Как провели лето Козявка и Родни

Глава 1

На маленьком рынке Козявка купил розу в горшке с трещиной. С Козявкой такое бывало. Вот он выходит за хлебом — и до этого момента все идет нормально, а потом вернется без хлеба, конечно, и скажет, что было не до хлеба, потому что он загорал на балконе. Так Родни и поверил. Ночь была, да еще зима, и дождь пополам со снегом. Ты не врешь, спросит Родни, как будто и так не понятно. Нет, скажет Козявка, и снимет майку. А под майкой бледный Козявка, хотя вокруг — бронза, натурально загорал. Черт его знает, как это у него так получалось. В общем, в этот раз вернулся без хлеба, но с розой.

Роза была красивая, Родни похвалил. Но что с трещиной — это неудачно. Трещину совсем не было видно, но как только Козявка полил розу, вода просочилась наружу. Пришлось идти за большим красивым горшком, облитым зеленой глазурью. В итоге Козявка заплатил за него больше, чем за саму розу, то есть попросту говоря потратил все сбережения этого месяца. И, если честно, ему было жалко своих денег — не немного, а очень жалко, потому что он хотел на мелкие монетки сбережений взять разноцветные жевательные шарики из автомата, а оставшиеся деньги спустить на журналы.

Он бы летом их читал вместо списков. Старшие говорили, кто читает по спискам, тот сразу становится синеньким, и его увозят, и никто его больше не видит. Вредно и опасно. Хуже ангины в сто раз. У них Зигми начал по спискам читать, и все, хана, его никто больше не видел. Но, возможно, он просто уехал на море, но, может, и не уехал, или уехал, но в горы, или его действительно синенького увезли. Дело темное. Но никто не видел Зигми. Хватились — а его нет. Соседи сказали, читал блаженный по вашим гнилым спискам. Вы б его палкой огрели и привели в чувствительное внимание к окружающему миру, сказали старшие. А что мы, сказали соседи, у нас палки короткие, мы ему просто сказали, но он же как начнет читать по спискам, то не слышит ничего. Хочь ты яво палкой, хочь на море — он и глазом не моргнет, пока читать не закончит. На себя непохож делается, и на родителей евойных тоже непохожий становится.

Поэтому лучше журналы — их никогда не бывает в списках. Там голуэ спичконожки попадаются, а между ними, ненавязчиво так, истории типа самый красивый утопленник, самый красивый утопленник два, последний самый красивый утопленник и другие утопически красивые истории, от которых потом не спится ни старшим, ни младшим, но синеть они не синеют, а живут долгую и счастливую жизнь у всех на виду. Получается, что читать журналы, вроде бы, безопасно, но только дорого, как всякое удовольствие. Если не дорого, то потолстеешь. Если не дорого и не потолстеешь, то какое же это удовольствие, сказали старшие.

Козявке впервые удалось накопить, и он уже подобрал себе несколько номеров. Но Козявка во всем сомневался. Спросил в магазине прежде, чем покупать:

— Они в списках?

— Гони сбережения или проваливай, — сказал Хрыч.

Козявка не понял и на всякий случай сжался и сделался почти незаметный, а потом полностью ушел и даже обиделся в душевной глубине. И пожаловался Родни, когда тот снова спустился с горы.

— Че, так и сказал? Круто. Это верный знак, что журналов нет ни в каких в списках, — объяснил потом Родни. — Если бы они были в списках, Хрыч бы сказал: ты че братан, сам своих собственных списков не видел, протри очки, козявка, пятый пункт, и на следующей странице — двадцать второй, совсем уже ипанулись в своей драной школке, даже списков не знают, и чему вас там учат вапче, или ты прогуливаешь безбожно, так я щас тя выпорю, вали отсюда на хрен со своими гадкими сбережениями, а то дедуле твойому набрехаю как на духу, что ты все сбережения потырил из ивоенной сберегательной кружки, он те вмиг мозги вправит, хотя откуда у тя мозги, ну хоть выпорет.

— Хрычу только дай волю, он будет говорить, — сказал Родни, когда устал говорить за Хрыча, ведь Хрыч говорит много — ему только дай волю, не то, что Родни: из Родни слова не вытянешь.

Козявка успокоился и твердо понял насчет списков и журналов: что это две разницы. Зарубил на носу. Он уже предвкушал, как выложит сбережения на прилавок, унесет домой свои журналы, и дома будет срывать с них липкую пленку, а они будут подрагивать и выгибаться, как с лепестричества или дуновения ветра. Может, даже почитает. Раз безвредно, отчего не почитать. Но ничего не вышло.

Жевательные шарики так и остались в автомате, потому что Козявка остался без монет из-за этого горшка. Родни-с-горы сказал, что когда он тоже был без сбережений (а с ним это случалось гораздо чаще, чем с Козявкой), то бросил в этот автомат вместо монет круглые пуговицы, которые можно было бы сослепу принять за монеты, если бы те тоже были синими (это не так важно) и в дырочку (а вот это как раз очень важно). И, видать, автомат действительно уже плохо видел, потому Родни получил, что хотел. Но Козявка ему не поверил. Хотя пуговиц у Родни, действительно, поубавилось. Козявка ходил вчера к нему в гору, и всегда у Родни валялись четыре пуговицы на полке. А теперь там была только одна. И, клянусь вам, Козявка видел это собственными глазами.

Спустя месяц роза все еще цвела, как и в день покупки. Козявка перенес её из кухоньки в свою комнату и поставил у открытого окна, потому что как раз наступило лето. И он хотел смотреть на лето сквозь розу. А еще через месяц роза не только продолжала цвести как ни в чем не бывало (Козявка даже проверил, не пластмассовая ли она), но и вся покрылась микроскопическими жуками. Или это были клещи. Или пауки. Они вполне могли прилететь с улицы, потому что окно было всегда открыто (сломалась ручка, чтоб закрывать, но это не Козявка и не Родни сломали ее), а под окном росли березы. И ведь никто, кстати, никогда не смотрел, есть ли на березах жуки, потому что эти жуки очень мелкие, и никому бы и в голову не пришло такую мелочь искать на старых деревьях, величиной с дом, поставленный на дом.

Козявка мыл розу хозяйственным мылом через день два вечера. Но не очень-то помогло. Тут пришел Родни-с-горы и сказал:

— Режь под корень. Листья выбрось. Только не жги, а то у меня прохудился чайник, и на этот раз мы точно сгорим. Тушить нечем.

И Козявка срезал все до одного красноватые листья, сплошь облепленные долгоносиками. Но Родни сказал, что это паутинные клещики.

Родни сам устроил пожар в прошлый раз, потому что вздумал жечь ветки посреди сухой травы. Козявка здорово струхнул, потому что у них на участке тогда еще колодца не было. Сейчас-то выкопали, но тогда на участке не было ничего, кроме оранжевого забора. А раз нет колодца, то и нет воды. Когда трава вспыхнула, под рукой оказались только три полные канистры для полива грядок и чайник с кипяточком и ароматными распаренными листьями на дне. Козявка и Родни всем этим сбрызнули кострище, а потом догадались засыпать костер песком. Да, чайник не очень-то им помог тогда, но ведь, по счастию, был песок, и с тех пор Козявка не разрешал его брать под фундамент, когда Родни вздумалось строить домики кошкам и больным растрепанным галкам, немного похожим издалека на хмурых стервятников.

Вчера Родни пришел к Козявке, и пока Козявка мыл розу, построил кукурузное поле из мелкого конструктора. А из крупного конструктора собрал разноцветный трактор с сеялкой. Весной Родни обжег руку на горячем тракторе, но жаловался на боль только один вечер, хотя рука заживала целых три недели. И в общем-то не разлюбил трактор. А трактор не жаловался и вовсе, хотя Козявка со злости пнул его и снял с задней оси новенькие пахотные колеса, на которые у трактора и Родни были большие планы.

И вдруг в какой-то неладный день на конструкторное кукурузное поле (Родни не разобрал его, потому что было жалко такой труд) забрел домашний паук. Родни-с-горы именно что сидел тогда у самого поля и замахнулся что было силы на паука. Козявка это сразу заметил. Он защищал природу с позапрошлого года, и был (строго — между нами, не говорите Родни-с-горы) в Обществе, куда платил взносы, и не выбрасывал пакеты, а стирал их, потому что собственноручно пошил их из тряпок.

— Родни, не убивай паука, а то дождь пойдет.

— Ну и что, что дождь пойдет?

Родни бесполезно объяснять, что природу нужно защищать, он терпеть не может этих разговоров, и однажды даже сказал:

— Режь под корень.

Хотя это было всего-навсего несчастное растение, сплошь в пене от хозяйственного мыла, а не какой-нибудь разбойник с большой дороги.

И Козявка срезал листья, но не сжег их, а положил под пень номер два. Там уже лежали три монеты на жевательные шарики, и живые слизняки, каждый размером с Козявкин палец. Слизняки сами заползали под пенек, сами жили там, сами чем-то питались. Удобные питомцы, можно уезжать в отпуск, если приспичит и найдутся сбережения на это — они вечно нужны, что бы тебе ни приспичило — и не просить Родни каждый день кормить питомчиков, а то вдруг околеют без присмотра. Козявка перестал таскать этот пенек туда-сюда на своем участке, хотя все остальные пни были в постоянном движении. Например, у колодца он совсем недавно поставил два пенька, чтобы мыть посуду. Один грязный пенек — для подноса с грязной посудой, другой мокрый — для подноса со свежевымытой посудой.

А раньше все три пенька стояли у кострища, которое так и прижилось на месте первого пожара. И на этих пеньках они сидели перед сном, Родни рассказывал страшилки, завывая, как взаправдашнее приведение, а Козявка еле сдерживался, чтоб не рассмеяться. А третий пенек был пустой, и туда можно было поставить стаканчики с квасом. Хорошие были деньки. Только в одно утро все пошло прахом, и все потому, что сентиментальный Козявка не сжег листья. Иногда надо слушать других.

Когда Родни пришел к Козявке, зарядил дождь. И дело не в пауке, потому что скрепя сердце Родни оставил его на поле целым и не невредимым. Просто пошел дождь. Сильный — не продохнуть. Летний ливень, с крупными пузырями на мутных водяных потоках и крошечными селями.

— Я не выйду, — сказал Козявка на всякий случай, хотя Родни его еще никуда не позвал.

— Я тоже, — сказал Родни, — я уже один раз вышел, а там дождь, еле до тебя добрался. Доставай «Монополию». Самое для нее время.

Козявка достал большую коробку с чердака. Наверно, в последний раз они играли в нее лет сто пятьдесят назад.

— Вдвоем неинтересно будет, — засомневался Козявка, но Родни не сомневался никогда.

У него не было такого органа, который отвечает за сомнения. Родни говорил, что его вырезали к чертовой бабушке, потому что из-за него на гландах были Спайки.

— Что за собачье имя? — удивился Козявка.

— Так собаки они и есть, эти Спайки, — сказал Родни.

Сомнительный орган был совсем рядом с его гландами. Спайки переползали с органа и там, на беззащитных розовых гландах, чувствовали себя вольготно, рычали на дохтура Отоваринволова, когда он совал крошечное зеркальце на палочке, чтобы взглянуть наглой Ангине прямо в ее воспаленные глаза, в общем вели себя дерзко и вызывающе. Положительно не реагировали ни на что, даже на мороженое, которое по привычке Отоваринголов выписывал всем резанным, хотя наука доказала, что бесполезно давать мороженое, если у тебя нет больше гланд.

— Собаки на гландах? — засомневался Козявка, не утративший способность к сомнениям. — Это ангина. Из-за ангин все время режут ни в чем неповинные гланды.

— Нет, — сказал Родни, как отрезал.

Ему виднее, его же Спайки.

Козявка и Родни разложили картонное поле, и уже собрались было играть, как вдруг Родни ткнул пальцем в стартовую клетку и сказал:

— Фу!

Это опять были жуки.

— Я думал, ты их вывел, — сказал Родни, — ты ведь сжег листья.

— Да, я срезал листья, как ты и сказал, — заюлил Козявка.

— Срезал и сжег? — уточнил Родни, хотя что тут уточнять было, он уже все понял.

— Срезал и положил под пенек, — пояснил Козявка.

— Они теперь повсюду, — мрачно сказал Родни, — ты понимаешь, что их теперь не надо охранять? Их много. А нас мало, я во всяком случае насчитал два. Мы ведь тоже природа, давай нас теперь охраняй.

Жуки были повсюду. Они сидели на стартовой клетке, они держали крошечными лапками гигантские, по их меркам, игральные кубики, они читали карточки «Шанс», а он не получка и не аванс, и не журналы и не списки.

— А как нас охранять? — спросил Козявка.

— А как ты охраняешь обычно? — спросил Родни.

— Не кидаю мусор, закрываю кран, не рву цветы, — начал перечислять Козявка.

— Нужны более радикальные меры, — сказал Родни.

И он в упор посмотрел на Козявку. И жуки тоже побросали кубики и пристально посмотрели на Козявку и Родни, и стали как-то нехорошо улыбаться и как-то гадко хихикать в свои гадкие кулачки.

— Попались, голубчики, — наконец пропищали они.

— Родни, мы попались, — перевел ему Козявка.

— Скажи, что мы еще не попались. Пусть обыграют нас сначала, если такие умные.

— Обыграйте нас, а потом говорите, попались мы или не попались, — перевел Козявка жукам.

Жуки посовещались. Они совещались всюду. На стартовой клетке и на клетке с названиями улиц и прикрывшись карточками с шансом.

— По рукам! — решительно пропищали жуки.

— Думаешь, получится их обыграть? — спросил Козявка у Родни, забыв, что Родни никогда ни в чем не сомневается.

Жуки уже хотели бросить кубик, но Родни сказал:

— Стоп-машина! А какие будут правила, товарищи вредители?

Козявка обрадовался, что жуки не понимают по-родниному, ведь Родни их обидно обозвал, и начал противно пищать по-жучиному, уточня правила. И чем дольше он пищал, тем сильнее у него вытягивалось лицо и подрагивал хвост. Выходило, что они останутся в круглых дураках. Козявка принялся объяснять:

— Кидаешь кубик — идешь по клеткам на выпавшее число точек. Дошел до свободной, никем не занятой улицы, — можешь купить ее на игрушечные сбережения, если не потратил их раньше. И так каждый пусть покупает. А если наступаешь на купленную другим игроком улицу, то платишь хозяину аренду.

— Не вижу подвоха, — заметил Родни. — Где они Спайков зарыли? Ты уверен, что все правильно понял?

— Подожди, как раз подхожу к главному. Аренда — вот где Спайки зарыты.

— Они берут больше, чем надо?

— Если бы. Они берут оплату не деньгами, а воспоминаниями.

— Ну и дураки. А мы будем брать деньгами.

Первое воспоминание Родни отдал с радостью.

В самом начале лета он спустился с горы и пошел к реке. Козявка его уже ждал там и за это время перетаскал всех беззубок с песчаного дна в синенькое ведерко. Родни зашел в воду по самые плечи, Козявка суетился рядом. А потом Родни сделал шаг в сторону и туда же шагнул Козявка, только речное дно под ними неожиданно закончилось и началась яма. Ни Родни, ни Козявка толком не умели плавать и начали хватать друг друга за плечи, утягивая один другого под мутную воду. Через пять минут беспорядочной возни они наконец нащупали дно рядом с ямой и, отплевываясь, двинулись к берегу.

Когда выбрались, Козявка сел на песок и заплакал, а Родни стоял столбом, не в силах согнуться, будто он все еще в этой яме и ему надо изо всех сил тянуть нос наверх. Родни удивлялся, что вся жизнь, которой было немало за это и предыдущее лето, сейчас в яме за несколько крошечных минут целиком пронеслась у него перед глазами.

Когда на улицу жуков наступил Козявка, он пытался сунуть им Роднино воспоминание про тракторный ожог, но не получилось, так как жуки быстренько вычислили двойное нарушение: сдать в аренду можно было только свое и только летнее воспоминание.

Тогда Козявка отдал поцелуистое воспоминание. Да там и вспоминать было нечего. В темноте, на бегу и потом уехала на все лето к тетке. Родни ему тогда еще говорил, забудь ты эту цыпулечку. Козявка сделал вид, что забыл, чтоб только Родни отвязался, а сам не забыл, и вспоминал, когда глядел на розу. Цыпулечка была такая же красивая и тихая. Козявка прижимал свою ладошку к губам и потом дул на нее в окно потихонечку, надеясь, что сердечный привет долетит до Цыпы. Не иначе, как увидел в кино.

С жуков удалось слупить только две монеты.

— Если я еще куда-нибудь наступлю, мне уже и вспоминать про это лето будет нечего, — вздохнул Козявка после очередной уплаты.

— Я думаю, они жульничают, — сказал Родни.

— Опять ты к ним придираешься, — заступился за жуков Козявка.

— Ладно, если я придираюсь, скажи, как нам больше не наступать на их улицы? — спросил Родни. — Как бы ни кинули кубик, он все время ведет нас на их клетки.

Козявка почесал в затылке. Пока он думал, Родни лишился еще одного хорошего дня: за аренду пошла история о котятах, с которыми он играл в траве. Котята народились давно и были совсем как мама-кошка, только поменьше, особенно который самый маленький. Тут уже Родни разозлился не на шутку. В его домике на горе котят не было, им было лень туда карабкаться, и Родни каждый раз искренне радовался, когда видел полосатые хвостики.

Козявка что-то запищал на жучином и затопал ногами. Жуки разом встали на ножки и смешно затопали. Хотя в действительности они были сильно рассержены.

— Отдай им розу, — вдруг сказал Родни.

— С каких пор ты понимаешь по-жучиному? — удивился Козявка.

— Тут и понимать нечего. Ты ее мыл? Мыл. Мыла им рот натолкал? Натолкал. Если бы мне кто мыла в рот натолкал, я бы не хотел об этом вспоминать.

— А при чем тут наши воспоминания? — спросил Козявка. — Сразу бы попросили розу и дело с концом.

— Чем больше новых воспоминаний, тем скорее старые забываешь, — рассудил Родни. — Они и хотели нашими воспоминаниями свои бошки набить под завязку.

Козявка стал смеяться. Родни покрутил пальцем у виска. Жуки Родни поддержали и тоже начали лапками вертеть возле своих маленьких бошек.

— Это они деда не видели, — сказал наконец Козявка.

— А чего им на твоего деда смотреть? — спросил Родни.

— А тогда бы они сразу поняли, какие воспоминания держатся в голове, а какие — нет. Дед только то и помнит, что с ним давно было. Как на лошадях без седла ездил, и как бегал весной босиком, и как вареники ел тазиками, и как звезды смотрел со своим дедом. А что вчера было — не помнит.

— Тогда не отдавай им розу, — вдруг сказал Родни.

— Ты же сказал, отдать.

— Тебе только дай волю, так ты и рубашку последнюю отдашь. Сгоряча все, даже не думаешь. А я подумал и вот, что решил: не отдавай им розу просто так, а обменяй-ка лучше ее на наши воспоминания, — предложил Родни.

Козявка взял в одну руку горшок, а во вторую ничего взял и поэтому не знал, куда ее девать. То к сердцу приложит, то горшок перехватит, то голову трет, то хвост дергает — у жуков аж глаза заболели — и как давай пищать. А жуки ему в ответ что-то зудят. Пищались они долго. Родни уж думал, что ничего не выйдет. Но тут он вспомнил про котяток и выбежал из дому: так соскучился по ним, будто все лето их не видел.

К концу лета, когда Родни и Козявка собрали все груши и яблоки в своем саду, под пеньком лежало пять монет. Слизняков там развелось значительно больше. Как-то Родни нашел сразу две монеты, Козявка уговорил его прибавить находку к тому, что уже было под пеньком.

— Вместе с моими, — сказал Козявка, — получается целых семь, и это уже кое-что, все равно на свои две монеты ты ничего не купишь.

И они сложили все сбережения и купили два стаканчики кваса, чтобы проводить уходящее лето, за которое столько всего произошло.