Как-то так
Битва
(основано на реальных событиях)
Тринадцатилетний Федя, старший из братьев, решительно заявил: «Это мой!» Он всегда и всем говорил так, потому что был старшим и имел на это полное право. И на последний пельмень тоже.
Его десятилетний брат Семен, средний, возразил: «Фиг тебе!» Он легонько толкнул Федю локтем в ребра, но тот, нахмурившись, сдержался.
Хотя Семен был умнее старшего брата, когда дело касалось пельменей, особенно последних, он опускался на уровень мышления четырёхлетнего Антошки. «Кто его не забрал?» — задавался он вопросом.
Действительно, кто так жестоко подшутил над братьями? Кто сумел посеять между ними недоверие и ненависть? Кто этот подлец?
– Каждый же съел по двадцать штук?
– Конечно! Мы считали… Ровно по двадцать!
– Он мой! — воскликнул Антон, забравшись на стул рядом, и потянулся к одинокому пельменю ложкой.
Огромный рыжий кот тихо наблюдал за братьями с микроволновки. Его жёлтые глаза недоуменно перескакивали то на братьев, то на последний, уже успевший остыть, пельмень. И почему эти мелкие всегда такие шумные?
– Нет! Куда в тебя вообще лезет? — повысил голос Федя, и Антошка, испугавшись, убрал руку и насупился, копя внутри обиду. — Я старший, а значит, по старшинству, он мой.
– И чё? — возразил Семен, кивнув на Антона. — А он младенец! Так ему вообще без очереди положено!
– Я не младенец! — тут же заорал младший и почему-то горько зарыдал, прикрываясь маленькими ладошками.
– Ну, что? Доволен? — гневно крикнул Федя. — Обидел Антона!
– Я? — искренне удивился Семен. — Да это ты со своим старшинством.
– Нет ты! Таких дураков ещё поискать!
– Я дурак? — возмутился Семен, сжимая от обиды кулаки. — Да я умнее тебя, двоечник!
– Да ты совсем обалдел? — громко возмутился Федя под аккомпанемент плача Антона и двинул Семена кулаком в плечо. Тот не смог стерпеть и ответил ударом в грудь. Федя скорчил скорбное и обиженное лицо и двинул в ответ. Антон затих и подсматривал сквозь пальцы за дерущимися. А старшие братья уже мутузили друг друга кулаками и яростно орали что-то обидное друг другу.
Со звоном упала на пол кастрюля, возмущенно качнулся холодильник и грозно задребезжал казан. Не заметив этого, братья переместились в зал, где орудием битвы сначала стали подушки, потом пластмассовые игрушки, а потом всё, что под руку попадётся. Антон не смог пропустить такое шоу, поэтому забыл про пельмень и шустро переместился в комнату. Старшие братья уже сцепились на полу, и каждый хотел сделать больнее другому. Кто ущипнет, кто изо всех сил за волосы дернет, а кто и…
Антон долго ерзал рядом, его руки дрожали, а маленькие ножки переступали от нетерпения. Мыслимо ли? Такая битва, а его почему-то не приняли в дерущиеся, а меж тем, ему было что сказать каждому из братьев. Поэтому мальчик всё же не утерпел, широко и кровожадно улыбнулся и ринулся в гущу событий, раскрыв рот.
Через минуту по всей квартире разнесся сначала один дикий крик, потом сразу второй. И, одновременно, в двери повернулся ключ — пришла из магазина мама.
Она долго и молча оглядывала поле битвы и перевёрнутую комнату. Улыбка совсем не хотела появляться на её лице, а значит, своим детям она была явно не рада. Именно такой вывод сделал Федя, поэтому решил реабилитироваться:
– Это все они виноваты! Я хотел поделить последний пельмень, а они…
– Он всё врет! — возмутился Семен, а Антон поддакнул:
– Они не дают пемень…
– Ты вообще молчи, мелкий… мелкий кусака!
– Мам, а он кусается! — согласился со старшим Семен, показывая на Антона, но тот клацнул зубами, и среднему брату перехотелось совать руки в его сторону.
– Тихо! — прикрикнула мать и прошла на кухню. — Вы что, устроили драку из-за одного пельменя? Вы у меня совсем глупенькие, что ли?
Старшие стыдливо потупились, а Антон заметил:
– Не гупенькие, а гоодные. Я не мог ждать…
– Ну, и где он? — спросила мать. Братья недоуменно переглянулись и наперегонки ринулись на кухню, чуть не застряв в дверях.
– Да вот здесь же лежал… — указал Федя на пустую теперь тарелку.
– Эх вы… — вздохнула мать, и стала поднимать с пола посуду.
Только огромный рыжий кот тихо наблюдал за людьми с микроволновки. Кажется, его поза совсем и не изменилась. Желтые глаза недоуменно смотрели на братьев, бросавших на него гневные взгляды. Но он был совершенно надменен и спокоен: хозяйка в обиду не даст. Поэтому он очень нагло и сытно облизнулся прямо в лицо мальчикам.
Недоразумение
— Черт, — недовольно пробурчал двенадцатилетний Сёма, пряча волшебную палочку в волшебный же рюкзак с эмблемой солнца, относящей его к магической группе «Ярило». — Я не думал, что получу оценку «ВКГ».
— Ну, а что ты хотел? — флегматично пожал плечами Димон, лучший друг. — На уроке превращений принято в точности исполнять указания учителя. А ты вместо превращения Васильевой в жабу обыкновенную с короной, превратил ее в кого?
— Ну… — стеснительно протянул Сёма, — это было похоже на помесь лягушки со змеей и… кроликом.
— Вот за это ты и получил оценку «Фу какая гадость».
— Но я же не хотел.
— Как всегда, — вздохнул Димон и повернул в сторону Отдыхательного Луга, где ученики, согласно названию, отдыхали между уроков и после. — Хорошо, что учитель вернула обратно ее внешность. Вот только… все еще долго будут вспоминать Васильевой тот образ. И чаще смехом.
— Эх, — опять сокрушенно вздохнул Сёма. — Надо бы хоть извиниться перед ней.
— Я бы на твоем месте, не стал, — возразил Димон и взмахнул палочкой:
— Тряпкас Скатериус! — на поляне возникла скатерть, на которую наши мальчики и уселись, поставив на краю рюкзаки.
— Лучше обходи ее стороной, если увидишь издалека. А если ближе, то беги. Что-то подсказывает мне, что она совсем не рада будет тебя видеть. — заметил Димон. Он нарисовал палочкой в воздухе обычный овал, но сказал: — Бутербродус Шпротус Салатус Вкуснус!
Перед мальчиком на скатерть плюхнулись бутерброды. Пять сочных бутербродов со шпротами и широкими листьями салата. Сёма облизнулся и, взмахнув своей палочкой, которую достал из рюкзака, на манер Димона, жадно произнес ту же фразу:
— Бутербродус Шпротус Салатус Вкуснус!
Но вместо бутерброда на скатерть брякнулся салат из шпрот, уже мелко нарезанный и готовый к заправке маслом или майонезом, но за отсутствием салатницы — малопривлекательный. Димон флегматично хмыкнул, глядя на это безобразие и взмахом волшебной палочки заставил недосалат исчезнуть.
— Угощайся, — кивнул друг на свои бутерброды. — Еще наколдую.
— Эх, — вздохнул в ответ Сёма. — Когда же у меня начнет получаться, как у тебя? Так же легко и просто!
— Ты просто зажат, — нравоучительно промычал Димон, поглощая бутерброд. — И часто испытываешь противоречивые чувства, когда колдуешь. Так долго будешь учиться.
— Что же делать? — обескураженно спросил Сёма.
— Расслабься, — уверенно сказал друг. — Нет, я серьезно. Когда колдуешь, не думай ни о чем, и постарайся отбросить чувства. Ну там… не злись, не завидуй, не обижайся, и даже не радуйся. Это тебе мешает.
— Легко сказать… — вздохнул Сёма. Он откинулся, на спину и мечтательно смотрел на небо, размахивая волшебной палочкой. — И почему надо запоминать эти заклинания? Почему нельзя придумать свои? Которые будут точно исполняться и работать, как ты хочешь?
— Например?
— Например, хочу сковородку желаний, чтобы сама готовила, что попрошу.
— Но зачем? — удивился друг. — Проще же сразу наколдовать готовую еду…
— Ну… моя еда не совсем готовая. Сам видел.
— Но это сложнее. Вместо того, чтобы сразу приготовить еду, тебе нужно сначала наколдовать то, что будет потом готовить. Думаю, и учитель о таком не думал… А даже если и думал, то не всякий решится.
— А я попробую… — возразил Сёма и прежде, чем Димон успел его остановить, сказал в небо: — Сковородкус Чугунос Всякос Разнос Готовис.
С громким хлопком в небе возникла сковородка и без долгих раздумий упала прямо на голову Сёмы. Необъяснимо красивые звезды надолго завладели вниманием мальчика, а когда он очнулся, то узрел обеспокоенное лицо друга, хлопающего его по щекам и уже наставившего магическую палочку, чтобы произнести заклинание, брызгающее водой «Водас Вмордас».
— Ты как? — спросил Димон.
— Нормально, — ответил и, вставая, потер шишку на лбу. — Что это меня так стукнуло?
Димон поднял руку с зажатым в ней странным предметом. Сковородка не сковородка, кастрюля не кастрюля, а так… недоразумение, будто ее делали в незапамятные времена, а потом по ней прокатилась скала.
— Это она! — воссиял в радостной эйфории Сёма. — У меня получилось!
— Что получилось? — подозрительно вопросил друг, считая, что упавшая сковородка успела наделать необратимых изменений в голове Сёмы. — Что за «она»?
— Это она! Как ты не видишь? — Сёма вскочил на ноги и забегал вокруг Димона, выхватив у того сковородку. — У меня получилось, и я наколдовал сковородку желаний! Неужели не веришь?
— Ты? — удивился Димон. — Наколдовал?
— Ясно, — поник Сёма. — Не веришь…
— Ты извини, конечно, — примиряюще протянул друг, — но между тем, чтобы наколдовать салат вместо бутерброда и тем, чтобы воспроизвести на свет агрегат, который колдует сам — большая разница.
— А это мы сейчас проверим! — разозлился Сёма, поставил сковородку на скатерть, поднял руку и заговорил таинственным голосом:
— Бутербродус Шпротус Салатус…
— Главное, чтобы не как с Васильевой! — успел предостеречь отошедший подальше друг, и отвлёкшийся на его слова Сёма сказал вместо «Вкуснус»:
— «Васильевус»! — и картинно завершил взмах палочкой.
Небосвод задрожал от тысяч несбывшихся желаний, извергая одно, Сёмино, гром разразился в магической школе и окрестностях других магических школ на востоке и западе, попытался пойти дождь, но тут же испарился, а тучи, скукожившись, расползлись по другим, более спокойным местам.
Не успел Сёма нарадоваться своему счастью, как уши заполнил невыразимо противный девчачий визг, и, кажется, мальчик знал, кому он принадлежит. На сковородке сидела Васильева, покрытая тонким слоем Сёминого шпротного недосалата.
— Придурок! — орала она. — Ты меня уже достал!
— Беги! — подсказал издалека Димон, и Сёма, наконец-то, его послушал. Он вскочил и бросился наутек, меняя направление каждые два-три метра, ибо сзади в него уже летели сотни, нет тысячи проклятий от рассерженной девочки.
Сейчас бы...
Сейчас бы скинуть лет так двадцать,
Иль тридцать, чтоб наверняка,
И окунуться в те шестнадцать,
Летящие, как с гор река.
Чтоб снова обходить пороги
Подводных жизненных преград,
Чтоб исходить все те дороги,
Где раньше топал наугад.
Чтоб плыть теченьем вольных мыслей
И первой радости побед,
Чтоб вновь великое замыслить,
Не думать «сколько еще лет»…
Чтоб прыгать голышом у речки
И свежесть лета ощущать,
Потом считать все те денёчки,
Что нам без школы прожигать…
Эх, вспомнить бы как за ларёчком,
Что кособочился в кустах,
Прощался с юностью в тенёчке
И еле отпустил свой страх.
И первый раз поцеловался,
И первый раз познал любовь,
Потом ларек тот вспоминался
Всю жизнь и забирал всю боль.
Сейчас вернуться бы к ларёчку,
И постоять, закрыв глаза,
И вспомнить, воскресить те строчки,
Что где-то в памяти, назад.
Лет двадцать тридцать убежало,
Но помню юности киоск,
Как все же в жизни нужно мало,
Чтоб прошлое вернулось. О!..
Урррчание
- Ур-р-р, - тихий звук разорвал тишину полуденной неги. Кажется, зверь проснулся и, еще не скинув сонное оцепенение, заворчал, с каждой минутой наращивая тембр и громкость.
- Ур-р, ур-р…
- Ур-р-р!
Я почесал его, и волосатый ненадолго успокоился. Скосив глаза на мирно читающую на соседней тахте жену, понял: она еще не расслышала. Может и не услышит. Зверь подумает-подумает и вновь уснет.
Но через пять минут он явно взбодрился:
- Дыр-др-др-дыр… - Я вздрогнул от странного звука. Такого раньше не было. Ну, урчал, ну, рычал, или даже рыкал. Но чтобы изобразить звук раненного, почти убитого «Камаза», это надо умудриться.
Жена все еще не замечала недовольства зверя – святой человек! Я подозреваю, она слышала, но тактично делала вид, что книга интересней.
Но грозное и отчетливо прозвучавшее «Ар-р-р-р-р-ргх!» заставило ненаглядную вздрогнуть.
- Ты кормил его? – хмуро спросила она, и я понял: надвигается буря.
- Конечно! - энергично, почти судорожно кивнул. Пожалуй слишком энергично для достоверности. Кажется, она не поверила и скосила взгляд на волосатого. Мне пришлось похлопать по нему, доказывая, что все хорошо. Но зверь взбеленился! Я почувствовал, как из одной части в другую под ладонью перекатывается звук:
«Ар-р-р-ргх! Ар-р-р-ргх! Дыр-др-др-дыр»
И еще пара необъяснимых природой звуков, кои не воспроизводят в приличном обществе. Жена покраснела и, заглянув мне прямо в душу, сказала:
- Ты меня явно обманываешь! Я же слышу, как он мучается, как он хочет есть!
- Но он ел два часа назад! – возмутился я. – Надо бы воздержаться!
- Ну и живодер ты! – очень холодно возразила она и отложила книжку. Все для того, чтобы подсесть поближе и погладить волосатого. Отчего он довольно заурчал, но тут же нажаловался:
- Ар-р-р-ргх-дыр-др-др-дыр!!!
- Не верь ему! – возмутился я, но жена уже грозно посмотрела на меня.
- Иди и поешь!
- Да я же говорю: ел недавно!
- Ничего не знаю. Моё любимое и родное чудовище голодно! А ты разлегся тут как ни в чем не бывало! – Она с любовью похлопала по моему волосатому пузу и ущипнула, подталкивая встать и отправиться на кухню, чтобы я перекусил и успокоил, наконец, ее зверька и, по-совместительству – мой живот, который уже рычал не переставая.
Операция "Стратегический запас"
«Вот ироды, - подумала баба Капа, перекладывая с полки в тележку одну пачку сахара, - опять, как в ковидном две тысячи двадцатом… Жалко им, видишь ли! Один килограмм в одни руки… Тьфу!»
Старушка поджала губы и пошла дальше.
Полки с овощами проплыли мимо, так ничем и не заинтересовав бабушку. Мимо в это время прогремела тележкой другая старушка. Очевидно, тоже пробиралась к полке с сахаром.
- Все по плану, - прошептала она.
- Отлично, Семеновна! Работаем дальше! – не поворачивая головы прошептала в ответ Капа и поехала к полкам с крупами.
Неожиданно путь преградил хрупкий старичок с пятикилограммовой упаковкой макарон в правой руке и зеленой копной салата в левой.
- Удивительная сегодня погода, - мягко сказал он, слегка кивая. Капа хмуро покосилась на проходившую мимо продавщицу "Пятерочки" и, почти не раскрывая рта, прошипела:
- Ты что творишь, старый! Всех спалишь же!
- О чем вы, матушка? Я о погоде, а вы? Не мешало бы прогуляться после похода в магазин…
- Веня, - грозно прошептала Капа. – Я вычеркну тебя из списка, если не упокоишься! Не хватало мне, что ты решил вместо операции дурацкие ухаживания устроить!
- Ладно-ладно, - потупился дед и отступил, пропуская старушку. Угроза оказаться вне списка подействовала безотказно. – Я тогда за сахаром, маслом и крупой, и буду ждать, как и условились…
- Дуй уже, неугомонный! – Капа проехала дальше, положила в телегу пару пакетов гречки, потом такой же пятикилограммовый пакет макарон. Поздоровалась с разговаривающими старушками, у которых в тележках лежали те же продукты, что и у Капы, и тихо напомнила:
- Скидка до одиннадцати. Поторопитесь.
Те счастливо закивали и проследовали к выходу. Капа довольно положила в тележку пару бутылок подсолнечного масла по акции и тоже направилась к кассам.
«Фух, успела!» – радостно подумала Капа, когда часы пробили одиннадцать, а касса с улыбчивой продавщицей Галиной осталась позади. Бабушка сложила покупки в старый измятый пакет и вышла на улицу. Снег почти сошел, а весна пригревала солнцем старые кости. Потом, когда операция завершится, можно и прогуляться. А сейчас…
Капа завернула во дворы и радостно помахала рукой подельникам. У лавочки в тихом сквере столпились четыре старушки и старичок. Все как полагается, никто не отказался. Семеновна здесь, Вениамин Васильевич, он же Веня. Катерина Андреевна из третьего подъезда, Анна Васильевна из пятого и Терентьева из соседнего дома.
- Ну что? У всех успешно? – спросила Капа.
- Так точно! – довольно отчиталась Семеновна. – Вот складываем.
Терентьева в это время раскрыла сумку на колесиках, а остальные пенсионеры стали ей складывать продукты, купленные только что в «Пятерочке». Итого, набралось пять килограммов сахара, десять гречки, двадцать пять макарон и десять литров масла.
- Отлично! – заявила Капа и посмотрела на Терентьеву. – Иди и складывай все добро дома, потом выходи сюда же. У нас на очереди «Магнит», «Дикси», «Перекресток» и «Билла». Сегодня делаем стратегический запас Терентьевой. Завтра по списку - Катерине Андреевной, потом остальным. Они ни за что и никогда не заставят нас покупать по указке! Сколько хотим, столько и будем! Пошли?
- Пошли! – хором ответили старики и направились в сторону «Магнита»
- Операция «Стратегический запас» продолжается! – торжественно объявила Капа и засеменила за остальными пенсионерами.
Подкаблучник "Альфа"
Семен Карпов с блаженством во взгляде оглядел широкую кухню, залитую ярким утренним светом. Собранный на заказ финский гарнитур со встроенными духовыми шкафами, электроплитами, вытяжками и посудомойкой. Широкий лакированный дубовый стол с залитыми смолой живыми розами на поверхности стоял по середине кухни в окружении не менее брутальных лакированных стульев из березы. За широким отъезжающим в сторону окном находилась веранда, с которой открывался отличный вид на сосновый бор.
«Забренькал» телефон, нарушая утреннюю идиллию праздничного утра.
«Это кому не спится в девять утра?»
«Ну ты будешь?» - Гласила СМСка от Феди Бойни.
«Нет,» - отписался Семен и, положив телефон на стол, вздохнул свежий утренний воздух.
«Подкаблучник…» - ответил телефон.
Карпов пожал плечами, откинул в сторону полу леопардового цвета халата, почесал живот, вытянул из попы слишком впившиеся неудобные розовые стринги, подаренные женой, и тихо закрыл кухонную дверь. Зайке не стоило мешать громкими звуками. Пусть еще поспит.
Семён зарядил кофемашину и поставил на газ дорогущую нежно-голубую сковородку. Нарезал сосисок в форме сердечек и залил их яйцами, потом слегка посыпал лучком и петрушкой. Всё как Котенок любит! Затем Семен аккуратно, чтобы не греметь, накрыл сковородку крышкой. Рядом тостер жарил хлеб. Пока же завтрак готовился, Карпов достал расписной поднос с откидывающимися ножками, чтобы удобней ставить на кровать. Не успел он его устроить на столе, как солнечный свет дрогнул.
Семен застыл. Некто в черной маске озирался и крался по веранде прямо у широкого кухонного окна, занавешенного дорогой испанской композицией из «крыльев бабочек и ножек сороконожек». Карпов медленно пошел к окну, но не успел. Грабитель дёрнул за ручку оконной двери и с удивлением обнаружил, что та не заперта. Обалдев от такого везения, неизвестный резко распахнул дверь, заскочил внутрь и захлопнул створку, а потом развернулся и вытаращился на стоящего напротив в двух шагах Семена. Тот приложил палец к губам и прошептал:
- Тише, Солнышко спит.
Грабитель медленно кивнул и так же медленно вытянул из кармана куртки пистолет с глушителем. Карпов, не теряя времени, бросился вперед и, пока неизвестный поднимал пистолет в его сторону, намертво схватил мужика за запястье. Некоторое время они возились в полной тишине, но грабителю все же удалось дожать заблокированный пальцем Карпова спусковой крючок, и с двумя хлопками в стене спокойного бежевого цвета образовались некрасивые отверстия.
- Совсем, что ли? – возмутился Семен. Грабитель лишь покачал головой и яростней попытался вырваться. Карпов возмутился еще сильнее и еле слышно прорычал:
- Идиот! У меня яичница сейчас подгорит!
Зажужжал кофейный аппарат, сливая кофе, одновременно, выпрыгнули запекшиеся тосты, отчего грабитель вздрогнул, а Семен получил возможность использовать руку. И он не упустил шанс.
Сперва два раза стукнул в место за балаклавой, где должен находиться нос. Незнакомец не оценил, и еще две дыры появились на стене и одна на дорогущем черном холодильнике с опцией искусственного интеллекта.
- Ты что творишь?! – шепотом возмутился Семен. Он подхватил полу леопардового халата и обмотал вокруг головы противника. Получив таким образом возможность держать грабителя крепче, Карпов дернул за ткань халата, и незнакомец резко стукнулся головой о дубовый стол, отчего мешком рухнул на пол, а пистолет покатился под холодильник.
Карпов высвободил полу халата, нащупал пульс, который «слава богу, имелся», и отключил плиту. Что позитивно: яичница не успела пригореть. Что не позитивно: четыре дыры в стене и она в холодильнике, цифровое табло которого стало мертвецки черным. Очевидно, пуля что-то повредила внутри. Семен со вздохом открыл холодильник. И улыбнулся: работает. Сдох только цифровой помощник, который по велению Коти запрещал есть после шести. Ничего, потом новый купит.
После Карпов достал из одного из многочисленных ящиков гарнитура наклейки снежинок, которые он так и не удосужился использовать на Новый год, и заклеил дырки на стене. Потом критично оглядел и довольно кивнул. Голубой цвет снежинок смотрелся на бежевом слегка… неброско. То что надо! Пока Лучик добра заметит, Карпов успеет сменить обои.
Оставался грабитель, без сознания развалившийся на полу кухни. Черт! Но Семен махнул рукой: не страшно. Сейчас отнесет завтрак любимой-милой-дорогой и оттащит мужика в подвал, где свяжет, а потом сдаст полиции.
Опять затренькал телефон.
«Ну что, в этом году ты с нами?»
«Нет. Говорил же, 2-е августа у любимой день рождения!»
«Ок. Ок. Мы за тебя выпьем и в фонтане искупаемся! Поздравь за нас свою любимую мартышку».
«Спасибо! С праздником, мужики! Слава ВДВ!»
После переписки Семен выключил телефон, выложил романтическую яичницу на тарелку, красиво разместил на ней тосты и чашку ароматного кофе. Вынул из вазы цветы и, легко подхватив поднос, направился в зал, где просыпалась дорогая и горячо любимая жена.
- С днем рождения тебя, Солнышко!
- Как мило, Пупусик! Иди ко мне…
- Я на пятнадцать минут отлучусь… мусор вынесу, а то вонять будет. И сразу к тебе. Сразу к тебе…
Нижний низ
— Вам куда? — прохрипел человек неприятной наружности, когда я ввалился в лифт.
Голос у него был такой, будто он полоскал горло гравием, а потом закусывал битым стеклом. Свежее — нет, наисвежайшее! — утро понедельника еще не позволило моим векам подняться выше половины, а мозги, размазанные по черепной коробке вчерашним коньяком, только-только начинали склеиваться в подобие серого вещества благодаря первой дозе растворимого кофе. В висках методично долбил невидимый дятел, во рту ощущался привкус прокисшей селедки, хотя я точно помнил, что рыбу вчера не ел.
Незнакомец стоял у панели управления, загораживая собой кнопки. Невысокий, сутулый, в мятом сером пиджаке неопределенного возраста и происхождения. Лицо его было из тех, что моментально забываешь, стоит отвернуться — серое, размытое, словно нарисованное акварелью по мокрой бумаге. Только глаза запоминались — маленькие, колючие, цвета грязной лужи.
Поэтому я, конечно же, блеснул остроумием — пройдя мимо него, небрежно бросил через плечо:
— Вниз! В самый-самый нижний низ.
Незнакомец замер. На долю секунды мне показалось, что воздух в кабине лифта загустел, стал вязким, как патока. Потом мужчина медленно повернул голову — только голову, тело осталось неподвижным — и улыбнулся. Улыбка у него была как трещина на старой штукатурке.
— Конечно, я знаю одно такое место, — прошелестел он и нажал кнопку.
Я не разглядел какую — пальцы его двигались слишком быстро, словно у карточного шулера. Думал, что первый этаж — куда же еще, ниже-то некуда в нашей двадцатичетырехэтажке.
— Вот только заедем за девушкой. — Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. — Она на третьем живет. И ей тоже в самый нижний низ.
— Ха-ха, — я изобразил самый ядовитый смех, на какой был способен с похмелья. Прозвучало это скорее как карканье вороны с ларингитом. — Сразу же использовать такую же шутку — дурной тон, приятель.
— Я не шучу, — обиделся незнакомец, и лифт дернулся вниз с металлическим скрежетом, от которого заныли зубы. — Вам обоим в нижний низ. Почему же не назвать вещи своими именами?
В кабине запахло чем-то затхлым, сладковатым — как в цветочном магазине, где забыли выбросить увядшие лилии.
— Простите, а вы с какого этажа? — я заставил свои извилины зашевелиться, хотя они сопротивлялись, как ленивые коты, которых будят в полдень.
В моей рыхлой от вчерашних возлияний памяти не имелось никого, даже отдаленно похожего на этого типа среди жильцов двадцать четвертого этажа. Да и вообще — я знал всех соседей по своей площадке в лицо. Этажей выше в нашем доме не предусматривалось архитектурным планом, а сам небритый мужчина с желтоватой кожей и ногтями, обкусанными до мяса, на лифтера никак не тянул. В нашем подъезде вообще не видели смысла нанимать лифтера — эпоха кнопочных привратников канула в советское прошлое вместе с молочными кухнями и октябрятскими звездочками.
Или всё-таки соседи скооперировались за моей спиной? Наняли этого неприятного дядьку распределять людские потоки по вертикали? Тогда вопросы к жене. Это у нее вечная «ваццапошная» возня с домовым чатом, где обсуждают всё — от протекающих труб до цвета новых урн во дворе.
— С того самого, — ответил незнакомец, не поворачиваясь. Затылок у него был плоский, словно придавленный чем-то тяжелым. — С нижне-нижнего.
— С первого, что ли? — я начинал раздражаться. В горле пересохло, хотелось пить, а еще больше — оказаться уже на улице, на свежем воздухе.
— Вам виднее, — пожал плечами мужчина. Плечи двигались как-то неестественно, будто не были прикреплены к телу как следует.
— Послушайте, как вас там... — начал было я, но лифт остановился с противным лязгом на третьем этаже.
Двери разъехались, и вошла Ольга.
Да-да. Та самая Ольга Григорьева с третьего этажа. Платиновая блондинка с осиной талией и формами, за которые скульпторы эпохи Возрождения продали бы душу. В черном кожаном плаще, из-под которого выглядывала юбка длиной с носовой платок. Вчера мы, полупьяные от коньяка и взаимного притяжения, поднялись на технический этаж — там, где гудят вентиляционные установки и пахнет машинным маслом. Среди ржавых труб и пыльных коробов мы предавались страсти с яростью подростков, открывших для себя секс. Что я мог поделать? Мне сорок два, ей тридцать семь, оба в браке, оба несчастливы, оба ищут хоть какой-то искры в серой рутине семейной жизни.
Мимолетная связь, жгучее желание, обыкновенное свинство — называйте как хотите. Но вчера, когда наши тела сплетались на грязном брезенте, а сквозь решетку вентиляции пробивался лунный свет, мы оба чувствовали себя живыми. Может быть, впервые за много лет.
Не мешкая, она прошла в лифт. От нее пахло дорогими духами с нотками жасмина, но под ними я различил еще один запах — тот же сладковатый, тревожный, что витал в кабине. Ольга встала рядом, не показав ни жестом, ни взглядом, что мы знакомы. Глаза скрывались за огромными черными очками «Диор».
Я тоже молчал. В конце концов, в лифте находился этот странный субъект с лицом могильщика. Еще пара секунд, остановка на первом, и неловкая ситуация разрешится. Неприятного типа я больше никогда не увижу, а с Ольгой... с Ольгой мы, возможно, повторим вчерашнее. Когда-нибудь.
Но лифт не остановился на первом.
Он продолжал ехать вниз. Цифры на табло сменяли друг друга: 1... 0... -1... -2... -5... -10...
В ушах заложило, как в самолете при снижении. Кабину начало слегка потряхивать, лампочка под потолком замигала.
— Что происходит? — Ольга сорвала очки. Глаза у нее были красные от недосыпа, тушь размазалась, придавая лицу вид готической маски. — Что за чертовщина?
Я мотнул головой в сторону незнакомца. Тот стоял, прислонившись к углу кабины, и что-то тихо напевал себе под нос. Мелодия была знакомая, но я никак не мог вспомнить откуда.
— Уважаемый, это такая шутка? — попытался рявкнуть я, но голос сорвался на петушиный визг. Прозвучало жалко: «Уважаемый, это такая сютка?»
Ольга посмотрела на меня с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Впрочем, судя по всему, мы именно это и делали — проваливались.
Она взяла ситуацию в свои крепкие, ухоженные руки с маникюром цвета бычьей крови:
— Эй, урод, немедленно объясни, что происходит! Кто ты такой и что с лифтом? Я сейчас звоню в полицию!
Она выхватила айфон, но на экране не было ни одной полоски связи.
— Мы опускаемся в самый нижний низ, — ответил незнакомец тем же шелестящим голосом. — Как и было заказано.
— Куда-куда? — взвизгнула Ольга. — Что за дебильные шуточки? Останови немедленно эту хреновину!
— Это не шуточки. — Мужчина повернулся к нам. Лицо его в мигающем свете лампочки казалось то живым, то восковым, как у покойника. — Мы едем именно туда, куда вы попросили. В самый низ.
Ольга кинулась на него с кулаками, но удары словно проходили сквозь воздух — незнакомец даже не пошевелился. Тогда она начала колотить по дверям, ногти ломались о металл, оставляя кровавые полосы.
— Выпустите! Выпустите меня отсюда, черт возьми!
Она оттолкнула мужчину от панели управления и замерла. Я подошел ближе и тоже остолбенел.
На панели была всего одна кнопка. Большая, красная, уже нажатая. На ней тускло светилась надпись: «НИЖНИЙ НИЗ».
— Что... что это значит? — Ольга тыкала в кнопку снова и снова, но ничего не происходило. Лифт продолжал падать — уже даже не ехать, а именно падать, всё быстрее и быстрее.
— Это значит, что вы едете по назначению, — спокойно ответил незнакомец, опускаясь на пол. Сел он как-то странно, подогнув ноги под неестественным углом. — У этого лифта одна функция — доставить вас двоих вниз.
— Почему нас? Куда — вниз? — мы заговорили одновременно, наши голоса слились в паническую какофонию.
— В Ад, разумеется. — Незнакомец достал старые карманные часы на цепочке. Циферблат светился зеленоватым, болезненным светом. — Куда же еще? Вы сами попросили — в самый нижний низ. А ниже Ада уже ничего нет. Даже Бездна выше.
— Бред! — выкрикнула Ольга. — Ада не существует! Это средневековые сказки!
— Ну да, конечно, — кивнул мужчина. — А лифт, который едет вниз уже пятнадцать минут в двадцатичетырехэтажном доме — это, по-вашему, нормально?
Он был прав. Табло показывало -666.
— Но почему мы? — мой голос дрожал. В кабине становилось всё жарче, рубашка прилипла к спине.
— Вы серьёзно спрашиваете? — незнакомец расхохотался. Смех его звучал как скрежет ржавых петель. — Вы оба регулярно изменяете супругам. Врёте, предаёте, разрушаете семьи. А вчера еще и друг с другом... Впрочем, детали мне ни к чему. Начальство решило — значит, решило.
— Какое еще начальство? — Ольга схватила его за ворот, но ткань расползлась в руках, как подгнившая марля.
— Высшее, — пожал плечами мужчина. — Или низшее, смотря откуда считать. Вам-то теперь какая разница?
— Послушайте... — я попытался взять себя в руки. — Может, есть способ это остановить? Мы можем покаяться, исправиться...
— Поздно, — покачал головой незнакомец. — Вы уже мертвы.
— Что?! — мы выкрикнули это одновременно.
— Лифт сорвался вчера вечером, когда вы спускались с технического этажа. Трос был старый, перетёрся. Вы даже не успели испугаться — всё произошло слишком быстро. Двадцать четыре этажа — это секунды три-четыре свободного падения. А потом... хруст.
Он щелкнул пальцами, и звук эхом прокатился по кабине.
— Но мы же здесь! Живые! — возразила Ольга, хотя голос её дрожал.
— Много ли вы видели в жизни лифтов, которые едут вниз дольше, чем минуту? — фыркнул проводник. — Это уже не жизнь, милочка. Это транзит. А я — просто проводник. Довожу грешников до места назначения.
Лифт начал замедляться. В кабине стало невыносимо жарко, краска на стенах пузырилась и обугливалась. Запахло серой.
— Приехали, — весело объявил незнакомец.
Двери разъехались.
Багровое зарево хлынуло в кабину, обжигая кожу. Вдали слышались крики — тысячи, миллионы голосов сливались в единый вой отчаяния. Воздух дрожал от жара, искажая очертания того, что находилось за порогом.
Я схватил Ольгу за руку. Её пальцы были ледяными, несмотря на окружающее пекло.
— Не бойтесь, — сказал проводник, поднимаясь с пола. Теперь в красном свете было видно, что кожа на его лице местами отсутствовала, обнажая почерневшие кости. — Больно будет только первую вечность. Потом привыкнете. Все привыкают.
Он вежливо отступил в сторону, жестом приглашая нас выйти.
— Добро пожаловать в нижний низ. Надеюсь, он оправдает ваши ожидания.
Варежка
Последний день уходящего года выдался скоротечным. Низкие, необычно тёмно-серые тучи плыли над домами, почти задевая крыши пятиэтажек с соседней улицы Октябрьская. Дым из длинных одноэтажных многоквартирных бараков на улице Железнодорожной казался частью этих туч, делая их ещё тяжелее. Столбы дыма поднимались вверх, подпирая тёмно-серый небосвод. Казалось, ночь опустилась на посёлок раньше времени.
В окнах зажглись огни, а из труб взметнулись искры — скоро наступит новогодняя ночь, а готовить ещё много салатов. Пылающая печь стала просто необходимой. Люди торопились домой, готовясь к встрече новых надежд и веселья. Детишки ловили носами аппетитные запахи, истекая слюной в предвкушении праздничного застолья. Дома и квартиры превращались в сказочные замки, наполненные ожиданием боя курантов, звоном бокалов и мечтами о волшебной реальности…
Но так было не везде и не со всеми.
Когда стемнело, из покосившейся жёлтой двери барака вышел мужчина в облезлой фуфайке и, пошатываясь, побрёл по натоптанным между сараями тропинкам. Он то и дело падал в снег и ругал недобрым словом коммунальные службы, словно это они были виноваты в том, что каждая народная тропинка не была тщательно расчищена.
Едва мужчина скрылся за дальним красным гаражом, из-за плохо закрытой двери барака выскочил серый комочек и осторожно пополз вдоль сугроба прочь. Он был столь маленьким и серым, что сливался с тенями и ямками. Когда тьма накрыла посёлок из-за дыма, комочек и вовсе исчез в полумраке.
Тихо и осторожно он пробрался к калитке на общую улицу и застыл, сжавшись от страха. Где-то рядом скрипел снег, шаги приближались... и вдруг стихли. Несмотря на холод, пробирающийся сквозь лапки, комочек терпеливо ждал, пока нечто за калиткой уйдёт. Он не для того выжидал двое суток, чтобы тут же попасться кому-то неизвестному.
Прошло несколько минут. Шагов больше не было слышно. Лапки начали подмерзать, и комочек решился: будь что будет! Пролез сквозь широкие дыры между штакетниками и бросился через тропинку к накренившемуся сараю, от которого пахло дровами и, возможно, спасением.
И вдруг зажглись уличные фонари. Комочек застыл на тропинке, но рядом раздался звонкий голос:
— Так вот ты кто!
Снег хрустнул, и котёнка подняла вверх тёплая перчатка.
— А я думаю, кто там крадётся! — воскликнул мальчик, повертев котёнка перед глазами. Поправив очки свободной рукой, он прижал его к груди и ласково погладил по серой шерсти с едва заметными чёрными полосками.
Котёнок расслабился и довольно заурчал. От мальчика пахло чем-то сладким и тёплым — совсем не так, как от прежнего дома, пропахшего табачным дымом и перегаром. От мальчика пахло добротой... и, возможно, едой.
Котёнок осторожно вытянул мордочку и заглянул ему в глаза.
— А я тут варежку ищу, — сказал мальчик. — Думал, вдруг кто нашёл да на забор повесил. Мама скоро придёт с работы... за варежку «пряников» отвесит, если не найду.
Он грустно замолчал, а потом добавил:
— Дима — мой отчим — тоже поздно придёт. С ним бы как мужчина с мужчиной поговорил, он бы помог новые варежки купить.
Мальчик вздохнул:
— А меня Ваня зовут…
Мальчик нежно гладил котёнка, и тот, урча, наслаждался новыми запахами и ощущениями. В хозяйском доме его ждал лишь холодный подоконник, из щелей которого всегда дул сквозняк. Котёнок только начал согреваться и расслабляться, как вдруг его речь прервали другие, более резкие голоса.
— Эй! Ты кто такой? Зачем пришёл на нашу улицу? — перед Ваней выросли три мальчика и грозно наступали на него. От страха Ваня крепче сжимал серый комочек в руках, пока боль не стала нестерпимой, и котёнок не мяукнул.
— А что это у нас? А! — громко крикнул самый большой мальчик, и Ваня, как и котёнок, вжал голову в плечи. — Ну, показывай!
— Нет! — тихо, но упрямо сказал ребёнок, отступив на шаг, но так и не раскрыв ладони. Однако другие дети не отставали и продолжали напирать.
— Давай-давай! Показывай котёнка! У нас петарды есть! Мы ему сейчас… звёзды покажем! — сказал один из них, а остальные глупо захихикали.
— Нет! — упрямо ответил Ваня и замотал головой. — Себе звёзды покажи!
— Давай, говорю! — рассерженно крикнул здоровый мальчик и ударил мальчика в лицо. Ваня упал навзничь, прижав серый комочек к груди. Остальные ребята окружили его и начали закидывать снегом. Кто-то даже умудрился пнуть ногой. Ваня мычал, рычал, отплёвывался от снега и пытался спрятаться, но маленький комочек в руках не давал ответить кулаками. — Вот упрямый попался! И не пофиг ли на котёнка? А?
— Не пофиг! — крикнул изо всех сил Ванька и втянул голову, ожидая новых ударов. Но вместо этого сквозь туман в голове он услышал пьяный бас:
— Эт, чё тут творится, а? А ну брысь, сученята! Не хватало мне тут у дома ещё беспорядков всяких! Эк, уроды!
— Сам урод! Алкашина…
— А ну вали, щенок, пока отцу не пожаловался!
Последние слова возымели действие, и ребята ретировались. Ванька почувствовал, как его вместе с котёнком поднимает из сугроба неведомая сила. Пару раз тяжёлая рука хлопнула его по шапке, потом по спине и груди, снег сполз, а руки раскрылись, и он увидел, как мужчина тянется к маленькому комочку, который только сжался и зафырчал.
— А ты молодец, — одобрительно заговорил мужчина, и на мальчика пахнуло чистым самогоном. Очевидно, кличка «алкашина» не зря приклеилась к этому человеку. А тот уже схватил котёнка и тянул к себе. — Спас мне моего котёнка! Благодарствую очень! Только обратно я его, пожалуй, возьму. В следующий раз лучше запирать дверь, а то ишь, пострел, не успел я выйти за порог, а этот… шмыг! И только видели. Спасибо, пацан! Не забуду…
— Дядь, — пролепетал Ванька, указывая на комочек в огромных руках незнакомца. — Ему больно, не сдавливайте!
— Да что ты понимаешь! — махнул рукой мужик и, открыв калитку, пошёл к квартире. — Иди домой, приложи к глазу чего-нибудь холодное, а то синяк выскочит. А котёнка оставь на его хозяина. Он лучше знает, как с ним надо заниматься!
Ванька стоял и шмыгал носом. Он не умел обращаться с котятами, потому что у него никогда не было кошек. Но мальчик точно знал одно: с котятами не так надо обращаться! Комочек в руках «алкаша» орал и орал, пока мужчина тащил его в дом. И это словно разрывало некие невидимые струны в глубине души мальчика. Он сдержался, чтобы не заплакать от обиды и несправедливости, и пошёл в сторону дома на Октябрьской улице.
Тем временем хозяин, едва войдя в дверь, бросил серый комочек к миске. Мужчину не заботило, что котёнок сильно шмякнулся о стену. Пока зверёк очухивался, хозяин прошёл в сапогах в соседнюю комнату и в полутьме, раздвигаемой слабым светом нескольких свечей, выставил на стол бутылки.
— Ты, кот, давай привыкай! — назидательно заявил мужчина, отчего невидимая доселе женщина вылезла откуда-то из-под одеял на покосившейся у стены кровати и заспанно спросила:
— К чему привыкать? Я ещё не проснулась, Серьго.
— Так просыпайся, мать! Я вон подарки принёс, новый год через несколько часов, а мы ещё не пили.
— Новый год? — встрепенулась женщина. — Ой, а я не в порядке… не в поряде… ну, не накрашена я!
— Галя… — довольно протянул мужик, присев рядом и обняв женщину. — Самогон рано или поздно всё и всех раскрасит. Ты мне и такой нравишься! Ну что за краса! Девица-оса, носик картошкой, дай ущипну немножко…
Женщина засмеялась, а мужчина потянулся за стопками. Оба уже и не помнили о маленьком сером комочке, страдальчески мяукающем у стены, о которую его шмякнул хозяин. Тихий печальный плачь котёнка никого в этом доме не трогал, а животное оплакивало улетевший вместе с мальчиком вкусный запах пряников и мандаринов, от которого свербело в носу, но он был всё равно приятнее тяжёлого духа табачного дыма и разлитого на столе самогона. Котёнок, сам того не понимая, оплакивал первый в его жизни почти наступивший Новый год.
Прошло полчаса, из комнаты стали доноситься развязанные весёлые голоса, и котёнок медленно пополз. Он знал: теперь-то хозяин ему и щёлки на побег не оставил. Но существовала и другая возможность выбраться. На кухне было окно, где вместо одного стекла торчала мягкая подушка, о которую серый раньше грелся. Она мягкая и податливая: это он выяснил когтями.
Серый комочек смело запрыгнул на табуретку и задел пустую бутылку, отчего она упала на пол, зазвенев. Котёнок затаился, ожидая наказания, но хозяин оказался слишком занят, а поэтому даже не обратил внимания на шум. Тогда серый комочек совсем осмелел и перепрыгнул на окно, где начал неистово драть когтями вставленную вместо стекла подушку.
Через полчаса вновь свободный котёнок выскользнул из ненавистного дома.
Теперь он не скрывался, а отчаянно кричал и звал Ваньку. Он вновь.
— Вот и ты, меховой комок! Попался! — раздался голос самого большого мальчика, который тоже бил Ваньку. Котёнок оскалился, зашипел и несколько раз с силой махнул когтистыми лапами. Но враг был в перчатках, и поэтому когти не причинили ему вреда.
— Ах так! — крикнул забияка, и котёнок съёжился от страха. — Эй, пацаны! Он пытается меня исцарапать!
— Совсем озверел, шерстяной комок! — раздался рядом голос его дружка.
— Да вапще безумная зверина! — крикнул третий подонок.
— У кого была петарда? А? — спросил главный. — Давай, доставай! Не жадничай! Ради такого дела не жалко! Посмотрим, как его разнесёт!
— На! — второй мальчишка протянул что-то первому, и тот начал привязывать это к котёнку. Тот брыкался и вырывался, как мог, но его силы оказалось недостаточно, чтобы освободиться.
— Всё! — крякнул здоровый, и кивнул дружку. — Поджигай!
— Я… не… — замялся тот.
— А ты? — кивнул здоровяк второму дружку, но и тот замотал головой. — Сопляки! Учитесь, как надо!
И, зажав котёнка рукой, главарь стал чиркать спичками.
— Эй! Изверюги! Семёнов, я тебя знаю! И отца твоего! А ну свалили по домам, утырки! — незнакомый голос раздался столь неожиданно, что пацаны выронили и спички, и котёнка, и стремглав бросились по улице. А зверёк метнулся в сугроб, за которым возвышался тёмный силуэт сарая. Маленький комочек хотел, наконец, затеряться среди поленьев и навсегда исчезнуть из этого страшного недоброжелательного мира.
— Лови его! — кто-то кричал вдогонку. — Не дай ему шмыгнуть в дыру!
А котёнок прыгал по сугробу, стараясь преодолеть вязкий снег, куда лапы погружались, а обратно выниматься не хотели. Прыг-прыг, и тёмное пятно дыры ближе, прыг-прыг, и вот-вот убежище поглотит его…
Но судьба распорядилась иначе.
Рука в варежке всё же ухватила тщедушное тельце, и котёнок неожиданно почувствовал знакомый запах пряников с мандаринами.
Ванька!
Серый комочек перестал брыкаться и что есть мочи замурлыкал. Надо показать, как ему хорошо! Тогда, может, этот ребёнок оставит его с собой…
— Ваньк, а Ваньк, — заговорил рядом тот же незнакомый и спокойный голос. Котёнок на всякий случай зашипел. — А ты мне сказал, что варежку потерял и найти не можешь?
— Ну да, варежку, — тихо и смущённо проговорил ребёнок, прижимая к себе маленький комочек. – Я хотел, чтобы ты мне помог его спасти…
— А ну, покажи свою варежку! Вытяни руки! Дай посмотреть-то!
Котёнок почувствовал, что его возносят руки — одна в варежке, другая без — и увидел незнакомое лицо взрослого перед глазами. Но оно не было страшным. Незнакомец улыбался, он поднял руку и мягко почесал котёнку где-то за ухом, отчего серый комок растаял и завибрировал, словно моторчик от детской игрушки. Да и пахло от незнакомца почти как от Ваньки – к запаху пряников и мандаринов только добавился другой – запах лекарств. Но и он был терпимее, нежели табачный или алкогольный.
Этому можно, этот хороший. Этот, как и Ванька, друг.
— Ну пошли домой, Ванятка! — сказал взрослый. — Скоро мама с работы придёт.
— А можно… — неуверенно протянул Ванька, но отчим все понял и продолжил за мальчика.
— Можно! Я с мамой поговорю, и она разрешит. А потом, пока мы накрываем на стол, расскажем ей, как твоя варежка помогла маленькому серому котёнку обрести дом.
— Ой, — внезапно мальчик вспомнил о варежке. — А как же?
— Да не расстраивайся! — махнул рукой мужчина. — Будет утро, выправим тебе новые варежки.
— Хорошо, — улыбнулся мальчик, и добавил: — А как звать будем нового члена семьи?
— Я бы придумал, — сказал взрослый, — но, по-моему, назвать должен ты…
— Пусть тогда… пусть тогда будет Варежкой!
— Варежкой? — удивился отчим, но улыбнулся и кивнул. — Пусть!
И Новый год они встретили вместе. Ванька, потерявший варежку и нашедший нечто большее, и Варежка, неожиданно обрётший Ваньку.
Чертенок
Сначала все складывалось как нельзя лучше для человека, не любящего высокотехнологичные покупки. Семен Павлович Варенников, сорока годин от роду, впервые за десять лет решился сменить старенький девятнадцатидюймовый телевизор на новый в пятьдесят. Вроде бы и прежний справлялся с работой отлично, да и Семен был вполне удовлетворен небольшим изображением, вот только друзья, иногда захаживающие на посиделки к холостяку, постоянно упрекали мужчину несовременностью и скупостью.
— Семен! Друган! — сетовали они, словно сговорившись. — Ты, как каторжник, себя совсем не любишь! Сорок лет, а о здоровье не заботишься! Посадишь зрение, сто пудово… Это чтобы мелкие детали в фильме рассмотреть, надо сильно постараться. Многое упускаешь…
— Сынок! — сетовала старенькая мама, будто подслушав разговоры Палыча с друзьями. Она приходила раз в неделю с инспекцией и желанием пожурить сына по всем поводам вместе взятым. В список ее стенаний входили и отсутствие в жизни старушки невестки, и внуков, и вечный беспорядок в квартире Семена, который она находила вне зависимости от степени чистоты квартиры, и, конечно же, маленький телевизор, «в котором нельзя нормально посмотреть любимый сериал». — Ну вообще ж ничего не видно! Поэтому и женщины к тебе не ходят!
Сперва Семен пытался объяснить матушке, что женщинам не нравится не отсутствие большого телевизора в его квартире, а, скорее, отсутствие опыта общения с дамами, естественная скромность сорокалетнего мужика и психологический блок, который установился в глубоком детстве под влиянием мамы. Ведь это она при любом удобном случае утверждала, что все женщины стервы и «никому своего пирожка никогда в жизни не отдаст», а он мальчик «хлюпкий и болезный». Но мужчина быстро понял, что любые отговорки для матери — лишь очередное подтверждение инфантилизма Семена. Поэтому давным-давно махнул рукой на такое положение дел и даже игнорировал многочисленные знаки внимания от дам с работы. Но вот, наконец, мужика допекли, и Палыч решился на обновление.
Консультант довольно оформил покупку, всунул в руки нервничающему Семену коробку с ЖК-панелью и предложил приходить в любое удобное время. Двери магазина разъехались в стороны, выпуская мужчину в яркий солнечный мир с модной покупкой.
Слегка обалдевший от новых ощущений немаленького приобретения Семен едва справился с невидимыми из-за «широкой диагонали» ступеньками, как на совершенно ровном асфальте почувствовал под ногами нечто живое и дико орущее. От ужаса Варенников подпрыгнул, руки как-то сами собой дернулись и подкинули телевизор еще выше, а тело еле успело увернуться от тяжелой высокотехнологичной штуковины, летящей прямо на голову.
Когда после падения в голове прояснилось достаточно, чтобы приподняться на локте, взгляду предстала картина разбитого телевизора в порванной коробке. Часть черных осколков осыпали асфальт вокруг недавнего приобретения. А на ярко-зелёном газоне в паре метров от Палыча сидел черный котенок и щурился от яркого солнышка.
— Ах ты па… — закончить гневную тираду не дал выбежавший из магазина консультант.
— В подобных случаях гарантийные обязательства не наступают…
— Ну и сволочь же ты, — дружелюбно сказал Семен котенку, а продавец-консультант почему-то обиделся…
— Ну, знаете ли! В следующий раз покупайте в другом месте! — возмутился мужчина в белой рубашке и алом галстуке и гордо удалился в магазин.
— Видать не судьба, — пожал плечами Варенников и отволок телевизор к ближайшему мусорному контейнеру.
В следующий раз Семен встретил этого котёнка через пару дней. Ну как «встретил»…
Мужчина ранним утром решил перебежать широкую дорогу в неположенном месте, так как опаздывал на работу.
Ничто не предвещало, как говорится. Палыч только поставил пакет с перекусом на травку и едва успел застегнуть ветровку, чтобы спастись от прохладного утреннего ветерка, как пакет сорвался с места в карьер и «поскакал» через дорогу. Нечто чёрное, прижав уши, мчалось впереди пакета.
— А ну верни бутерброды, скотина! — закричал Семен и сломя голову побежал за форсирующим дорогу перекусом. — Ах ты, черт чертов! Ах ты, скотина скотская! Я их для того, чтобы… а ты их… эх…
Визг тормозов ворвался в мир Семена и черного кота внезапно. Мужчина слишком поздно вспомнил, что на он дороге. И неожиданно для себя остановился прямо на пути автомобиля, успел попятиться и, сделав два шага, упал на асфальт, ожидая смертельной развязки, но бампер «Лады Ларгус» замер в двух сантиметрах от ног Палыча.
— Етить! — только выдохнул мужчина и, пока из машины пытался выбраться шокированный водитель, потряс кулаком в сторону уминающего чужой перекус черного котенка.
— Ты меня в могилу сведешь, чертёныш! Попадись мне еще!
— А мне кажется, он вас спас, — нервно заметил водитель.
— Правда? — зачем-то уточнил Семен, посмотрев в глаза незнакомцу с такой пронзительностью, что тот занервничал еще больше и засеменил ногами, отступая под защиту автомобиля.
— Я как увидел нечто… черное на дороге, сразу снизил скорость. А то бы… а то бы…
— О! Кажется, я и сам догадался, — кивнул Варенников с сарказмом в голосе. — Слава богу что вы не «а то бы», а то я и впрямь «того бы».
Через неделю, внемля увещеваниям и причитаниям матери, Варенников согласился на свидание с «очень особой девушкой, дочерью ее давней подруги». На вопрос «сколько особой девушке лет?», мать лишь таинственно улыбнулась.
— У женщин не спрашивают возраст, Сёма! А она… особенная! Впрочем, тебе не все ли равно? Ты ж помрёшь скоро, а так и не испытаешь этого сладостного чувства…
Помирать Семену, конечно, не хотелось, еще больше не хотелось помирать, не испытав сладостного чувства. Но совсем-совсем не хотелось выслушивать всякую чушь от заботливой мамы. Посему ради эксперимента, чтобы собрать доказательства, что дама не совсем особенная, а как и все обычная, Палыч согласился на одно свидание.
И вот день встречи. Вечерний ветер шелестел листьями липы. Сквозь них пробивались алые лучи предзакатного солнца. Немногочисленные прохожие очень кстати решили как можно дальше обойти место встречи двух «юных» сердец. Семен стоял у киноафиши, а по аллее шла особенная девушка лет под пятьдесят и улыбалась. Палыч улыбнулся в ответ, поднял, как шпагу, на вытянутую руку букет желтых хризантем и пошел навстречу девушке. И…
— Ты! — восклицание само вырвалось из уст, когда на тротуар между потенциальными влюбленными на дорогу вышел черный котенок. От злости у Семена свело скулы, а особенная мадам в этот момент тоже остановилась и с выражением ужаса на лице попятилась. Кот, недолго думая, гордо пересек тротуар и исчез в траве.
— Маргарита! — окликнул Семен удаляющуюся даму и услышал в ответ лишь:
— Мы не подходим друг другу!
— Как это? — опешил мужчина. И почувствовав прилив краски к лицу, разозлился. Закричал: — Но как же так! Это же вы меня позвали на этот фарс! Это вы все начали и так… так позорно бежите!
— Ох, не принимайте близко к сердцу, — крикнула особенная дама, на мгновение остановившись. — Вселенная мне открыла правду! Это все черный кот. Он предвестник несчастья. А значит нам с вами не по пути. Быть беде…
— Что, простите? — побагровел от гнева Палыч. — Вселенная? Беде? Вы в своем уме?
— Всего хорошего! — попрощалась Маргарита и, развернувшись, быстро засеменила прочь.
— Нет уж, постойте! — крикнул Семен и побежал за дамой. — Я хочу закончить начатое! Не соизволите ли прогуляться со мной, уважаемая!
— Не соизволю! — взвизгнула женщина и, подхватив руками юбку, побежала. Семен первый раз видел, как бегает пятидесятилетняя женщина. И сильно удивился скорости, с какой особенная дама покинула место встречи и зону свидания. Ему оставалось лишь грустно прошептать: — Твою же лужу…
Через пол часа начался легкий летний дождь. А еще вечер плавно окутал скверик темнотой. Варенников купил в магазине бутылку водки и нарезку колбасы и промокший один сидел на лавочке под липой. Он не плакал и не расстраивался, но на душе было погано и скребли кошки.
Такие маленькие и черные, если что.
Конечно, он и сам не хотел никаких свиданий, но все же. Он что не человек? Почему жизнь так с ним обходится? И почему к нему прицепился этот чертов котенок? Неужели сам Сатана прислал это животное, чтобы скорее сгубить никому не нужного Варенникова? Мужчина тяжко вздохнул и выпил первую стопку. После он потянулся к закуске, и рука вдруг наткнулась на нечто мягкое и теплое, и оно сразу же замурлыкало на весь двор.
— Ну ты блин, даешь, — прошептал Семен и улыбнулся. — Если бы я был Маргаритой, то тебе бы тяжко пришлось, Чертенок. Ведь она верит в приметы, а по ним ты страшный зверь, получается. Но к твоему счастью, Маргарита убежала как заправская спортсменка. Я даже в школе никогда так не бегал. Хех.
Чертенок тем временем трескал закусь Сёмы и урчал от удовольствия, а мужчине пришлось ждать своей очереди. Но едва котенок закончил, подошел к Варенникову и забрался на руки.
— Эх, чудо-чудное, — сказал Семен и прижал зверя к груди. Тут рука наткнулась на что-то твердое, и мужчина посветил фонариком.
— Да ты ж домашний! — воскликнул Палыч и прочитал адрес на ошейнике. — Да и вообще — местный. В соседнем доме живешь… Оказывается, и имя у тебя есть. Пушок. Вот дела! А ну пойдем-ка прогуляемся, друг.
Варенников поднялся и быстрым шагом пошел вдоль домов, совершенно забыв о бутылке.
Дверь открыла миловидная женщина с большими глазами. Она удивленно хлопала огромными ресницами и, раскрыв рот, долго молчала, подбирая слова. Мокрый Семен стоял в дверях и обнимал черного котёнка. Лишь маленькая мордочка выглядывала из-за рукава и жмурилась сонными жёлтыми глазами. Наконец, Пушок мяукнул, и женщину отпустил столбняк. Она широко улыбнулась и протянула руки. Приняла «потеряшку» обратно и предложила Семену зайти.
— Ой, знаете, я сегодня немного выпил, — оправдывался Варенников, зная, что слабому полу подобное состояние мужчин не нравится, — поэтому пойду, пожалуй.
Но женщина улыбнулась и настояла:
— Это ничего страшного. Сегодня можно. Правда! Ведь у нас сегодня праздник.
— Какой? — удивился Семен.
— День черного кота, — заговорщицким шёпотом сказала она и добавила: — День найденного черного кота. У меня тут настойка как раз настоялась. Заходите! Отметим.
И Варенников согласился…
Алые зайчики
— А ты чертовски красива! — пробормотал лейтенант Олешко, разглядывая скинутую начальником на смартфон фотографию пропавшей девушки. Елена Измаилова. Жена кандидата в депутаты чего-то там… Одета в чёрное с красной юбкой платье. Двадцать пять лет, завораживающие карие глаза с длинными ресницами, не крашенные пухлые губки, чёрные вьющиеся волосы. Семён некоторое время откровенно любовался девушкой, потом добавил:
— Почему же всё самое страшное и опасное всегда случается с самыми красивыми? Как и самое необычное? А впрочем, понятно. Красота притягивает всяких похотливых «ценителей», которые могут и убить за красоту… просто за то, чтобы к ней прикоснуться. А уж маньяков в мире не счесть. Ещё этот… так называемый муж, мать его! За красотой следить надо! Беречь и лелеять! И… и… стеречь, защищать и не спускать глаз… А может, он и охранял? — страшная догадка внезапно осенила чело Семёна и усеяла складками. — Может, потому Елена и сбежала, что муженёк слишком трясся? А?
— Это мысль! — согласился с собой лейтенант. Поправил воротник коричневой замшевой куртки и пошёл дальше — вверх по крутому склону берега. Чёрное море бурлило и пенилось. Холод распространялся вместе с продирающим до костей северным ветром. Накрапывал мелкий дождь, а вечернее алое солнце изредка раздвигало рваные серые тучи яркими лучами, оставляя в глазах нестерпимые блики. Если бы не «срочное дело» от каплея Верёвкина, то у Семёна продолжался бы отпуск в компании жены и маленьких детей. Удовольствия, конечно, отпуск приносил всего ничего, так как Олешко проводил его в сугубо бытовом уныло-трудовом варианте, иногда развлекаясь телевизором, но зато дома сейчас было тепло и сухо, и в помине нет никакого сырого берега.
Камни частенько катились из-под ног, но Семён упорно лез по узкой тропе вверх, раз за разом вспоминая сказанное Верёвкиным:
«Сёма, выручай! Запрос от Измаилова, человека очень уважаемого и влиятельного. Безумно её любит, говорит. Хлопотал, нет, настаивал, побыстрее найти жену, так как жить без своей красы не может…»
— Ну да, как же, — пробормотал Олешко. — Ключевое слово здесь «безумно». Знаем мы таких. Настолько не может жить без Елены, что не чурается никаких методов, чтобы заставить сидеть дома. Иначе бы и не пикала, и уж точно не побежала бы с охраняемой территории да от хорошего мужа. Зачем рисковать его расположением? Это, знаешь ли, как надо разобидеться, чтобы решиться на побег, и ведь прятаться потом не пойми где…
«И что ещё удалось вытянуть… — казённым монотонным голосом продолжал каплей, когда по смартфону объяснял Семёну обстоятельства происшествия. — Знаешь, во-первых, она детдомовская. Ну из того, что на берегу моря. Да-да, «Черноморская сказка». Там росла, пока семь лет назад муж не приметил… И, во-вторых, она слегка не в себе. У Измаилова имеется справка на неё о недееспособности. Диагноз, нечто типа шизофрении с ярко выраженными галлюцинациями. С детства постоянно что-то странное видит и замечает, что другие, увы, не подтверждают. Ты прогуляйся, Сёма, до «Сказки», пока мы будем отрабатывать версии «заказухи» и похищения с целью выкупа, поспрашивай там. Это единственное место, где её знают и могли бы приютить. Конечно, вряд ли она туда пойдёт, но вдруг?»
— А сразу у Измаилова уточнить, не обижал ли он свою красавицу? Но такие всегда вне подозрений, да? Депутат… народный избранник… Нет же, вытащили из отпуска, иди, мол, куда глаза глядят, и ищи…
«И, Сёма, из, скажем так, необычного… Цитирую мужа: «Следуй за алыми зайчиками». Ты главное Семён, поспокойней. Не ори. Помни: ты в отпуске. Отдыхай, набирайся сил. Просто проверь детдом, лады? Что такое «алые зайчики» даже муж не знает, но говрит, что видел накануне в её комнате гранатовый свет, а когда вошёл, ничего подозрительного не заметил. Говорила она о них в припадке помешательства, но на всякий случай надо иметь в уме».
После слов об алых зайчиках Олешко очень выразительно предложил начальнику проверить представительного муженька у психиатра или нарколога, но каплей, сославшись на срочность, повесил трубку.
— Зайчики… зайчики… алые… что же вы, нахрен, такое?
У Олешко была только одна ассоциация — это солнечные зайчики. Но гранатовые? Почему такие-то? Может, девушка любила поджигать всё вокруг? Кайфовала, а потом на фоне своей шизофрении и ловила некие зайчики алого цвета? Но тогда надо было не Семёна посылать, а отряжать полностью укомплектованный набор пожарных с машиной или, на худой конец, медбратьев с соответствующим опытом. Или то просто вспышки, от которых в глазах появляются световые пятна? Олешко как раз видел одну такую вспышку, когда подходил к «Сказке», но чем та вызвана, не понял.
Впрочем, Семён не верил, что после посещения детдома найдёт девушку. Так и произошло. Те, кто её помнили, кивали: «Да, жила когда-то немножко странная такая. Да, зайчики какие-то упоминала. Нет, не видели ни сегодня, ни последние лет семь — восемь с тех пор, как выпустилась. Были с ней происшествия какие-то, но с кем из давно забытых и покинутых родителями детей не случается происшествий? Сама по себе сдача ребёнка в детдом уже нечто экстраординарное…» В подтверждение из соседней комнаты выглядывали любопытные и настороженные глаза детей всех возрастов.
«Чего этот странный дядька здесь забыл?»
Дело для Семёна было почти закрыто, но неожиданно самая старая воспитательница вспомнила, что девушка в детстве любила бродить в одиночестве по берегу или сидеть на обрыве и смотреть на море, и после исчезновений её всегда находили на берегу.
— То есть, — решил почему-то уточнить у старушки Семён, — у неё была натура беглянки?
— Совершенно верно, молодой человек, — сообщила бабулька, уставившись на Олешко огромными глазами за толстыми стёклами очков и потрясла высохшим пальцем. — Она любила одиночество, была тихоней, а также постоянно пропадала из своей комнаты, когда её наказывали.
— А как исчезала? — спросил Олешко.
— Да никто не знает и по сей день, милок, — развела старушка руками. — Но многие дети да и воспитатели видели алый свет… ну будто моргает, но ты не можешь этого сказать с полной уверенностью и боишься поведать хоть кому-то, чтобы не выглядеть идиотом…
— А вы не страшитесь?
— Что ты, что ты… Мне почти семьдесят. Чего мне такой трястись-то? Уж точно не того, что обо мне придумают.
— А из-за чего она могла сбежать? У вас есть какие-то мысли?
— Конечно. Свобода и непонимание, — ответила старушка. — Аккурат этого ей и не доставало, когда она была здесь воспитанницей. И именно этого ей будет не хватать всегда. Что бы ни случилось, ответ кроется в её свободолюбии…
Олешко мысленно очень недовольно выругался: ведь знал же, что муженёк тот ещё фрукт и, скорее всего, в бегстве жены виноват он сам. Вон и справку из психушки наверняка он сам как-то незаконно оформил, чтобы держать красавицу на привязи… Но Семён всё же решил под вечер посетить излюбленные места Елены, ведь лучше в отсутствие мужа найти девушку и успокоить её, чем связываться с этим тираном и лишь зря напугать… Да и, может, много чего интересного про этого Измаилова расскажет.
Лейтенант начал с обрыва, так как оттуда виден и берег на несколько километров. И вот после утомительного подъёма Семён здесь, но единственно не хватает беглянки… Пляж резко заканчивался, а высокий берег обрывался и нависал над глубокой водой, а чуть дальше, словно оторванные от кряжа, из моря торчали чёрные скалы. О них разбивались волны, поднимая брызги и катая тонны гальки туда-сюда по берегу, отчего громоподобный гул возносился над пляжем. Ветер продирался сквозь плотную ткань осенней куртки, будто она состояла из марли. Но отсутствие девушки не заставило Олешко тотчас уйти. Что-то остановило.
Семён некоторое время стоял, вжав голову в плечи и пытаясь согреться, и смотрел на бушующие волны и низкие тяжёлые тучи, сквозь которые иногда пробивался луч красного закатного солнца, и думал:
«Свобода! Как же хорошо оказаться в одиночестве хоть на полдня и вспомнить, что ты пришёл в этот мир жить, а не смотреть телевизор, и, конечно, научить жить и детей. А ты… ты деградируешь и это же передаёшь детям… Неужели девушка стремилась к самостоятельности как равноценной замене свободы?»
На этот вопрос не было ответа, как и девушки.
— Надо привести сюда детей, — наконец, прошептал Семён и хотел уже было развернуться и уйти, как на чёрных скалах в воде что-то мелькнуло. Алое…
«Неужели это она? Неужели она разбилась о камни? Нет, конечно! Камни слишком далеко от берега! Наверное, туда её выбросило море… уже мёртвую…»
Накрапывал мелкий дождь и создавал в воздухе лёгкую водную завесу, более прозрачную, нежели туман. И всё равно, Олешко не мог различить, труп ли там на камнях? А если нет? И девушка прямо сейчас нуждается в его помощи? Поэтому Семён быстрым движением скинул ботинки, а потом, несмотря на холод, куртку. В море они станут лишним балластом. Лейтенант бросился с обрыва в бурлящую воду и поплыл настолько быстро, насколько позволяли бешеные волны.
Неистовые волны то кидали мужчину к берегу, то оттаскивали, стараясь утащить на дно, но Олешко сражался как истовый спасатель, недаром всю жизнь прожил возле моря и плавать умел, что истинный спортсмен. Семён не дал особо высокому валу утащить себя в море и зацепился за камень. Несколько мгновений висел на скале, отдыхая, а потом подтянулся. Ещё и ещё, пока не встретился со взором красавицы.
В жизни, даже намокшая и продрогшая до костей, она выглядела ещё краше. Наверное, так действует на человека избавление от заточения и открытый мир, который обступает, словно зовёт — живи, сколько и как угодно, я весь твой… И тогда человек преображается, и в нём появляется некий внутренний свет, который возвышает над понурой жизненной маской. И уж тем более никакого безумия в глазах.
— Стой, — прервал затянувшуюся молчаливую паузу Семён. — Не прыгай! Он не сто́ит того! Напишешь заявление, оформим, и он сядет…
— За что? — девушка крикнула изо всех сил, стараясь перекричать шум взбунтовавшегося моря. Алые полы чёрно-красного платья хлопали на ветру. — Он был мне лишь трамплином… необходимым злом, что подталкивало к побегу и заставляло упорно желать свободы! Тренироваться…
— Что? Но он же… — Олешко не понял ничего из сказанного. Мужчина сделал движение, чтобы ещё подняться, но девушка остановила его жестом.
— Тебе лучше остаться там. Алые зайчики близко. Я чувствую, как закат открывает двери…
— Какие зайчики? — крикнул в отчаянии Семён. Может, он ошибся? И девушка всё-таки тронулась умом? — Какие двери?
— Ворота в другой мир, — ответила та и, не дожидаясь глупых вопросов, заговорила быстро, словно стараясь поскорее объясниться, потому что что-то должно произойти. — Видишь ли, незнакомец, я всегда была изгоем. Белой вороной, если хочешь. Однажды в детстве во время вечерней прогулки я увидела то, что никто и никогда не ведал. Закатное солнце создало вокруг себя странную ауру, похожую на марево в жаркий летний полдень, и будто открылось окно в другой мир… Там, в море, где солнце почти коснулось горизонта, росли деревья, поднимались горы, возносились сказочные замки. Но до них было не добраться... Я поняла, что мир устроен иначе, и стала пробовать, прикладывать все силы, тужиться… Ведь если у меня получилось увидеть, что не замечали другие, то обязательно должно выйти и, что прочие не умели. В алых всполохах энергии кроется моя тайна. Первый раз переместиться в пространстве удалось в восемь лет. Но недалеко, в соседнюю комнату. Я там страшно напугала мальчика и прослыла странным ребёнком… Но мне не было дела до ярлыков. Я почувствовала вкус воли. Нет, не той, что понимают под этим словом жители этого мира. Я почувствовала свободу без каких-то рамок вообще. В будущем, поняла я, смогу убежать не только из приюта или от ненавистного мужа, но и дальше… Из ненавистного мира!
— Но это же глупость! — Семён попытался было объяснить девушке, как она заблуждается, но Елена прервала.
— Да, много было плохого и неудачного. Меня невзлюбили в «Сказке», также меня заточил дома муж, но я старалась. Я отрабатывала технику перемещений в пространстве, и никто так и не смог мне помешать. Наверное, из-за того, что не понимали моих устремлений, или не хотели понять. Но вот долгожданный момент и настал. Я ждала и воспользовалась клеткой, чтобы тайком научиться летать! И теперь я по-настоящему свободна!
— Ты главное, держись! — крикнул в ответ Олешко. — Если не замёрзнем, то нас скоро найдут. Каплей знает, где я, нас быстро отыщут и спасут…
— Меня спасать не надо, — помотала головой девушка и усмехнулась. Впервые в жизни Семён видел столь ясную лучезарную улыбку. — Я давно избавила себя сама. А вот тебе лучше остаться там, где стоишь, иначе будет больно.
— Ты мне угрожаешь? — удивился Олешко, но девушка помотала головой и улыбнулась.
— Нет же, глупенький, — сказала она и отвернулась. Последнее, что услышал Семён, было: — Бояться надо алых зайчиков…
Мужчина испугался, что у девушки началось обострение, и бросился вперёд, но внезапно налетел мощный порыв ветра, и лейтенант еле удержался за острые камни. Через силу Семён едва приподнялся над вершиной, и изумлённому Олешко открылась удивительная картина.
Алое солнце словно пробило светом тяжёлые тучи и вместе с ними будто открыло портал в другой мир. Девушка оказалась права: ничего подобного Семён в жизни не видел. Ничего прекраснее и удивительнее… По мере спуска красного диска к горизонту мираж вокруг разрастался, и стали видны тёмные контуры тех самых гор, деревьев и городов, о которых говорила девушка. А Елена подняла и протянула руки к солнцу, будто упрашивая его забрать с собой в другую страну…
Алая вспышка сбросила Олешко со скалы, завертела в воздухе и ударила о воду…
Семён тут же очнулся от холода и едва не завыл от боли. Ломило всё тело, ведь алым импульсом лейтенанта стряхнуло со скал, перекинуло через воду и бросило на берег. Как не убило-то… Наверное, вода слегка приглушила удар. Тьма подмяла под себя мир, и девушки, конечно, нигде не было видно. Из необычного: перед глазами до сих пор плясали алые зайчики…
Когда Олешко, промокший до нитки и продрогший до костей, добрался до детского дома, его встретила воспитательница. Внутри окутали казёнными одеялами с тремя полосками, вручили в руки кружку с горячим какао и вызвали полицию. Через полчаса в двери влетел каплей с мужем девушки. Едва завидев Семёна, Измаилов набросился на него, схватил за грудки и начал трясти. Лейтенант лишь презрительно улыбался.
— Она сорвалась со скал и утонула, — сообщил он подоспевшему каплею. — Я не мог ничего сделать…
— Ты и не пытался, мразь! — закричал Измаилов. — Я посажу тебя! Я надолго упрячу тебя за смерть моей жены!
— У тебя её не было, — тихо сказал Семён и столь красноречиво посмотрел на мужчину, что тот испугался и поник. Понял: Олешко прекрасно знает, что Измаилов делал с супругой… — У такой мрази никогда не будет настоящей жёны. Рабыня, наложница, послушница, но истинная половинка — ни в жизнь…
— Ты что-то знаешь? — спросил каплей.
— Да, — кивнул Семён и закашлялся. — И тебе потом расскажу. Дело можно сворачивать, девушку не найдём, а вот с этим хреном стоит повозиться… и узнать, кто и как ему выписал липовую справку на совершенно здоровую девушку?
Когда разгневанного Измаилова успокоили и отправили домой, Семён достал из кармана разбитый и промокший смартфон и улыбнулся.
«Надо бы детей на берег сводить! Сколько лет здесь проживаю, а никогда не замечал этой красоты. Пора на жизнь взглянуть под другим углом и выбраться, наконец, вместе с семьёй из клетки повседневности».
Если дети спросят, Семён с уверенностью скажет, что другие миры существуют. Чудесные или нет, плохие иль хорошие, но они есть, и есть люди, которые там живут и могут перемещаться меж мирами.
Разве не поразительно? И ведь эти чудеса настолько близко, буквально рядом, что удивительно вдвойне.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге