Как Слонёнка ветром сдуло

Глава 1

Несмотря на бело-серую пелену снега, тумана и поземки на летном поле, перед глазами Егора стояла ВПП базы Баграм – длинная полоса бетона с черными следами от резины шасси самолетов, приземлявшихся там в то время особенно часто, затянутая в каменный мешок гор, вечно серо-зеленых, и вечно раскаленных на солнце, отчего воздух был совершенно непригодным для крупных лайнеров, тем более тяжелых транспортников. Машина на подъеме и разворотах не держится, двигателям постоянно жарко, тяги нет, температуры на границе допустимых… видимость – да, у летчиков такая называется «миллион на миллион» - далеко вперед, и далеко вниз и вверх – никаких помех, ни облачка, ни тучки, только тень твоего же самолета, скользящая по камням внизу, и палящий, огненно-красный диск – вверху, а между ними – бесконечное, синее, темнеющее к самому верхнему своему краю - небо…

Да, о такой видимости здесь, на Севере страны, приходится только мечтать – вечный холод, снег, нелетная погода, дарящая редкие «окна» допустимого минимума, в которые экипажи и прорываются, чтобы успеть отвезти на еще более далекий и неприветливый Север продукты, топливо, технику – все, что там необходимо, но иным путем, кроме как по воздуху, там появиться большую часть года не может.

Сегодня борт АН-26Б, под командованием опытного пилота, командира воздушного судна Егора Трофимова, должен был доставить из Дудинки на остров Диксон продукты питания и какой-то специальный груз для метеорологической станции, он был опломбирован, досмотр запрещен, да и не так уж это интересно, что там эти предсказатели погоды себе заказали – главное, чтобы по общему взлетному весу проходили и центровка была правильная, а за этим следит техник по погрузке и оборудованию – Андрей Скорый, за свою фамилию постоянно являвшийся объектом шуток на тему времени загрузки борта. Так или иначе, прием грузов мог занимать разное время, но Андрей дело свое знал, и проверять за ним никогда не приходилось – все закреплено, отцентровано, как по учебнику, на взлете и посадке не двигается, пилотам не мешает - что еще нужно? Верно, только совпадение минимально допустимой погоды на вылете и посадке…

В те времена, о которых Егор теперь вспоминал, он летал вторым пилотом на большом, красивом АН-12БП – транспортном самолете, который Российская армия активно использовала во время войны в Афганистане. Технически его борт был грузовиком, но в то время за соблюдением норм и правил строго не следили, поэтому приходилось возить и личный состав, молодых ребят – призывников, и БТРы, и прочие грузы самого разного назначения. К тому самолету у Егора остались только глубокие, теплые чувства – большой, четырехмоторный, шумный, мощный, вместительный, внушающий уважение лайнер, разработанный талантливым человеком и его командой для своей страны, в которой далеко не всегда нужно взлетать и садиться на ровные асфальтовые полосы, без перегруза и с качественным топливом в баках. В условиях того конфликта же, для безопасности своей и тех, кто был на борту, пилоты даже придумали особую схему захода на посадку на ВПП, находившиеся в горах - так называемую «афганку», когда самолет по спирали с высокой вертикальной скоростью спускается к торцу полосы, после чего довольно резко выравнивается и садится – как правило, с большими перегрузками, не всегда укладывающимися в руководство по летной эксплуатации завода-изготовителя… летчики шутили, что такое только семейство Антоновых и Ильюшиных и выдерживает… во многом это было правдой – редкие американские самолеты, тот же Геркулес, к примеру, к таким пассажам готовы не были, и, после одного-двух подобных заходов, отправлялись на вечную стоянку с тяжелыми деформациями и преждевременными усталостными трещинами металла.

Должность КВС Егор получил так же на АН-12БП, но в самом конце конфликта, поэтому именно командиром экипажа летал совсем немного, но общий налет на транспортном самолете у него был приличный.

Сегодня же он был командиром экипажа небольшого, тоже транспортного борта, с которым – не смотря на некоторые его семейные проблемы – справляться было намного проще, чем с вдвое большим предшественником. Команда, которая, к слову, подобралась отличная, дружная и опытная, окрестила своего трудягу Слонёнком, взяв за оригинал слонёнка из мультика про тридцать восемь попугаев – очень уж он по характеру был похож – тихий, умный, трудолюбивый, но с принципами.

Рейс был самый обычный – в Дудинке загружаем то, что необходимо Диксону, там – отдаем, и обратно. При дальности в тысячу двести километров при максимальной загрузке, до Диксона всего семьсот километров – можно даже баки полностью не заливать. Однако, чтобы в точке назначения не терять больше времени, чем это было необходимо, Егор предпочитал здесь, на старте, заправиться до полного, чтобы хватило и на обратный путь – ведь оттуда грузов не заявлено, а значит, полетим пустыми, то есть и расход будет меньше. Штурман, Леша Кущев, всю жизнь вместе со своим другом, также членом экипажа Егора, техником Виктором Павловичем, отлетавший на почти всем семействе Антоновых, расчеты КВС подтвердил. На том и решили – здесь до крышечки, обратно придем пустыми, налегке. Благо, вес груза до максимального взлетного не дотягивал.

Итак, Андрей проследил за загрузкой, центровка в норме, баки полные, стоим на предварительном, ждем – по северному обыкновению – окошка, когда погода дотянет до минимума, и бегом на взлет. Бортрадист Григорий Юрков сосредоточенно смотрит в центр своей панели – взгляд пустой, он ждет, когда у него в наушниках прозвучит заветная фраза «борт 6809 взлет разрешаю!». У Егора руки привычно лежат на РУДах, как только Гриша поднимет палец вверх – двигаем их вперед до упора и бросаем педали. А дальше – как по нотам – отсчет скорости вторым пилотом – решение – отрыв – убрать шасси, закрылки… и эта белая мгла, поземка, останется внизу, а перед глазами замрет в обманчивом покое светло-синее небо и размытый до желтизны сыра диск солнца. В эти моменты и жил Егор, жил по-настоящему, как, вероятно, любой летчик.

Вдруг глаза Гриши загорелись – в эфире звучит долгожданное разрешение.

- Ребята, поехали! – голос Егора звучит уверенно и радостно – управление справа, контроль слева, Костя, внимательно, на тебя вся надежда – не напомнишь про скорость принятия решения – так и поедем по земле до Диксона…

В кабине смешки Гриши и Виктора Павловича – второй пилот Костя Зиновьев молод, налет небольшой, но для региональной авиации вполне достаточно для второго пилота. Парень внимательный, работает и обучается отлично – шутки про его возраст – просто шутки, вся команда работает, как прекрасно отлаженный механизм. Карты читаются бегло, потому что необходимые действия выполнены еще до прочтения, в общении с радистом или техником иногда достаточно взгляда или части фразы – все понятно и так.

Высоту набирали чуть дольше обычного, Слоненок почти максимально загружен, и ветер встречный, да и топливо перерасходовать не хотелось. АН-24 позволяет летать на высотах до семи с половиной километров, но рейс короткий, выше пяти тысяч подниматься смысла нет. Тряска пропала, машина загудела винтами, которые при взгляде на них крутились с паузой в верхнем положении – забавно выглядит, особенно, когда осознаешь реальную скорость их вращения.

У Слоненка была одна особенность – очередная идея мудрого конструктора – в гондоле правого турбовинтового двигателя был установлен один турбореактивный, играл роль помощника, при необходимости – добавлял тяги при взлете, а также мог работать на земле, как временная силовая установка, даже при выключенных главных двигателях, обеспечивая на борту напряжение, работу всех систем, вплоть до климатической установки.

Сегодня при взлете его не запускали – никуда не торопились, а топливо стоит экономить – еще обратный путь.

У экипажа была традиция – в полете, Виктор Павлович, как правило, начиная с некоторого вопроса, рассказывал историю по теме авиации – либо о какой-то ситуации, в которой принимал участие сам – тридцать лет опыта давали себя знать – либо о том, что читал или слышал от коллег и друзей, многие из которых тоже имели огромный стаж работы в небе. Сегодня объектом своего повествования он выбрал Костю…

- Скажи, Костя, а ты слышал о том, какой самолет бомбил Хиросиму и Нагасаки?

Костя повернулся к пульту Виктора Павловича, удивленный тем, что тот обратился именно к нему.

- Конечно, Виктор Павлович, это был американский бомбардировщик Б-29.

- Верно, верно… а скажи, пожалуйста, в СССР не было аналога этой машины?

Тут задумался даже Егор, поскольку времена, когда это происходило, он, разумеется, не застал, и на самолетах, существовавших тогда, никогда не летал. Конечно, дальняя авиация у Советов была, в основном производства Туполева, из них потом, по русскому обычаю, делали пассажирские самолеты – вон ТУ-114, например, бывший бомбардировщик ТУ-95…А на нем ведь сам Хрущев чуть ли не со всем правительством в Америку летал… Там еще трап не могли найти нужной длины – Генеральный Секретарь по лесенке спускался – стойки шасси у пассажирского самолета оказались слишком длинными, подозрительно похожими на тот самый бомбардировщик… Егор решил подогреть интерес коллектива, чувствуя приближение истории.

- Виктор Палыч, не томи, неужели и тут слизали у американцев?

- Еще как, да тут важно не то, что слизали, а как, и что потом из этого получилось… - Виктор Павлович повернул кресло к кокпиту пилотов, уселся поудобнее, и продолжил:

- Когда война закончилась, всем было понятно, что ни США, ни Англия с нами дальше дружить не собирались – один раздел Германии чего стоит в политическом смысле, не говоря уже о временах освобождения Чехословакии, когда войска нашей армии чуть не начали боевые столкновения с частями Эйзенхауэра… Сталин прекрасно понимал, что авиация важна, что за этим значимая часть военной мощи любой большой страны, и СССР – в первую очередь. Так вот, однажды в Кремль вызывают Туполева. Тот приезжает, ведут лично в кабинет Сталина. Вождь встречает и говорит, что отдает для изучения Туполеву самолет – В-29, американский. До сих пор не до конца известно, как он тогда попал в Союз. Туполев самолет изучил, и позже визит к Сталину повторился.

И вот ситуация – Сталин задает прямой вопрос Туполеву, и просит ответить честно – какое впечатление произвел в профессиональном смысле В-29 на КБ. Андрей Николаевич прямо отвечает, что самолет хороший, надежный, сделан отлично. Сталин улыбается и говорит – значит, товарищ Туполев, вам нужно сделать такой же…

Говорят, когда конструктор сел в машину, то сказал водителю – вот теперь или пан, или пропал…

И вот, Костя, представь – несколько месяцев в КБ разбирали этот В-29, с особой осторожностью, описывали и фотографировали каждую деталь, после чего вызывали руководителей профильных заводов и отдавали для повторения все эти вещи. Многие из них были сделаны из материалов, с которыми наша промышленность или почти, или совсем не работала – известны случаи, когда перед самим Туполевым директора заводов стояли на коленях, умоляя разрешить заменить тот или иной механизм на аналог, изготовленный из другого материала…отказывал, всегда отказывал. В результате получился самолет, практически полная копия В-29 – дальний бомбардировщик ТУ-4, классная, надежная машина, летавшая много лет. Но дело даже не в этом – то, что ради этого самолета сделали с отечественной промышленностью, позволило иметь в будущем тот уровень авиации, самолетостроения, которые есть сегодня. Представляешь, сколько сил и времени на это потратили?...

История Виктора Павловича впечатлила всех членов команды. После непродолжительного обсуждения, экипаж начал травить байки – по обычаю мужской компании, связанные с работой, и не очень.

Однако, рейс был небольшой, и вскоре состоялась посадка на аэродром Диксона, известный с тридцатых годов прошлого века. Советская власть использовала его тогда для дозаправки военных бортов. Понятно, что сегодня аэропорт стал больше, как и население на острове.

Разгрузка прошла штатно, экипаж успел выпить кофе в небольшом здании аэропорта, а поскольку обратно грузов не было – спустя пару часов Егор со всеми членами команды уже занимали свои места в кабине, готовясь к вылету обратно, в Дудинку. При чтении карт командир решил снова передать управление на весь полет второму пилоту, сделав соответствующее заявление для бортового самописца. Костя посмотрел на него с благодарностью.

Взлет и набор высоты прошли штатно, экипаж расслабился, Виктор Павлович предложил сыграть в преферанс – он был страстный охотник до этой игры, об этом было известно всем присутствовавшим, поэтому Егор приказал Косте оставаться за штурвалом, включил автопилот, а сам, вместе с тремя коллегами, вышел в грузовой отсек, где на импровизированном столике – Виктор Павлович для таких случаев брал в рейс набор садовой мебели на четверых – команда приступила к игре.

Костя первое время внимательно следил за приборами – как автопилот поддерживает высоту, скорость, как работает триммер, как себя ведут двигатели. Все было в норме, и его взгляд все чаще цеплялся за ледяные торосы, которые начинались за пару сотен километров до побережья моря, и росли по мере приближения к нему. Форма у них была всегда причудливая, как будто волны застыли от мороза, наступившего внезапно, скованные в движении, восстав из своей стихии и не успев вернуться обратно, выбросив брызги и пену. Часто похожие между собой, они никогда не повторялись, лишь уменьшаясь в своем размере по пути удаления от северных морей и приближения к их цели – городу Дудинка. Костя хорошо помнил, как примерно через полчаса после взлета, они появились под самолетом, сопровождая их почти до самой посадки на Диксоне – остров же так близко расположен к материку.

Однако, судя по времени, они должны уже пропадать – минут через пятнадцать пора начинать снижение, а торосы такие же, как при взлете из аэропорта Диксона.

Костя проверил курс – его лоб покрылся ледяным, липким потом. Тот самый ветер, который мешал им при взлете из Дудинки, и на который они рассчитывали, как на помощника на обратной дороге, изменился, пока они разгружали Слонёнка, и теперь оказался сильным боковым справа по курсу. Пока Костя, исполняя обязанности командира экипажа, наслаждался видами крайнего Севера страны, самолет отклонился от курса на целых пятнадцать градусов, и теперь летел на двести километров левее трассы.

Костя выбежал в грузовой отсек.

- Егор, Алексей, займите свои места пожалуйста! Мы давно идем левее курса, нужно рассчитать маршрут возврата в Дудинку.

Штурман Алексей Кущев первым вошел в кабину.

- Костя, куда ты смотрел?! Ты же знаешь про топливо, как ты мог такое уклонение пропустить?! – Егор был в шоке, хоть и пытался не подавать виду – при критической ситуации важно спокойствие и слаженные действия команды – потом будем разбираться кто чего не заметил, людей и машину нужно вернуть на землю.

- Лёша, насколько все плохо?

- Командир, уклонение пятнадцать градусов, расстояние до ВПП с учетом коррекции курса - двести семьдесят километров, вместо расчетных восьмидесяти пяти, топливо на исходе, по мои подсчетам хватит от силы на двести километров, это максимум, при правом развороте пойдем со встречным ветром, там и двухсот не будет.

- Костя, выполняй правый, эшелон не меняй, вдруг высоты хватит - дотянем, после разворота двигателям малый газ.

Егор отдавал приказы четко и ясно, но в душе царило волнение – он понимал, что скорее всего, топлива до ВПП не хватит. Планировать с зафлюгированными винтами до посадки почти сто километров – нереально, забираться на семь тысяч – рискуем сжечь остатки керосина и войти в сильный встречный ветер, а если еще и фронт снежный обходить?.. Каждый маневр – чуть больший расход топлива, а это роскошь в текущем положении недопустимая.

- Лёша, что с курсом?

- Идем ровно на Дудинку, удаление двести двадцать, высота три тысячи, двигатели на малом, топлива километров на сто пятьдесят. Что делать, командир? До полосы так точно не дотянем...

Ответ на этот вопрос не давал покоя никому в кабине. Помимо немного стихшего шума винтов, не было слышно ни звука – Егор обернулся – все члены команды сидели на своих местах и не моргая смотрели на командира корабля. Сейчас их жизни зависели от его решений.

Ситуация была непростой. При текущем положении самолет рухнет на землю в лучшем случае километров за сорок до ВПП. За сорок километров льда, пурги и без единой дороги. При такой температуре спасатели доберутся до нас не скоро, а это еще надо будет посмотреть, что от этих нас останется при посадке на неровный лед, с трещинами, снегом разной глубины и накатами льда.

Нужно как-то уменьшить расход топлива, не теряя в высоте до самого последнего момента – она теперь была спасительной палочкой.

- Виктор Палыч, идея есть… на турбине дойдем. А?

- Товарищ командир, расход снизим, высоту будем терять, но не сильно. Тянуть будет, ты же понимаешь…другой стороной уже не парируешь…

Техник говорил верно – когда самолет лишается двигателя с одной стороны, а тяга остается только с другой, машину начинает тянуть в сторону не работающего двигателя. У летчиков это называется "разнотяг». Такие вещи обычно парируются педалями, расположенными в ногах у КВС и второго пилота.

- Лёша, а ветер с какой теперь стороны?

- Справа, командир.

- Виктор Палыч, так он нас и будет парировать…попробуем?

В глазах опытного техника читалась неуверенность. Такого в реальном полете никто не делал.

- Экипаж, запуск реактивного двигателя!

Виктор Павлович повернулся и начал процедуру запуска. После набора оборотов самолет заметно ускорился.

- Виктор Палыч, отключай правый! Сразу флюгируй!

Винты правого двигателя стали вращаться заметно медленнее, а после поворота вокруг своей оси они крутились только из-за набегавшего воздуха.

- Теперь левый стоп!

Через какое-то время в кабине стало заметно тише. Шум двигателя был иным, и раздавался только справа. На штурвале чувствовалась тяга машины уходить правее курса, но встречный ветер по правому борту помогал машине оставаться на прямой.

- Лёша, курс?

- Идем по прямой, удаление сто шестьдесят, высота шесть тысяч, держится, топлива километров на сто двадцать, но расход уменьшился.

При прочих равных высота избыточная, но в текущем положении о раннем снижении можно было забыть.

Тем временам у Егора появилась идея.

- Лёша, нужно векторение ровно на торец полосы, Гриша, запроси! Костя, как только подойдем ближе, ищи полосу, нужен визуальный контакт. Виктор Палыч, в гидравлике давления от турбины хватит?

- Егор, я такого ни разу не делал – в теории, должно, главное, чтобы он не встал до посадки.

Идея Егора заключалась в приеме планеристов – торможение положением планера «на крыло» - так часто делают птицы при посадке на землю. Непосредственно перед касанием шасси, планер задирает нос, и тем гасит избыточную скорость, получая возможность безопасно приземлиться. Проблема была в том, что это касалось только планеров – на самолете такого никто не предпринимал, это порождало ворох потенциальных проблем, опасность складывания передней стойки – на нее приходится основной удар при опускании носа самолета, а также не стоит забывать о технической сложности этого приема. Разумеется, в нормальной ситуации Егор бы никогда такого не допустил, даже на уровне мысли, но сейчас…

- Топлива на полсотни от силы, удаление семьдесят, двигатель малый газ, идем точно на торец, высота четыре тысячи, скорость четыреста тридцать – слова Кости выдернули Егора из непростых размышлений.

- Итак, команда, план такой. Идем выше глиссады, сохраняем скорость, важно попасть в торец ВПП, визуально. Выпускаем шасси, гасим скорость, перед касанием ставим Слонёнка на крыло – после чего садимся.

В кабине наступила тишина, прерывал которую только ненастойчивый шум турбины.

- Командир, стойку сломаем… если они вообще выйдут.

Виктор Павлович говорил открыто, прекрасно понимая, что ждет самолет.

- Понимаю – Егор сохранял спокойствие, балансируя на грани настойчивости – но другого варианта не вижу. К полосе будем подходить скорее всего планируя, без двигателя, реверса не будет, только обычные тормоза, механизация – под вопросом, если хватит гидравлики, подходить будем быстрее, чем нужно. Есть другие идеи?

Егор неспеша обвел взглядом всех членов команды, давая шанс каждому разделить с ним его ответственность за жизни людей и сохранность машины. Ответом была гнетущая тишина и отведенные глаза.

- Значит, решено. Костя?

- Удаление тридцать, высота три тысячи, скорость триста восемьдесят, топливо почти на нуле. Полосы пока не вижу.

- Закрылки – Егор хотел успеть с посадочным положением самолета, пока дополнительный двигатель мог обеспечить необходимое давление в системе.

- Закрылки вышли, положение пятнадцать.

Слонёнок собрался, чувствовалось, как скорость начинает падать.

- Удаление двадцать, высота две триста, скорость триста двадцать, полосы не наблюдаю!

- Топливо?

- Почти на нуле – Костя даже не пытался скрывать волнение в голосе.

- Принимаю управление – Егор произнес это четко, скорее для бортового самописца.

- Удаление десять, видимость четыреста, высота тысяча восемьсот, скорость триста, идем на парах.

Каждая секунда отдавалась в висках ударами сердца.

- Шасси!

Где-то внизу привычно загудели механизмы открытия створок стоек, сами стойки пошли вниз.

- Стойки вышли, замки сработали

- Командир, отказ! – голос Виктора Павловича прервал всю деятельность коллектива – случилось то, чего все ждали, но каждый надеялся, что этого не произойдет.

В кабине воцарилась почти полная тишина, которая раньше бывала здесь только перед запуском двигателей на земле, на стоянке.

На штурвале Егор чувствовал сопротивление ветра справа, самолет сносило левее посадочного курса.

- Удаление четыре, высота тысяча сто, скорость двести семьдесят, падает, как и высота…

- Полоса?

- Пока не вижу! – Костя практически встал с места второго пилота

Слонёнок, обессиленный и полностью обескровленный, летел над белым ковром снега и льда, полностью готовый к посадке, до которой так нужно было дотянуть… теперь все зависело только от него.

На борту время замерло.

- Удаление два, быстро идем, Егор, высота девятьсот, падает… - Алексей, полностью сосредоточенный на приборах, видя, что командир, вместе со вторым пилотом, отчаянно высматривают в окнах кабины полосу, впервые назвал КВС по имени.

Идем быстро, но так и было запланировано, нельзя, нельзя сейчас терять скорость – можем не дотянуть до полосы, ухода на второй круг у нас точно не будет.

- Полоса! Полоса! – Костя кричал, указывая куда-то вперед, прямо перед носом машины – вижу полосу, командир!

- Удаление семьсот, высота шестьсот, скорость двести пятьдесят…

Секунды до маневра.

- Удаление четыреста, высота четыреста, скорость двести тридцать…

- Костя, ты уверен?...

Егор не договорил – перед ним, как при пробуждении ото сна, из снежной пурги и белого тумана проступила полоса. Слонёнок летел прямо на нее.

- Удаление ..

- Вижу полосу, Лёша, когда скажу, считай высоту!

Как только под окна кабины ушли полосы, указывающие на начало ВПП, Егор с заметным усилием потянул штурвал на себя – самолет изменил угол атаки до критического, задрав нос в белое, бесцветное небо.

- Лёша!

- Высота сто…семьдесят…пятьдесят…

Егор отдал штурвал от себя, вернув Слонёнка почти в посадочное положение с задранным носом.

- Тридцать! Двадцать! Десять….касание!

По телу машины пробежала дрожь от удара задних стоек о грунт, после чего он начал стремительно опускать нос.

- Скорость сто восемьдесят….сто шестьдесят…

Самолет с большим превышением нагрузки коснулся передней стойкой, ушедшей почти полностью под брюхо машины от нагрузки, полосы, и Егор с Костей выжали педали тормозов до боли в ногах. Раздался скрип колодок и вой резины, после чего были слышны хлопки – рвались и лопались шины.

- Сто двадцать….сто….восемьдесят….

Конец полосы был отчетливо виден – из-за превышения скорости посадки и вынужденного манёвра торможения крылом машина приземлилась с большим перелетом от торца.

- Шестьдесят….сорок….

Насыпь в конце ВПП была все ближе.

- Двадцать… остановка!

Передняя стойка самолета пробила ледяную корку и провалилась в снег за пределами полосы, Слонёнок клюнул носом вниз. Самостоятельно он ВПП уже не покинет.

Костяшки Егора на штурвале были белыми. Он посмотрел на своего второго пилота – тот уставился перед собой, боясь повернуть голову. Неторопливым движением Егор отодвинул свое кресло назад, встал с места командира воздушного судна, повернулся лицом к экипажу. Все сидели на своих местах, не трогая приборы, не выполняя привычные действия. Каждый думал о том, что сегодня, сейчас, вот эти самые минуты могли стать последними в их жизнях. Жизнях, которыми они все теперь обязаны тому, кого так мимолетно и без должного смысла, привычно и обыденно, называли командиром. Только теперь для всего экипажа эта должность Егора обрела полный, ясный, очень точный, а главное – заслуженный смысл.