шесть призрачных рук продолжали лепить, а седьмая, материальная, уже вернулась к тесту как ни в чём не бывало.

— Ай! — Мелкая отдёрнула лапу и зашипела. — Папенька! Я ранена! Морально!

— Сырой фарш, — невозмутимо сказал Батя. — Живот заболит.

— У меня Бездна вместо живота!

— Вот у Бездны и заболит. Жди готовых.

Сестра надулась, скрестила руки и принялась излучать вселенскую обиду. Хвост её хлестал по столешнице, сметая крошки.

Я ухмыльнулся. Мстительно и с наслаждением. Во всём мироздании существовал ровно один субъект, которому дозволялось шлёпать Принцессу Бездны по рукам без последствий (последствий в виде проросшего плотоядного баобаба под ногами). И этот субъект сейчас лепил пельмени в цветочном фартуке.

— Чего лыбишься, — буркнула Мелкая. — Тебя вообще скалкой командовать поставили. Как крепостного.

— Зато мои кружочки идеальны. А тебя за фарш выпороли.

— Не выпороли, а… произошло недоразумение.

Я перевёл взгляд в дальний угол кухни. Там разворачивалась драма совершенно иного жанра.

За маленьким столиком, тесно, плечом к искорёженному плечу, сидели три Охотника. Кросс, Веста и Монолит, гроза мультивселенной, ликвидаторы богов, ужас аномалий S-класса.

Они чистили овощи.

Божественную скверну я из них выкачал ещё в Разломе, так что внутри искореженной брони снова сидели люди. Но сама броня осталась при них, оплавленная, вздутая, местами вросшая. Снимать её было делом долгим, а Батя ждать не любил.

Монолит держал в бронированной лапище крошечный кухонный ножик. Ножик в его пальцах смотрелся как зубочистка в лапе медведя. Гигант скрёб им луковицу с сосредоточенностью сапёра, разминирующего детский сад.

Веста подошла к вопросу технологичнее. Из её наруча выдвинулся скальпель-плазморез, инструмент, которым она когда-то вскрывала черепа полубогов, и теперь этот скальпель снимал с морковки стружку толщиной в пару молекул.

Кросс шинковал картошку. Молча, ритмично, со скоростью промышленного комбайна. Кубики выходили одинаковые, как из-под пресса. Профессионал остаётся профессионалом даже на принудительных хозработах.

— Мои тактические визоры, — тихо и очень язвительно пробормотала Веста, выковыривая очередной глазок, — рассчитаны на мультиспектральный анализ угроз двенадцати классов. Наведение на цель сквозь три измерения. Прогноз траекторий в реальном времени.

— И? — не удержался я.

— Считай это исследованием местной аномалии, — посоветовал я. — Ты же любишь исследовать.

— Аномалия здесь одна, — Веста дёрнула шлемом в сторону Бати. — И мой протокол настоятельно рекомендует её не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Протокол, между прочим, писала я. Только что.

— Разговорчики, — уронил Батя.

Голоса он не повышал. Даже от лепки не оторвался. Но температура на кухне как будто просела на пару градусов, и фиолетовое пламя Анжелики испуганно прижалось к кастрюле.

— У нас в семье правило простое, — продолжил он, защипывая пельмень. — Кто не работает, тот не ест. А кто не ест мои пельмени, того ем я. Вопросы?

Пауза вышла звенящая.

Я видел, как за красным визором Кросса прокручиваются вероятности. Командир ликвидаторов, человек, убивавший магов голыми руками, взвешивал шансы. Взвесил. Сделал вывод.

— Вопросов нет, — ровно сказал Кросс и взял следующую картофелину.

Веста молча вернулась к морковке. Плазменный скальпель заработал вдвое усерднее.

А Монолит… Монолит осознал перспективы всем своим шкафообразным существом. Скорость чистки лука выросла ровно в два раза. Луковая шелуха полетела веером.

И тут я заметил прекрасное.

По тусклому, испещрённому сколами шлему гиганта медленно скатилась одинокая капля. Луковые испарения, полная безвыходность положения и, подозреваю, некоторое переосмысление жизненного пути сделали своё дело.

— У тебя там протечка, — сообщил я.

— Конденсат, — глухо ответил Монолит.

Первое слово, которое я от него услышал за всё время. И оно того стоило.

— Конечно, — согласился я. — Конденсат. У ликвидаторов богов не бывает слёз. Бывает конденсат.

— Штатный. Термический, — уточнил гигант и взял следующую луковицу.

Батя одобрительно хмыкнул. Шесть призрачных рук выложили последний ряд пельменей, и противень встал в строй к остальным. Армия была готова к отправке в кипяток.

— Вода! — скомандовал шеф.

— Девяносто шесть ровно, — отчиталась Анжелика. В её голосе прорезалась неожиданная профессиональная гордость. — Без единого скачка.

— Уровень стабилен, — певуче добавила Водяра. — Ни капли не ушло.

— Молодцы, невестки. Берём в семью окончательно, — Батя подхватил первый противень. — Ярик, тарелки. Мелкая, руки от фарша. И не смотри на меня глазами голодного котика. Господа дезинсекторы, овощи в суп на завтра, потом свободны до обеда.

— До обеда? — переспросила Веста. — А в обед что?

— В обед будут манты. Это как пельмени, только больше и требуют смирения.

Первая партия пельменей нырнула в кастрюлю. Кухня наполнилась запахом, от которого у меня, полубога и Патриарха, предательски заурчало в животе. Мелкая рядом сглотнула так громко, что эхо отразилось от дыры в стене.

За разбитым окном сияло морозное утро. Где-то там лежал город, который ночью чуть не стёрли с карты. Где-то там дымились воронки и ждали своего часа последствия.

А у нас варились пельмени, жена-огонек грела кастрюлю, ликвидаторы чистили лук, и Безумный Бог в цветочном фартуке командовал этим парадом с таким удовольствием, какого не давало ему, подозреваю, ни одно сожранное созвездие.

— Первая порция, — объявил Батя, вылавливая пельмени шумовкой, — старшей невестке. Ей за двоих есть.

— А мне⁈ — взвилась Мелкая.

— А тебе последней. За фарш.

Сестра издала звук умирающего космического тюленя и рухнула лицом на столешницу. Хвост её трагически обвис.

Я взял тарелку и подумал, что власть бывает разная. Можно держать город в кулаке, можно жрать галактики, можно вычёркивать роды из реальности.

А можно заставить трёх межпространственных киллеров чистить лук, и они ещё спасибо скажут.

Пельмени всплывали в бульоне ровными шеренгами, и кухня понемногу превращалась в самое безопасное место в городе.

Запах домашней еды, специй и лаврового листа окончательно дожал остатки озона, палёного титана и кислоты. Логово просыпалось. Из недр дома доносился звон посуды, шарканье и настороженные шаги выживших.

Первым на разведку выполз дядя Боря.

Он просочился в дверной проём бочком, как человек, ожидающий увидеть трупы, руины и счёт за ремонт. Бледный, в мятом пиджаке, ладонь привычно прижата к сердцу.

Вместо трупов его встретил незнакомый мужчина в цветочном фартуке, шесть призрачных рук и армия пельменей.

— О, — сказал Боря и на всякий случай схватился за сердце крепче. — О.

— Не «о», а помощник, — Батя оценивающе оглядел его с ног до головы. — Фарш держи. Перемешивать будешь.

Миска сама впечаталась дяде Боре в руки. А потом Батя мимоходом, между двумя пельменями, дунул на него, сдувая с плеча мучную пыль.

Дядя вздрогнул всем телом и замер, прислушиваясь к себе.

Я видел это по его лицу. Хроническая тахикардия, верная спутница всех его квартальных отчётов, годами стучавшая в рёбра испуганным дятлом, просто исчезла. Мотор в груди перешёл на ровный, швейцарский ход.

— Оно… не колотится, — прошептал Боря. — Впервые с две тысячи девятого.

— Клапан подтекал, — буднично пояснил Батя. — Заварил. И вот ещё, держи. За выслугу лет.

Из воздуха он извлёк тяжеленный фолиант в кожаном переплёте и водрузил его поверх миски с фаршем.

— Бухгалтерская Книга Истины. Опечаток не бывает в принципе. Баланс сходится всегда. А если придёт налоговая, страницы сами сгенерируют идеальный квартальный отчёт. С печатями.

Тишина. Дядя Боря смотрел на фолиант, и нижняя губа его предательски дрожала.

Исцелённое сердце он принял стойко, как мужчина. Но идеальная бухгалтерия его добила. По щеке старейшины клана скатилась одна скупая, честная слеза и капнула точно мимо фарша. Потому что даже в момент душевного потрясения Боря берёг продукт.

— Я… — он прижал книгу к груди, как первенца. — Я пойду переварю. В уголочке.

Следом на кухню ввалился наш инженерный взвод.

Лиза шла первой, с ног до головы в бетонной пыли, с разводами машинного масла на щеке и любимым разводным ключом в руке. Демид топал следом, привычно прикрываясь её спину.

— А-а-а-а… — растерянно протянула Лиза, увидев Батю.

— Ловушка с прессом на тросе, — Батя одобрительно кивнул ей, не отрываясь от лепки. — Видел. Чистая физика против брони. Моё уважение, барышня. Никакой магии, только масса, ускорение и здоровая злость.

Лиза приосанилась. Серебряные жилы под её кожей довольно засветились. Она все еще не понимала, почему незнакомый мужик на их кухне лепит пельмени, но… раз для все остальных это норм, то и она не против.

— Держи премию.

Через кухню пролетел кусок чёрного металла. Жестянка поймала его одной рукой и тут же присела от неожиданной тяжести. Кусок размером с кулак весил, судя по её лицу, как мотоцикл.

— Звёздный Чугун, — пояснил Батя. — Из сердца мёртвой звезды выковырял, давно в кармане валялся. Вплавь в свой ключ. Будет гнуть не только сталь, но и чужие аргументы.

Словами Лиза не разбрасывалась. Она благодарно кивнула, но глаза

— А тебе, каменных дел мастер, — Батя щёлкнул пальцами в сторону Демида, — вот это.

В руки парню лёг простенький с виду мастерок. Демид неуверенно провёл им по куску битого кирпича на полу. Кирпич развалился на две идеально гладкие половинки, как масло под горячим ножом.

— Мастерок Зодчего. Гранит режет, даже магический, как сметану. Тебе пригодится в работе.

Инженерный взвод переглянулся. В их глазах я прочитал наступление строительного экстаза, и через три секунды обоих на кухне уже не было. Судя по грохоту со двора, гранит начал страдать немедленно.

Затем в дверях возникла Лера.

Паучиха вошла с безупречной осанкой, без единого следа паники на мраморном лице, и с планшетом в руках. Она уже что-то строчила. Присмотревшись, я понял: записывает температуру кипения бульона под фиолетовым пламенем Анжелики.

Ночью на дом напали ликвидаторы богов, посреди кухни стоит первородная сущность Бездны, а эта женщина фиксирует данные для статьи.

— Занятно, — Батя посмотрел на неё с искренним уважением. — Пульс шестьдесят два. Ты вообще в курсе, кто я?

— Аномалия внекатегориального класса с признаками разумности и кулинарными наклонностями, — ответила Лера, глядя на моего батю с почти религиозным восхищением. Как ученый, который через формулы доказал существование бога. — Разрешите взять образец вашей муки? После контакта с вашими руками она должна была изменить молекулярную структуру.

— Нравишься ты мне, — хмыкнул Батя и поставил на стол крошечный флакон.

Внутри флакона бурлила тьма. Не метафорическая, а самая настоящая, первородная, с маленькими протуберанцами.

— Очищенная Бездна, безопасная. Капнешь каплю в свою кошачью мяту, и состав взбодрит даже архидемона. Только не взбалтывай. Взболтаешь, и спальня схлопнется в чёрную дыру. Вместе с флигелем.

В сапфировых глазах Паучихи вспыхнул маньячный научный восторг чистейшей пробы. Флакон она взяла двумя пальцами, с нежностью, которой я у неё не видел даже по отношению к людям. Особенно по отношению к людям.

— Благодарю. Кстати, — она кивнула в угол, где Охотники домучивали овощи, — эти образцы ещё нужны? Их изменённые ткани после контакта с божественной скверной представляют огромную исследовательскую ценность. Мне бы хватило одного. Ну, полутора.

— Мне всё равно, — пожал плечами Батя. — Забирай.

В углу что-то лязгнуло. Кросс, Веста и Монолит одновременно прекратили резать овощи, и три красных визора уставились на Леру с одинаковым выражением. Выражения у визоров, конечно, не бывает, но эти трое справились.

— Позже обсудим, — милостиво сказала Паучиха и села записывать дальше.

Скорость шинковки картошки в углу выросла вдвое. Ликвидаторы явно решили набирать полезность опережающими темпами.

Хлопнула дверь, и на кухню влетел запыхавшийся Данила. От его разгорячённого тела валил пар, волчьи уши стояли торчком.

— Периметр чист! — отрапортовал он. — Обошёл дважды! Воронки на месте, враги отсутствуют! Э… — тут его взгляд остановился на Бате. — А это кто? Запах… странный, но как будто наш.

— Молодец, боец, — Батя поймал его за руку и деловито пощупал бицепс. — О, мясо нарастает. Базальт кулаками бьёшь?

— Каждое утро! — гордо выдохнул Даня.

— Уважаю. Тогда держи. Пацану положено.

Батя наклонился и достал из-под стола нечто, чего под столом ещё минуту назад точно не было.

Щенок. Условно щенок. Размером с корги, сотканный из живых теней, с тремя рядами акульих зубов, которые он немедленно продемонстрировал в широком зевке. Глаза-угольки уставились на Даню с голодным обожанием.

— Гончая Бездны, — представил Батя. — Порода чистая, документы в другом измерении. Собака делает из пацана мужчину. Кормить врагами, гулять дважды в день, к пельменям не подпускать.

Даня прижал теневой комок к груди и расплылся в улыбке до ушей. Щенок лизнул его в щёку, оставив лёгкий след инея, спрыгнул на пол и с урчанием принялся отгрызать ножку стула. Ножка сопротивлялась недолго.

— Он ест мебель, — заметил я.

— Растущий организм, — отмахнулся Батя. — Стул можно новый купить, а детство у собаки одно.

И тут в коридоре раздался знакомый лязг.

На кухню въехала коляска деда Корнея. На коленях старика лежал верный рунный дробовик, за версту несло ружейным маслом и солёными огурцами. Единственный глаз, ледяной и прищуренный, обвёл кухню, оценил расклад и упёрся в Батю.

Дед не испугался. Корней вообще не умел пугаться, эту функцию ему отстрелили ещё под Выборгом в восемьдесят четвёртом. Он просто хмуро буравил взглядом божество, прикидывая, судя по лицу, куда лупануть в случае чего.

По коленям, надо думать. Дед всегда начинал с коленей.

— А вот и тяжёлая артиллерия, — Батя вытер руки о полотенце. — Уважаю ветеранов. Выборг восемьдесят четвёртого?

— Он самый, — процедил Корней. — А ты откуда…

— Я много откуда. Хорошо вы там держались. Особенно левый фланг.

— Левый фланг лёг, — мрачно сказал дед.

— Лёг. Но держался хорошо.

Батя щёлкнул перепачканными в муке пальцами.

Пространство вокруг коляски полыхнуло золотом. Дед Корней дёрнулся, вцепился в подлокотники, и я увидел, как его лицо перекосило от невыносимого жара в ногах и пустой глазнице.

А потом старик медленно, с хрустом, поднялся с коляски.

На своих двоих.

Ноги работали как надо. Плечи развернулись, жилистое тело налилось силой, седина потемнела до густого пепельного цвета. Перед нами стоял крепкий мужик лет сорока, и оба его глаза, ледяных и зорких, изумлённо моргали. Слуховой аппарат дед выдернул из уха и небрежно швырнул через плечо. Аппарат приземлился точно в мусорное ведро.

Никаких слёз я не дождался. Никаких дрожащих «не может быть». Корней действовал как прагматик со стажем: перенёс вес с пятки на носок, присел, выпрямился, сделал пару выпадов, проверяя колени на люфт.

Затем передёрнул затвор дробовика. Патронник сочно лязгнул.

— Работает, — констатировал дед.

После чего издал залихватский крик, от которого щенок Бездны спрятался под стол. Дед выдал прямо на полу кухни идеальную, техничную чечётку. С переходом в цыганочку. С выходом.

— Сорок лет не танцевал! — гаркнул он, отбивая дробь каблуками. — Сорок лет, малолетние вы вандалы! Яр, ты это видишь⁈

— Вижу, — подтвердил я. — И, подозреваю, сейсмологи. На своих приборах.

— Пусть завидуют!

Батя наблюдал за концертом с довольной ухмылкой человека, у которого удался и пельмень, и чудо. Мелкая на столешнице восторженно хлопала, Даня разинул рот, а Водяра тихонько улыбалась, не забывая держать воду в кастрюле по стойке смирно.

И вот на этом самом моменте в дверях появилась Елена Викторовна Андреева.

Тёща вошла как всегда: идеальный белый костюм без единой складки, укладка, не пострадавшая ни от ночного штурма, ни от законов физики, и невозмутимое лицо хирурга, которого сложно удивить содержимым этого мира.

Взгляд её скользнул по разрушенной кухне, по Безумному Богу в фартуке, по армии пельменей. Нигде не задержался.

А потом упёрся в Корнея. Глаза Елены

Дед прекратил чечётку на полутакте. Медленно развернулся, расправил новые широченные плечи, поиграл свежими бицепсами и подмигнул тёще. Теперь у него было два глаза, и оба смотрели нагло.

— Ну что, Леночка, — протянул он голосом, в котором солдатская хрипотца легла на молодой баритон. — Узнаёшь? Может, вспомним Выборг восемьдесят четвёртого? Я теперь, как видишь, не только из дробовика стрелять горазд. Порох в пороховницах сухой! Проверено!

Кухня затаила дыхание. Даже пельмени, кажется, перестали булькать.

Елена Викторовна быстро справилась с собой, и неторопливо заправила локон за ухо. Ни тени смущения не мелькнуло на её лице, лишь в глазах сверкали звезды.

Она окинула деда долгим, профессиональным, откровенно раздевающим взглядом врача, оценивающего пациента. Взгляд прошёлся по плечам, задержался на пояснице, проинспектировал ноги.

— Тонус мышечного корсета действительно впечатляет, — ровно произнесла она, доставая из кармана блокнот. — Регенерация тканей стопроцентная, рубцовые изменения отсутствуют, симметрия восстановлена. Любопытный случай.

Щёлкнула ручка.

— Зайди вечером ко мне, Корней. Я запру дверь и проведу тебе… глубокое физикальное обследование. Полное. С пальпацией.

Дед довольно крякнул и огладил усы жестом гусара, получившего приглашение на бал.

— Так точно, товарищ военврач. Прибуду в лучшем виде. Огурчиков захватить?

— Захвати, — не моргнув, ответила тёща. — Пригодятся.

Я медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо. Потом, подумав, прижал сильнее.

Бездна, услышь меня. Я твой сын, я твой наследник, я никогда ни о чём тебя не просил. Сотри мне слух. Или хотя бы воображение. Представлять личную жизнь моей тёщи и моего деда в мои планы на эту жизнь не входило. И на следующую тоже.

— Ярик, чего скис? — Батя хлопнул меня по плечу, оставив на халате мучной отпечаток. — Радуйся. Семья крепнет.

— Она крепнет в каком-то неправильном направлении.

— Правильных направлений не бывает, — философски заметил пожиратель галактик. — Бывают пельмени и всё остальное. Садись есть, остынут.

Мелкая уже тянула к столу тарелку размером с тазик. Даня усаживал теневого щенка рядом с собой, дядя Боря нежно листал Книгу Истины, не выпуская из рук фарш, а Корней и тёща обменивались через кухню взглядами, от которых у меня чесался грудак.

Пельмени заняли стол, как оккупационная армия.

Гигантские миски дымились в центре, вокруг них теснились соусники со сметаной, плошки с уксусом и нарезанный чёрный хлеб. Пахло бульоном, лаврушкой и, впервые за долгое время, обычным человеческим счастьем.

Столовая гудела. Стая стягивалась на запах со всех концов Логова, и даже дыры в стенах перестали портить настроение. Наоборот, придавали трапезе некий походный шик.

В разгар рассадки в дверях возникла Софья.

Лиса вошла бочком, робко, измотанная до полупрозрачности. Восемь с половиной хвостов волочились за ней устало, а при виде Бати все они разом поджались. Украденная память Алайи, судя по лицу Софьи, орала ей в голос: беги, дурочка, пока цела.

— О, — Батя вытер руки о фартук и пошёл ей навстречу. — Молодая кицунэ. Редкое зрелище, между прочим. Ваше племя обычно до первой сотни лет не доживает, любопытство губит.

Софья попятилась, упёрлась спиной в косяк.

— Ярик… — слабо пропищала она.

— Всё в порядке, — успокоил я её. — Это Батя. Верь ему как мне.

— Батя? — пискнула она. — Но он же… он же…

— Не трясись, — мягко сказал Батя. — У Ярика отличный вкус, я всегда говорил. Стой смирно. Дай посмотрю.

Двумя пальцами Батя коснулся её лба.

Полыхнуло. Откушенная мной половинка девятого хвоста отросла за один удар сердца, распушилась и вспыхнула фиолетовыми искрами. Следом занялись остальные хвосты, и по меху Софьи пробежали волны света, как по гриве северного сияния.

Я почуял, как её аура рванула вверх. Девятьсот лет духовной эволюции, все ступени, все испытания, все медитации на горных вершинах Лиса перепрыгнула за три секунды, между пельменем и сметаной.

Истинная Высшая Кицунэ покачнулась, посмотрела на собственные хвосты круглыми золотыми глазами.

И грохнулась в обморок. Судя по блаженной улыбке, исключительно от счастья. Я метнулся к ней на криоскольжении, успев подхватить в миллиметре от пола.

— Унесите на диван, — распорядился Батя. — Проснётся, накормите. Лисы после эволюции жрут за девятерых.

Я передал кицунэ Дане с Демидом, те утащили спящую Софью на диван в коридоре, а в столовую уже входила следующая гостья.

Ксения Тьери держала спину идеально прямо. Платиновый пучок волосок к волоску, алое платье без единой складки. Только глаза выдавали: серые, пустые, мёртвые. Так смотрит генерал, проигравший главную битву своей жизни и явившийся на трибунал добровольно.

Её Золотое Перо сломалось этой ночью. Контракт с Равновесием аннулирован, вера в Имперский Чистовик умерла. От Мясорубки Уложения остался красивый, безупречно отглаженный футляр.

Она молча села на край стола и сложила руки на коленях, словно ожидая приговора.

Батя поставил перед ней глубокую тарелку с пельменями. А рядом, вместо вилки, положил Перо.

Не то, старое, золотое и казённое. Новое было соткано из абсолютной тьмы, прошитой светом мёртвых звёзд. Оно лежало на скатерти тяжело, как ствол орудия, и еле слышно пульсировало мощью, от которой у меня зачесались клыки.

— Твоё старое Уложение писали идиоты, — буднично сообщил Батя, возвращаясь к раздаче. — Комитетчики, чинуши, трусы. Ты всю жизнь исполняла чужие ошибки, вычитывала чужой бред. Хватит.

Ксения медленно подняла взгляд.

— Этим Пером ты напишешь Обновленное Уложение для Империи. С чистого листа. И в этот раз без соавторов. Ешь давай, остынет.

Секунду ничего не происходило. А потом я увидел, как в мёртвых серых глазах разгорается огонь. Новый хищный, куда страшнее прежнего.

Мясорубка вернулась. Только теперь она не собиралась подчиняться законам. О нет. Ксюша напишет их сама.

— Пельмени, — ровно произнесла Ксения, беря Перо и пробуя его вес, — подлежат немедленному внесению в реестр стратегических ресурсов Империи. Пункт первый.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя.

Пир набрал обороты, и я позволил себе просто сидеть и наблюдать.

Зрелище того стоило.

За дальним концом стола, с идеально прямыми спинами, восседали три элитных межпространственных ликвидатора. Снимать броню им не позволяла паранойя, поэтому Кросс, Веста и Монолит с ювелирной точностью пропихивали пельмени через нижние вентиляционные щели своих шлемов. Один пельмень, пауза, скупое движение, следующий пельмень. Конвейер смерти переквалифицировался в конвейер завтрака.

— Протокол приёма пищи в полевых условиях, — прокомментировала Веста, поймав мой взгляд. — Отработан на двенадцати мирах.

— А сметана в протокол входит?

— Теперь входит, — после паузы признала она и подтянула соусник поближе.

На каминной полке пировал Чатик. Комок пушистой сажи отрастил с десяток теневых щупалец и закидывал в себя пельмени с жадностью, недостойной существа без пищеварительной системы. Сотни глазок светились и складывались в довольные узоры: , потом , потом нечто, что я предпочёл

Омоложенный дед Корней ухаживал за Еленой Викторовной. Галантно, по-гусарски, подкладывая ей сметану с таким видом, будто преподносил трофейное знамя. Тёща принимала ухаживания с невозмутимостью сфинкса, но сметану, я заметил, не отодвигала.

Мелкая уминала четвёртую тарелку, Анжелика и Водяра о чём-то шептались, дядя Боря ел, не выпуская из-под локтя Книгу Истины. Даня под столом скармливал пельмень теневому щенку, думая, что никто не видит.

Я отхлебнул чаю и на мгновение позволил себе поверить, что всё закончилось хорошо.

Зря, конечно.

Батя доедал.

Делал он это подчёркнуто по-человечески, с какой-то почти крестьянской обстоятельностью. Оторвал кусок чёрного хлеба, тщательно вымакал остатки сметаны и бульона, отправил в рот, прожевал. Вытер губы льняной салфеткой, аккуратно сложил её вчетверо.

Потом откинулся на спинку стула и медленно обвёл взглядом стол. Шум стих сам собой. У Стаи хорошие инстинкты.

— Спасибо за гостеприимство, детишки, — буднично произнёс Батя. — Ремонт у вас тут симпатичный, дыры придают воздуха. А теперь пакуйте чемоданы. Даю три дня на сборы.

Чай пошёл у меня не в то горло. Я откашлялся, стукнул себя кулаком в грудь.

— В смысле пакуйте? Куда?

— Домой, — Батя пожал плечами. — В наш родной мир. Каникулы окончены, Ярик.

— Какие ещё каникулы⁈ — Мелкая взвилась со стула, размахивая вилкой с недоеденным пельменем. — Пап, ты чего⁈ У меня тут спа-салон с Соней на носу! У меня Игорёк! Мы только базу отстроили, Ярик весь город под себя подмял, разжевал и проглотил! Никуда я не поеду!

— Поедешь.

— Не поеду! Я тут прописана! У меня грядки!

И тогда Батя встал. Медленно, без рывков, отодвинув стул. И фартук в мелкий цветочек внезапно перестал быть смешным.

Воздух в столовой загустел до состояния смолы. Гравитация удвоилась разом, без предупреждения, вдавливая всех в стулья. Я услышал, как скрипнула броня Охотников, как звякнула посуда, как Чатик на камине сплющился в блин и погасил все глазки до единого. Даже теневой щенок под столом перестал грызть ножку и лёг на брюхо.

Лава в глазах Безумного Бога вспыхнула так, что по стенам заплясали рваные тени. Комната вспомнила, кто в ней находится. Не ворчливый батя в фартуке, не лепщик пельменей. Первородная сущность Бездны, пожиратель галактик, Монстр, от чьего присутствия ломаются приборы и переписываются физические константы.

— Это не обсуждается.

Голос его лишился всех отцовских интонаций. Так, наверное, звучит приговор мироздания, когда его зачитывают без права обжалования.

— Наследники должны сделать первый вдох в родном измерении. Жён забираем с собой. Обеих. Игорька пересадите в горшок. Через три дня мы уходим.

Гробовая тишина накрыла стол.

Анжелика сидела белая, инстинктивно прикрыв ладонями живот. Водяра рядом с ней сжала её руку, и лепестки её платья свернулись в тугие испуганные бутоны. Мелкая застыла с открытым ртом, вилка так и висела в воздухе. Ксения Тьери, не мигая, смотрела на отца, поджав губы. Её рука сама что-то быстро записывала новым Пером, и я почти уверен, что это был протокол.

Давление схлынуло так же внезапно, как навалилось. Гравитация вернулась к заводским настройкам, воздух снова стал воздухом.

Батя развязал фартук, аккуратно повесил его на спинку стула и как ни в чём не бывало направился к раковине мыть руки. Обычный уставший мужик после смены. Спина широкая, движения спокойные, домашние.

Стая молчала. Никто не решался даже звякнуть ложкой.

А я сидел и смотрел.

На беременных жён, которых только что назначили к переезду, как мебель. На сестру, у которой отнимали её грядки и Игорька. На Софью, спящую на диване с девятью новенькими хвостами. На Ксению с Пером из мёртвых звёзд. На город за разбитым окном, морозный и притихший, город, который я завоевал, пережевал и подчинил, улицу за улицей, род за родом.

Песочница. С точки зрения Бати, всё это была песочница. Обучение закончено, детишки наигрались, пора домой, во взрослую игру, в Мультивселенную, в Бездну.

Вот только я слишком хорошо знал своего отца.

Батя никогда не торопился. Он мог позволить своим балбесам сидеть в этом мире ещё сто лет, двести, тысячу, заглядывая на пельмени по выходным. Наследники, первый вдох, родное измерение… красивые слова. Верные слова.

Лишь дымовая завеса.

Он дал нам три дня. Существо, для которого эпохи мелькают, как станции за окном, вдруг заговорило дедлайнами. Так ведут себя не боги, наводящие порядок в семье.

Это попахивает эвакуацией. Нет, хуже. Бегством.

Я поставил чашку на стол. Тихо, без стука, и поднялся.

— Отец, — сухо сказал я в широкую спину над раковиной. — Объяснись. В чём реальная причина?

Глава 13

Мы воспитаем его как Принца Бездны

Мой вопрос повис над столом, как топор над плахой.

Батя неторопливо домыл руки, закрыл кран и потянулся за полотенцем. Спина его оставалась спокойной и широкой, только лопатки чуть шевельнулись, как у зверя, услышавшего знакомый шорох.

— Реальную причину, значит, — протянул он, вытирая пальцы. — Подрос, щенок. Раньше бы поверил.

— Раньше я и в клубнику Мелкой верил, в детстве. Пока не увидел, чем она её удобряет.

— Эй! — возмутилась сестра. — Отличное было удобрение! Натуральное!

— Оно кричало, Диана.

— Оно пело!

Батя повесил полотенце, вернулся к столу и сел. Не спеша, обстоятельно, как человек, решивший, что раз разговор пошёл серьёзный, вести его надо сидя и со вкусом.

Я остался стоять. Мелкая тоже, всё ещё сжимая вилку с остывшим пельменем, как боевое знамя.

— Пап, — она предприняла последнюю попытку. — Ну какие сборы? У меня спа-салон с Соней на низком старте! Совместный бизнес будем мутить! У меня Игорёк, его в горшок не пересадишь, он горшки ест! Мы только ремонт закончили… ну, начали… ну, планировали начать!

— Сядь, дочь.

— Не сяду!

— Сядь.

Мелкая села. Против этого голоса не работали ни истерики, ни хвост, ни щенячьи глаза. Проверено поколениями.

А Батя посмотрел на меня. Долго, изучающе, и в лавовых глазах его плескалось нечто, подозрительно похожее на гордость.

— Хватит заливать про конец каникул, старик, — ровно сказал я. — Наследники, первый вдох, родное измерение… красиво. Но насквозь фальшиво. Ты никогда не спешишь. Время для тебя как погода, оно просто есть. А тут вдруг три дня, чемоданы, дедлайны. Так что давай без сказок. От кого мы бежим?

Тишина стояла такая, что было слышно, как Чатик на камине нервно перекатывает в себе недоеденный пельмень.

Батя усмехнулся.

Давящее божественное присутствие, которое он держал наготове для спорщиков, растворилось без следа. Вместо него за столом снова сидел уставший мужик, у которого умный сын и которому от этого одновременно приятно и хлопотно.

Рука его нырнула в карман плаща, висевшего на спинке стула. И на скатерть, между миской с пельменями и сметанницей, опустился контейнер.

Тот самый. Технологический цилиндр Охотников, весь в шрамах и пломбах. Внутри, за мерцающим полем, билась и металась серая дымка. При виде Бати она сжалась в дальнем углу колбы и тоненько, панически запищала.

— Неужели вы, щенки, — Батя обвёл взглядом стол, — на полном серьёзе решили, что ваших силёнок хватило загнать в банку настоящую Хозяйку Вечной Галереи?

Никто не ответил. Мелкая перестала жевать. Анжелика и Водяра переглянулись. Даже Ксения оторвалась от своих записей, и Перо из мёртвых звёзд замерло над бумагой.

— Мы её одолели, — осторожно сказал я. — Всей кучей, с подачи Арбитра, но одолели. Вот она, в банке. Пищит.

— Пищит, — согласился Батя и постучал ногтем по стеклу.

Дымка внутри забилась в истерике.

— То, что сидит в этой клетке, не Алайя. Это огрызок. Ничтожная часть её сил, слепок, тень. Аватар. Она обожает такие пустышки. Лепит их десятками и рассылает по мирам делать грязную работу, пока сама сидит в своей Галерее и пьёт нектар из черепов несогласных.

Он повернул контейнер, разглядывая содержимое с брезгливым интересом энтомолога.

— Вы не победили богиню, детишки. Вы сломали её радиоуправляемую машинку.

В дальнем конце стола лязгнуло.

Я повернул голову. Три Охотника медленно переглянулись, и красные визоры их встретились. Впервые за всё время я увидел, как идеальная синхронность отряда даёт сбой: Веста первой нарушила строй, подавшись вперёд.

— Уточнение, — голос её звучал непривычно глухо. — Заказчица, которая перекроила нас… которая вплавила броню в наши тела… была аватаром?

— Огрызком, — подтвердил Батя. — Доля процента от оригинала. Может, процент, если она не поскупилась.

Тишина в углу Охотников приобрела особое качество. Так молчат профессионалы, внезапно узнавшие, что всю жизнь работали на филиал, даже не подозревая о существовании головного офиса.

— Мы прошли четырнадцать миров, — медленно произнёс Кросс. — Ликвидировали двадцать шесть высших сущностей. По контракту с… долей процента.

— Добро пожаловать в реальный масштаб, — Батя пожал плечами. — Больно только первые лет сто.

Монолит не сказал ничего. Он просто очень аккуратно, очень медленно положил на стол недоеденный пельмень, словно потерял к нему всякое доверие.

— Дальше, — потребовал я. — Настоящая Алайя. Она знает?

— Уже знает, — лава в глазах Бати вспыхнула тревожным, тёмным светом. — Аватары связаны с оригиналом. Когда вы запечатали эту пищалку, у Алайи, считай, зазвонил будильник. Прямо посреди её вечности.

Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул под тяжестью, которой не должно быть у человеческого тела.

— И единственная причина, по которой небо над этим городом ещё не раскололось, а ваш Северогорск не сожран вместе с континентом, тектонической плитой и парой соседних измерений… это я. Она чует, что я здесь. Сижу на этой кухне и ем пельмени. И пока я их ем, она не сунется. Богиня Вечной Галереи труслива, как всякая тварь, привыкшая воевать чужими руками.

Медленно, очень медленно смысл сказанного оседал на стол вместе с остывающим паром от пельменей.

Мы возились лишь с игрушкой. А настоящая смерть стояла за горизонтом и не входила только потому, что за нашим столом ужинал её страх.

— Ты можешь остаться, — сказала Мелкая тихо. — Пап. Ты же можешь.

— Остаться? — хмыкнул Батя. — Лет пять посижу. Десять. Может, сто. А у бога, дочь, своих дел по горло. У меня три войны в приостановленном состоянии, ведомственная проверка от Равновесия и твоя любимая тётушка Никталия, которая опять съела чью-то луну и теперь скрывается. Я не могу до конца вечности работать сторожем при одном городке, каким бы уютным он ни был.

Он обвёл взглядом притихшую Стаю.

— Так что расклад простой, детишки. Вы привязались к этому миру. К этим людям. Вижу, не слепой. Хотите их защитить? Тогда вам придётся уйти. Алайя охотится не за Северогорском. Ей плевать на Северогорск, как вам на муравейник у дороги. Она охотится за вами двумя и за Наследниками. Как только мы покинем этот мир, она потеряет к нему всякий интерес. Город будет жить. Скучно, спокойно, без вас. Но будет.

Мы молчали. Слова были лишними.

— Условия прежние, — Батя поднялся из-за стола. — Забираем беременных жён, это не обсуждается, роды в чужом измерении при живой охотнице я не допущу. Забираем всех из Стаи, кто добровольно захочет шагнуть в Бездну и жить в нашем мире. Неволить никого не буду, но и ждать не стану. Пара дней на то, чтобы закрыть дела, передать бизнес и попрощаться.

Он взял контейнер с пищащим огрызком богини и небрежно сунул его обратно в карман, как берут со стола недопитый кефир.

— Всё. Совет окончен. Компот у вас есть?

Никто не ответил. Даже жевать перестали.

Тяжёлая, давящая тишина расползлась по столовой, и в этой тишине особенно громко тикали старые часы на стене, чудом пережившие осаду.

Я стоял и смотрел на стол. На миски с пельменями, слепленными шестью призрачными руками. На Анжелику, которая держала спину прямо, но костяшки её сцепленных пальцев побелели. На Водяру, чьи лилии на платье закрылись все до единой. На Мелкую, впервые в жизни не нашедшую слов.

На побледневшую Ксению, которая уже писала что-то новым Пером, и даже не могла поднять на меня глаз. На Софью, спавшую на диване и ещё не знавшую, что мир снова перевернулся. На Корнея с его новыми ногами, на тёщу, на Борю, на всех.

Потом я повернулся к окну.

За разбитым стеклом лежал Северогорск. Морозный, притихший, весь в свежих шрамах. Город, который я взял голыми когтями. Я жрал его аристократов, ломал его заговоры, чистил его подворотни, метил его границы. Каждая улица здесь знала, кто Альфа.

И теперь выходило, что лучшее, что Альфа может сделать для своей территории, это уйти с неё.

Парадокс власти в чистом виде. Пока ты силён, к тебе тянутся враги посильнее. Хочешь спасти муравейник, отойди от него подальше и уведи за собой птиц.

— Компот в холодильнике, — услышал я собственный голос. Ровный голос Патриарха, который уже считает, планирует и раздаёт задачи, даже если внутри всё воет по-волчьи. — Боря, с утра поднимай все активы. Лиза, Демид, законсервируете бункеры. Мелкая…

Я посмотрел на сестру.

— Готовь Игорька к переезду. И найди самый большой горшок в этом городе.

Ярослав

За пределами изолированной спальни-бункера висел запах копоти и палёного титана, но здесь, внутри, царил совсем другой мир.

Тёплый воздух пах озоном от настенных обогревательных рун, лесной прохладой и лёгким цветочным парфюмом. На тумбочке возле огромной

Я привалился к косяку и тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.

Внутри всё сжималось в тугой узел. Я Высший Хищник, Патриарх, полубог, жрущий аномалии на обед и перемалывающий пространственные разрывы. Но прямо сейчас мне предстояло сообщить двум беременным женщинам, что мы бросаем их родной мир и уходим в Бездну. В совсем другое измерение. Насовсем.

Я открыл дверь и шагнул за порог, внутренне готовился к худшему. К слезам, истерикам, крикам «А как же мои платья⁈» и «Я хочу рожать в нормальной имперской клинике, а не в твоём хтоническом аду!». Я даже набрал полную грудь воздуха, подтягивая внутреннюю силу, чтобы включить режим непреклонного Альфы, чьи решения не обсуждаются.

— Вы всё слышали за завтраком, — сухо сказал я, сделав шаг к кровати. — Батя скомандовал эвакуацию. Через три дня мы уходим из этого мира. Насовсем.

В спальне повисла звонкая, натянутая тишина.

Я замер, подсознательно ожидая, что сейчас начнётся огненный шторм пополам со стихийным цунами. Физика их мутировавшей магии среагировала мгновенно. По роскошным рыжим волосам Анжелики пробежала волна тяжёлого, фиолетово-чёрного пламени — огонь Бездны лизнул воздух и пропал. На платье Дианы-Водяной синие водяные лилии мгновенно свернулись в тугие, испуганные бутоны, а от её фигуры вейнуло арктическим холодом.

Они молчали секунды три. Для меня эти три секунды тянулись как вечность.

Анжелика медленно села на кровати, скрестив руки под грудью и привычно вскинув подбородок. Настоящая имперская аристократка, даже в пижаме. Она переглянулась с Водярой, обменявшись с ней быстрым, понятным только им двоим взглядом, а затем повернулась ко мне. В её зелёных глазах не было ни капли страха. Только ленивая, гордая уверенность.

— Яр, — протянула Огонёк со своей фирменной барской ленцой.

— Что? — насторожился я.

— Там, в твоей Бездне… иерархия сохраняется? Я остаюсь Старшей Женой?

Я опешил. Собрался держать удар против женских слёз, а получил вопрос по кадровому расписанию.

— Э-э… ну да, — выговорил я, сбитый с толку. — Ты Старшая. По праву первого захода, статуса и лучшего борща в губернии.

Анжелика удовлетворённо кивнула, и на её губах появилась лёгкая, торжествующая усмешка.

— Отлично. Значит, замки, прислугу и гардеробную будем строить по моим чертежам. Этот Северогорск мне всё равно надоел, мелковат масштаб для наследника. Да и лицей наш разнесли, делать тут больше нечего.

Я моргнул, всё ещё не веря своим ушам, и перевёл взгляд на второй край кровати.

Диана-Водяная тихо поднялась. Её движение было плавным, текучим, словно движение лесного ручья. Серебристые лепестки её платья расправились, приветливо качнувшись. Она подошла ко мне вплотную, без колебаний шагнув в моё личное пространство, опустила ладонь мне на грудь и прижалась щекой к моей куртке.

От неё пахло родниковой водой и абсолютным, ничем не сокрушимым покоем.

— Ты вытащил меня с того света, Альфа, — тихий, певучий голос зазвучал прямо у моего сердца. — Выгрыз мою болезнь, дал мне жизнь и силу. Мой мир — это ты. Если ты идёшь в Бездну, значит, Бездна станет моим домом.

Она чуть отстранилась и подняла на меня прозрачные, чистые глаза:

— Только… там есть где прудик выкопать? Маленький. С кувшинками.

Тугой узел у меня в груди с треском лопнул, уступая место огромной, горячей волне облегчения и дикой, собственнической гордости.

Вот они. Мои женщины. Не теплично-хрустальные аристократки, какими я забрал их из их прошлого мира, а настоящие подруги Высшего Хищника. Они давно переросли этот провинциальный город, эти имперские интриги и мелкие страхи. Они принадлежали моей Стае.

Я привлепил обеих к себе, сгреб в охапку и крепко обнял, уткнувшись носом сначала в макушку Анжелики, а потом в мягкие волосы Водяры.

— Прудик? — я оскалился в широкой улыбке, чувствуя, как внутри урчит сытый Волк. — Обижаешь, Лужица. Я выкопаю тебе целый океан. С пресной водой, с кувшинками и без всяких болотных гидр. А тебе, Огонёк, построим гардеробную размером с нынешнее Логово. С отдельным порталом под платья.

— Смотри, за язык никто не тянул, — проворковала Анжелика, поудобнее устроив подбородок у меня на плече. — Я всё запишу.

— Записывай, — усмехнулся я, целуя её в висок.

— Так, — Старшая Жена мгновенно включила режим прораба и отстранилась. — Списки. Нам нужно забрать этот диван, он идеально держит поясницу. И весь запас тепличной клубники из погреба. Лера пусть упакует свои склянки, а Демид пусть сварит укреплённые контейнеры для вещей…

Она уже вовсю распоряжалась нашей будущей жизнью в Бездне, а Водяра тихонько гладила свой живот, улыбаясь собственным мыслям.

Я посмотрел на них, чувствуя, как отступает напряжение. Первая и, как мне казалось, самая сложная миссия была выполнена идеально.

Вот только выходя из спальни, я вдруг вспомнил кое-что ещё. И по спине пробежал лёгкий холодок.

Жёны — это было полбеды. Настоящий финальный босс ждал меня на первом этаже, в лаборатории.

Мне предстояло объяснить Елене Викторовне Андреевой — главному врачу, бывшему военно-полевому хирургу и моей смертоносной тёще — что я увожу её беременную дочь в другое измерение.

Спустившись на первый этаж, я направился в лабораторию Леры Паучихи.

Холодный клинический свет бестеневых ламп резал глаза после уютного полумрака спальни. Здесь пахло медицинским спиртом, прижжённой плотью и тонкой, сладковато-терпкой нотой миндаля — так фонила та самая капля первородной Бездны, которую Батя только что щедро отсыпал Лере на исследования.

Елена Викторовна Андреева стояла у стального препаровального стола. В своём безупречно белом, словно свежевыглаженном халате, ни единого пятнышка копоти или пыли после ночной резни. Она выглядела как инородное тело посреди нашего полуразрушенного Логова.

Её движения были экономными, сдержанными, доведёнными до автоматизма годами работы в военно-полевой хирургии. В данный момент тёща аккуратно упаковывала в портативный термоконтейнер стеклянные пробирки с тёмной, почти чёрной жидкостью. Судя по характерному металлическому запаху, это была кровь Охотников.

И откуда только раздобыла?

Я шагнул в проём, перекрывая собой единственный выход, и скрестил руки на груди.

Мышцы под халатом инстинктивно натянулись. При всём уважении к этой женщине, я прекрасно помнил, с какой легкостью она всаживает ампулы со стимуляторами и держит наготове крупнокалиберную винтовку с обеднённым серебром. Если сейчас Железная Леди решит упереться рогом и не отдать дочь, мне придётся забирать Лужицу силой.

— Елена Викторовна, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и весомо. — Вы всё слышали за завтраком. Я забираю Диану. В свой родной мир. Мы уходим через три дня, и она полностью согласна.

Я замер, готовый к тому, что сейчас

Елена Викторовна застыла. Зажатая в её руке тонкая пробирка остановилась в миллиметре от поролоновой ячейки контейнера.

Секунду она просто смотрела в кафельную стену напротив. В тишине лаборатории единственным проявлением её стресса стало еле заметное, микроскопическое дёрганье левого века. Всего один раз.

Затем она с сухим щелчком зафиксировала пробирку, закрыла крышку термобокса и медленно повернулась ко мне. Ни слёз, ни заламывания рук, ни материнских причитаний. На меня смотрели холодные, проницательные глаза патологоанатома, принимающего тяжелого пациента.

— Гравитационный фон? — сходу засыпала она меня вопросами, будто зачитывала медицинскую карту.

— Э-э… Что? — я слегка растерялся от отсутствия стрельбы.

— Уровень фоновой радиации в вашем измерении? — её голос звучал отточено и сухо. — Плотность атмосферы? Биологические, бактериологические и вирусные угрозы для плода?

Я прочистил горло, выходя из ступора. Врачебный протокол вместо скандала — этого я никак не ожидал.

— Физика там практически такая же, как у вас, — ответил я по существу, ослабляя хватку на плечах. — Люди живут, цивилизация есть, дышать можно свободно. Но да, наш мир плавает в океане Бездны, закрытый прямой силой Безумного Бога.

Я сделал шаг вперёд, дозволяя тьме на миг залить мои зрачки:

— Ни одна тварь там на неё даже косо не посмотрит. А если кто-то попытается — я сожру его род до десятого колена. Лично.

Елена Викторовна молча выслушала меня. Перевела взгляд на защёлки термоконтейнера и с сочным металлическим лязгом заперла замки.

— Хорошо, — ровно произнесла она. — Я видела, что здесь происходило этой ночью. И видела твоего… так называемого Батю. В Империи в ближайшее время станет слишком тесно. С тобой у неё куда больше шансов выжить и вырастить здорового ребёнка, чем в нашем заштатном мирке.

Она сделала три медленных шага, подошла ко мне вплотную и остановилась.

Несмотря на разницу в росте — она едва доставала мне до груди — от неё веяло такой тяжелой, железобетонной уверенностью, что мой внутренний Волк с ухмылкой отсалютовал ей.

Тёща подняла руку и с идеальным, холодным рассчётом ткнула пальцем с безупречным маникюром мне прямо в грудь Точно в тот свежий, розовый рубец, который остался после гравитационного штыря Весты.

— А теперь слушай меня внимательно, хтоническое ты недоразумение, — её голос опустился на октаву ниже, став опасным и тихим. — Если с головы Дианы упадёт хоть один волос… Если плод будет развиваться с патологиями или испытывать дефицит витаминов… Я найду способ открыть портал в твою Бездну. И поверь мне, как бывшему военно-полевому хирургу: я залью твоё измерение таким био-вирусом, что твои древние боги будут харкать собственными лёгкими.

Я смотрел на неё, и по моему лицу сам собой расползался широкий, хищный оскал.

Чёрт возьми. Я искренне обожал эту женщину. Никаких соплей, никакого страха перед богами или Бездной. Настоящая высшая волчица в белом халате, защищающая своё потомство с помощью фармакологии и смертельных ядов.

— Услышал, Елена Викторовна, — с глубоким, нескрываемым уважением ответил я. — Обещаю присылать фотографии УЗИ межатомным курьером. Каждые три недели.

— Смотрите там у меня, — она кивнула, удовлетворенная ответом, и развернулась обратно к столу с реактивами.

— Иди пакуй чемоданы, Патриарх, — бросила она через плечо экономным жестом хирурга, указующим на дверь. — И сделай одолжение — освободите с девчонками и мальчишками западное крыло. Мне ещё нужно принять Корнея на… глубокое физикальное обследование. Полное.

Я не удержался и фыркнул, подавляя смешок.

— Так точно, товарищ военврач, — усмехнулся я, отступая в коридор. — Западное крыло в вашем полном распоряжении. Главное, деду колени не сломайте, Батя их только-только заново собрал.

Елена Викторовна даже не обернулась, лишь неопределенно повела плечом, уже погружаясь в работу с колбами.

Ксюша стояла на разрушенной террасе, у покосившихся перил. Ноябрьский ветер трепал остатки портьер и подол её алого платья, изодранного в недавней мясорубке. Вдалеке дремал отвоеванный Северогорск. Мы за него неплохо заплатили, между прочим.

В пальцах Ксения крутила Перо. Батин подарок. Соткано из Тьмы и мёртвых звёзд, пульсирует так, что у любого столичного мага случился бы нервный тик пополам с восторгом.

Отец умеет делать подарки. Особенно когда хочет казаться равнодушным.

Я бесшумно подошёл сзади и накинул ей на плечи плед. Обычный, махровый, в клеточку. Из тех, что закупаем оптом «на случай гостей».

— Ты подкрадываешься, как кот к сметане, — сказала Ксения, не оборачиваясь.

— Как Волк к Архимагу. Это разные школы.

Встал рядом и опёрся о перила. Над соседскими крышами поднимался утренний дым из труб. Пахло морозом, пеплом и чуть-чуть чебуреками. Город жил.

— Я ухожу через три дня, — сказал я прямо. Ходить кругами вокруг этой женщины бесполезно, она сама кого хочешь обойдёт. — Пошли со мной.

Ксения промолчала. Перо в её пальцах замерло.

— В Бездне нет Департамента, — продолжил я. — Нет инструкций, циркуляров и совещаний по четвергам. Никто не заставит тебя вычёркивать невинных. Там чистый лист, Ксюш. Пиши на нём что хочешь. Хоть новое Уложение, хоть десятый том «Орка».

— Соблазняешь чистой бумагой, — она усмехнулась уголком губ. — Знаешь мои слабости.

— Я твою главную слабость в глаза видел. Она с обложкой и зелёным клыкастым красавцем.

— Это не слабость, — фыркнула она. — Просто… исследовательский интерес.

— Конечно. Девять томов исследовательского интереса с пометками на полях.

Она не ответила. Ветер швырнул ей в лицо платиновую прядь, выбившуюся из вечно строгого пучка. Пучок, кстати, пережил битву с Охотниками лучше, чем половина особняка. Железная женщина.

А потом она сделала то, чего Мясорубка Уложения не делает никогда. Закрыла глаза и прижалась к моему плечу.

На секунду. На одну короткую секунду вся столичная сталь из неё вытекла, и рядом со мной стояла просто уставшая женщина, которую тянуло к наглому Волку так же сильно, как его тянуло к ней.

Я чувствовал это притяжение кожей. Хаос и Порядок, инь и ян, две силы, которым положено рвать друг друга на части, а они вместо этого жмутся друг к другу на холодной террасе.

Я уже почти поверил, что уговорил.

Зря.

Ксения отстранилась. Выпрямила спину так, что позвоночник, наверное, хрустнул по стойке смирно. Посмотрела мне в глаза.

— Нет, Яр. Я остаюсь.

— Зачем? — я не повысил голос, но уши дёрнулись сами. — Ксения, цивилизация прогнила. Они заставляли тебя стирать людей задним числом. Оформлять чужие грехи твоим почерком. Они предали тебя первыми. Кому ты там нужна?

— Империи.

— Империя — это здание с колоннами и толпа крыс в мантиях.

— Нет, — она подняла Перо. Тьма в нём медленно пульсировала, и мёртвые звёзды внутри перемигивались, как далёкий город. — Империя — это

— Текст можно переписать и из Бездны.

— Нельзя. Редактор должен держать рукопись в руках, — она повела Пером, и воздух тихо зазвенел, будто где-то перевернули страницу размером с небо. — Старое Уложение сломано. Соболев показал мне это, ты дожевал остатки. Значит, кто-то должен написать новое. С чистыми формулировками. Без графы «расходные материалы».

Я смотрел на неё и понимал одну неприятную вещь.

Передо мной стояла не женщина, которую надо спасать из бюрократического болота. Напротив, Архимаг собрался сожрать это болото изнутри, переварить и выплюнуть на его месте что-то новое. Знакомая методика, между прочим. Почти родная.

Уговаривать её дальше означало ломать. А ломать своих я не умею. Только чужих.

— Если я уйду с тобой, — тихо добавила она, — я буду счастлива. Наверное. Но каждое утро я буду просыпаться и знать, что предала не чиновников в серых мантиях, но себя.

Хаос уважает Порядок. Особенно когда Порядок смотрит на тебя вот такими глазами.

Я тяжело вздохнул. Честно, по-волчьи, с подвыванием на выдохе.

— Столица взвоет, когда ты начнёшь редактуру.

— Пусть воет, — Ксения криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько обещания, что мне почти стало жалко столичных крыс. Почти. — Писк грызунов, которые нарыли норы в старом Уложении, я вычеркну в первом же чтении. С перечнем фамилий.

— С перечнем фамилий, — повторил я с уважением. — А ещё называла меня хищным зверем.

— Я училась у лучших. Один аспирант-ботаник в книжном магазине показал мне мастер-класс по подлости. Подсунул справочник по кабачкам вместо девятого тома.

— Тот справочник, между прочим, был с цветными иллюстрациями.

— Я до сих пор не простила.

— Врёшь. Простила ещё в чебуречной.

Наши взгляды встретились, и притяжение между нами натянулось до звона, как леска с очень крупной рыбой, да ещё и на обоих концах. Ждать дальше было глупо, а глупостью из нас двоих заведую точно не я.

Я притянул её к себе. Ксения не сопротивлялась ни секунды, только Перо аккуратно убрала в складку платья, чтобы случайно не отредактировать мне рёбра.

Целовались мы долго. Плед свалился с её плеч, и ни один из нас не нагнулся его поднять.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, она поправила пучок одним движением и снова стала Архимагом. Только губы чуть припухли, выдавая, что Архимаги тоже люди.

— Я впишу род Волковых в реестр как неприкосновенный, — сказала она деловым тоном. — Отдельной статьёй. С охранной формулировкой, которую не отменит даже Сенат.

— А Бездна всегда оставит для тебя открытую дверь, Ваше Превосходительство, — ответил я. — Без очереди и без записи.

— Ловлю на слове, — Ксения подняла плед, свернула его идеальным квадратом и вручила мне. — И передай отцу спасибо за Перо. У него безупречный вкус, должна признать.

— Передам. Он будет ворчать, что «подумаешь, безделушка», а потом три дня ходить довольный, как слон.

Она рассмеялась. Впервые за утро, легко и по-настоящему.

Я смотрел на неё и думал, что столице конец.

В хорошем смысле.

Софью я нашёл в дальней комнате западного крыла, одной из немногих, где уцелели и стены, и диван.

Пахло дикой вишней и медью. Полумрак, шторы задёрнуты. После эволюции до Истинной Высшей Кицунэ организм требует темноты и покоя, это я по себе знаю. Правда, у меня после эволюций организм обычно требует ещё и жрать, но у лис своя специфика.

Она лежала на диване, свернувшись, и девять хвостов укрывали её живым серебристым одеялом. Хвосты слабо мерцали в темноте. Красиво, между прочим. Как северное сияние, если бы северное сияние умело обижаться и воровать ману с чужих заводов.

Уши её дёрнулись, стоило мне переступить порог. Спит она или нет, а периметр контролирует. Правильная Лиса, одобряю.

Я присел на край дивана. Диван скрипнул, хвосты зашевелились, реагируя на мою ауру, как компасные стрелки на магнит.

— Если ты пришёл сказать, что я храплю, — сонно пробормотала Софья, — то это хвосты. Они дышат отдельно.

— Все девять?

— Посменно. У них график.

— Соня, — сказал я мягко, без обычных подколов. — Мы уходим. Через три дня. Батя забирает всех: и нас сестрой, и волчат, и Спичку с Лужицей. Поехали с нами.

Хвосты замерли.

— Там безопасно, — продолжил я. — Настолько, что само слово «опасность» в измерении отца существует только в словаре, с пометкой «устаревшее». И главное… — я сделал паузу, потому что дальше шло главное. — Ты будешь рядом с нашим ребенком.

Софья медленно села.

В полумраке я видел, как в её глазах поднимается влага. Секунда, и сквозь Высшую Кицунэ проступила старая Соня. Медсестра из общества целителей, которая верила в любовь из бульварных романов и падала в обморок от вида моих ушей.

Она потянулась ко мне. Пальцы дрогнули.

Я знал, о чём она думает. О ребёнке, которого зачала и отдала, чтобы спасти. О том, что где-то там, в чужом тёплом измерении, он сделает первый шаг, скажет первое слово, и её при этом не будет.

Она почти сказала «да». Я видел это «да» у неё на губах.

А потом её уши резко дёрнулись.

Девять хвостов взметнулись и обернулись вокруг неё сплошным щитом, отсекая меня, комнату, весь мир. Внутри этого серебристого кокона что-то щёлкнуло и встало на место. Древнее. Лисье.

Когда хвосты опустились, на меня смотрела совсем не старая Соня.

— Кем я там буду, Яр? — голос у неё стал глубоким, с едва различимым рычанием на дне. — Ещё одной пленницей в твоём зверинце? Наложницей из жалости? Тётушкой при чужом счастье, которую кормят с барского стола и гладят по голове?

— Соня, всё не так…

— Всё именно так, — она перебила меня, и хвосты за её спиной раскрылись веером. Девять. Полный набор. — Подумай сам, Волк. Там Анжелика, обе Дианы. Там твой отец, от ауры которого у меня шерсть на хвостах встаёт дыбом через три стены. Кто я в этой иерархии? Приживалка с жабками.

— У тебя был бы свой статус.

— У меня уже есть свой статус, — отрезала она. — Я Истинная Кицунэ. У меня свой бизнес, между прочим, прибыльный… э-э-э… прибыльный в перспективе, да. Свои жабы на довольствии. Своя Обитель в городе, который ты мне, кстати, сам и освобождаешь. Целый Северогорск без единого Альфы. Ты понимаешь, что ты мне сейчас даришь?

Я понимал. И от этого понимания разговор становился только тяжелее.

— Лисы не живут в клетках, Яр, — тихо закончила она. — Даже в золотых. Даже в очень уютных, с

В комнате повисла тишина. Только хвосты шевелились, мерцая, и где-то в глубине дома Мелкая громко ругалась с Игорьком по поводу упаковки корней для переезда.

Софья сжала кулаки. Костяшки побелели.

— Обещай мне, — голос у неё дрогнул, и рычание в нём смешалось со сдержанным рыданием. — Поклянись своей Бездной. Что Диана воспитает его как своего. Что он не узнает, каково это, когда тебя жалеют. Что он никогда… никогда не будет слабым. Он должен вырасти Волком. Или Лисом. Кем угодно, но с зубами, Яр. Там ему место. А не в городе, куда рано или поздно снова полезет какая-нибудь дрянь из-за грани.

Я смотрел на неё и видел не глупую девочку, начитавшуюся романов про нежного орка.

Передо мной сидел дикий зверь, который только что вырвал собственное сердце и положил его на алтарь свободы. Добровольно. Самая дорогая валюта из всех, что я знаю, и разменивают её только настоящие хищники.

— Клянусь Бездной, — сказал я. Слова легли в воздух тяжело, по-настоящему, и где-то очень далеко, в чёрной глубине, что-то древнее приняло клятву и поставило печать. — Мы воспитаем его как Принца Бездны. С зубами, когтями и отвратительным характером. Мелкая уже вяжет ему пинетки из лиан. С шипами.

— С шипами? — Софья хмыкнула сквозь слёзы. — Хорошо. Пусть привыкает.

Я поднялся с дивана. На душе скребли кошки, все девять штук, по одной на каждый её хвост.

Она встала следом. Утёрла слезу тыльной стороной ладони, быстро, почти незаметно, и вскинула подбородок с той лисьей гордостью, которую не подделаешь.

— Смотри там, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривая, но честная. — Чтоб он не сожрал чего-нибудь не то. Наследственность у него, сам понимаешь… с обеих сторон сомнительная.

— С обеих сторон отличная, — поправил я. — Просто с повышенным аппетитом.

Мы обнялись. Коротко, крепко, держа дистанцию там, где её положено держать. Не как мужчина и женщина, чтобы не терзать себя, но как два хищника, которые делят территорию по-честному и расходятся без крови.

Её хвосты на мгновение коснулись моей спины. Все девять. Попрощались.

По её щеке скатилась ещё одна слеза. Софья смахнула её раньше, чем та добралась до подбородка, и отвернулась к окну.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре я остановился и прислушался. За дверью было тихо. Ни рыданий, ни всхлипов. Долетало только едва слышное мерцание хвостов, если мерцание вообще можно услышать.

Северогорск оставался в надёжных лапах. У города теперь была своя хозяйка. Девятихвостая, злопамятная, с собственным спа-салоном и жабами на зарплате.

Соболеву бы понравилось, как всё обернулось. Хотя нет. Соболеву бы категорически не понравилось. Но его никто не спрашивает, пусть колесо крутит и электричество вырабатывает.

Глава 14

Операция «Горшок»

Операция «Горшок» вышла на финальную стадию ровно в тот момент, когда я вынес во двор вторую чашку чая.

Первую я выпил под аккомпанемент сварки и Лизиного мата. Вторую планировал употребить под что-то более зрелищное.

Предчувствие не обмануло.

Двор Логова напоминал место падения метеорита, который перед падением ещё и окопался. Кучи земли высотой с гараж, вывороченные гранитные плиты, раскопанный цокольный этаж, зияющий, как вскрытая консервная банка. Пахло свежей землёй, и лёгкой паникой.

Посреди этого великолепия высился титановый горшок размером с хороший мусоровоз. Лиза сварила его за ночь, и, судя по швам, вложила в изделие всю душу и половину лексикона своего деда-майора.

А рядом с горшком, по колено в раскопе, стоял Батя.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заткнут за пазуху, чтоб не мешал. Лавовые глаза критически ощупывают исполинский ствол Игорька, как дачник ощупывает взглядом яблоню, которую сосед посадил слишком близко к забору.

— Его корни под всем Северогорском! — истерил откуда-то снизу Демид.

Наш маг Земли стоял на четвереньках, вжав ладони в грунт, бледный, как свежая штукатурка. Через его руки сейчас проходила вся статика особняка, и по лицу было видно, что статика проходит с боями.

— Центральный корень обмотал теплотрассу под мэрией! — продолжал он голосом человека, зачитывающего собственный приговор. — Тройным узлом! Если дёрнуть, полгорода уйдёт под землю, мэрия провалится в котельную, а наш особняк сложится, как карточный домик! Я держу фундамент на честном слове, и слово уже заканчивается!

Батя выслушал этот доклад и философски цыкнул.

— Запустили вы рассаду, молодёжь, — вынес он вердикт. — Кто ж баобабы Бездны в открытый грунт сажает? Без ограничительной сетки, без дренажа. Он же у вас тут бесконтрольно корневую гнал.

— Он не бесконтрольно! — возмутилась Диана. — Он под моим чутким руководством!

— Оно и видно. Мэрию под чьим руководством обматывал?

— Мы метро строили, так было надо!

Мелкая надулась. Выглядело это особенно внушительно с учётом её живота, который мягко светился сквозь флисовую пижаму с единорогом. Беременность не помешала ей примчаться на раскопки и взять на себя самую ответственную роль: путаться у всех под ногами.

Батя тем временем щёлкнул пальцами.

Пространство рядом с ним послушно треснуло. Из разлома, из клубящейся первородной Тьмы, из сияния умирающих галактик, торжественно выплыл…

Совок.

Садовый. С деревянной ручкой.

Правда, лезвие у него было соткано из тёмной материи, а вдоль кромки медленно гасли крошечные звёзды, но по форме и сути это был совок. Такими бабушки тюльпаны пересаживают.

Демид посмотрел на инструмент, потом на баобаб размером с девятиэтажку, потом снова на инструмент. Губы у него беззвучно зашевелились. Кажется, он молился. Всем богам сразу.

Включая того, что стоял перед ним с совком.

— Папа! — Диана уже порхала вокруг раскопа, придерживая живот. — Только осторожно! У Игорюши там капилляры нежные! Левее бери, левее, там у него чувствительная зона! И не тяни за главный корень, он этого не любит, потом неделю листья выпадать будут!

— Доча, — Батя отмахнулся от неё совком, — не учи отца копать. Я в соседнем измерении Мировое Древо пересаживал. Целиком, с кроной и пантеоном. И ничего, прижилось. Только пара эльфов с веток осыпалась, так они сами виноваты, предупреждал же держаться.

— Игорёк не эльф какой-нибудь! Он ранимый!

— Все они ранимые, пока совок не увидят.

С этими словами Батя вонзил инструмент в землю.

Двор загудел. Не земля, а само пространство, низко и утробно, как гигантский колокол, обёрнутый в вату. Чай в моей чашке пошёл кругами, и я на всякий случай отпил, чтоб не расплескался.

Батя ухватился за основание ствола и потянул.

Особняк отреагировал

— Несущий корень!!! — заорал Демид дурниной, зарываясь пальцами в грунт. — Это был несущий корень!!! Он держал юго-западный угол!!! У нас нет юго-западного угла!!!

— А что у нас есть? — деловито уточнил я.

— Вера в лучшее!!!

Сверху, из раскопанного цоколя, с матом взмыла Лиза.

Наша Жестянка летела верхом на куске арматуры, как ведьма на технологичной метле. Комбинезон в копоти, под кожей от ключиц до запястий разгорелись серебряные жилы звёздного железа. Она вскинула руки, и весь металлолом двора послушно снялся с мест.

Балки, швеллеры, остатки ворот и, кажется, чей-то велосипед слились в воздухе в единый поток, скрутились жгутом и за три секунды сплавились в стальную колонну толщиной с вековой дуб. Колонна с грохотом встала под накренившийся бок баобаба.

— Держу! — рявкнула Лиза, зависнув под самым стволом. — Демид, вяжи гранит! Быстро, пока эта дура не поехала!

— Сама ты дура! — обиделась Диана.

— Я про плиту!

— А. Тогда ладно.

Демид, всхлипнув, погнал под фундамент гранитные волны. Особняк перестал стонать и застыл в накренившемся положении, обиженно поскрипывая.

Батя всё это время невозмутимо тянул. Упёршись ногой в край кратера, как упрямый рыбак леску с сомом весом в тонну.

— А ну, пошёл… — приговаривал он. — Пошёл, кому говорю. Ишь, вцепился.

Под землёй нарастал гул. Глубокий, идущий откуда-то из-под всего города разом.

Я прикрыл глаза и навострил уши, вбирая даже малейшие вибрации. И вот тут стало по-настоящему интересно.

Где-то на другом конце Северогорска, под спальным районом, из-под земли плавно выскользнул корень размером с товарный поезд. Асфальт даже не дрогнул. Корень прошёл сквозь канализацию, фундаменты и чью-то подземную парковку так, будто их не существовало. Призраком. Тенью.

Батя вытягивал нити Игорька из-под города, попросту разрешив им не взаимодействовать с материей. Божественный чит в чистом виде. Физика посмотрела на это, махнула рукой и ушла курить.

Под мэрией с лёгким чпоканьем развязался тройной баобабий узел на теплотрассе. Мэр, наверное, даже не узнает, как близко его кабинет был к превращению в джакузи.

— Красиво идёт, — оценил я.

— Школа, — скромно отозвался Батя.

И вот тут Игорёк наконец сообразил, что происходит.

До этого момента баобаб, видимо, считал происходящее странным массажем. Но когда последние его корни покинули родной грунт, а над ним навис титановый горшок, до древесных мозгов дошло: его выселяют.

Баобаб запаниковал.

Оставшиеся корни он растопырил звездой и намертво вцепился в края кратера. Ствол пошёл возмущённой волной. Ветки замолотили по титановому горшку, отпихивая его прочь, а крона распушилась вдвое, чтобы уж точно никуда не влезть.

Классика жанра. Кот перед переноской. Только кот весом в пару тысяч тонн.

— И-и-игорюша! — Диана кинулась к питомцу, воздев руки. — Ну хороший мой, ну маленький! Ну чего ты упираешься! Там, в новом мире, знаешь как здорово? Там демоны вку-у-усные, жирненькие! Папа тебе целую поляну выделит! Ну полезай в горшочек, солнышко!

Игорёк проскрипел что-то возмущённое и скрестил две толстые ветви на стволе. Поза читалась однозначно: «Не полезу, и точка».

— Он говорит, что здесь его корни, — перевела Диана.

— Его корни уже вон, в кучку смотаны, — заметил я, кивая на исполинский моток у края кратера. — Аргумент устарел.

Баобаб скрипнул громче и демонстративно отвернулся кроной.

Батя посмотрел на часы. Потом на баобаб. Терпение первородной сущности Бездны, пережившей рождение и смерть галактик, подошло к концу.

— Так, — сказал он тем самым тоном. Я этот тон знал. После него в нашем детстве обычно наступала уборка в комнате со скоростью света. — Полено кровососущее, слушай сюда. Или ты сейчас добровольно лезешь в тару, или я из тебя табуреток настругаю. В новую гостиную. Комплект на двенадцать персон и журнальный столик.

Аура Бати на мгновение приоткрылась.

Совсем чуть-чуть, на щёлочку. Но во дворе резко потемнело, у Демида остановились часы, а где-то в городе, судя по звуку, сработали все автомобильные сигнализации разом.

Игорёк ощутил дыхание космоса всей своей баобабьей тушей.

И он жалобно сдулся. Крона поникла, растопыренные корни поджались, как лапки. С обиженным скрипом, в котором отчётливо слышалось «я это запомню», Игорёк подтянулся и плюхнулся в титановый горшок.

А потом произошло то, от чего Демид тихо икнул.

Гора биомассы, дерево размером с квартал, весь этот необъятный организм начал втягиваться в тару. Складываться, уплотняться, уходить в горшок без остатка, как джинн в лампу. Через минуту над титановым краем торчала аккуратная крона высотой с обычную яблоню.

— Пространственный корневой карман, — пояснил Батя, отряхивая руки. — Они все так умеют, просто ленятся. Мотивация нужна.

— Табуретки, — понимающе кивнул я.

— Лучший мотиватор в обозримой вселенной.

Лиза уже была тут как тут. Спикировав на арматуре, она в четыре росчерка приварила поверх горшка фиксирующие скобы. Звёздное железо под её кожей полыхнуло и угасло.

— Всё, — выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь. — Упакован. Если эта деревяшка попробует вылезти, скобы держат до пятидесяти тонн на разрыв.

Из горшка донёсся оскорблённый скрип.

— До шестидесяти, — поправилась Лиза, глядя баобабу прямо в крону. — И ёршики для труб я из тебя всё ещё могу сделать. Инструмент не остыл.

Крона притихла.

Батя окинул поле битвы довольным взглядом мастера, закончившего смену.

— Вот, — подытожил он, забрасывая космический совок обратно в разлом Бездны. — Легкотня. Полчаса работы. А вы паниковали, совещания устраивали, чертежи рисовали. Копать надо уметь, молодёжь, а не по бумажкам чиркать.

Я молча отхлебнул чай и так же молча указал чашкой на особняк.

Родовое гнездо Волковых стояло. В целом. Но с креном ровно градусов в пять, гордо и непоправимо, как Пизанская башня, у которой тоже когда-то были грамотные строители и уверенный в себе прораб.

Батя проследил за моей чашкой. Помолчал.

— Это он всегда так стоял, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал я.

— Значит, усадка. Естественный процесс.

— За полчаса?

— Ускоренная усадка.

Демид на эти слова отреагировал единственно возможным образом. Он лёг на разрытую траву лицом вниз, обнял землю обеими руками и тихо заплакал. Не от боли. От архитектурного горя. Ведь он лично выводил этот фундамент, армировал, шептал ему на ночь ласковые слова.

— Демид, — окликнул я. — Живой?

— Юго-западный угол… — глухо донеслось из травы. — У него был идеальный угол… девяносто градусов… я его любил…

— Купим тебе новый угол. Два. Или по почте пришлём из Бездны, в другом измерении углы всё равно лучше, отец подтвердит.

— У меня там девяносто шесть градусов на любой вкус, — щедро подтвердил Батя. — Каждый угол, в каждом треугольнике.

Демид зарыдал ещё горше.

А Диана уже хлопотала у горшка. Откуда-то она добыла детскую

— Вот так, маленький, — ворковала она. — Попей водички. Стресс надо запивать. Мама рядом, мама никому тебя не отдаст. А на дядю с совком мы не обижаемся, дядя хотел как лучше.

«Дядя», пожиратель галактик и гроза космических ведомств, сделал вид, что не слышит, но уши у него довольно порозовели.

Я допил чай и оглядел двор. Кратер размером с бассейн. Горы земли. Стальная колонна посреди руин цоколя. Баобаб в горшке с уточкой-лейкой у подножия.

Норм.

— Ну, — резюмировал я, — с другой стороны, нам тут всё равно больше не жить.

— Вот это правильный подход к переезду, — одобрил Батя. — Хозяйственный.

Из горшка согласно скрипнуло.

До вручения фамильной реликвии оставалось минут пять, а до её дегустации минут шесть.

Я, разумеется, ещё не знал, что реликвию будут дегустировать. Стоял себе на веранде, паковал артефакты из сейфа в ящик с надписью «Опасное. Не кантовать. Диана, это про тебя».

Веранда напоминала вокзал в день эвакуации. Коробки, узлы, свёрнутые ковры. У перил томились два связанных хищных куста в кадках, философски пощёлкивая пастями. Пахло пылью, картоном и светлой грустью. Особняк мы покидали навсегда, и даже его пятиградусный крен смотрелся теперь трогательно.

Через веранду в четырнадцатый раз пронеслась Мелкая.

Живот её мягко светился сквозь охапку шёлковых платьев, которую она тащила прижав к груди. Мысли сестры уже давно жили в Бездне, выбирали там гардеробную и спорили с будущим шкафом.

На пятнадцатом заходе её перехватили.

— Стоять, егоза.

Дед Корней выкатился… нет, вышел ей наперерез. К этому глаголу я всё никак не мог привыкнуть.

По дому давно расхаживал крепкий сорокалетний мужик с прямой спиной, двумя целыми глазами и двумя своими ногами. От прежнего деда остались прищур, запах ружейного масла и дробовик за плечом, с которым Корней не расстался бы даже в бане.

Коляску, кстати, он не выбросил. Приварил к ней пулемётную турель и подарил Демиду со словами «на чёрный день».

— Дед, я занята! — Диана попыталась обогнуть препятствие слева. — У меня платья мнутся!

— Переживут твои тряпки, — Корней сместился и перекрыл манёвр с грацией опытного заградотряда. — Разговор есть. Важный.

— Важнее шёлка?

— Важнее, чтоб меня разорвало.

Что-то в его голосе заставило Мелкую остановиться. Я тоже навострил уши, не прекращая заворачивать в ветошь кривой кинжал сомнительного назначения. Подслушивать нехорошо, но у Альфы на своей территории не бывает подслушивания. Бывает мониторинг.

— Вот что, девка, — начал он. — Когда твой… этот, Эстро Батькович, мне молодость вернул, он не только ноги приделал. У меня из башки туман ушёл. Старческий. Я сорок лет думал, что склероз, а это, оказывается, контузия ещё с Выборга, с восемьдесят четвёртого. Мозги теперь работают, как новенький затвор.

— Поздравляю, — осторожно сказала Диана. — А я тут при чём?

— При том. Я теперь ауры вижу чётко, как в молодости. И твою вижу, — он кивнул на неё подбородком. — Зелёное с фиолетовым. Всполохи такие, будто из-за грани подсвечивает. Изнанка.

Мелкая моргнула. Хвост её за спиной настороженно распушился.

— И чего?

— А того, что я такую ауру уже видел, — Корней тяжело опустился на ближайший ящик. Ящик крякнул. — У твоей матери.

Я отложил кинжал, который собирался переложить в ящик.

Про Лилию в этом доме говорили редко и вполголоса. Родная мать наших с Дианой тел, погибшая у Разлома, когда настоящие Ярик и Диана были ещё мелюзгой. Всё, что мы унаследовали от неё, умещалось в пару выцветших фотографий и графу «мать» в клановых записях.

— Андрей её сюда не просто так привёз, — продолжил Корней глухо. — Сын мой упрямый был, но не дурак. Это бегство было, понимаешь? Драп по всем правилам, с заметанием следов. На Лилию в столице охоту вели. Высшие Рода, целых три, наперегонки.

— За что? — тихо спросила Диана.

— За кровь. Сила в ней сидела странная. С природой связанная и с чем-то… — дед пошевелил пальцами, подбирая слово, — за гранью. Она, бывало, взглянет на сухую яблоню, а та за ночь зацветёт. В ноябре. А один раз на неё грабители в подворотне полезли, так их потом из плюща выпутывали. Втроём. Плющ, заметь, рос из брусчатки.

Я мысленно присвистнул. Знакомый почерк. Очень знакомый. Мелкая практиковала похожие фокусы, только вместо плюща у неё были лианы, а вместо «выпутывали» обычно шло «хоронили».

— Северогорск тогда дырой был, глухой и забытой, — Корней снял кепку, повертел в руках. — Андрей рассчитал верно: сюда столичные носа не совали. Спрятал её. Восемь лет тишины выиграл. А потом Разлом…

Он не договорил. Кепка вернулась на голову.

— Я твои закидоны, девка, всегда на дурь списывал. Померла, ожила, характер испортился, растения жрать людей начали. Бывает, думал. А теперь гляжу на твою ауру и понимаю: это в тебе материна сила проснулась. Истинная. Кровная.

Диана открыла рот. Я приготовился.

— Вообще-то, — заявила сестра с достоинством, — это моя сила по умолчанию. Она со мной с рождения. Просто раньше я её… э-э… экономила.

— Экономила она, — хмыкнул дед. — Ладно. Не суть.

И полез за пазуху.

Из-под куртки, из какого-то потайного кармана рядом с запасными патронами, он извлёк амулет. Крупный зелёный кристалл на потемневшей серебряной цепочке. Старый, потёртый, с глубокой внутренней искрой, которая шевельнулась при свете, как живая.

— Лилия мне его отдала, — сказал Корней. — Незадолго до того случая у Разлома. Будто чуяла. Сказала: «Передашь дочке, когда время придёт». Я сорок лет носил и не помнил, зачем ношу. Туман, — он постучал пальцем по виску. — А теперь помню.

Он взял ладонь Дианы и вложил в неё кристалл.

Момент вышел торжественный до звона в ушах. Ветер стих. Хищные кусты в кадках перестали щёлкать. Даже коробки, кажется, замерли.

Дед сурово свёл брови, удерживая на лице выражение старого солдата, которому эмоции положены только по большим праздникам и то по половинной норме.

— Носи, — произнёс он. — Это память. В нём история твоей крови, девка. Всё, что от матери осталось.

Я стоял со свёртком в руках и, честно скажу, проникся. К местной родне я отношусь прагматично, но старик сорок лет таскал у сердца чужое наследство, не помня зачем. Это дорогого стоит. По-волчьи.

Диана смотрела на кристалл. Глаза её медленно разгорались.

Знакомым таким огоньком разгорались. Я этот огонёк видел тысячу раз, обычно за секунду до фразы «а оно сладенькое».

— Мелкая… — начал я.

Поздно.

Сестра закинула фамильную реликвию в рот и с хрустом прикусила клыками.

Коробка выпала у меня из рук. Что-то внутри неё обиженно звякнуло. Корней застыл с открытым ртом, и на его помолодевшем лице проступило выражение

А Диана жевала.

Сосредоточенно, вдумчиво, склонив голову набок. Так менялы пробуют золотые монеты, а сомелье гоняют по нёбу вино за триста тысяч. Уши её шевелились в такт жевательным движениям. Цепочка свисала из уголка рта, покачиваясь.

Прошло секунды три. Веранда не дышала.

Наконец сестра выплюнула кристалл на ладонь. Целёхонький, надо отдать должное, жевала она аккуратно, с ювелирным контролем прикуса. Наследственное, полагаю.

— Тьфу, — вынесла она вердикт. — Ни капли маны. Ноль калорий. На вкус как старое стекло и пыль. Кто так реликвии делает?

— Ты… — Корней обрёл дар речи. Дар вернулся не весь, частями. — Ты… его… на зуб⁈ Материну память⁈ Древнюю… я его сорок лет… у сердца…

Голос его набирал обороты, как дизель перед атакой. Ещё секунда, и на веранду обрушился бы дедовский ор образца битвы под Выборгом, от которого в своё время, по легенде, глохли твари Бездны и трезвели интенданты.

Но Диана вдруг улыбнулась.

Легко и солнечно, как умеет только она. Потом тщательно вытерла обслюнявленный артефакт о подол платья, полюбовалась на просвет и надела цепочку на шею. Зелёный кристалл лёг ей на грудь и мягко засветился, попав в резонанс с аурой. Или просто обрадовался, что дегустация закончилась.

— Зато к глазам подходит идеально, — сообщила она. — И к моему боевому платью тоже. Спасибо, дедуль. Буду носить. Всегда-всегда.

Привстав на цыпочки, Мелкая чмокнула опешившего Корнея в щёку, подхватила свою охапку шёлка и унеслась в дом, напевая под нос что-то про демонов и новую гардеробную.

Хвост её победно мелькнул на повороте, словно флаг.

Дед стоял неподвижно секунд десять. Потом медленно потёр щёку, куда пришёлся поцелуй. Потом повернулся ко мне.

— Нет, ну ты видел? — в голосе его смешались возмущение, контузия и что-то подозрительно похожее на гордость. — На зуб! Реликвию! Я думал, она разрыдается, к груди прижмёт, как в кино. А она её сожрать попыталась!

— Продегустировать, — поправил я, поднимая уроненную коробку. — Сожрать это когда глотают. Тут была экспертиза.

— Экспертиза, — дед покачал головой и вдруг хрипло хохотнул. — Точно в мать пошла. Лилия, бывало, тоже вечно всякую дрянь в рот тащила. Гриб какой найдёт светящийся, корешок из Разлома, и туда же, на пробу. Андрей седел на глазах. Я ей говорю: «Дура, отравишься», а она смеётся: «Моё нутро само разберётся, что яд, а что закуска».

— Разбиралось?

— Ни разу не ошиблось.

Он выудил откуда-то из ящика с провизией банку солёных огурцов, свинтил крышку и с хрустом употребил один. Стратегическая закуска, как он это называл. Под неё у деда лучше думалось.

— Слышь, командир, — он протянул банку мне. — А в этой вашей Бездне огурцы солить можно? Условия позволяют?

— Батя говорит, там всё можно. Он туда уже кадку для бани отправил и три мешка укропа.

— Укроп это правильно, — одобрил Корней. — Укроп это стратегический ресурс. Ну, значит, не пропадёте.

Я взял огурец. Мы захрустели вдвоём, глядя на покосившийся двор, на кратер от Игорька и на титановый горшок у ворот, из которого обиженно торчала крона.

Инстинкты, подумал я, страшная вещь. Сильнее памяти, сильнее пафоса, сильнее сорока лет тумана в голове.

И передаются, зараза, безупречно.

Весь двор Логова напоминал перрон перед последним поездом.

Чемоданы стояли рядами на ковре из палых листьев. Между ними возвышался титановый горшок с Игорьком, который обиженно шелестел кроной, и клетка с орхидеей-росянкой Пушком, которая пыталась сожрать замок изнутри.

Стая высыпала провожать.

Первым подкатил… подошёл дед Корней. Стиснул мою ладонь своей, сухой и твёрдой, как приклад.

— Ну, командир, — сказал он, глядя мне в глаза прищуром. — Хороший был гарнизон. Жаль, крышу снесли. Четыре раза перестраивали, между прочим. Я считал.

— Пятый раз перестроишь без меня. Ты теперь тут старший по обороне.

— Обижаешь. У меня уже смета готова. Траншеи, огнемёты по периметру и бункер под баней. Всё как у людей.

Рядом с ним стояли Охотники. Кросс, Веста и Монолит, все трое в залатанной броне, отчищенной от следов божественной силы, которую я из них выкачал. Красные полосы визоров смотрели ровно и спокойно.

Корней нанял их охранять род Волковых. Официально, с контрактом и премиальными. Дед и межпространственные Охотники нашли общий язык за один вечер, на почве любви к укреплённым позициям и презрения к лишним разговорам.

Кросс кивнул мне. Один раз, коротко и по деловому.

— Будем нести службу честно, Альфа, — сказал он.

— Не забывайте, что Лиса девятихвостая в реестре угроз не значится, — уточнил я. — Она в реестре арендодателей.

— Принято. Лиса — союзный актив.

Веста склонила голову набок, и в динамике её шлема прорезалось что-то почти живое:

— Жаль, что вы улетаете, Волков. Вы были самым интересным образцом за последние двести миссий.

— Пиши письма, — разрешил я.

Монолит ничего не сказал. Просто погладил ствол своей аннигиляторной пушки. Для него это была всё равно что очень тёплая, эмоциональная речь.

Дальше пошло семейное.

Елена Викторовна молча вложила в руки своей дочери, Дианы-Водяной, увесистую аптечку нового образца. Целительница держалась строго, но пальцы её на секунду задержались на запястье дочери.

— Здесь всё, — сказала она. — на случай родов, лихорадки, отравления. И отдельный отсек пригодится, когда у этого идиота снова заболит правый бок.

— У меня не болит бок, — заметил я.

— Заболит, — пообещала Елена Викторовна тоном, не допускающим возражений. — У таких, как ты, всегда что-нибудь болит. Просто вы это жрёте раньше, чем почувствуете.

Спорить с тёщей себе дороже, даже полубогу.

Дядя Боря носился между чемоданами с Книгой Истины под мышкой, сверяя списки. Очки съехали на кончик носа, карандаш дымился.

— Так, самовар… есть. Укроп, три мешка… есть. Кадка банная… упакованна вчера. Ярик! — он вскинул голову. — А таможня там есть? Декларацию заполнять? У нас Пушок по документам проходит как «комнатное растение», а он вчера почтальона за штанину…

— Дядь Борь. Таможня Бездны — это я.

— А. Ну тогда ладно, — он успокоился и черкнул в списке. — «Досмотр пройден».

Лиза и Демид стояли у своего свежесваренного шедевра: временных ворот из стали и базальта, перекрывших дыру в заборе. Жестянка вытирала руки ветошью, Демид всё ещё скорбно косился на пятиградусный крен особняка.

— Не завали тут всё без меня, — сказала Лиза вместо прощания.

— Это моя реплика.

— Уже нет. Территория наша, реплики тоже.

Валерия подошла последней. Наша Паучиха выглядела безупречно даже среди чемоданов и палой листвы, а в её сапфировых глазах читалась лёгкая научная скорбь.

— Уезжают два ценнейших образца в моей карьере, — вздохнула она. — Я приготовила вам в дорогу набор колб. Если в Бездне встретится что-то с необычным метаболизмом, возьмите пробы. Пожалуйста.

— Лера, мы едем к моему отцу, а не в экспедицию.

— Твой отец — самый необычный метаболизм из всех возможных. Колба номер один — для него.

Я взял колбы. С Валерией проще согласиться, чем объяснять, почему нельзя брать пробы у первородной сущности Хаоса.

И тут из дома бесшумно вышла Иллириэль.

В идеальной форме горничной, с подносом, на котором стояли термосы. Пепельные волосы уложены волосок к волоску, льдистые глаза невозмутимы.

Вот тут стоит пояснить. Сердце я ей вернул пару дней назад. Вытащил из Желудка, вставил на место, сказал «свободна» и открыл дверь. Иллириэль постояла на пороге минут пять, глядя на улицу.

Потом развернулась, надела фартук и заявила, что в этом доме серебро без неё зарастёт позором за месяц, и что род Аэлирр не бросает работу на середине.

С тех пор она служила уже добровольно и от этого стала ещё страшнее.

— Термосы с чаем, — доложила она ледяным тоном. — Восемь штук. Бутерброды в верхнем чемодане, отдельно от взрывоопасных артефактов, в отличие от того, как упаковал господин Борис. Я переложила.

— Лири, — я задумчиво посмотрел на нее, пытаясь осознать, что вообще происходит в этой остроухой голове. — Последний шанс. Бездна большая, эльфов там уважают.

— Благодарю, господин, — она чуть склонила голову. — Но кто-то должен следить, чтобы новые хозяева территории не превратили дом в казарму, — короткий ледяной взгляд в сторону Корнея и Охотников. — Обои с траншеями не сочетаются.

— Сочетаются, если траншеи аккуратные, — возразил дед.

— Вот об этом я и говорю.

Батя наблюдал за всей этой ярмаркой с крыльца, застёгивая плащ. Наконец он вздохнул так, что с ближайшей берёзы осыпались остатки листьев.

— Пора, баламуты. Прощание затянулось, а у вечности, между прочим, тоже рабочий день.

Он щёлкнул пальцами.

Мир взорвался светом.

Земля под ногами качнулась, крякнула и взмыла вверх вместе с нами, чемоданами, горшком и куском газона размером с теннисный корт. Секунда слепоты, рывок, от которого желудок (обычный, не Чёрный) попытался эмигрировать.

А потом я открыл глаза.

Мы летели через космос на лужайке.

Вокруг зелёного лоскута мерцал защитный пузырь, а за ним разворачивалось такое, от чего у меня, сына Безумного Бога, повидавшего Бездну изнутри, отвисла челюсть.

Мимо неслись галактики. Целиком, спиралями, как огненные вертушки. Туманности вспухали и опадали, миры проплывали гроздьями, некоторые завязанные в узлы, некоторые вывернутые наизнанку. Свет здесь тёк, как вода, и звенел, как стекло. Мы обогнали законы физики настолько, что сам свет обиженно оставался где-то за кормой.

— Ва-а-ау, — выдохнула Мелкая, прилипнув к границе пузыря. Хвост её распушился до состояния одуванчика. — Яр! Смотри! Вон та галактика похожа на плюшку!

— Это скопление квазаров.

— Плюшка. С маком.

Анжелика и Водяная стояли, вцепившись друг в друга, и смотрели на всё это великолепие круглыми глазами. Платья-симбиоты на обеих распустились всеми лепестками от восторга.

Батя тем временем занялся хозяйством. Ленивым взмахом руки он воздвиг посреди лужайки беседку. Плетёная мебель, резные перила, самовар, уже пыхтящий, и связка сушек на столе.

— Устанете глазеть на вечность, заходите чай пить, — буркнул он, усаживаясь в кресло. — Путь неблизкий. Даже для меня. Вечность, она только на открытках красивая, а так, через час насмотритесь и заскучаете.

Он ошибся. Заскучать мы не успели.

Через полчаса полёта пространство впереди потемнело.

Не так, как темнеет космос. Космос и без того чёрный. Потемнела сама ткань мироздания, будто кто-то выкрутил из вечности лампочку. Ткань натянулась, зазвенела барабанной кожей…

И лопнула.

Над нашей лужайкой сомкнулась паутина. Гигантская, геометрически безупречная сеть из ослепительно-белых нитей, сплетённых из гравитации и тёмной материи. Каждая нить была толщиной с орбиту планеты. Ловушка захлопывалась вокруг нас со всех сторон, отрезая курс, тыл и сами понятия «вперёд» и «назад».

Батя отставил чашку.

На секунду он замер, и глаза его вспыхнули чистой лавой, ровной и страшной.

— А вот и сюрприз, — сказал он почти буднично. — Говорил же: старая сучка просто так не отступится. Дети, сидите в беседке. Отец на работу.

В следующее мгновение на месте отца взревел огненный вихрь.

Ревущий, ослепительный, высотой до края пузыря. Волна жара хлестнула по лужайке, беседка занялась по углам, и я едва успел распахнуть Чёрный Желудок и втянуть пламя в себя раньше, чем самовар превратился в лужицу. Огонь Бати на вкус был как расплавленное солнце с перцем Каролинский Жнец. Сытно. Больше одного глотка не осилю.

Вихрь со свистом ушёл вертикально вверх, пробил белую паутину насквозь, как кулак мокрую газету, и исчез за гранью видимости.

А потом мультивселенная вскипела.

Описать это сложно. Где-то там, за пределами зрения, сошлись космические силы, и от их ударов гасли звёзды. Целыми созвездиями, как лампочки в подъезде. Потом загорались новые. Пространство крошилось в труху, измерения сминались, как фольга от шоколадки, ударные волны прокатывались по вечности, и наша лужайка подпрыгивала на них, как лодка в шторм.

— Папа дерётся, — констатировала Мелкая с гордостью. — Слышишь? Это его коронный.

Что-то беззвучно взорвалось на полнеба.

— А это чужой коронный, — уже тише добавила она.

На пузырь начал сыпаться мусор. Обломки чужих реальностей: куски горных хребтов, застывшие волны чьих-то океанов, один раз пролетела целая колокольня, отчаянно звоня всеми колоколами. Что просачивалось сквозь пузырь, мы с Мелкой жрали на лету, не сговариваясь. Не пропадать же добру, да и калории лишними не будут.

Но одну вещь я понимал предельно ясно.

Если пузырь лопнет, я выживу. Мелкая выживет. А вот две беременные женщины в открытом межмировом шторме не протянут и секунды. И Пушок в клетке тоже.

Решение созрело мгновенно.

— Анжелика. Диана, — я повернулся к жёнам. — Без паники и без споров. Я вас съем.

— Что⁈ — хором.

— В Желудок. В консервацию. Там тепло, тихо, время течёт как мёд, и туда не пробьётся даже то, что сейчас гасит звёзды. Это самое защищённое место во всех мирах после объятий моего отца, а отец занят.

Анжелика открыла рот для царственного возражения. Посмотрела на небо, где очередная ударная волна завязала узлом пролетающую туманность. Закрыла рот.

— Если внутри будет пахнуть чужими заклинаниями, которые ты жрал, — сказала она, скрестив руки под грудью, — я устрою тебе изжогу изнутри.

— Принято.

— Меня тоже не забудьте, — тихо, но твёрдо добавила Водяная, беря Анжелику за руку. — Вместе теплее.

Я выдохнул, раскрыл Желудок и мягко, как задувают свечи, обратил обеих в сияющие сгустки тёплого тумана. Втянул. Внутри, в самой глубокой и тихой камере, два огонька устроились рядышком и мирно засветились.

Три сердцебиения. Пять, если считать наследников.

Порядок.

— Мелкая, — я повернулся к сестре. — Твоя очередь. Полезай.

Реакция последовала

— Не указывай Альфе, братозавр! — зарычала она, и клыки её плотоядно щёлкнули. — Я тебе не консерва! Я сильная! Я сама кому хочешь пасть порву! Между прочим, нет в мироздании зверя опаснее беременяхи, это научный факт!

И она демонстративно обратила клетку с Пушком в туман и проглотила. Тот даже пискнуть не успел.

— Чей факт?

— Мой! Я его только что открыла!

Спорить с ней в таком состоянии бесполезно. Проще пережить. К тому же, положа лапу на сердце, она действительно могла порвать пасть большинству обитателей мультивселенной. Наследственность.

Договорить мы не успели.

На краю нашего летящего газона со злобным треском распахнулся Разлом.

Локальный, рваный, шипящий по краям. Из него повалил дым, подсвеченный изнутри незнакомым сиянием. Кто-то шёл к нам сквозь этот дым. Неторопливо, уверенно, как к себе домой.

Мы с Мелкой среагировали одновременно, как в старые времена. Я выпустил Призрачные Когти и развернул за спиной щиты Геометрии Хаоса. Сестра оплела себя лианами, и за секунду вокруг неё сомкнулась боевая броня из древесины Бездны, а на лицо легла глянцевая маска ксеноморфа. Бесполезная маска, но страшная.

Двое хищников. Боевые стойки. Ждём.

Фигура вышла из дыма.

Сначала мы смотрели на неё с недоумением. Силуэт был… знакомый. До невозможности знакомый, но настолько неуместный здесь, посреди кипящей вечности, что мозг отказывался складывать картинку.

Потом картинка сложилась.

Лица у нас вытянулись одинаково. Зрачки сузились. Мы синхронно, как по команде, прищурились, и маска ксеноморфа со скрипом повторила прищур хозяйки.

И хором, с одной и той же интонацией полного, безнадёжного офигевания, мы выдали:

— Ты⁈

Глава 15

На город падал газон с волками

Наш газон нёсся сквозь космос со скоростью, которую я предпочитал не измерять.

Обычный кусок дёрна из Логова, метров двадцать в поперечнике, с одуванчиками и чьей-то забытой лейкой. Батя оторвал его вместе с нами и швырнул прямо сквозь складки реальности. Теперь эта клумба летела через межзвёздную пустоту, а вокруг горели и гасли туманности.

Где-то наверху, в слоях искорёженного пространства, грохотало. Там Батя разбирался с невидимыми врагами. Судя по тому, что одна из галактик на горизонте только что сменила цвет с золотого на панически-лиловый, разбирался он вдумчиво.

— Яр, — Диана стояла рядом, придерживая живот. — Трава горит.

Действительно горела. По краю нашего летающего огорода полз дым, пахло палёной зеленью. А ещё пахло кое-чем похуже. Концентрированной божественной спесью.

Дым расступился, и из него вышла она.

Высокая фигура, сотканная из слепящего света и космической пыли. Крылья из чистого сияния, лицо, будто отлитое из жидкого золота. Красиво, спору нет. Как реклама дорогого шампуня.

— Опять ты, — вздохнул я. — Честное слово, как таракан. Вроде тапком прихлопнули, а оно снова из-за плинтуса лезет.

Аватар Алайи рассмеялась. Звонко, с эхом, будто в пустом соборе.

— Мой Оригинал вместе со всем Пантеоном сейчас разрывает вашего папашу на куски, — сообщила она с наслаждением. — А меня отправили подмести мусор. Чтобы вы, волчата, не расползлись по мирам и не вернулись потом со своей скучной, пресной местью.

— Подмести мусор, — повторил я. — То есть тебя, целый Аватар богини, послали работать уборщицей. Как карьера-то складывается, а.

Золотое лицо дёрнулось. Есть контакт.

— Дерзи, щенок. Тебе недолго осталось.

Разговоры кончились. Я выдохнул и позволил Желудку выплюнуть наружу запасы сожранной божественной энергии. Она растеклась по телу тяжёлой чёрной бронёй, дымной и плотной, как остывающая лава.

— Ди. За спину.

— Сама знаю! — огрызнулась сестра, но послушалась.

Я рванул вперёд.

Аватар вскинула ладонь, и в меня ударил луч света. Броня на груди зашипела и потекла. Я захрипел, вбил ноги в дёрн по щиколотку и попёр дальше, метр за метром, как ледокол против течения.

Больно было так, что зубы искрили. Но за моей спиной стояла беременная сестра, а в моём Желудке спали сердца жён. Так что вариант «отойти в сторонку» в меню сегодня не значился.

— Яр, пригнись!

Я пригнулся. Над головой свистнули пурпурные лозы, толстые, как корабельные канаты, все в шипах размером с кинжал. Диана била зло и точно, целясь опутать Аватару крылья.

Богиня отмахнулась от лоз, как от крапивы. Просто провела рукой, и лозы осыпались светящимся пеплом.

— Растения? — она склонила голову. — Серьёзно? Против меня?

— Пушок бы обиделся на такой тон, — прошипела Диана и ударила снова.

Следующие полминуты меня методично вбивали в траву. Световые импульсы падали один за другим, как молот на наковальню. Броня плавилась быстрее, чем Желудок успевал её восстанавливать. Я перекинулся в Первородную Форму, вырос до размеров грузовика, распахнул пасть…

И понял, что не тяну.

Её энергия шла слишком плотным потоком. Желудок захлёбывался, как водосток в ливень. Я глотал её свет, а он прожигал меня изнутри, не успевая перевариться. Впервые за долгое время моя главная сила буксовала.

Лапы подогнулись. Я рухнул на одно колено, вернее, на одну лапу, и мир поплыл.

— Как трогательно, — Аватар зависла надо мной, сияя. — Большой страшный Волк. Знаешь, я передумала начинать с тебя.

Она развернулась к Диане и занесла руку. В ладони набух шар белого пламени, от которого воздух пошёл трещинами.

Дальше я не думал. Тело само швырнуло себя между ними.

Удар пришёлся в спину. Мир побелел, потом почернел, потом решил, что цвета вообще переоценены. Я грохнулся в траву мордой вниз, и меня затрясло от боли такой густой, что она казалась твёрдой.

— ЯР!!!

Крик Дианы я услышал будто сквозь толщу воды. Пытался встать. Лапы не отвечали. Регенерация скулила где-то на задворках организма и разводила руками.

Аватар неспешно шла к нам по горящей траве. Не торопилась. Смаковала.

И тут щёлкнуло.

Звонко, чисто, как ломается сосулька. Я скосил глаз. На груди Дианы раскалился зелёный кристалл, тот самый кулон, наследие матери, который ей вручил Корней. Камень светился изнутри, дрожал…

И треснул пополам.

Из трещины хлынуло. Что-то первородное, дикое, пахнущее лесом, которого никогда не существовало. Сила Лилии. Сила нашей матери по этой, местной крови. Волна вошла в Диану, сестра ахнула и выгнулась, а потом эта же волна по невидимому мосту между близнецами ударила в меня.

По нервам будто провели смычком.

Энергия не лечила. Она делала кое-что поинтереснее — поворачивала ключ. Я почувствовал, как где-то глубоко в моём Ядре с лязгом отходят засовы, о существовании которых я даже не подозревал. Ограничители. Всю жизнь я жрал мир через замочную скважину, а сейчас кто-то распахнул дверь.

А потом отозвались дети.

Души жён в

Из моей груди с рыком выпрыгнули два силуэта.

Первый был соткан из фиолетовой магмы и пепла, крошечный волчонок, за которым тянулся шлейф искр. Огонь Анжелики, узнал я мгновенно, запах жженой карамели. Второй вылился следом, прозрачный, из льда, который таял и намерзал заново, оставляя за собой мокрую дорожку.

Тающий Ледниковый и Вулканический Волчата.

И, звонко фыркнув, из живота Дианы вылетел третий. Золотистый призрачный лисёнок с двумя крошечными хвостиками. Тявкнул и встряхнулся, разбрасывая искры синего иллюзорного огня.

Софьина порода. И моя.

Три щенка. Три сгустка чистой первородной магии. Маленькие, пушистые, умилительные. И у каждого в пасти блестели клыки, при виде которых любой стоматолог ушёл бы в монастырь.

— Что за… — Аватар зависла в воздухе.

Вулканический волчонок сорвался с места первым. Не тявкнул, не зарычал, просто молча вгрызся богине в лодыжку. Светлая броня зашипела и потекла, как воск.

Ледяной прыгнул выше, чем позволяли законы физики, приземлился Аватару на спину и накрыл её крылья всеми четырьмя лапами. Крылья из чистого сияния покрылись инеем и захрустели.

А лисёнок… лисёнок был сыном своей матери. Он завис перед золотым лицом богини, нагло тявкнул и полыхнул ей в глаза вспышкой синего пламени. Потом ещё раз. И ещё, с явным удовольствием.

— УБЕРИТЕ! ЭТО! ОТ МЕНЯ! — заверещала Аватар, и от былой гордыни в голосе не осталось ничего.

Я поднялся. Боль никуда не делась, но теперь рядом с ней сидело кое-что новое. Открытая дверь.

Мы с Дианой переглянулись. Сестра стояла среди горящей травы, растрёпанная, с половинками треснувшего кулона на груди, и по её лицу расползалась улыбка. Та самая. Я знал эту улыбку с рождения, и в нашем родном мире при виде неё разбегались архидемоны.

Я оскалился в ответ точно так же. Близнецы, что поделать.

— Дети стараются, — сказала Диана, разминая пальцы. Вокруг неё уже плелись лозы, теперь тугие и глянцевые, налитые новой силой. — Неудобно перед ними. Взрослые стоят без дела.

— Не будем позориться.

Я ударил Призрачными Когтями. Раньше они резали пространство. Теперь, после ключа Лилии, они резали то, чем богиня скрепляла свой свет. Сами Концепции. Аватар взвыла, когда из её плеча вырвался кусок сияния и перетёк в мою распахнутую пасть.

Диана хлестнула лозами. Усиленные, они больше не осыпались пеплом. Они впивались, оплетали, и на каждом шипе богиня оставляла клочья божественной энергии, которые лозы тут же с чавканьем всасывали.

А щенки жрали. Просто, честно, по-семейному. Вулканический прогрызал броню, ледяной высасывал тепло из крыльев, лисёнок откусывал сияющие пряди с головы. Аватар использовала силу, а троица переваривала её быстрее, чем Ядро успевало выкатить новую. Экономика победила теологию.

— Хватит!.. — богиня рванулась. — Хватит, вы… вы же дети! Так нельзя!

— Кто-то говорил про мусор? — уточнила Диана, затягивая петлю. — Подметай давай. Чего встала.

Аватар поняла, что её сейчас разберут на запчасти, и запаниковала. Её форма поплыла, крылья втянулись, тело схлопнулось в сгусток ослепительного тумана. Сгусток метнулся к краю нашего летающего газона, туда, где в темноте мерцал микроскопический разлом. Лазейка к Оригиналу.

— Яр!!!

Я уже прыгал.

Как вратарь за мячом на последней минуте, вытянувшись всем телом над бездной. Теневая рука ухватила туман за самый кончик, за светящийся «хвост», и туман истошно заверещал.

— Куда собралась? — прохрипел я. — Со стола не выходят, пока все не поели.

Диана хлестнула лозой, обмотала беглянку в три витка и с оттяжкой впечатала обратно в траву. Дёрн подпрыгнул. Щенки тут же навалились сверху, все трое, придавив добычу лапами и радостно виляя хвостами.

Туман под ними сгустился обратно в фигуру. Помятую, тусклую, с погасшими крыльями. Богиня билась в лозах и верещала что-то про кару, возмездие и жалобу в высшие инстанции.

Я сел рядом на траву и вытер кровь с губы.

— Ну что, детишки, — сказал я. — Мамки сейчас не видят. Так что сладкое перед едой разрешаю. Приятного аппетита.

— Вы не посмеете, — прошипела Аватар. — Я часть богини! Я священна! Я…

— Ты калорийна, — поправила Диана и по-звериному облизнулась.

Мы открыли пасти синхронно. Все пятеро.

Богиня кричала долго. Потом её крики стали слабее. Потом и вовсе замолчала.

Врать не буду, на вкус она оказалась ничего такой. Плотный божественный свет, чуть отдающий гордыней, с горчинкой паники. Желудок, распахнутый ключом Лилии на новую ширину, принимал всё без остатка и урчал от благодарности. Дыры в моей броне затягивались на глазах, ожоги гасли, силы возвращались с процентами.

Щенки урчали, отрывая куски сияния, и толкались боками, деля лучшие куски. Вулканический пытался утащить крыло целиком. Ледяной примораживал добычу к траве, чтоб не делиться. Лисёнок нахально тырил куски сразу у всех сразу и тявкал на братьев.

Воспитание, конечно, хромало. Но они ещё даже не родились, так что спишем на возраст.

Через пару минут от Аватара не осталось ни искры. Только круг примятой травы и три сытых призрачных морды.

Я сыто рыгнул. По газону прокатилось эхо божественной маны, и одуванчики у края разом превратились в маленькие чёрные октаэдры. Диана глянула на них с профессиональным одобрением.

Щенки, наевшись, устроили кучу-малу. Вулканический гонялся за лисёнком, лисёнок морочил ему голову иллюзорными двойниками, ледяной валялся на спине и таял от счастья в буквальном смысле, оставляя на траве лужу.

Диана опустилась рядом со мной, вытянула ноги и похлопала себя по животу.

— Ох. Хорошо пошла, — сообщила она. — Лёгкая. Диетическая. А ты говорил, в космосе кафешек нет.

— Я говорил, что в космосе нет приличных кафешек.

— Придираешься. Обслуживание, конечно, хамское, зато порции честные, — сестра зевнула и привалилась к моему плечу. Белый хвост сам собой обернулся вокруг её колен. — Слушай. А эти… — она кивнула на щенков. — Их обратно как запихивать? Не вантузом же… Мамки спросят.

Хороший вопрос. Лисёнок как раз в третий раз ослепил вулканического братца и удирал от него кругами, тявкая от восторга.

— Наедятся и сами вернутся, — решил я. — Инстинкт.

— А если не вернутся?

— Значит, у Спички, Водяры и Лисы будут вопросы. Ко мне. Как всегда.

Диана хихикнула и потрогала половинки треснувшего кулона на груди. Зелёный камень погас, но внутри него, если приглядеться, ещё дремала тонкая изумрудная жилка.

— Мама, значит, — тихо сказала сестра. — Не эта кровь, так та. Всё равно дотянулась.

— Дотянулась, — согласился я.

Мы сидели на летящем сквозь космос куске газона, сытые и целые, а над нами продолжало грохотать. Лиловая галактика на горизонте мигнула и сменила цвет на виноватый серый. Что-то

— Заканчивает, — определила Диана.

— Ага. Минут через пять спустится и скажет, что мы всё сделали неправильно.

— И что пельмени стынут.

Щенки, набегавшись, приковыляли к нам и повалились рядом: двое ко мне под бок, лисёнок Диане на колени. Урчали они на три голоса, вразнобой, но старательно.

Я почесал ледяного за призрачным ухом. Рука намокла.

Ну и семейка у нас намечается, подумал я. Впрочем, жаловаться грех. Кормить, судя по сегодняшнему, они себя будут сами.

Тишина упала внезапно, как занавес в театре.

Только что наверху грохотало так, что звёзды моргали от возмущения. И вдруг всё смолкло. Разорванная ткань пространства над нами сползлась обратно, как затягивающаяся рана, туманности перестали дёргаться, а космос принял вид «ничего не было, вам показалось».

Мы с Дианой разом подняли носы и втянули воздух.

Запахи чужих богов таяли на глазах. Ещё минуту назад эфир вонял целым пантеоном: миндаль, сера, озон и густая, приторная чужая гордыня. Теперь всё это выветривалось, как перегар из открытой форточки.

Остался один запах. Тяжёлый, знакомый, родной. Муравьиная кислота и раскалённый металл.

Батя.

И запах приближался. Быстро.

— Яр… — Диана шмыгнула носом и задрала голову.

Высоко над нами, в чёрной пустоте, вспыхнула точка. Она росла, разгоралась и падала. Прямо на нас, оставляя за собой дымный след через полнеба.

— Мелкая, лови его!!!

Орать дважды не пришлось. Сестра вскинула руки, и из её ладоней выстрелили десятки лиан, толстых, как портовые швартовы. За секунду они сплелись над газоном в упругую многослойную сетку. Батут для божества, эконом-вариант.

Щенки прыснули в стороны. Умные дети.

Тело врезалось в лианы с грохотом, от которого наш летающий огород чуть не сложился пополам. Сетка прогнулась до самой травы, первый слой лопнул с треском, второй растянулся, третий выдержал. Инерция погасла.

На дёрн выкатилось то, что осталось от Безумного Бога.

Мы бросились к нему. И замерли.

Выглядел Батя так, будто его пропустили через мясорубку, подожгли и добили поездом. Итальянский костюм превратился в лохмотья из пепла. Кроваво-красный галстук уцелел чудом и болтался на голой шее, как насмешка. Правой руки не было по самое плечо, вместо неё чернел обугленный срез, в котором слоилось само пространство.

А вот дальше начиналось по-настоящему жуткое. У Бати отсутствовала половина черепа. Ровно половина, вместе с правым лавовым глазом. В срезе пульсировала оранжевая лава, медленно, тяжело, как остывающее сердце вулкана.

Диана зажала рот ладонями.

Я открыл пасть, готовясь услышать предсмертный хрип, завещание, что угодно.

Батя закряхтел, сел на траве, левой рукой стряхнул пыль с уцелевшей половины лица и проворчал:

— Ну вот. А костюмчик был по мерке шитый. Три войны, между прочим, пережил.

— Пап… — выдавила Диана.

— Ярик, — единственный глаз повернулся ко мне. — Кто свет справа выключил? Ни хрена не вижу с этой стороны. Непорядок.

— У тебя от головы лишь половина, — сообщил я на всякий случай. Вдруг он не в курсе.

— Да? — Батя поднял руку, пощупал срез, поморщился. — А, точно. То-то думаю, сквозит.

Диана всхлипнула и рухнула на колени рядом с ним. А дальше человеческая мораль тихо вышла из помещения, уступив место инстинктам Бездны. Сестра просто наклонилась и начала зализывать обугленный срез на плече. По-звериному, старательно, как волчица раненого вожака.

Щенки подтянулись следом, все трое. Вулканический занялся ожогами на груди, ледяной приложился к ране на боку, лисёнок деловито вылизывал уцелевшую руку, на которой, как я только теперь заметил, не хватало двух пальцев.

Я молча наблюдал, стоя рядом. Стая есть стая.

Слюна волка Бездны четвёртого уровня работает лучше любой зелёнки. Раны перестали дымиться почти сразу. Ожоги стягивались молодой кожей, срезы бледнели, лава в черепе запульсировала ровнее и спокойнее.

Но я отмечал и другое. Рука не отрастала. Половина черепа не отрастала. Даже пальцы не спешили возвращаться на место.

И вот это было по-настоящему страшно.

Батя собирает галактики из пыли между делом, за чаем. Если его тело отказывается регенерировать, значит, урон был не по плоти. По самой концепции. Там, наверху прошел Армагеддон в полный рост, и отец выложился на тысячу процентов. Восстанавливаться он теперь будет долго. Очень долго.

Бате между тем явно легчало. Он разомлел, откинулся на траву и погладил живот уцелевшей рукой. Живот, кстати, выглядел подозрительно круглым для существа, которое только что чуть не умерло. Мне даже показалось, что я слышу приглушенные отчаянные крики множества голосов.

— Ох, хороша забота, молодёжь, — выдал он и сыто рыгнул. Ближайшая туманность от звуковой волны сменила форму. — Цените старика. А я, между прочим, сожрал почти весь их Пантеон. Верховного, обоих заместителей и всю среднюю управленческую прослойку.

— Весь Пантеон? — переспросил я.

— Почти весь. Жилистые, заразы. Переоценили себя, щенки. Верховный вообще на вкус как резиновая подошва, столетиями на одной вере сидел, никакого разнообразия в рационе. С горчицей бы зашёл идеально, но где ж её в космосе взять.

— У нас в Логове есть, — вставила Диана, вытирая рот. — Валерия банку закатывала. Ядрёная.

— Вот! — Батя назидательно поднял палец. Один из трёх оставшихся. — Вот поэтому и надо было дома сидеть, а не по чужим измерениям шастать. Дома горчица.

Он помолчал, и уцелевшая половина лица помрачнела.

— Но одна всё-таки ушла.

— Алайя, — сказал я. Не спросил, я это уже знал.

— Она, родимая. Вот уж кто-кто, а эта крыса достигла подлинного совершенства в искусстве стратегического съё… — Батя покосился на щенков, навостривших уши. — … смыва. Юркнула в щель между измерениями, пока я её прихвостней дожёвывал. Знала, зараза, что с набитым ртом я порталы криво режу.

Диана расстроенно фыркнула. Её хвост дёрнулся и распушился.

— То есть она сбежала? Совсем? После всего⁈ Она нас в ловушку заманила, тебя чуть не… — сестра махнула рукой на отсутствующую половину отца. — И просто ушла⁈

— Я сказал «ушла», — уцелевший лавовый глаз хитро сощурился. — Я не сказал «ушла чисто».

Мы с Дианой переглянулись.

— Батя. Что ты сделал.

— Плюнул ей в спину, — с достоинством сообщил Безумный Бог. — Пока она в свою щель протискивалась. Метку накинул, прямо на ауру, тоненькую, как волосок. Она сейчас в панике летит куда глаза глядят и себя не ощупывает. А пока не ощупала…

Он сделал театральную паузу. Даже с половиной головы у него это получалось эффектно.

— … можем глянуть, куда эту стерву занесло, — закончил он.

— Показывай, — сказали мы с Дианой хором.

— Вот. Узнаю свою кровь. Никакого «пап, тебе бы полежать», никакого «пап, у тебя черепа нет». Сразу к делу, — Батя одобрительно хмыкнул и с кряхтением поднял левую руку. —

— Ты сам нас так учил.

— И правильно учил. Так, тихо все.

Он щёлкнул пальцами. Точнее, попытался. С тремя пальцами щелчок вышел глухой, смазанный. Батя нахмурился, потряс кистью и щёлкнул ещё раз, с нажимом.

Над его ладонью сгустился туман. Серый, плотный, он закрутился воронкой и растянулся в идеально круглую линзу метра полтора в поперечнике. Космический телевизор, семейный кинозал на выезде.

Щенки тут же уселись перед линзой рядком, как перед мультиками. Лисёнок занял место в первом ряду и тявкнул: требовал начинать.

— Так, где она у нас… — Батя пошевелил пальцами, настраивая. — Метка живая, сигнал идёт. Далеко забралась, зараза. Ага… вот.

Туман в линзе дрогнул. Пространство внутри сфокусировалось, поплыло, изображение стало резче, ещё резче…

И в линзе отразилось…

Алайя. Вечная Галерея

Портал выплюнул её, как косточку от вишни.

Алайя рухнула на каменные плиты Вечной Галереи с высоты трёх метров. Устоять не вышло. Богиня, перед которой преклонялись сотни миров, шлёпнулась в собственную кровь и проехала лицом по холодному камню до ближайшей колонны.

Где-то под сводами испуганно шарахнулось эхо.

Она попыталась встать. Правая рука подломилась, и Алайя увидела, как её пальцы рассыпаются золотистыми искрами. Просто отделяются от ладони и уплывают вверх, как пепел над костром.

— Нет… нет-нет-нет…

Скуля сквозь зубы, она усилием воли потащила искры обратно. Пальцы собрались, слепились, встали на место. Криво, но встали. Через секунду начало расползаться левое плечо, и всё пришлось повторять заново.

Вот что он с ней сделал. Эстро. Безумный пёс, пожиратель галактик.

Её тело больше не держало само себя. Концепция «богини Алайи» трещала по швам, и мироздание с плохо скрываемым удовольствием пыталось разобрать её на атомы, как неудачный черновик.

Ползти. Надо ползти.

Она поволокла себя по плитам, оставляя за собой светящийся след из крови и божественной эссенции. Дорогое, между прочим, вещество. Целые цивилизации вырезали друг друга за одну каплю. А тут оно размазывалось по полу, как разлитый компот.

Мимо проплывали её любимые картины.

Массивные золочёные рамы, тёмные полотна. За каждым холстом застыло лицо. Искажённые ужасом черты, распахнутые рты, ладони, прижатые к обратной стороне полотна в вечной попытке продавить преграду.

Её коллекция, пленники. Короли, пророки, парочка мелких божков, посмевших дерзить. Была там где-то пустая рама, заботливо подготовленная для Эстро…

Раньше их беззвучные крики её успокаивали. Как шум прибоя.

Сейчас ей мерещилось, что пленники ухмыляются.

— Помогите… — прохрипела Алайя в темноту. — Кто-нибудь!.. Ваша госпожа приказывает!..

В тёмных нишах вдоль стен блеснули глаза. Много глаз. Прислуга Галереи, теневые твари, выращенные ею из страха и подчинения, смотрели на ползущую хозяйку и не двигались с места.

— Я приказываю!!!

Шёпот в нишах стал громче. Никто не вышел.

Ах да. Она же сама их выдрессировала. Триста лет назад Алайя сожрала камердинера за остывший нектар. Двести лет назад развоплотила горничную, которая слишком громко дышала. В прошлом веке, будучи в дурном настроении, закусила сразу целым штатом младших теней, просто чтобы снять стресс.

Прислуга прекрасно усвоила главный урок Галереи: к госпоже нельзя приближаться. Никогда. Особенно когда она злится или голодна.

— Трусы, — просипела богиня и поползла дальше. — Ничтожества. Я всех вас… потом… в рамочки…

Плиты обдирали её колени до крови. Собственное тело приходилось пересобирать каждые десять метров, и с каждым разом получалось всё хуже. Левый глаз уже плыл, как воск.

Но в голове, среди паники и боли, уже разгоралась другая мысль. Старая, добрая, любимая.

Пантеон уничтожен, думала Алайя, подтягивая себя за трещину в плите. Верховный сожран. Заместители сожраны. Весь совет старейшин переварен вместе с регалиями. Катастрофа? Безусловно.

А с другой стороны…

С другой стороны, путь наверх теперь свободен полностью. Никаких интриг, голосований, никаких старых пней, тысячелетиями сидящих на тронах. Проклятый Эстро, сам того не понимая, расчистил ей дорогу к абсолютной власти.

Она выживет и восстановится. Хозяйка Вечной Галереи провозгласит себя единственной Верховной Богиней, соберёт новый пантеон из благодарных ничтожеств, а потом, когда-нибудь, вернётся к Безумному Богу и его щенкам. С армией и новым планом.

От этой мысли ползлось значительно бодрее.

Главное, добраться до зала Чёрного Органа. Древний инструмент из тёмного кристалла, её персональный якорь, настроенный на частоту её Ядра. Одна мелодия, всего одна мелодия, и распад остановится. Оболочка срастётся. Ядро запечатается.

Двери зала показались впереди. Высокие, чёрные, знакомые до последней завитушки.

— Ну вот, — прошептала Алайя, и на её оплывающем лице проступила улыбка. — Ну вот и всё.

Двери отворились перед ней сами, как положено перед хозяйкой.

Зал Чёрного Органа встретил её привычным сумраком. Исполинский инструмент возвышался до самого свода: трубы из тёмного кристалла, клавиши из полированной кости, педали, отлитые из застывших клятв. Воздух здесь всегда был плотным, но сегодня он казался особенно густым. Липким, как патока.

Алайя списала это на своё состояние.

Зря.

Она доползла до подножия органа, вскарабкалась на локтях по ступеням и потянулась к клавиатуре. Дрожащая окровавленная рука зависла над костяными клавишами. Пальцы вспомнили мелодию сами, за тысячи лет вспомнишь и не такое.

Ещё секунда. Одно касание.

Из темноты со всех сторон выстрелила паутина.

Толстые, густые нити хлестнули из-за колонн, из-под свода, из щелей между трубами органа. За долю секунды они спеленали богиню по рукам и ногам и с размаху прижали к каменным плитам. Алайя ударилась затылком и взвыла.

— КТО ПОСМЕЛ⁈

Голос сорвался на визг. Она рванулась, но паутина держала намертво. Более того, нити мягко светились, всасывая в себя те крохи эссенции, что ещё сочились из её ран.

— КТО ПОСМЕЛ ПОДНЯТЬ РУКУ НА СВОЮ БОГИНЮ⁈ Я ВАС В КАРТИНЫ! Я ВАС В РАМКИ! Я…

— Восемь рук, госпожа, — поправил из темноты вежливый голос. — Если быть точной.

Из-за органа неспешно выплыла высокая фигура. Изящная женщина с восемью тонкими руками и россыпью глаз, мерцающих на бледном лице, как чёрный жемчуг. Платье из шёлка и живой паутины струилось за ней по плитам.

— Гармонисса?.. — Алайя задохнулась. — Ты… ты же моя… я тебя из кокона вырастила!

— Именно поэтому я так хорошо знаю, где у вас Ядро, госпожа, — Гармонисса присела в безупречном реверансе. Все восемь рук сложились в почтительном жесте, что делало издёвку особенно изысканной. — Видите ли, Вечной Галерее пора сменить владельца. Ничего личного. Хотя нет, вру. Личного тут накопилось на три тысячи лет.

— Я тебя развоплощу… я тебя…

— Вы никого больше не развоплотите, матушка.

Второй голос ударил её сильнее паутины.

Из тени между колоннами вышел юноша. Высокий, широкоплечий, в чёрном мундире с

Вылитый Эстро. До дрожи, до тошноты похожий на Безумного Бога в молодости.

Только глаза другие. Не лавовые, тёплые от вечного внутреннего огня, а светлые и холодные. Её глаза.

— Сынок… — выдохнула Алайя.

— Мама, — Тёмный Принц улыбнулся и подошёл ближе. Каблуки размеренно стучали по плитам. — Скверно выглядишь. Отец постарался, как я понимаю. Он всегда подходил к делу… основательно.

— Сынок, освободи меня. Быстрее! Мне нужен орган, я распадаюсь, ты же видишь! Потом накажем эту паучиху вместе, я всё тебе объясню, я…

— Тише, тише, — он опустился рядом с ней на одно колено и почти нежно убрал слипшуюся прядь с её оплывающего лба. — Не трать силы. Их у тебя и так почти не осталось.

— Я твоя мать!

— Правда, — согласился Принц. — И я благодарен. Честно. Ты научила меня всему. Например, что жалость — это роскошь для слабых. Что власть не дарят, её забирают у того, кто ослаб. Что подчинённых надо держать в страхе, а родню на расстоянии вытянутой руки. Прекрасная школа, мама. Лучшая.

Он поднялся и отряхнул колено.

— Так что не считай это предательством. Я на выпускном экзамене и собираюсь сдать его на отлично.

— Нет… — Алайя забилась в паутине. — Нет, постой! Я дам тебе всё! Половину Галереи! Титул! Трон рядом с моим!

— Рядом? — Принц покачал головой, и в этом жесте было столько отцовского, что богиню передёрнуло. — Мама. Ты за всю жизнь ни с кем ничем не делилась. С чего бы начинать сейчас. Нет уж. Спасибо тебе за всё, и до свидания. Тебе пора подвинуться. Желательно целиком.

Он протянул руку ладонью вверх…

Алайя закричала. Остатки её божественной эссенции сорвались с места все разом. Золотое сияние выдирало из её тела сквозь раны, сквозь глаза, сквозь распахнутый в крике рот. Оно свивалось в жгут и со свистом перетекало в ладонь сына. Принц вбирал материнскую силу спокойно, деловито, как переливают вино из треснувшего кувшина в целый.

Богиня усыхала на глазах. Тело съёжилось, истончилось, потеряло краски. Паутина провисла, потому что держать стало нечего.

Через минуту всё закончилось.

На ладони Тёмного Принца, среди складок паутины, ютилась крошечная бесплотная тень. Размером с мышь, серая, дрожащая. Тень пискнула что-то возмущённое, но получилось жалко.

— Надо же, — Гармонисса склонилась над ладонью, разглядывая бывшую хозяйку всеми глазами сразу. — А в таком виде Госпожа даже мила. Посадим в рамочку? Традиции Галереи, как-никак.

— Позже.

Принц поднял голову и посмотрел прямо перед собой. В пустоту зала. Туда, где воздух едва заметно дрожал, выдавая чужое внимание.

— Я знаю, что вы наблюдаете, господин, — произнёс он спокойно. — Всё прошло даже лучше, чем мы планировали. Пантеон уничтожен вами, узурпаторша низложена мной. Галерея под контролем.

Он опустился на одно колено, лицом к невидимой линзе, и склонил голову. Тень Алайи на его ладони заметалась, начиная понимать. Понимание ей категорически не нравилось.

— Как и договаривались, Отец. Вечная Галерея принадлежит вам. Пленники будут освобождены, коллекция расформирована. А это… — он чуть приподнял ладонь с серой тенью, — … это гарант моей верности. Заберёте при встрече.

Тень пискнула особенно отчаянно.

— Да, мама, — не оборачиваясь, добавил Тёмный Принц. — Я уже давно работаю на Отца. Ты вырастила прекрасного интригана. Гордись.

Ярослав, Диана и Безумный Бог

Линза мигнула напоследок, показала, как Гармонисса заботливо сажает серую тень в «коробок» из паутины, и погасла.

Над газоном повисла задумчивая тишина. Только Волчата с Лисёнком возились в траве, с урчанием деля обглоданный кусок божественного крыла, оставшийся от Аватара.

— Ну, — сказала Диана, — вот и всё. Величайшая богиня Тёмных Миров. В коробочке.

— Закономерно, — пожал я плечами.

— Это почему?

— Потому что она так и не поняла главного. Ты можешь быть сколько угодно могущественной, но если твои слуги мечтают о твоей смерти, а родной сын ведёт учёт твоих слабостей… то ты не глава Стаи. Ты просто еда, до которой пока не дошла очередь.

— Красиво излагаешь, — Диана почесала лисёнка за ухом. Тот довольно фыркнул и ткнулся сестре носом в ладонь. — Прям хоть вышивай на подушке.

— Она за тысячи лет не построила ни одной настоящей связи. Всех запугала, всех сожрала, всех предала первой. И искренне удивилась, когда ей вернули должок с процентами. Стаи у неё не было. Была очередь из желающих её прикончить, и очередь дождалась.

Батя, развалившийся на траве, одобрительно хмыкнул уцелевшей половиной лица.

— Растёшь, Ярик. Лет через тысячу можно будет доверить тебе что-нибудь серьёзное. Планету, например. Маленькую. Луну как минимум.

— Батя, — Диана прищурилась. — А Принц этот… он наш сводный брат, верно? Он давно на тебя работает?

— Порядочно, — отец поскрёб срез черепа. Лава внутри довольно булькнула. — Парень смышлёный. Ненавидел мамашу люто, но тихо, по-умному. Копил компромат, выращивал связи, ждал. Я его приметил ещё давно, когда он втихую саботировал один из её походов. Подошёл, предложил сделку. Он согласился за четыре секунды. Две из которых потратил на то, чтобы сделать вид, будто думает.

Про свои отношения с Алайей, которые и привели к появлению этого самого Принца в далеком прошлом, Батя тактично умолчал.

— То есть ты знал про ловушку Алайи заранее?

— Скажем так, — Батя изобразил скромность, что с половиной головы выглядело особенно лицемерно, — я знал, что она что-то готовит. Не знал, что настолько бездарно. Честно рассчитывал на бой посерьёзнее, а получил разминку с лёгким членовредительством.

— Лёгким, — повторил я, глядя на обугленный срез вместо его правой руки.

— Детали, — отмахнулся Батя. — Ладно, балбесы. Отдохнули, поели, семейное кино посмотрели. Пора домой. Курс на Бездну, багаж не забываем, беременных не трясти.

Мы с Дианой переглянулись.

— Батя, — начал я издалека. — Угроза снята. Алайя в коробке. Пантеон у тебя в желудке. Погнали обратно в Северогорск.

— Чего? — единственный лавовый глаз округлился. — Какой ещё Северогорск? Мы летим в Бездну! Вы мои наследники! У меня там имение, вся родня, три галактики под вопросом…

— У нас там Логово, — сказала Диана. — Игорёк и Пушок недополитые.

— Вырастите новый Пушок! Я тебе целый лес таких пушков выделю! Хищный! Со своей экосистемой!

— А Елена Викторовна? А банька? — коварно спросила сестра. — Ты же сам говорил, что нигде так не парят, как у нас.

Батя запнулся. Аргумент про баньку попал в незащищённое место.

— Не заговаривай мне зубы, — проворчал он, впрочем, уже не так уверенно. — Северогорск ваш это проходной двор. Разломы, инспекции, охотники всякие лезут. Никакой безопасности. В Бездне хотя бы соседи приличные, все свои, все друг друга боятся.

— Батя.

— Что «Батя»? Я сказал, летим

Мы с Дианой переглянулись ещё раз.

Есть у нас с сестрой один особый обмен взглядами. Фирменный. Со стороны выглядит как две одинаковые хищные ухмылки, а по содержанию заменяет часовое совещание. За долю секунды мы успели обсудить план, распределить роли и утвердить бюджет.

Батя заметил. И слегка напрягся.

— Так. Мне не нравится, как вы смотрите.

— Пап, — ласково сказала Диана, — а ты заметил, сколько вокруг вкусного?

Отец завертел уцелевшей половиной головы.

А вокруг действительно было вкусно. Битва Безумного Бога с целым Пантеоном не проходит бесследно. Всё окружающее пространство, на многие световые годы вокруг, пропиталось разлитой божественной энергией. Кровь богов, ошмётки их аур, испарившиеся заклинания, целые облака чистой первородной маны висели в пустоте, как туман над утренним болотом.

Батя не смог сожрать всё. Гарнир остался нетронутым.

— Э, — сказал отец. — Э-э-э. Вы чего удумали. Это же концентрированная эссенция высшего порядка, вы себе желудки надорвёте, у вас уровень не тот…

Мы с Дианой взялись за руки.

Ключ Лилии, повернувшийся в наших Ядрах-Желудках во время боя, никуда не делся. Дверь открылась нараспашку. И за этой дверью наши Чёрные Желудки, связанные одной пуповиной Бездны, требовали продолжения банкета.

— На счёт три, — сказал я. — Раз.

— Два, — оскалилась Диана.

— Дети, я запрещаю!..

— Три.

Мы вдохнули. Всей нашей Хищной сутью.

Вселенная вокруг дрогнула и потекла в нас. Облака божественной маны сорвались с мест и хлынули к нашему газону сияющими реками. Золотые, серебряные, лиловые потоки закручивались спиралью, сужались в две воронки и уходили в нас, как вода в две пробитые в мироздании дыры.

Желудок распахнулся так широко, как никогда прежде. Я чувствовал, как энергия проваливается в меня тоннами, перемалывается, спрессовывается, укладывается в Ядро слой за слоем. Рядом гудел Желудок Дианы, её белые волосы встали дыбом и светились, хвост распушился до размеров хорошего веника.

Где-то внутри моего Ядра что-то хрустнуло, провернулось и встало на новое место. Знакомое ощущение, только раньше оно приходило после месяцев охоты, а сейчас заняло секунд сорок.

Пятый уровень.

Судя по восторженному визгу Дианы, у неё случилось то же самое.

Последние клочья маны втянулись в нас, и космос вокруг стал стерильно чист. Ни искорки. Хоть операции проводи.

Я выдохнул. Изо рта вырвалось облачко золотого пара.

Батя сидел на траве и смотрел на нас единственным глазом. Глаз выражал сложную гамму чувств. В основном там читалось «я растил монстров и только сейчас это заметил».

— Вы… — он сглотнул. — Вы только что сожрали остаточный фон битвы Первородных. Целиком за минуту.

— Сорок секунд, — уточнила Диана и деликатно рыгнула. Ближайший метеорит от звуковой волны раскололся пополам. — Ой. Пардон.

— Я этот фон собирался неделю утилизировать! По протоколу! С защитными контурами!

— Ну извини, — я пожал плечами. — Ты сам учил не оставлять еду на тарелке.

— Я учил не оставлять еду на… — Батя осёкся и потёр лицо ладонью с тремя пальцами. — Так. Ладно. Признаю. Прожорливость у вас семейная. Но это ничего не меняет, курс на Бездну, я сказал…

Менять курс словами мы не стали. Зачем слова, когда есть пятый уровень.

Мы с Дианой синхронно посмотрели на границу пространственного пузыря, несущего наш газон сквозь пустоту. Раньше этот пузырь слушался только Батю. Теперь, накачанные силой по самую макушку, мы просто взяли управление. Мысленным импульсом, вдвоём, как берут поводок у задремавшего хозяина.

Газон вздрогнул, притормозил. И развернулся на сто восемьдесят градусов так резко, что щенков покатило по траве весёлым визжащим клубком, а лейка улетела в космос.

— ВЫ ЧЕГО, ЩЕНКИ, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ⁈ — взревел Безумный Бог, вцепившись единственной рукой в дёрн. — А НУ ВЕРНУЛИ УПРАВЛЕНИЕ! Я ВАШ ОТЕЦ! Я ПОЖИРАТЕЛЬ ГАЛАКТИК! Я…

— Ты раненый, — ласково сказала Диана.

Батя поперхнулся.

Сестра подползла к нему и погладила по уцелевшему плечу. Нежно так. С той особой нежностью, с которой волчица прижимает лапой непослушного волчонка.

— Пап. Посмотри на себя. У тебя нет руки, нет половины головы. У тебя из черепа лава капает, между прочим, на мой газон. Раны концептуальные, регенерация лежит. До Бездны ты в таком виде не долетишь, а если долетишь, то твои приличные соседи, которые все свои и все друг друга боятся, увидят тебя вот таким. Однорукого. С открытой черепушкой.

Батя открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем, и он это понимал.

— Так что, — продолжила Диана, — погостишь пока у нас. Отлежишься. Мамины пельмени, Елена Викторовна с её отварами, банька с дубовыми вениками. Подлечишься, отрастишь всё обратно, а там и поговорим про Бездну.

— Пельмени, — мрачно повторил отец. — Ярик их всё равно неправильно лепит. Тесто толстое.

— Вот и покажешь, как правильно. Одной рукой, — не удержался я.

— Щенок.

— Весь в тебя.

Батя ещё немного посверлил нас глазом, потом тяжело, с чувством вздохнул. В этом вздохе уместилась вся скорбь родителя, чьи дети выросли и внезапно начали побеждать в спорах.

— Ладно, — буркнул он. — Уговорили. Но чтоб баню каждый день. И веники свежие. И этой вашей Елене Викторовне скажите, чтоб не смела мне давление мерить, у меня вместо крови магма.

— Договорились.

— И пельмени со сметаной, а не с этим вашим майонезом.

— Батя, никто в Логове не ест пельмени с майонезом.

— Врёшь как дышишь, Яр.

Газон набирал ход. Мы с Дианой держали пузырь вдвоём, и он летел вдвое быстрее прежнего, распарывая пустоту. Впереди, среди звёзд, уже угадывался знакомый узор созвездий. Мир Северогорска. Наш новый Дом.

Щенки выстроились у переднего края газона, как собаки у окна машины, и восторженно тявкали на пролетающие мимо туманности. Ледниковый пускал слюни, и слюни замерзали в полёте красивыми сосульками.

Батя поворочался, устраиваясь на траве поудобнее, подложил под голову остатки итальянского пиджака и проворчал уже совсем беззлобно:

— Наглые щенки сепарироваться надумали. Управление угнали у родного отца… — он зевнул. — Хорошие выросли. Мама не поверит, когда узнает…

Диана шмыгнула носом и легла рядом, положив голову ему на здоровое плечо. Её хвост накрыл колени Отца, как одеяло.

Я остался сидеть, придерживая курс.

Внизу, под нами, уже разгоралась атмосфера. Наш островок вошёл в неё огненным шаром, оставляя за собой хвост из плазмы, и понёсся сквозь облака вниз, туда, где среди северных сопок ждало Логово.

Метеосводка Северогорска этим вечером обещала ясное небо, ещё не зная, как страшно она ошибается.

На город падал газон с волками.

Последняя Охота

ЛИГА ВЫДАЮЩИХСЯ ЧИТАТЕЛЕЙ (ФИНАЛЬНЫЙ ЗАЛ СЛАВЫ — ЭПИЛОГ)

Последняя Охота официально завершена! Наша Стая не просто выжила —

Софья прокачала хвосты и пушистость на максимум, Ксения вооружилась Пером из мёртвых звёзд, чтобы переписать Империю, а мы сами вырвали кусок газона, засунули Игорька в титановый горшок и улетели в Бездну лепить пельмени с Безумным Богом! *а потом вернулись, хы*

Вы — те, кто прошёл этот путь с нами от первого куся и до финального полёта на лужайке! Вы кормили Чёрный Желудок Ярика поддержкой, обороняли Логово в комментариях и вскрывали бункер Автора автогеном! *где он там, кстати? Тянул с последней главой до упора, негодяй!*

Итоги, как всегда, подводит Автор, но Мелкая (которая перешла на пятый уровень, сожрала Автора… ой, Аватара и теперь требует отдельный замок с прудиком) просто физически не могла улететь в Бездну, не вставив свои пять копеек.

Кому мало свежего мяса, вот еще один мощный авторский цикл, который прямо сейчас разрывает виджет Популярное на АвторТудей: https://author.today/reader/632883

АУФ! Погнали в последний раз!

СОВЕТ АЛЬФА-ХИЩНИКОВ И ПОСТАВЩИКОВ ПРОТЕИНА (ТОП-ДОНАТЕРЫ)

Те, чья финансовая мощь заставляла дрожать даже Арбитра Равновесия Валеру. Благодаря вам у нас всегда есть средства на свежую клубнику, дубовые веники для Бати и титановые горшки для Игорюши!

1 место:Blanc-R— 2 500 ₽ (Теневой Гранд-Альфа и Мастер Безмолвного Куся)

Ворвался из теней, швырнул награду с лаконичным «Без комментариев» и исчез!

Диана: «Идеальный стиль Высшего Хищника! Пришёл, молча закинул в общак Стаи гору протеина и растворился. Бро, на эти деньги я куплю Игорьку лучшую подкормку в Бездне, а на сдачу Ярику — нормальный халат, а то его старый совсем продырявился!»

2 место:Славик— 2 000 ₽ (Золотой Инвестор Бездны)

Поддержал финальный рывок наградой «Спасибо за ваш труд!».

Диана: «Труд был титанический, Слава! Знаешь, как тяжело было уговорить Батю не жрать всё подряд и нормально нарезать тесто на пельмени? Твой вклад идёт прямо в фонд строительства моей личной гардеробной в новом измерении!»

3 место:Борис Годунов— 1 000 ₽ (Маэстро Пельменной Содомии)

Выдал мощнейшие награды с боевыми кличами: «На безумные пельмени и безумную водку» и легендарным «Хрусть — и пополам!».

Диана: «Боря! „Хрусть и пополам“ — это ровно то, что Ярик и мои призрачные щенки сделали с Аватаром богини! А пельмени от Безумного Бога под водочку — это вообще теперь официальная религия нашей семьи!»

⚔️ Разделили 4-е место (Триада Боевого Авангарда — по 500 ₽):

Владимир Шатовский(500 ₽) — Выдал базу: «Даёшь киберпанк. Хай тек, лоу лайф!».

Диана: «Вова, мы буквально забили высокотехнологичных киборгов чугунным прессом, химикатами Леры и беременной лисой. Это самый „лоу лайф“ из всех возможных! Зато с каким вкусом!»

Злой Пастырь(500 ₽) — Наш бессменный Гранд-Скорняк Стаи, который уже примеривается к шкуркам поверженных: «Шкурки сняты, обработка в процессе… хватит на меховые украшения».

Диана: «Прагматик в здании! Шкурку графа Соболева оставляем жёнам на воротник, а из остатков брони Охотников Демид уже варит мне новые кашпо для рассады!»

СОВЕТ ОКОЛОВОЛЧЬИХ НАУК (ЛУЧШИЕ КОММЕНТАТОРЫ ФИНАЛА)

Наши самые острые на язык и клык волки. Вы были генераторами идей, и некоторые из них мы буквально воплотили в тексте!

Boris Iewlew— Главный Палач Гарема и Изобретатель Пыток

Предложил связать Алайю и включить ей Джигурду, Инстасамку и русский рэп.

Диана: «Боря! АВТОР ТЕБЯ УСЛЫШАЛ! Мы реально пытали богиню Джигурдой из старого граммофона! „Любо-о-овь — это Ко-о-осмос!“ — это теперь гимн экзорцизма в Северогорске. Твои методы работают безотказно, выдаю тебе медаль Садиста Высшей Категории!»

Шамиль Шарабудинов— Архивариус Космической Бюрократии

Гениально распутал лор космобюрократа Валеры, сложив пазл из «Марионетки» и «Нежного Волка»!

Диана: «Шамиль, ты раскрыл Валеру! Этот мужик просто хочет уйти со смены домой к беременной жене и торту „Наполеон“, а тут мы со своими разломами. Обожаю его. Батя тоже оценил!»

shaman / Асхат Шинтемиров / Ra_RedWitch— Свидетели Секты Инцеста

Всю дорогу обсуждали «семейные дела» и реакцию папеньки на… кое-что.

Диана: «ТАК! ЕЩЁ РАЗ ДЛЯ ТЕХ, КТО В ТАНКЕ (ИЛИ В БУНКЕРЕ)! Я СУРРОГАТНАЯ МАТЬ! Я ИНКУБАТОР ДЛЯ РЕБЁНКА СОНИ И ЯРИКА! Это не то, что вы думаете, там только хорошее! Вы дошутились до того, что Батя прилетел и чуть полгорода не схлопнул от ярости! Хорошо хоть Лера с графиками влезла, а то бы мы сейчас все летали в виде пепла!»

Олег Горбунов— Инспектор Семейного Права Бездны

Задавался логичным вопросом: «Где духовная мамаша волчат? Почему она не ищет детей? Какая-то спокойненькая».

Диана: «Олег, если мама духовная, это не значит, что она спокойная. Просто Батя успел первым. Уверяю, когда мы прилетим на газоне в Бездну, Ярику за его гарем так влетит от матушки, что никакие 5-е уровни Желудка не спасут!»

ИЩЕЙКИ БЕЗДНЫ: СЛУЖБА КОНТРОЛЯ КАЧЕСТВА

Наш спецназ по отлову багов!

Ra_RedWitch— поймала легендарный «фмолетовый рунный щит»!

Диана: «Автор пытался отмазаться, что это цвет из Иных Миров, недоступный человеческому восприятию, но мы-то знаем, что у него просто пальцы по клавиатуре скользили от страха перед автогеном комьюнити! Спасибо за бдительность!»

✨ЭХО СТАИ (БЛИЦ-БЛАГОДАРНОСТЬ)✨

Отдельный, низкий и искренний поклон всем, кто просто поддерживал нас тёплыми словами, ждал проды и ставил лайки. Вы — душа этого цикла!

Спасибо вам: Валерий Корсунский, Юлия вл, Бегемотикус гипоталамус, edward1974, Скорти, КП, Dilirium, Георгий, Komcor, Денис Долматов, Серый, виктор толстых, Иван Гурин, Александр Михно, Жан Батист, KML, Igor, Александр, Sergey Pyrkh, BiBiK, Archon1982, Алексей Меньчик, Вредина Иванова, Antisd, ark, Ewgenn82, DeadLeNZ, 38Paul, Артем Небытов!

Ваши «Отличная книга!», «Прекрасная работа» и «Жду проду!» были светом в конце авторского тоннеля (и лучами лазера, пробивающими крышу его бункера)!

ФИНАЛЬНЫЙ ВОЙ НА ЛУНУ И ЧТО ДАЛЬШЕ

Цикл официально завершён. Это было безумно, вкусно и очень громко.*сами себя не похвалим, никто не похвалит, да*

Северогорск остался в надёжных лапах Истинной Кицунэ Софьи *и не только, хехе, газон скоро прилетит!*. Дед Корней помолодел и пошёл на «глубокое физикальное обследование» к тёще-военврачу. Мясорубка Уложения переписывает законы, а межпространственные киллеры Кросс, Веста и Монолит чистят картошку и работают чоповцами по контракту.

История Ярослава Волкова подошла к концу, но Авторский бункер никогда не пустует долго! Впереди новые миры, новые герои

Огромное спасибо, что читали, смеялись, переживали и выли на луну вместе с нами! Стая — это навсегда.

АУФ! ⚡

Читать новый цикл: https://author.today/reader/632883

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Как я съел ваши фаерболы 5