Как мы ездили в Одессу.

Глава 1. Крепкая память.

Вообще-то память у меня крепкая, даже очень. Если что запомнить - пожалуйста. С одним мальчиком мы поспорили, что вот через год он к бабушке в Большой Камень приедет, и я всё вспомню. Даже слово загадали, вместо пароля: «велосипед». Через год он забыл, даже меня - пришлось заново знакомиться. А я этот «велосипед»- хоть днём хоть ночью. Иногда, даже страшно становится, а вдруг у меня голова кончится. Это же кошмар, сколько там ненужного мусора валяется, типа этого «велосипеда» Но пока ничего, порядок, папа говорит надо информацию накапливать - в жизни пригодится.

А тут - мама сказала, что на будущий год мы едем в Одессу. Я очень возбудился, во-первых, это город, куда мама уезжала меня рожать, соответственно, там - Родина. Всякие песенки, в которых «картинки в букваре» и «хорошие и добрые товарищи» меня не убеждали. В смысле, я согласен, что это тоже не плохо, это вообще - даже хорошо, только, причём тут Родина?

Во-вторых, там, оказывается, живут мои собственные родные дедушки и бабушки в количестве двух штук с каждой стороны, собственный двоюродный брат - Руслан, всякие дяди и тёти, короче - полгорода родственников. И, в-третьих - главное - это же город! За семь вполне сознательных лет, я ничего крупнее нашего посёлка не видел. Конечно, и тут есть на что подивиться. Один район, отстроенный пленными японцами, чего стоит, там «сталинки» есть, говорят. Даже чердаки с круглыми окошками! Я всё время на них оглядывался, когда мы с мамой летом на «дикий пляж» шли: а вдруг там - Карлсон! А тут - город!

Папа мне всё время из командировок разные открыточные наборы привозил. Я тут же вытащил с надписью «Одесса - город герой» и всё тщательно пересмотрел. На всякий случай даже названия улиц прочитал. А что? Спросят меня, на площади у вокзала: «Откуда ты мальчик?»- я им сразу: «С Суворова!»- или: «С Дерибасовской!»- сразу зауважают! А песня «Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил»- папа всё время на праздниках поёт - это же, ну, как гимн Советского Союза, только про меня.

Я представлял себе Костю в заломленной кепке, сапогах, в свободной рубахе с засученными рукавами с кнутом, как у Леонида Утёсова в кино. Правда с шаландами и кефалью я просчитался. Я-то думал это коровы такие и вымя у них торчит до самой земли, а оказалось, что - это лодки с рыбой. Зато биндюжники в моём воображении были - высший класс: в кожаных куртках с пистолетами - крепкозубые рабочие, вечерком пьют напитки в кафе, а тут - Костя! Они тут же принимаются гасить папиросы в салатах, радостно кидаются навстречу, хлопают его по плечу, мол, не дрейфь, браток, сейчас на бульвары пойдём, погуляем! Класс!

На следующий день, сообщил Ржавому: «Мы в Одессу едем!» Но Рома отнёсся к этой новости вяловато, сказал, что у него дядя в Германии живёт и ещё неизвестно, что лучше. Ну и пусть в Германии! Что там, в Германии? - одни фашисты недобитые. Ещё - где та Германия? А тут - Одесса, город моей колыбели, по улицам которого меня носили на руках, короче - не понял он ничего. Тогда я решил, что у меня будет тайна. Пускай тут все живут и не знают, а я летом сгоняю в Одессу, сразу, небось, поймут, кто тут главный! Пока буду информацию накапливать, как папа советовал.

На следующий день я пристал к маме, после работы: « Расскажи про Одессу!» Мама улыбнулась: «Что рассказывать? Летом поедем, сам всё увидишь!» Да как она не поймёт, у меня же - память, мне же приготовиться надо! Чужой город всё-таки, люди смотрят!

- Ты мне про своё детство расскажи. Где жила? Какие у тебя друзья были? Гулять вы куда ходили? Мне же всё интересно!

- Жила я сынок, на Пересыпи. Это район такой, на улице Богатого, там во дворе и гуляли. Дворы на Пересыпи закрытые, все квартиры внутри. Из двора выходить не разрешалось, после войны много шантрапы по улицам шастало. Одна стена двора у нас была общая с шоколадной фабрикой, а из нашей квартиры на первом этаже можно было пройти на соседнюю улицу, прямо на базар, туда моя мама уходила.

- У вас, что в квартиру два входа было?

- Два. Бабушка твоя, после войны директором базара работала.

- А друзья у тебя были?

- Были - все кто во дворе рос, те и были.

- А сейчас они где?

- Это тебе, сынок, рано знать. Кто спился, кто - застрелился, кто до сих пор туалеты в Магадане строит.

Про Магадан я не понял. В семь лет я уже знал, что это город на севере, только зачем там так долго туалеты мастерить? Мама вон уже как подросла - 34 года, а если с детства туалеты начать строить, это же, сколько нагородить можно! Что за город такой? Может там люди особенные, больные и им много туалетов положено. Про себя решил, что в Магадан не поеду, так, на всякий случай.

- Мам, а что за бульвар в Одессе, французский и фонтан, который из песни « цветочками покрылся»?

- А вот поедем и посмотришь. Бульвар весь в каштанах, каштан по весне цветёт - красиво и пахнет, и фонтан там есть, и памятник Дюку Ришелье.

- Ришелье, который из «Трёх мушкетёров»?

- Откуда ты про «Трёх мушкетёров» знаешь?

- В воскресенье серию показывали. Вы с папой меня спать уложили, а я одеялом замотался и в щёлочку подглядывал. Да и пацаны на улице рассказывали.

Почему-то маму заинтересовал факт моего подглядывания в щель.

- Долго в щёлочку подсматривал?

- А как же, до самого конца!

- А потом?

- Чего потом? Потом спать пошёл. Фильм-то кончился.

- Это ты, сынок правильно сделал. В следующий раз в щёлочку не гляди, просто постучи. А хочешь, я тебе книгу принесу из заводской библиотеки?

- Конечно, что за вопрос! А Ришелье?

- Что Ришелье?

- Ну, тот или не тот?

- Он, кажется тому - родственник был. Это тебе папа лучше расскажет.

«Папа расскажет» - всегда так. Папа сейчас придёт, руки помоет и есть сядет. А потом достанет газету и всё - пропал мужик, как говорит наш управдом тётя Ася: «некондиционный товар». Но нет, этого я не позволю, надо его газеты спрятать! Вопрос - куда? Я поискал местечко понадёжнее, вроде катакомб в Одессе. Так! - в коридор на полку с обувью - найдёт сразу, в кладовку - не далеко, да там и так старые газеты лежат, слишком просто. Зашёл в ванную, и сразу место нашлось: в стиральную машинку, бельишком прикрыть - ни за что не догадается, тем более, что стиркой у нас исключительно мама занимается, по выходным.

Через полчаса пришёл папа. Я его сразу в оборот: «Расскажи про детство!»

- Сейчас, только руки помою!

- Ты руки помоешь, сразу есть сядешь. А за едой, - какой разговор? «Когда я ем - я глух и нем!»

- Правильно, вот поем и расскажу.

- Ладно,- а про себя как бы руки потираю: «Куда ты без газет денешься!» Папа поел, поцеловал маму - это у него привычка такая, после еды маму целовать, на закуску что ли?

- Люся, ты моих газет не видела?

- В коридоре на полке лежат.

(Как же - в коридоре! Я их давно, для разговора, перепрятал.)

- Папа, что твои газеты? Ты мне лучше про детство расскажи, как в Одессе жил, где гулял?

- А кто тебе сказал, что я в Одессе в детстве жил?

Вот тебе и раз! Как же так? Значит папа не из Одессы? Мама говорила, что у меня оба родителя одесситы.

- Я, сынок, всё детство в деревне под Одессой провёл, у своей бабушки. Мама моя, твоя бабушка Маша, та в Одессе жила, поваром на аэродроме работала. Я к ней после школы только и приехал.

Вот тебе и - на! Значит, тут информации не будет.

- Так ты в Одессе не долго жил?

- Почему не долго? До армии, потом в институте учился. С мамой твоей там познакомились и поженились. Люся, нет на полке газет! - это он маме на кухню - мама мыла посуду.

- Куда они оттуда деться могли? Глаза разуй!

- Да нет, я тебе говорю! - папа обстоятельно перерыл вещи в коридоре, заглянул на обувную полочку - нет газет!

Мама вышла в коридор, вытирая руки о передник.

- Тут они, сама клала.

Всё это время я толокся у них под ногами, изображая деятельность. Мама не стала долго искать.

- Вечно ты со своими газетами. Он, сынок, и на свидание с газетами приходил. Сядет в парке на лавочку и читает. Я, как-то раз, два часа у ларька стояла, всё ждала, когда же у него газеты кончатся.

- Так долго? - удивился я - Тогда, зачем замуж выходила, если он всё время из-за газет тебя не видел?

- Из-за газет и вышла, подумала «умный» - надо брать, пока другие не увели.

Тут папа подобрел и маму обнял. Я понял - не будет мне просветительных рассказов, лучше самому выискивать. Пошёл в другую комнату и завалился на диван мечтать, глядя на открытки. Про себя решил, надо о дедушках и бабушках порасспрашивать. Это же в конце-концов возмутительно: человек до семи лет дожил, а бабушек в глаза не видел. Младенчество не в счёт! Фотография в альбоме хранится. Я там совсем маленький с голой попой лежу, на кровати, возле коврика с оленями. Прямо - бесстыдство, какое-то! С этим и спать лёг. Завтра суббота, а мы в первом классе по субботам только до обеда учимся. Может ещё с последнего урока отпустят. По дороге домой на горке покатаюсь! Уроки-то учить не надо до самого воскресенья! Красота!

Утречком мама меня разбудила, быстро засунула мне в рот бутерброд с сыром и выпихнула за дверь. Это чтобы поспать ещё часок. Я понимаю, да тут чего долго разговаривать? Всё равно после второго урока - завтрак в столовой. Лучше поспешить. Минут двадцать ещё есть, можно в коридоре поноситься. Рванул через три ступеньки на крыльцо.

Утром всегда немного арбузом пахнет, хоть и зима. До школы метров триста по дорожке, а через стадион и того меньше. Сегодня по дорожке лучше. Вчера «коробку» возле гаражей заливали, она как раз по дороге в школу, на лестницу воды налили. Днём засыпят её песком, а пока скользит - здорово! С размаху по скользким ступенькам - я свалился пару раз. На четвереньках наверх выполз - смешно. Все идут и поскальзываются. Вместо уроков бы тут побыть, но нельзя. Надо ещё переобуваться на входе в сменную обувь. Там старшеклассники стоят здоровенные, как тролли - дежурные с повязками. Если не переобуешься, нипочём в класс не пускают. Я как-то раз «сменку» забыл, так и стоял полпервого урока, пока завуч не пришла. Меня домой за «сменкой» посылали, а я как раз ключ не взял - зря бегал. Но потом всё равно пустили, только в дневнике написали красной пастой. Вот позорище! На всю жизнь - урок! Так что опаздывать нельзя, а то мало ли что?

Занятия пролетели быстро. С третьего не отпустили, но всё равно я немножко на горке покатался, так - пару раз на портфеле съехал и домой побежал. Проголодался, наверное, да и про бабушек надо было спросить. На пятый этаж взлетел, только два пролёта последних долго поднимался. Это не потому, что я не могу быстро. Я, если надо, через три ступеньки уже ногами могу, просто папа сказал, что если один пролёт на левой ноге, а другой на правой проскакать, то через полгода на полметра выше прыгать будешь. Вот я и скачу - тренируюсь к лету. В дверь покорябался - варежки застыли после горки - мама сразу открыла. Я как на неё глянул, так и понял - беда!

- Вот он, пришёл!

- Пришёл? Ну, давай его сюда! - папа лежал в комнате на диване. Я ни чего не понимал, на всякий случай перебирал в голове день - нет, ни чего такого не было, но уж больно у папы тон был грозный.

- Вот, полюбуйся - сказала мама и показывает мне папину белую рубаху. Гляжу, а она не белая, на ней красиво так, квадратиками разные чёрточки разрисованы.

- Ты вчера газеты в стиральную машину положил? Теперь наш папа всё заводоуправление новостями просвещать будет.

Папа поднялся с дивана и уже шёл в коридор. А вид такой, что хоть обратно в школу беги.

- Как я в понедельник на работу в такой стенгазете покажусь?

Обидно мне стало и себя жалко, что вот сейчас всыплют. Конечно, виноват, но это же - случайно. Я почувствовал, как у меня в носу защипало - точно, сейчас зареву. Реветь я не люблю, от этого ещё хуже, а сделать ни чего не могу, слёзы так и катятся.

- Я про Одессу хотел поговорить, а ты всегда с газетами сидишь. Вот я их в машинку и положил. А потом вынуть забыл.

Не знаю, что произошло. Мама с папой, как-то переглянулись, только чувствую - гроза стороной проходит. Это по папе всегда очень заметно. Он когда ругается, всегда как-то насквозь смотрит и глаза становятся такие синие-синие, а тут он на маму глядит.

- Вот, Саша - сказала мама - ребёнком надо чаще заниматься. Взял бы да рассказал.

Папа как-то попереминался с ноги на ногу. Потом почесал в затылке.

- Про Одессу, ну ладно. Мой руки, после еды расскажу.

И в самом деле, после обеда мы с папой долго разговаривали про всякие дома и театры, про Михаила Водяного - самого знаменитого на свете артиста, про парк Шевченко и порт, всякие пляжи и мальчишеские подворотни, так, что я как бы даже почувствовал себя там, в Одессе.

- А ты меня везде сводишь?- я уже собирал открытки. Дверь комнаты отворилась, зашла мама.

- Сводит он тебя, да и меня тоже. Только дай нам слово, что ты газет прятать больше не будешь и вообще постараешься себя порядочно вести. А то привезём бабушкам внучка, а он им, чего доброго дом спалит.

- Не спалю, мама, я же просто вытащить забыл. Но вообще-то у меня память - крепкая!

Глава 2. Смерть, дракон и зелёные человечки. Начало.

Мы палили костёр за домом. Там к концу мая такая трава выросла, хоть в полный рост ходи. Вот мы себе местечко вытоптали в траве и туда всяких досок натащили, чтобы палить. Витька Копейкин спички достал, сложили домиком и бумажку сунули. Всё чин чином, как миленькое загорелось! Часа за два доски кончились. Мы уже так сидели - в сумерках, когда Санька-тумба новости приволок: сосед из пятого подъезда скончался!

- Как это, скончался? - не понял я - умер, что ли?

- Конечно, умер! А я что говорю,- Сашка возбуждённо пыхтел.

- Наша тётя Маша у него раз в неделю полы мыла, а тут, говорит, что вчера к нему баба какая-то зашла вечером, а назад не вышла.

- И что? - Андрюшка Носов сделал круглые глаза. Это смешно очень, когда он так удивляется, потому, что Андрюшка худой и смуглый и уши у него оттопыренные, ещё даже больше чем у меня.

- А то! Это смерть была!

Копейкин кинул зелёной травы в костёр. От этого пламя сразу пригасло и повалил жёлтый дым. Когда такой дым валит надо фигу ему показать - это фигура такая из трёх пальцев,- и сказать: «Дым-дым, я курей не воровал!» Все сразу стали показывать фигами и бормотать. А я подошёл к Сашке:

- Ты, давай, не трепись! Смерть - штука серьёзная.

- Да серьёзно я, послезавтра хоронить будут: гроб красный, оркестр - на кладбище повезут, а там всё - в яму и земелькой сверху!

- А я что-то ему не верю, насчёт бабы - подал голос Женька Белый - Саня ещё та сорока!

- Да, точно говорю. Моей маме на кухне тётя Маша рассказывала. А я только на минутку во двор сбежал, чтобы вам... Не хотите? - не верьте,- Сашка чуть не плакал.

Мне стало его жалко. Тем более тема такая. Я и сам как-то раз смерть видел. Это зимой было. Я в комнате уже спать лёг, мама с папой на кухне разговаривали. Дело к новогодним каникулам шло. Мы с папой придумали костюм клеить, да и елку скоро принесут - всякие мысли. Спать совершенно не хотелось. Я тогда взял папин походный фонарик и решил «Три мушкетёра» почитать. Мама принесла из заводской библиотеки, как обещала. Я уже довольно много прочитал, только местами не очень понял, но это не важно. Я вообще почитать люблю, а уж такую книгу - килограммов десять будет - толстую! В общем, накрылся я одеяльцем, свечу фонариком, читаю. Как раз, только миледи в тюрьму заточили, как папа в комнату вошёл и по попе меня хлопнул.

- Глаза решил испортить?

- Нет, я только чуть-чуть.

- Поздно уже, двенадцатый час! Завтра в школу. Конец четверти завалишь, и накрылась наша Одесса. Мама же тебе говорила!

Это точно, мама говорила, чтобы учился хорошо, потому, что поездка, это как награда. Я сразу согласился, но не заснул, так только глаза прикрыл. Папа ушёл, а я лежал и представлял, как миледи из тюрьмы сбегать будет. Это же высоко очень, как с пятого этажа сигануть, и море внизу плещет, а в тумане корабль с дАртаньяном уплывает, и мачта гнётся и скрипит! Очень я этими мыслями увлёкся - сон совсем пропал. Тогда я встал, потихонечку и пошёл в окно поглядеть на узоры. У нас между рамами сквозняк и всё окно заледенело, только луну видно сверху. Кресло к подоконнику подтянул, полез форточку открывать. Мама всегда вечером проветривает, чтобы у ребёнка сон крепче был. И только я одну половинку открыл, как - глядь, а в окно с той стороны на меня миледи смотрит. Сердце так и застучало!

Я в креслице скатился, пониже. Слышу: стук-стук, по подоконнику, потом опять стук-стук и ветер воет. Подтянулся к краешку, стал щёлку выглядывать и вижу - тень по всему окну, как паук мечется. А полфорточки-то открыто! Понимаю, что надо маме с папой сказать, а ноги отнялись - не могу идти. Тогда я на коленках к кухне пополз. Просто ужас! Там в коридорчике - свет сразу силы придал, и я в кухню уже стоя пришёл. А мама весь мой ужас выслушала и сказала, чтобы я не выдумывал, а шел, и спать ложился и это ни какая не миледи, а бельё с соседнего балкона. Но я-то точно лицо видел и космы распущенные! Два месяца потом без света спать не мог. И теперь вот, Сашка рассказал про бабу, и я вспомнил - она - смерть!

- А я Сашке - верю!- говорю - я и сам эту бабу видел, только не сейчас, а зимой.

И всё пацанам рассказал.

- Так это бельё и было! - засмеялся Витька.

- Если бы бельё! Вон, погляди на наше окно. Ты там верёвки для белья видишь? А рядом балкон Ржавого, там тоже ничего!

- Так это может сейчас ничего! - поддержал Витьку Жека - а зимой было!

- Не было! Хочешь, Ржавого позовём? Ржавый врать не будет.

- Не будет! Вы же друганы, сговорились, нам сейчас все уши лапшой завесите!

Что-то расшумелись наши парни. Хохочут над нами с Сашкой, пальцами тыкают. Ржавый пришёл, «про балкон» подтвердил и «про бельё», только пацаны не унялись. Может это со страху?

На улице уже почти совсем стемнело, костёр прогорел, а зола как звёздное небо, если палкой пошевелить. И тут меня такая творческая злость обуяла. Это папа так говорит, когда я привираю что-нибудь, что во мне творческой злости много. Взял да и брякнул:

- А что вы думаете? На той неделе гроза была, помните? Мы с папой как раз утром на базар ходили, на край посёлка, а когда возвращались, я дракона видел.

Смех сразу прекратился.

- Какого дракона, динозавра?- Андрюшка Носов снова сделал «глаза». Вот чудо наивное!

- Ну, да с крыльями, зелёного, какие ещё динозавры бывают? Он же - ящер!

- И где ты его видел?

- От завода пролетал на маяк в сторону кладбища. Там за магазином «Огонёк» след его есть - громадище! Уже, наверное, весь водой залило, тогда же дождь был!

- Брешешь?

- Зуб даю! Завтра сходим, сами увидите!

- Забились!- Витька поднялся на ноги - смотри, если навалял с три короба!

- Сам смотри!

- Вот завтра и посмотрим!

Костёр совсем погас. Расходились молча. Мы с Ржавым и Андрюшкой пошли в подъезд. Андрюшка тоже в нашем подъезде живёт, только мы на пятом, а он на третьем этаже. Шли, молча, и, только когда мы с Ромкой поднялись на нашу площадку, он меня схватил за пуговицу.

- Зря ты про динозавра набрехал. Витька с Кремером дружит, а он-то точно не дурак, сразу про твой рассказ разчухает.

- Ну и что?

- Что, ты Крема не знаешь? Отвечать заставит, ты же на зуб «забожился».

- А если я не врал?

- Ага, так я и повёлся. Ты лучше завтра в школу не ходи. А ещё лучше - всю неделю из дома не показывайся. Через недельку позабудут, тогда...

- Да ты, что - с ума сошёл? Конец года же! Как это не показывайся?

- Ну, смотри, дело твоё,- Ромка плюнул в пролёт. Плевок пролетел все пять этажей и громко чвакнул на первом.

Правильно Ромка сказал, Крем, в смысле - Мишка Кремер - он такой. Во-первых, старше на четыре года и уже курить может, во-вторых, он всей нашей компанией заправляет, это его сегодня почему-то не было, а уж узнает - это точно! Витька Копейкин выше его на этаж живёт и всё ему рассказывает. Но показывать, что я струсил - стыдно.

- Ты, что, испугался? Ладно, не бойся! Я завтра всё ребятам расскажу, просто Сашку жалко стало. Он же серьёзно про бабу, то есть про смерть говорил.

- Ну, если завтра расскажешь, тогда может, пронесёт.

Но я не рассказал, а наоборот всё испортил!

Наступил следующий день и у меня просто из головы вылетело всё опасное и про дракона и про Крема. Ещё бы не вылететь, когда это последний учебный день - 25 мая! Суета и радость. Я хоть и предполагал, какие оценки у меня за год, но всё равно радостно и немножко завидно у кого пятёрок больше. У меня только две четвёрки выходило: по письму и по математике, остальные все - «отлично». Меня обозвали «хорошистом» и поставили на дневник звёздочку специальной печатью. А в конверте выдали письмо для мамы, ну, что, мол, очень хороший ученик ваш сынок - я такие письма знаю. Их обычно родителям на собраниях выдают, а тут в руки сунули, значит, что собраний в этом году больше не будет. Зато вот Олю Грекуль на доску почёта сфотографировали «Ими гордится школа». Ну и ладно! Ни капельки не жалко. Потом учебники сдавали в библиотеку и выдали новые «Математику» и «Родную речь». Я сразу «речь» пролистал. Ничего себе книжка и картинок много и рассказов, правда - стихи всякие.

Я стихи не люблю и вообще не понимаю, как это в рифму говорить. Нет, я понимаю что рифма, это когда концы у слов совпадают, ну «палка-галка» например, я не понимаю - зачем! Надо тебе похвалить кого-нибудь, так и скажи: «Уважаю вас, Марья Фёдоровна, очень вы замечательный костюм в универмаге купили, дорогой, наверное, потратились. Голодать, поди, будете до зарплаты? Давно голодаете? Пойдёмте в кафе-мороженое, или вас супом лучше угостить? Только у меня денежек нету...» Всё понятно и голову ломать не надо. А тут:

«По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух...»

Сразу не по себе становится! Спрашивается, кому в такое место идти захочется, кроме алкоголиков? А потом:

«И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне...»

Красиво, конечно, но если в злачное место идёшь, как-то попроще наряжаться надо.

«...И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами...»

И так далее - мура в общем. Мало того, что кругом мрак и сплошное хулиганство, то пьяницы орут, то детишки хнычут, так ещё и не накормили. Не понимаю, взял бы да помог девушке!

Нет, математика - лучше, особенно задачи мне нравятся. Это как в кино про Жеглова, надо всё рассчитать, чтобы грузовик вычислить или про бассейны, мало ли где тонуть придётся! И счёт - важное дело, чтобы в магазине не обсчитали.

Меня мама раз в магазин послала за молоком. А молоко у нас 1 рубль 8 копеек стоит за три литра, как раз - в бидончике столько. У неё ровно денег не было, дала три рубля. Если бы я таблицу умножения ещё в детском саду не выучил - точно бы обсчитали! Тётя за кассой, наверное, решила, что раз мальчик маленький, то и дурак, и дала мне сдачи 1 рубль и копеек гору. Только я посчитал, сколько там и говорю: «Вы мне ещё 15 копеек должны»,- а она: «Маленький ты мне ещё замечания делать!» Громадная такая тётя. Она и так в халате своём не помещалась, а когда я ей про сдачу сказал, вообще изо всех щелей попёрла, наверное, хотела меня напугать. Только я не напугался и всё равно возле кассы стоял. А тогда вся очередь ей и сказала, чтобы не обсчитывала. Пришла заведующая магазином. Говорит: «Будем кассу снимать»,- это чтобы все деньги пересчитали. Посчитали быстренько и мне мои, то есть – мамины, 15 копеек вернули. Нет, математика - очень полезная штука! А если бы я там возле кассы стихи читать начал? Подумали бы - больной.

Ну, вы понимаете - суета, а ещё со второго урока прямо взяли, и домой отпустили! День выдался солнечный - жарко. Андрюшка Носов ко мне подбежал и говорит:

- Айда за «Огонёк» в овраги полазим! Покажешь, где дракона след.

Я, было, вспомнил, про Ромкины слова, но тут и Жека Белый и Сашка-тумба примчались. Оказывается, они вчера ещё полночи там за домом сидели и про мои выдумки разговаривали. Пришлось идти. По дороге в магазин зашли - повезло, как раз машина с хлебом разгружалась. Мы к водителю подошли и горяченького хлеба прямо с лотка купили. Стали корочками хрустеть, у меня вообще все опасности из головы выветрились. Это так всегда со мной, когда я булки ем или как тут - хлеб свежий. Наверное, на войне надо солдатами перед атакой свежие батоны выдавать, чтобы они про сражения не задумывались. Вот идём мы, я эту мысль развиваю. Вспомнили про торт «Наполеон». Сашка сразу говорит:

- А всяким французским уланам, которые с «конскими хвостами» из Бородино такой давали?

Мы засмеялись. Правда - картина весёлая. А Жека добавил:

- Потому мы им и всыпали там. Пока они свои французские булки жевали, наши казаки из них капусты настригли.

Дошли до оврагов, а они длинные, с самой сопки тянутся, прямо от маяка на вершине. Я прикинул и говорю:

- Так тут и приземлялся он - дракон. Глядите, как пропахал! Если спуститься, можно и следы поискать.

Полезли мы в овраги и тут мне ещё лучше мысль в голову пришла.

- А давайте от ларька стеклотары поддонов притащим и плоты сделаем. Чем по берегу обрыв обходить, лучше как морские пираты поплывём!

Побросали мы портфели в кустиках, замаскировали слегка, чтобы не видать было и к ларьку. Он как раз закрыт был, а за ним, в углу - поддоны. Похватали, сколько могли, и приволокли к обрыву. Мы в Жекой сразу по два, Андрюшка с Саней по одному. Интересно, они думают: один поддон человека выдержит? Побросали поддоны с обрыва, Андрюшка и говорит: «А давайте их свяжем чем-нибудь, чтобы корабль длинный был!» Вот, гад! Сам не тащил, а идею козырную подкинул! Поискали вдоль дороги - проволоки нашли. Связали ящики, как смогли и стали на «корабль» карабкаться. Тут уж не до зависти. Чуть не потонули! Ноги, конечно, сразу намочили. Потом догадались, что вёсел нет, пошли шесты из деревьев ломать. Нашли несколько досок. Поспорили чем лучше управлять - шестом или вёслами. Ни чего не решили и в плавание отправились. Часа четыре мы в этой луже бултыхались. А потом пришли мальчики с улицы Гагарина, и давай нас комьями грязи обкидывать. Пришлось ответный бой дать. Но их больше было. К тому же они - на берегу, там грязи как... ну - вы понимаете. Еле на другой берег угребли. Пока причаливали - они тут. Сгрудились, на берег выйти не дают. Главный у них - Сява, навроде Крема нашего. Говорит - вы наши плоты угнали! А мы - не угоняли же! В общем, пришлось отдать. Обидно! Но мы всё равно отыгрались. Как только они наш «корабль» от берега оттолкнули, мы их тоже грязью обкидали. Они за нами в погоню кинулись. Тут Жека кричит: «За мной, давай, на маяк. Там гаражи строятся - спрячемся!» Рванули, даже о портфелях забыли. Прибежали на маяк - точно стройка там, нырнули в котлован, за кучами песка затаились - не бегут. Оглядел я пацанов, а они все перепачканные, наверно я такой же. Говорю: «Давайте в порядок себя приводить». Мы прямо из школы в костюмчиках пошли. Они смотрят на меня, не знают чего делать.

- Да просто высушиться надо. Грязь подсохнет, её ладонями потереть и отряхнуть, только и всего.

Разделись до трусиков. Штаны и куртки разложили на блоках строительных. Сами сидим - загораем. Тут Андрюшка снова про дракона вспомнил. Далась ему эта рептилия!

- Ты следы-то так и не показал!

- Да какие следы. Видел - «гагары» там, каждый день пасутся. Затоптали всё.

- А почему дракон в овраг наступал?

- Глупый? Куда же ему и наступать, как не в овраг? Он же - ящерица, хоть и летающая. А они вроде лягушек - воду любят.

Помолчали. Только долго молчать не интересно. Стали ребята меня просить, чтобы я им про дракона ещё рассказал. А чего я расскажу? Я сам про них мало знаю. Поглядел вокруг: котлован весь из песка. Блоки строительные тут и там валяются, кладбище недалеко за горкой. Вот тут меня и понесло, на свою голову.

- Тут, наверное, зелёных людей встретить можно.

Ребята сразу заинтересовались. А я как внимание почувствовал - всё, уже не остановить.

- Раньше, когда «зеки» наш завод для подводных лодок строили, случай был. Помните, ещё солдаты по всей округе с автоматами бегали - сбежал кто-то? Нас тогда гулять не пускали.

Конечно, все помнили. Этот случай потом, где только не обсуждали. Сбежал кто-то из «зоновских». У нас по краям посёлка раньше много «зон» было. Это такие поселения с бараками, а вокруг - забор и колючая проволока. Их прямо колоннами на завод возили причалы строить и обратно в длинных таких грузовиках с собаками. «Старшаки» на районе к ним разное на чай менять бегали. Кинут пачку через забор, а «зеки» обратно брелоки из капельниц или нож с наборной ручкой - козырный считался. У кого такой нож - лучше не связываться. Вижу я - ребята во все глаза на меня смотрят и продолжаю. А история прямо из ничего в голову лезет, как будто шепчет кто:

- Так это, как раз, где-то здесь и было. «Зек» этот подземный ход прокопал, длиннющий. Только не рассчитал направление и у кладбища вылез. Ночь была, он в гроб головой уткнулся - доски, стал вылезать и дальше не смог. Солдаты с собаками его поймали. Прямо в яме с гробом окружили. Стоят, фонарями светят. Он обессиленный на дне, а на груди его зелёный камень на верёвке. Камень драгоценный был. Солдат, который его из ямы доставал камушек этот с шеи сорвал и себе в карман припрятал.

- И, что не заметил ни кто?

- Так темно же было. В суете заметишь разве?

Жека хлопнул Саню по затылку: «Не перебивай! А дальше что было?»

- Солдата этого потом на Сахалин отправили. Пошёл он в караул, склады охранять. Утром приходят, а он - зелёный весь. Стали откачивать, расспросили. Вот он и рассказал, что к нему зелёные люди приходили, прямо из под земли. У них ходы под всеми странами прокопаны. А камень этот - их, он энергию даёт, и за него они чего хочешь, сделать могут.

- Так чего он не попросил для себя?

- Не знаю, может, не придумал, а может - ещё почему.

Андрюшка заозирался.

- А ход этот, который «зек» прокопал он тут ещё?

- Скажешь - тут, да его сразу зарыли, чтобы за ним ещё кто-нибудь не сбежал.

- А камень этот где?- Жека аж приподнялся весь. Мне бы остановиться, но уж больно понесло.

- Его в наше заводоуправление привезли, чтобы на подводной лодке спрятать.

Саня недоверчиво покачал головой:

- Почему на лодке?

- Ну, ты тупой, ты чем слушаешь. Это же подземные люди, а не подводные. Камушек, где на поверхности не положи, они найдут, а воду не сунутся. Мне отец его показывал.

Вот же - муха меня укусила! Ляпнуть такое! Конечно, ребята сразу и пристали.

- Так ты пожелал что-нибудь?

- Конечно, пожелал, что я дурачок такой шанс упускать?

И ведь в голове сразу мелькнуло, что станут следить теперь и чтобы обязательно исполнилось. А идей - нет! Тяну время. Повернулся к Сане:

- А ты бы чего пожелал?

- Ну, денег, конечно. Машину, там, купить или дачу.

- Мопед лучше! - Жека разулыбался. Видно сразу представил себя на мопеде.

- Скажи сразу - мотоцикл, чего мелочиться, или - самолёт!

- Самолёт не хочу. А если бензин у него в полёте кончится, придётся сразу с парашютом прыгать, а я высоты боюсь. А ты Андрюшка чего молчишь, давай, желай!

Андрюшка тоже заулыбался.

- Я бы таких камней сначала горсточку, чтобы желать побольше.

- Дурак, они тебя за один-то удавят, а ты «горсточку».

Тут ребята повернулись ко мне, чувствую - привет настаёт, сейчас колоть будут. И точно:

- Ты сам что загадал?

- Нипочём не угадаете!

- Да ладно, колись.

- Я загадал...- и тут как молния в мозгу сверкнула - в Одессу поехать!

- В Одессу? Это что такое?

- Эх, темнота! Это город такой, самый лучший на свете.

И тут я им про Костю-рыбака рассказал и про улицы и про самое таинственное - катакомбы!

- ...катакомбы, это ходы такие из ракушнякового камня. То есть, когда город строили, камень этот под городом ломали и сверху дома городили. Там я этим людям зелёным камень и верну.

- Зачем возвращать?- Жека набычился - лучше ещё загадать.

- Нет, тут всё «по честному» должно быть. Один камушек - одно желание. А-то будет, как с тем солдатом.

- А поглядеть на него можно?

- В том то и дело, что нельзя. Откуда я знаю, может, ты поглядишь, и своё желание загадаешь. Тогда моё - не сбудется.

Солнце уже садилось в залив. Одежда просохла. Мы, как могли, потёрли высохшую грязь, похлопали ладошками - вроде ничего. В пыли, конечно, но не очень, по сравнению с тем, что было. Влезли на маяк. Не на сам, а на бетонную приступочку под ним, сам-то маяк закрыт. С него далеко видно, до самого залива. «Гагары» куда-то ушли. Мы спустились к оврагам. Плоты развязались и скучно плавали посреди болота. Доставать их не было ни какого настроения, да и домой пора. Портфелей наших ни кто не тронул. Наверное не нашли их враги. Быстренько побежали домой. У самого дома заметили «наших». Посередине возвышался Крем, он на голову выше всех.

- Эй, сказочник, иди ка сюда!

Мы с Сашкой, Жекой и Андрюшкой сразу пошли к толпе. Крем ухмылялся.

- Что ты вчера про ящеров болтал?

- Не приставай,- Жека почему-то ни когда не боялся Мишку Кремера. Он вообще мало кого боялся. Не знаю, наверное - психика крепкая.- Не про ящеров, а про дракона, который как динозавр. Мы в овраги лазили. Там точно - следы, только их «гагары» затоптали. Можешь проверить. Все берега осмотрели с плотов.

- Каких плотов? - Мишка не ожидал такого напора.

- Таких! Мы из поддонов плоты сделали и с них смотрели. Потом «гагары» пришли, нас землёй обкидали. Их больше было, пришлось плоты бросить. А потом нам Андрюха (Андрюха - это я, значит) про зелёных людей рассказывал.

Я как это услышал, прямо похолодел весь. Сейчас Крем про камень рассказ услышит - ребята донесут и всё, придётся «колоться» за всё разом. Вот ведь натура у меня неугомонная. Надо было так врать! Наверное, и по шее надают за трепотню - у нас с этим строго во дворе. Не можешь доказать - не трепись. Но Жека, наверное, сообразил, что беда будет, а может меня пожалел. Конечно, пришлось рассказывать, вот только про то, что я «желание загадал» не стал говорить, просто соврал, что камень в Москву повезли.

- Складная история! - Крем достал сигаретку, теперь вертел её в пальцах - а откуда ты всё это знаешь?

- Батя рассказал.

- Да, ладно! Станет он такое рассказывать. Если в камне энергия такая волшебная, то это государственный секрет. За такой трёп и посадить могут.

- Как сказать, вы же ни кому не разнесёте? - Это был тонкий расчет. Мишка, конечно, мог быть и подлым, но если он становился «главным», то можно рассчитывать, что история дальше не пойдёт. Так и вышло.

- В общем, пацаны. Кто про этот камень скажет, тому всечём! Могила! Это не шутки, если, конечно Андрюха не врёт.

- Он не врёт, - это Саня-тумба голос подал - проверяется легко.

- Как проверяется? - Мишка недоверчиво поглядел сначала на меня, потом на нашу компанию.

- Он камень видел и желание загадал - продолжал сдавать меня Сашка - если не сбудется, то и выплывет всё.

Вот же, бывают такие люди! Я так его вчера прикрывал изо всех сил. Про ящерицу эту летающую навыдумывал, а он меня со всеми потрохами перед двором вывернул.

- И чего он загадал? - Крем смотрел на меня в упор.

- Он в Одессу хочет поехать - город такой с подземными катакомбами.

Установилась такая тишина, что хоть провались. И пацаны как-то расступились. Крем подошёл ближе, почему-то подёргал меня за край куртки.

- Ну, смотри, сказочник, если твоя Одесса с катакомбами не случится, мы тебе тут катакомбу организуем.

Да! С меня, как будто штанга упала! Теперь я точно знал - сошлось! Можно смелеть. Мама обещала, на той неделе билеты покупать будем и год я хорошо закончил - вон в портфеле письмо, и...нечего меня тут за пиджак хватать! Я выдернул его из руки Крема.

- Сбудется, можете не сомневаться! Кто сомневается тот в г...не валяется! Главное вы не проболтайтесь.

Повернулся и пошёл домой. А чего ещё ждать? И вот ведь подлость - в груди прямо песни, как на баяне! Скоро в Одессу - со мной смерть, дракон и зелёные человечки!

Глава 3. Тактика и стратегия.

Сколько себя помню, взрослых очень интересует вопрос: «Кем ты хочешь быть?» И в «Денискиных рассказах» есть и у Сотникова и у Носова, во многих книжках. Не буду вас мучить, я всегда хотел быть разведчиком, в смысле тем, кто в глубоком стане врага ловко прикидывается и выведывает секреты. Может - Штирлиц виноват, может герои революции - не знаю. Хотел и всё! Но просто так хотеть это же - абсурд, надо прямо сейчас тренироваться, с детства. Потом некогда будет! Про мою мечту только Ржавый знал, больше ни кто. Конечно, и взрослым я не сообщал. Хватит с них космонавта. К чему это я? К тому, что враньё моё, конечно, носило тренировочный характер. Нет, я понимал, что врать - не хорошо, но врать и обманывать для меня всегда были очень определёнными понятиями. Обмануть, значит - иметь выгоду в ущерб тому, кого обманываешь. Не пытайтесь пробовать - муки мученические! А вот придумать, чтобы и складно и красиво вышло - это ещё не всякий сумеет! Главное стратегию иметь или тактику, я ещё в этих понятиях не очень разбираюсь.

Вечером, мне, конечно, влетело - за костюмчик. Мама, как увидела в каком я виде, так меня в ванную и загнала, прямо в штанах и пиджаке. Сказала, чтобы я тут раздевался и всё оставил как есть, чтобы папа полюбовался, какого он сына бабушкам везёт. Но я разведчески сообразил взять с собой в ванну портфель и вместе с одеждой всё из него вынул. Штанишки с пиджаком и рубашечкой снял и в ванну положил, а книжки на стиральную машинку сверху и последними - дневник с печатью и конвертик с благодарностями. Потом руки в раковине помыл, в «домашнее» переоделся и на кухню пошёл. В это время папа из магазина прибыл. Мама, конечно, сразу же в коридоре ему и выложила (я подслушивал) мол, что перепачкался в глине, а одежонка в ванной лежит. Папа в ванную заглянул полюбопытствовать и уж оттуда, с моими книжками и дневником, вышел на кухню. Ну как есть - тактика!

- Гляди-ка, Люся, наш сын не только в спелеологии первый,- потом протянул маме конверт- тут и тебе послание имеется.

Мама взяла конвертик и стала читать:

- Сообщаем родителям, что ваш сын сегодня угнал трактор со стройки многоквартирного дома и перевернулся, потом сломал два электрических столба и сбил поезд.

Какой «поезд»? Какой «трактор»? У меня аж волосы на голове зашевелились! Это, что там всё написано?

- Мама...я...а, как...Это наверное не моё письмо!

- Как же не твоё? Вот и приписка на конверте «Родителям Андрея Соловьёва».

- Что вы меня пугаете? Я и на тракторе-то ездить не умею! Я же маленький ещё!

Что-то происходило, только я не мог понять - что? Неужели мне письмо поменяли? Да, что за шутки, в конце-концов! Мама отвернулась, закрыв письмом глаза, и уткнулась в папу. Плечи её вздрагивали. Папа смотрел серьёзно.

- Конечно, мама пошутила. Там нет ни трактора, ни поезда, но ты представляешь, сынок, что мы передумали, когда ты из школы не пришёл? Ты учишься максимум до обеда, а сейчас сумерки. Что нам думать? Где ты бегаешь, чем занимаешься? В дальнее плавание ушёл? Может тебя где-нибудь возле кладбища уже искать надо?

Вот ведь - «засада» какая! Ну, скажите, что в таких случаях делать? Правду говорить? Так ведь они её уже всю сказали, за исключением некоторых моментов.

Повисла пауза. Мама больше не утыкалась в папу. По её щекам текли слёзы. Стало стыдно. Тогда я решил сказать правду, только всю, чтобы не было недомолвок. Как говорится, чтобы мышь не проскочила. Всё-таки, с тактикой у меня слабовато или со стратегией. Ладно, попробуем напролом.

- Что вы спрашиваете, если сами всё знаете? После школы мы с ребятами пошли искать следы динозавра в овраге за магазином. А по берегу ползать - не видно, да и грязно очень, там ведь берега глинистые, а посередине - озеро от дождя.- Я говорил, глядя прямо в расширяющиеся мамины глаза. Понимал, конечно, что несу что-то не то, но не врать же - тактика.

- А потом мы сделали корабль из поддонов, чтобы плыть и из озера исследовать и пришли «гагары» нас грязью обстреливать. Вот мы и перепачкались немножко. Пришлось сушиться на стройке возле кладбища и всё. А ни какой трактор я не угонял и поезд не переворачивал.

Мама охнула, прикрыла глаза руками опять, попыталась уткнуться в папу, но, наверное, промахнулась с размаху и убежала в прихожую. Вот, что я наделал! Расстроил мать. Теперь мой отец должен выпороть сына, как «сидорову козу» - я в кино видел. У нас даже книга такая есть: «Преступление и наказание» называется, у папы на полке стоит. Там такой худющий человек нарисован в длинном пиджаке с очень печальными глазами - Достоевский. Сразу видно пороли много этого Достоевского, так, что он даже книжку написал в назидание потомкам. Поэтому я сразу сходил в папамамину комнату, и принёс папин офицерский ремень. Очень хороший - кожаный. Папа его со службы привёз, такой широкий и пряжка со звездой. Папа очень удивился.

- Это ещё зачем?

- Затем, чтобы мама повеселела. Преступление есть и наказание - должно быть.

Папа почесал нос: «Ладно, на сегодня ограничимся «строгим выговором».

Как «выговором»? Пронесло, скажете? Как бы ни так! Мама вон, как распереживалась - со слезами! Это папа недоработал. Но ничего! Я завтра тактику поменяю, или стратегию не знаю как, короче - проявлю сознательность и насовершаю поступков, чтобы они знали, что я не какой-нибудь там «бесчувственный сын». А папе я так и сказал:

- Ты папа очень мягко меня наказываешь. Но я понимаю, что так делать нельзя. Вот если бы я предупредил, тогда другое дело. Я больше так не буду.

- Не будешь?

- Нет.

- Тогда веди маму - есть хочется.

И я пошёл за мамой. А она уже повеселела и гладила бельё перед телевизором. Я маме ничего говорить не стал, просто обнял её, а она меня по голове погладила, и я сразу понял, что мама не ругается. Потом мы ужинали, и я учебники показывал.

На следующее утро, только рассвело, как я уже был на ногах. Сначала сделал зарядку, потом умылся. Посмотрел на будильник - полпятого утра. Родители ни когда так рано не встают. Ничего! День длиннее будет - много можно поступков насовершать! Это - стратегия называется - совершать правильные и добрые поступки. Надо только дверь на кухню затворить, чайку попить и хорошенько всё обдумать. Чай готовить не сложно. Просто чайник наливаешь из под крана и на печку ставишь. Потом заварки в «заварнике» заварить и с сахарком можно, а можно с вареньем. Бутербродик тоже не плохо, только я хлеб не ровно режу, но если постараться - получится. Сыр где-то у нас в холодильнике лежал. Вот и завтрак. Только чего уж - себе? Надо и другим, чтобы польза и поступок! Стратегия и тактика - главное!

Налил чайник побольше, на печку поставил. Печка у нас электрическая, «Лысьва» называется. Что такое «Лысьва» я не знаю, но это и не важно, главное конфорки не перепутать. Над ручками раньше были точки нарисованы - где какая, только постиралось всё. Я на всякий случай их все на «троечку» повернул - какая-нибудь да разогреется. Чайник поставил на самую большую, чтобы быстрее. Хлеб из хлебницы достал, на досточку водрузил. Стал кусочки нарезать, а они, как по закону подлости не ровно режутся, но ничего, несколько довольно ровных кусков получилось. Сыра в холодильнике не отыскал, зато масло есть. Стал его мазать, а оно не мажется - крошится и всё. Замёрзло очень. Я сначала растерялся, а потом представил себя разведчиком и порядок, сразу решение придумал: надо нож разогреть. Вот же и чайник стоит, в нём вода уже дымиться начинает. Если ножик в водичке горячей подержать он согреется и получится масло намазывать. Очень хороший способ! Так я быстренько весь хлеб вымазал и на тарелочку разложил. Теперь заварку надо свеженькую заварить. Стал у мамы по шкафчикам пачку искать, ну, такую, знаете «чай № 36 грузинский». Все полки перерыл - нет его. Может она его в печку засунула или ещё куда. Всю кухню перерыл! Нашёл, даже не представляете где - с папиным табаком в пакете. Мама папины папиросы и сигареты всегда в пакет кладёт, чтобы не воняли. Хотя, по-моему, они и не воняют вовсе. Как раз три пачечки в пакете, серенькой бумажкой обёрнуты и по ней такими, непонятными буквами написано вокруг гор нарисованных, а по краю надпись: «грузинский»? Вот ещё, взяли моду в папиросы чай совать. Насыпал побольше, чтобы чай крепче был. Тут и чайник закипел - хорошая у нас печка - быстрая! Налил в «заварник», понюхал. Чаем не пахнет, но всё равно запах какой-то осенний, что-ли или сливовый - не понять? Нравится. Ладно, пусть настоится хорошенько. Тут слышу в родительской комнате шорохи - проснулись, значит. Сейчас на кухню придут! А вот будет хорошо, если они придут, а завтрак сам собой приготовленный. Надо в кровать лечь и как будто я сплю. Только чайник очень горячий - кипяток. Мама и папа такой не любят. Может льду бросить из морозилки? Полез в холодильник, а там банка какая-то стоит, как раз с прозрачной и чистенькой водичкой. Полиэтиленом накрыта и изолентой завёрнута. Я быстренько эту изоленту отвязал, из чайника воды отлил немного, чтобы как раз литр поместился и всю баночку туда вылил. Из под крана снова в банку водички под самый верх бухнул, обратно завязал, чтобы - как и было. Всё! Готово. На цыпочках в комнату убежал и под одеяло шмыгнул, как будто сплю. Слышу, мама в ванную прошла, воду включила, значит, папа скоро пойдёт, а завтрак-то готов! Ждал, ждал, даже задремал немного. Чувствую, меня папа за плечо трясёт.

- Спишь, сынок? Просыпайся, завтракать пора.

Я же в одежде лёг, поэтому через секундочку уже на ногах был. Выхожу на кухню. Мама на меня так серьёзно смотрит.

- Это ты нам завтрак приготовил?

Конечно, тут можно было нескромно сказать, мол - я, кушайте на здоровье, но это тактика не правильная. Пусть сами до всего догадаются.

- Нет, мама, я же спал.

- Спал, факт подтверждаю! - Папа понюхал «заварник» – запах то какой!

Запах точно был, только не как всегда - чаем, а, даже не скажу чем - непонятно. Да уж что там, надо чай пить, бутерброды-то вот они - на столе. Но родители бутерброды есть не стали и чай не стали пить и вообще вышел сплошной кавардак. Потому, что я оказывается, хлеб столовым жиром намазал, а в чайнике этот жир стопился немножко от ножа и теперь плавал там, как в супе. А вместо заварки я папин табак заварил. Ему друг из Грузии привёз, сослуживец по армии ещё. Он вечером в гости к нам прийти собирался. По этому поводу папа тоже сокрушаться решил.

- Ты зачем в чайник «шило» вылил?

Как - шило? Это, товарищи - клевета! Что я совсем дурачок? Он бы ещё сказал, что я туда паяльник положил. Хотел только возмутиться, как оказалось он «шилом» спирт называет. Папа его специально для друга принёс и в баночке в холодильник поставил.

- Ты же видел - изолентой перемотано.

- Я думал это просто водичка холодная. Вы просыпаться начали и я кипяток остудил.

Но неожиданно меня поддержала мама.

- Не кричи на ребёнка! Он нам завтрак приготовил. Зато меньше курить будешь и не напьётесь с другом своим.

Папа махнул рукой и пошёл на балкон. Я понял - неправильную я стратегию выбрал или тактику. Я же говорю, всегда в этих понятиях путаюсь. Надо что-то менять, только что? Понятно - повара из меня не получится. Я уже не в первый раз впросак попадаю. Но я же и не в повара готовлюсь, а в разведчики.

Глава 4. Мировая скорбь.

Каникулы шли уже два дня, а я ни разу не погулял даже. Не скажу, что слишком скучал. Дома всегда найдётся чем занять себя. Во-первых, я разобрал родительскую кровать. Не совсем, конечно. Просто она какая-то слишком мягкая, я полез посмотреть и выяснил, что там целых три пружинных матраца! Это же здорово! Если эти матрацы друг на друга положить - можно до самых небес подпрыгнуть! Сначала я так попрыгал, потихонечку, потом на полу разложил и потренировался кувырки делать - туда и обратно. А потом мне совсем «козырная» мысль в голову пришла - это по разведчески - вдруг мне придётся с парашютом прыгать или из поезда, как в фильме «Транссибирский экспресс», надо такие прыжки отрабатывать, чтобы с падением. Поискал с чего бы мне повыше упасть: со стула - не высоко, если стул на стол поставить - можно, конечно, но тогда матрацы надо на кухню тащить, а там места мало, ещё умывальник сверну. Ходил, ходил и тут - прямо осенило - шкаф же есть! Тут в родительской комнате! Он до потолка не достаёт, и папа туда мой маленький матрасик кладёт и спальники для похода. Очень хорошее место, если дверцу шкафа открыть и стулом припереть немного, можно по полочкам с бельём прямо на самый верх забраться. Так и сделал. Спальники и матрасик вниз скинул, ничего, потом обратно зашвырну. Залез – то, что надо! И высота подходящая. Скакнул - ух! Здорово! Ещё прокатился, как в полёте по насыпи, как будто поезд едет. Потом сообразил матрасик и спальники растянуть и по краям подушки для страховки выложил - красота! Но, что за радость одному тренироваться - скука смертная. Походил немножко, подушки ногой попинал. Скучно, прямо - мировая скорбь. И ключа от дома нет - родители гулять запретили. Надо к Ржавому сходить, вдруг он дома.

Я уже говорил, что Ромка на одной площадке со мной жил. Стучу к нему, он, как раз и выскакивает.

- О, Андрюха, у тебя баночки нет?

- Как нет - есть! У нас всяких банок полно.

- Слушай, будь другом, дай одну. Мне в пришкольный лагерь путёвку достали, а там анализы надо сдавать. Я в поликлинику сходил за направлением - вот, кровь и моча.

- Так это тебе надо - маленькую такую, из под детского пюре. У нас таких нет.

- Всё равно, давай посмотрим. Наши банки мой батя на дачу все увёз, для варенья - осенью закручивать.

Это точно. У Ромки всегда варенья завались! У них дача недалеко автобусная остановка «Сады». Я как-то раз ездил - не понравилось. Меня в автобусах укачивает, прямо спасу нет, а тут не автобус, а сарай раздолбанный, того и гляди в дороге развалится и бензином весь пропах. Так, что я весь оставшийся день, когда надо было природой дачной наслаждаться, этот бензин из себя выдыхал. Хорошо, что обратно дядя Володя нас на мотоцикле вёз. Тоже укачало, но хоть бензина не нанюхался. Ржавый кипел энтузиазмом.

- Так посмотришь?

- Ну, идём.

Залезли мы в кладовку, а там только двухлитровые и трёх. Стали вынимать по очереди, тут Ржавый её и увидел - литровую баночку, это которая со спиртом была. Говорит - годится!

- А сколько туда мочи надо?

- Не знаю, для анализов, наверное, граммов пятьдесят или сто.

- Ладно,- говорю - бери, мне не жалко. Только они её не вернут.

- А я не за так, у меня сгущёнка есть. Вчера дедушка целый ящик привёз - вот!

Ух! Надо же - повезло! У мамы послезавтра день рождения! Вот я ей эту баночку и заверну, ещё бантик какой-нибудь и открытку! Это Ржавый - в самый раз угодил! Ну, давай, коли так - тем более.

Он «литрушку» схватил и к себе побежал, просто ветер, какой-то. Я помялся немного. А как же с поезда прыгать? Иду опять к нему. Дверь у него открыта, зашёл. Слышу - кряхтит в туалете, мочу в банку набирает. Сел в прихожей, на тумбочку, жду. Он покряхтел ещё немного, вышел, красный весь, а в баночке три капли на дне.

- Эх ты, - говорю - богатырь земли русской. Им всего-то надо чуть-чуть.

- Просто я проснулся поздно и сразу в туалет сходил, а уж потом на кухню, а там записка от мамы и путёвка лежит. Я ещё перед поликлиникой сходил.

- Да и плюнь, завтра занесёшь. Перед сном чаю бухнешь, знаешь, как с утра писать захочется - первый сорт!

- Да знаю я, только мне сегодня до обеда нужно. Завтра уже в лагерь. Слушай, а может ты попробуешь? Им какая разница, а мне - лишь бы справку получить.

Подумал я - действительно, какая разница: ну был один мальчик, будет - другой, на моче же не написано - чья она.

- Ладно,- говорю: давай, что для друга не сделаешь.

Тут Ромка посерьёзнел как-то. «Ты, говорит, ни чем не болеешь? Вот, тоже мне, врач нашёлся! «Давай,- говорю - я такой здоровый человек, даже простудиться, как следует, не могу, чтобы с температурой денька три поваляться. Все дети, как дети, только разок без шарфика во двор зимой вышел и готово, можно в школу не ходить, а я раз, так даже в мокрой простыне на балконе стоял, хоть бы хны - капнуло разок из носу и всё. Так, что, давай, сейчас я тебе анализов полную банку наваляю». Ну, конечно, это я так сказал, что я не понимаю, что не пить её там будут. Сходил в туалет, в баночку пописал немного, остальное в раковину. Немного банку и руку намочил, но это смывается. Выхожу: « Бери, аккурат - тебе хватит». Ржавый обрадовался, в руки мне сгущёнку сунул: «Сейчас, говорит, только в поликлинику смотаюсь, а то давай вместе». Но это я не мог. Запрет из-за динозаврового похода.

- Не, я тебя дома подожду, а ты давай приходи скорее на тренировочную базу ко мне.

- Какую базу?

- Такую, матрасную. Будем прыжки отрабатывать из поезда.

- Замётано! - и Ромка убежал, а я пошёл к себе. Скакнул пару раз для проверки навыка. Нет - одному не то. Надо ждать. Скучно. Вышел на балкон, а там ребята по площадке гравий рассыпают, кто ногами гребёт, кто дощечками. Заметили меня, машут, чтобы выходил. А я им, что с балкона на весь двор орать буду? Показал жестами, что не могу, мол. Не понимают. «Выходи»,- кричат - ну их. Если не положено, что тут не понять? Я как узник в тюрьме. Тут мне ещё одна идейка в голову пришла. На кораблях-то ведь такие специальные матросы друг другу флажками семафор показывают и всё понимают. Надо бы такую специальную грамоту изобрести или лучше - шифр! Да это же здорово! Можно записки писать и ни кто не догадается. А ну-ка, где тут у нас альбом с карандашиками?

Взял альбомчик, я как раз его не до конца ещё зарисовал на уроках рисования. А что? Первого сентября - новый покупать, так что теперь чистеньким листикам пропадать что-ли? Вытащил азбуку мою старую, такую - на одном листе, мама покупала, когда я в садике ещё был, чтобы читать учиться. Вообще-то я алфавит и так знаю, но это для наглядности, чтоб не сбиться. Придёт Ржавый из поликлиники, а у него в дверях записка на непонятном языке. Вот потеха!

Так, что у нас в запасе?- крестики и нолики - раз; вообще комбинации из палочек; ещё можно всякие закорючки, а на тире и точки тратиться не стоит. Они и так не понятно как стоят в предложении, ещё запутаюсь. Тут главное - система! Например, гласные их петь можно - «А», например. Когда человек : А!- кричит? Правильно, когда ногу ушибёт. Мы летом с пацанами мячик песком насыпали на пляже. Пройдёт мимо какой-нибудь красавец с девушкой, весь напыщенный, как павлин. Ему: «Дядь, пни мячик». Он разгонится, чтобы ещё подальше его в море запнуть - пацанам в науку, перед девушкой пофорсить. Вот тут тебе и : «А»!!! Значит рисуем ноги и кружочек «оЛ» - получается. Так, теперь буква «О» - это как одобрительный жест с оттопыренным пальцем. На мягкий знак похоже: «Ь». Дальше дело пошло, как по маслу. Я всю азбуку заново переписал. Еле успел два слова зашифровать: «ФоЛ*ЬТ< ZЬ U-?» Ещё череп и кости пририсовал, чтобы интрига была. Слышу, Ржавый пыхтит. Я ему записку в дверь сунул, сижу, жду, что будет. Звонок, открываю - он.

- Пусти, в туалет охота! - Вот комик! Тут сто граммов полчаса назад выдавить не мог, а тут - в туалет, аж дверь свою открыть ленится.

- Ты вроде бы не мог!

- Это я раньше не мог, а по дороге так пить захотелось. Там колонку, возле забора подчинили. Пацаны уже кто голову намочил, кто - ноги, а я попил посильнее, чтобы впрок. До поликлиники добежал, даже не почувствовал, а обратно - припёрло. Я ещё дверь захлопнул. Ключ - дома остался. Придётся родителей ждать.

Я обрадовался - вот, можно теперь до вечера веселиться - мировую скорбь изгонять.

- Ладно, пойдём, я тебе свой тренировочный лагерь покажу.

Привёл его в комнату родителей. Ромка сразу заценил.

- Ох, вещь! Пружинит? А ну-ка!

В общем, натренировались мы вволю. Потом я ему шифр показал. Ржавый сразу всё понял и стал себе перерисовывать, чтобы тоже загадочные письмена шифровать. Пока он перерисовывал - я планы строил.

- Представляешь, мы что-нибудь напишем и везде записки эти подкидывать начнём. Вот народ-то и перепугается. А мы ещё страху нагоним, навроде как - иностранные шпионы завелись. А сами-то всё знаем!

- Не, лучше этот шифр всем пацанам раздать, чтобы все писали друг-другу, а ни кто не знал.

- Зачем всем? Трём, четырём и хватит. Что за интерес, когда все знают?

- Нет всем!

- Нет не всем! Шифр я придумал, значит - мне и решать: кому знать, а кому не положено - чуть не поссорились из-за этого шифра. Хорошо ещё я сообразил - если с Ржавым разругаться он на улицу пойдёт. Про шифр, конечно, не растреплет - он не из таких, но мне-то опять в мировой скорби погибать. Тогда я решил «сменить пластинку».

- Ладно, с шифром потом решим. Пойдём лучше с балкона «бомбочки» покидаем.

«Бомбочки» я недавно делать научился из квадратного листа бумаги. Главное - квадрат отмерить и чтобы бумага подходящая была. Бумага есть - тетрадки старые. Конечно, и с отметками попадаются, но кому они сейчас нужны, учебный год то закончился. А квадрат - не проблема. Там только уголок надо загнуть на полный лист, сразу видно, какую часть отрезать, чтобы квадрат получился. Меня папа научил. Я всё Ржавому показал. Минут через пятнадцать мы уже «бомбочки» лепили - будь здоров! Потом их на кухне из крана водичкой налили и на балкон вышли. Смотрим, куда бы зашвырнуть?

- Вон,- говорю - видишь, коляска у подъезда стоит?

- Ну?

- Это мужика одного. Он сторожем на складе работает. Нас всё время от подвалов гоняет. Я его давно не люблю, а в коляске он вместо детей всякие железяки мусорные возит. Давай ему туда зашвырнём!

- Давай!- Швырнули. Моя - немного дальше пролетела, а Ржавого на балкон второго этажа шлёпнулась. Там братья Сягины живут Димка с Андрюшкой. И как попал только.

- Эх ты, косые руки, давай заново.

- Давай, только надо подальше, на дорогу кидать, чтобы брызги видно было.

Пошли, ещё пару штук налили. Покидали на дорогу - классно взрывается. Разошлись, ещё бомбочек наделали. Тут Ржавый и говорит: «У тебя пакеты есть?»

- Нет,- говорю - нету. А зачем?

- Мы бы туда воды побольше налили и вниз.

- У меня шарик есть не надутый. С майских праздников валяется. Сойдёт?

- Сойдёт!

Налили мы воды в шарик. Нормально получилось - литра три влезло и ещё место есть. На балкон вынесли. Слышу, под подъездным козырьком кто-то разговаривает. Мальчишки туда побежали.

- Во, Ромик, а давай пацанам дождь устроим. Прямо перед подъездом как покажется кто-то, сразу швырнём и спрячемся.

- Давай!

Стали мы наготове и следим. Вижу, чья-то нога серая брючина виднеется. Я не мешкая тут же хлоп туда наш шарик. Спрятались на бортик балкона. Страшно и смешно. Сидим- хихикаем. Но долго сидеть тоже - не фонтан и любопытство разбирает. Я предложил: «Давай в кухню пойдём, там окно на эту сторону выходит, из окошка и поглядим». Пошли, но оттуда, ни чего не видать, а на балкон выходить боязно. Увидел Ромка сгущёнку свою на столе. «Ты,- говорит - в таком виде её дарить будешь?»

- Нет, конечно. Я её специальной бумажкой обклею, чтобы букет нарисован был. И открытку разрисую.

- Так давай «варёнку» сделаем.

- Как это «варёнку»?

- Это когда сгущёнку прямо в банке сваришь, она потом, как шоколадная делается.

- Нет,- говорю - у меня с всякими приготовлениями еды не получается. Наверное, способностей нет.

- А тут ни каких способностей и не надо. Просто положил банку в кастрюлю с водой, закипятил и жди часок. Потом вода остынет и готово. Она прямо там, в банке и сварится.

- Ну ладно, если так, ставь.

Ромка в кастрюлю живенько водички налил, банку туда поставил. Печку включил. «Ладно - говорю - пойдём шифром займёмся». Пошли мы на «тренировочную базу». А мне ещё мысль в голову пришла: «Давай штаб из стульев и матрацев нагородим, свет сюда проведём». Сказано - сделано. Понаволокли стульев, матрацы на них нагородили, сверху - одеяла, чтобы потемнее было, и лампу настольную. Получилось как в блиндаже. Только мы закончили - звонок в дверь. Я открывать побежал, а Ржавый меня за руки хватает: «Не открывай! Вдруг это милиция?»

- Да какая там милиция? Это уж когда было, и за что, за воду в «бомбочках»? - это ещё доказать надо, что мы кидали.

Открываю. Батюшки мои - Валерий Макарович - наш участковый! Ржавый, как в воду глядел. И штанина у него мокрая, выходит это я его брюки с балкона заметил.

- Значит - вы воду с балкона кидаете?

Не знаю, как у вас, а я с детства милиции врать не могу. Вот прямо цепенею весь, как кролик перед удавом. А Валерий Макарович - очень представительный мужчина и погоны и пистолет - как положено. Тут не соврёшь. Я только головой кивнул.

- Один, что-ли?

- Да (это я соврал, но немножко, потому, что подумал: в коридоре кроме меня ни кого, Ржавый пока в блиндаже - не считается, авось прокатит). Это я «бомбочки» с балкона кидал, но я не в кого, просто на дорогу.

- Разберёмся с «бомбочками», мне вот тут сигнал из поликлиники поступил - тут он достал из полевой сумки блокнот. Классная такая сумка - кожаная - планшет. А участковый уточнил по блокноту: Романюк Роман Владимирович, восемь лет - есть такой?

- Есть, только ему семь лет ещё, в декабре восемь исполнится.

Валерий Макарович прищурился. Придётся вам Роман Владимирович в детскую комнату милиции пройти.

- Так это не я - Роман Владимирович. Ржавый, то есть Ромка в 44-й квартире живёт, а у нас 43-я. Только там ни кого нет, вон и записка в двери торчит. (Это мой шифр был, но раз уж так к случаю пришлось).

Валерий Макарович к Ромкиной двери подошёл. Позвонил разок, другой - ни кого. Потом записку из двери вынул, развернул.

- Галиматья, какая-то.

- Почему - галиматья? - обидно даже - тут написано «заходи ко мне». Просто зашифровано.

Участковый ещё раз внимательно осмотрел записку.

- Да, точно зашифровано. Может он шпион, Ромка твой? Вон и буквы иностранные есть и сигнал из поликлиники. Ну ладно, что ты там про бомбы какие-то говорил?

Меня так в жар и бросило. Я думал, затёрли тему, а Валерий Макарович у нас не прост.

- Ну, да, бомбы. В смысле - бумажные «бомбочки». В них воду наливаешь и с балкона...

- На голову кому-нибудь - так?

Хотел я ему объяснить, что это ведь в шутку. Такой «бомбой» только кошек у нас во дворе пугать можно, но тут я на его штанину посмотрел и покраснел даже.

- Я больше не буду.

- Смотри мне! А соседу твоему я повестку оставлю, пусть его родители ко мне вечерком заглянут. Где тут у вас присесть можно?

Проводил я его на кухню. Он планшетку свою развернул. Бумажку вытащил, на ней уже напечатано было «повестка» и размашисто так написал «старшина Сивокоз».

- Эту бумажку родителям Романа Владимировича передать в личные руки.

Я всё прочитал и мне смешно стало.

- Валерий Макарович, а Сивокоз это работа такая или название места?

Участковый ухмыльнулся: «И то и другое». Тут в родительской комнате как грохнет что-то.

- Чего это у тебя там? - насторожился Валерий Макарович. Что ж там Ромка творит! Сидеть должен тише воды, ниже травы. Вот растяпа! Теперь ещё хуже будет. Открыли дверь. Валерий Макарович аж присвистнул. Глянул я и у меня дух перехватило. Я вам тут расскажу, вы тоже обомлеете. Та ещё картина: штаб был, как попало переломан, ну буквально - месиво из матрацев, стульев и подушек, сверху на месиве грудой валялась куча постельного белья из шкафа, слегка присыпанного шкафными полочками и всё это месиво постанывало и похрюкивало. Я даже попятился со страху. Но Валерий Макарович был неустрашимый участковый он быстро покопался в этой куче и вытащил за шиворот Ржавого. Ржавый выглядел плохо. Это он, наверное, подслушивал, а потом на шкаф прятаться полез.

- Ну-ка, пойдём на свет, братец.

Приволок он Ржавого на кухню и меня заодно. Стоим мы, носами хлюпаем, как красноармейцы у стенки.

- Значит соседа твоего, давно дома нет, говоришь?

Только я рот открыл, чтобы всё ему объяснить, как вдруг за спиной у Валерия Макаровича: бабах! Это наша «варёнка» доварилась. Старшина нас обоих отважно собой прикрыл, как на войне. «Ложись!»- кричит, а чего ложиться-то. Тут не ложиться надо, а на потолок лезть, потому, что там весь мамин подарок как раз и налип - банка взорвалась. Я же говорю - повар из меня - никудышный! Да и не только на потолке она, сгущёнка - вообще везде и на старшине даже. Посмотрел он вокруг, на нас потом, поморгал немного. Мы на него тоже поморгали. Короче он обоих к себе в комнату милиции забрал. Сказал, что без присмотра оставлять нас нельзя, и мы у него лучше перед глазами будем, а то, чего доброго, мы до вечера ещё дом взорвём. Только он не прав, конечно. Ни какой дом мы взрывать не собирались. Наоборот надо было. Пока родителей нет прибрать всё там. Сидим на скамейке - переживаем. А главное - скука смертная, говорю же - скорбь! В комнате этой ничего нет, только стенки и скамья. А я ещё представил, что там мама увидит, когда домой вернётся. Квартиру Валерий Макарович опечатал специальной ленточкой и печатью, внутри всё переломано, бельё на полу и по стенам - сгущёнка. А на столе записочка из комнаты милиции, чтобы мама с папой не волновались, а наоборот, скорее в гости к Валерию Макаровичу шли.

Сидим мы на лавочке. Валери Макарович что-то на листочках пишет. Я уже всех мух пересчитал. Мысли всякие в голову стали нехорошие лезть. А вдруг мама с папой дорогу не найдут? И станем мы тут сидеть тридцать лет и три года, как Илья Муромец. Ромке сказал. Но он только головой помахал. «Пацаны-то видели, как нас вели. Да и комната эта в нашем же доме, только с обратной стороны - найдут». Часы уже на семь маленькой стрелочкой показывать начали. Тут моя мама пришла и Ромкина - тётя Надя. Валерий Макарович их за стол пригласил. Я даже смотреть на эту картину не могу - стыдно и Ржавый молчит, только слезинки по щекам катятся. А Валерий Макарович и говорит: «Кто из вас гражданкой Романюк будет?» Тётя Надя на нас оглянулась: «Я - Романюк.»

- Непорядок в семье у вас, гражданочка. Сын то ваш спиртное употребляет в больших количествах.

- Как это употребляет? Это Ромка-то употребляет? Чего клеветать-то? Что мы - алкоголики какие-то? У нас и спиртного нет - праздники закончились. Что вы такое говорите, товарищ милиционер?

- Я ничего не утверждаю, а вот факты - полюбуйтесь. Ваш сын сегодня анализ мочи в поликлинике сдавал? Вот заключение врачей. Мне сразу по месту жительства сигнализировали.

И суёт тёте Наде бумажку. На ней печать, между прочим, и всё чин-чином прописано и подпись врача снизу. Мне с лавочки видно. Только я сразу понял в чём дело. Это из-за банки. Там же спирт был, который я в чайник вылил, чтобы остужать. Я как закричу: «Это не он употребляет - это моя банка была и моча там даже вообще не Ромкина, а моя!»- вижу участковый путаться начал.

- Как это твоя, ты, что-ли вместо соседа в поликлинику ходил?

- Нет,- говорю - я не ходил, я шифр разведческий писал, просто банка - папина, а Ромка туда не мог, он в туалет раньше сходил и меня попросил, чтобы я вместо него, чтобы справку получить - ему в лагерь надо.

Валерий Макарович аж потеть начал от напряжения.

- Стоп. Давай по порядку. Банка, значит - папина, так?

- Так.

- Папа чей?

- Мой,- говорю - но папа тут не причём, это я в банку анализов пописал.

Тут моя мама смеяться начала. Она у меня такой молодец - ни когда не унывает! Мы её с папой правильно выбрали. «Вы,- говорит - товарищ участковый акт о поддельной моче составьте, а с этими авантюристами мы дома разберёмся. Им ещё потолки в кухне отмывать.

Валерий Макарович, конечно, тоже посмеялся, всё-таки хороший он мужик хоть и Сивокоз. Нас отпустили. На улице, правда, мама смеяться перестала. Молчали до самого дома. Домой уж папа с работы вернулся. Он как раз посреди комнаты стоял, когда мы в квартиру вошли. Оглядывается на нас растеряно так.

- У нас тут что - атомная война?

Пришлось всё по порядку рассказывать. Рассказал. Мама два раза в ванную умываться ходила - переживала очень.

-Теперь,- говорю - вы меня наказывать станете?

Папа вздохнул глубоко.

- Прямо в голову не приходит, чем же тебя вразумить? Мама сегодня как раз билеты в Одессу принесла, теперь один сдавать придётся.

Как это - один сдавать? Это, что значит, они к бабушкам поедут, а меня куда? Опять к Валерию Макаровичу на лавку? Или вообще на цепь посадить, как бобика? Видно это очень на моём лице сильно отразилось, потому что папа замолчал. Так вот сидел, на меня глядел и вздыхал. Я даже испугался, а вдруг у него сердце остановится? Я же понимаю всё, просто - так вышло. Если бы Ромка сгущёнку эту треклятую варить не поставил, да времени нам побольше. Я бы полочки в шкафу починил и порядок навёл. И с банкой - случайно. Не знаю, как прорвало меня. Даже слёзы от отчаяния брызнули. Очень в Одессу хотелось. А что я скажу? Тоже стоял и молчал, весь пол в кухне слезами закапал. Папа пошёл в комнату полки делать, а мама села возле меня на стульчик.

- Ну как тебя, сынок одного оставлять? Ты же сам себе опасен, просто катастрофа какая-то, - тут она меня обняла и тоже заплакала. Ужас, до чего вечер мокрый выдался. Поревели мы немного. Потом я умылся и снова на кухню пришёл с тряпочкой и тазиком - стенки мыть. Полночи отмывали. Следы по потолку остались. А когда я спать отправился, мама ко мне на кровать присела.

- Отчего так всё время сынок, должна же быть какая-то причина?

- Должна, конечно, только её нет. Оно как-то само собой происходит, наверное, это всё от мировой скорби.

- Как это?

- Это когда я по вам тоскую, а всё равно вас нет, то я в школе, то вы - на работе. Вот и выходит, что в этом мире мы ни как не встретимся, отсюда и она - скорбь.

- Ну, что ж, тогда, считай, окончилась твоя скорбь. С завтрашнего дня я в отпуске. Будем вместе собираться в Одессу. Билеты на самолёт я на послезавтра взяла.

Глава 5. То вверх, то вниз.

Вот, значит, и началось - оно, в смысле - они - сборы. Утром, как проснулся, сразу понял - это ведь не простой поход в лесок за ягодами, это - исторический! Шутка ли: человек столько лет ждал. Как примет меня родная земля? Надо же что-нибудь особенное почувствовать, в сердце. Можно сказать, что я был в изгнании, например, а теперь... Короче, надо всё зафиксировать, чтобы потомкам пригодилось. А что? Если бы великие путешественники записок не вели и пути не отмечали на картах, мы бы до сих пор думали, что земля на черепахе установлена, а Волга впадает в Чёрное море. Значит, надо первым делом себе блокнот для путешествия заготовить и ручек пару штук, чтобы происшествия записывать.

Поискал - нет у меня толстого блокнота. Но, что за беда, если у тебя умелые руки! Взял я тетрадок три штуки, такие, в клеточку, знаете? - нитку в иголку продел, пришил друг к дружке - вот и блокнот. Только надо ему обложку потвёрже сделать и что-нибудь, чтобы не промокало. Вдруг под дождями брести придётся? Поискал - нет ничего подходящего. Может из фанеры выпилить? Не пойдёт - к тетрадкам как прикреплять? Картон можно на помойке найти! Точно! У нас их три штуки возле дома, да ещё около болота - свалка приличная имеется! Только повод нужен - во двор выйти.

Папа на работу ушёл, хоть и воскресенье. Он частенько по выходным на завод убегает, а тут - тем более надо. Мы же почти на месяц едем, мало ли что с работой стрястись может. У папы очень важное дело - подводные лодки ремонтировать. Это вам не шутки! Я раз у папы маску для плавания брал и на надувном матрасе далеко на глубину заплыл в море. Лицо в воду опустил - красиво, и страшно очень. Только представьте, что вы там - на дне, только ещё глубже и не всплыть ни как. А кругом враги с пулемётами, так и ждут, чтобы подстрелить или бомбу бросить - кошмар! Но если лодка в порядке, то - ничего, спастись можно. А кто, спрашивается, её в порядок приводить будет? Вот папа и пошёл - приводить. А мама на кухне еду готовит.

- Доброе утро, мамочка.

- Проснулся уже? Мой руки, сейчас завтракать будем.

- Я есть не хочу, то есть - хочу, но потом. Сначала надо жизнь исправить.

- Как это?

- Мам, я решил каждое утро с хорошего поступка начинать, чтобы приучаться постепенно.

- Вот и приучайся. Руки мыть надо?

- Ну, это какой поступок? Это - гигиена. Надо, чтобы польза всем была. Ну, там - котёнка с дерева снять или обувь ваксой почистить.

- Обувь не надо. У меня туфли светлые и у папы - коричневые. Вакса не пойдёт.

- Ладно, пусть не вакса, это я так - к примеру сказал. Вот у нас мусор есть? - Мама настороженно посмотрела на меня.

- Есть, конечно, только если ты собираешься его к какому-нибудь делу приспособить, то лучше не надо.

Мне смешно стало. К какому же делу можно всякую мусорку от еды приспособить. Это мама шутит, наверное.

- Нет, конечно, просто ведро можно на помойку вынести - это ведь хорошее дело?

- Но там нет почти ни чего. Папа вчера вечером вынес. Ты руки мыть собираешься?

Руки мыть! Руки мыть я всегда успею. А про «мало мусора» - мама поспешила. Не говори «гоп» пока не перепрыгнешь! Мусор всегда дома отыскать можно. Вон в портфеле у меня сколько, у папы поискать, газеты старые - зачем копить? Но и маму раньше времени пугать не стоит. Хорошим надо становиться постепенно. Поэтому я сразу помыл руки и завтрак съел без разговоров, и «спасибо» сказал. Пошёл к себе в комнату, вытряхнул весь портфель. Тут точно - мусору всяческого гора - за весь год набралось! Бумажки, прописи старые, карандаши и ручки поломанные, две стирательные резинки - одна совсем стёртая, а другая отгрызенная наполовину. Это я по глупости отгрыз.

У Наташки Зубовой дядя-моряк, он жевательную резинку из Японии привёз и всякие принадлежности: фломастеры с картинками роботов, тетрадки блестящие, ну и стирательные резинки с запахом. Мы тогда ещё за одной партой сидели, и я её резинку с жвачкой перепутал. Пахнет же! Взял и откусил кусочек. Наташка в крик, пришлось и свою откусить, чтобы она вопить перестала. Только она всё равно обиделась и мы теперь вместе не сидим, даже отгрызенная резинка не помогла.

Ещё в столе порядок навёл - очень много всего выгреб. Всё это я в мусорное ведёрко сложил, но только на треть набралось. Пошёл в папин ящик для всякой мелочи залез. Он туда всё подряд скидывает: батарейки использованные, как будто их можно ещё для чего-нибудь приспособить, две блесны на крабов - такие крючки на красных колпачках - очень острые, верёвки какие-то, шнурки, проводки, пуговицы - хлам, одним словом. Чего его хранить? Я всё и вытряхнул. Вспомнил - у мамы такая коробка для ниток есть. Там тоже всякого полно, ещё газеты из кладовой и с обувной полочки кое-что: тапки старые, грязная бархотка, чтобы на ботинки зеркальный глянец наводить. В ванную заглянул! Бог ты мой! Это же сколько тут мусорной грязи? Всякие колпачки и пипетки, тюбики, зубные щётки негодные. Полведра насобиралось - порядок!

Мама перед телевизором бельё гладила. Очень удобный способ: телевизор работает и всё тебе сообщает, а ты - полезное дело для семьи делаешь. Про себя решил - надо будет попробовать так математику решать.

- Мама, я мусор собрал, вот - полведра набралось, больше нету.

- Неужто полведра? Ну-ка покажи.

Мама заглянула ведро.

- И правда - мусор. Молодец, сынок. Ты его пока под мойку поставь, я еду на обед сготовлю, после обеда вынесешь.

Как после обеда? Это же через … часа четыре? Да за это время можно пять раз на Луну запрыгнуть! Нам же в Одессу торопится надо.

- Мама, я сейчас его отнесу, а после обеда ещё разок.

- Чего это тебя так на помойку потянуло. Задумал чего?

Ну, раз такое дело, чего тут тайны городить. Мы же вместе путешествовать едем. Я ей про блокнот и рассказал. Маме очень понравилось.

- Только у него обложка слабенькая. Изомнётся в дороге. Я и подумал, может на помойке картон найду.

- Так, зачем на помойке искать. Вон в кладовке коробка из под туфель лежит. Она картонная - бери и делай свой дневник. Ты бы мне сразу сказал. Но за собранный мусор - спасибо. У меня весь год руки не доходили.

Что ж - ладно, тем более картон нашёлся. Вытащил я коробку, давай на обложку примерять. А она не подходит! Маловато картона. В смысле - задняя есть, а на переднюю склеивать придётся и тут мне мысль в голову пришла. Надо какую-нибудь не нужную книгу взять и все листочки из неё вырезать, а вместо них - мои тетрадки! Прямо дух захватило - это же получается - я свою книгу напишу, пока в Одессу ездить будем! Главное, чтобы та, из которой листы - действительно не нужная была.

Полез на папины полки - искать. Много книг перерыл. Конечно, всякие там Пушкины - Гоголи отмёл. Их папа любит, да и красивые очень. Мне некоторые даже читали с детства их трогать - варварство. Не знаю, что это слово означает, его наша учительница Нина Ивановна говорит, когда что-нибудь школьное портится. Всякие словари папины с таблицами тоже трогать не стал - кто их знает, вдруг там военная тайна нарисована не понятно же ничего. Тут гляжу, отдельно стоят «В.И. Ленин» называется и, главное - много их! Штук сто! Зачем столько-то? Я про Ленина знаю - выдающийся деятель и революционер и всё такое. Про него песни всякие и у нас в актовом зале на стенке голова нарисована. Им гордится вся страна! Значит и мной немножко погордится. Вот съездим в Одессу, напишу книжку и тихонечко её обратно на полку запихну. Полезет папа, чтобы В.И. Лениным гордиться, возьмёт книжечку, а её сынок написал! Это же: какое хорошее дело!

Быстренько взял ножницы и все листочки в ведёрко состриг. Дальше, как говорится - дело техники. Папин клей взял, которым мы «кольчугу» для костюма рыцаря на новый год клеили, на корешок выдавил и «блокнот» мой туда вставил. Потом под ножку дивана засунул. Так папа всегда делал, чтобы присохло лучше. Это - есть! Надо кое-что ещё успеть за сегодня. Я пока с блокнотом путешественника возился, очень вовремя про мамин день рождения вспомнил. Это ведь не порядок, если у всех праздник, а мамин день забыли. Надо ей, как раз перед полётом в воздушное пространство сюрприз подарить, чтобы радость усилилась. У меня как раз пара идей на этот счёт существовала. Вопрос - что выбрать, чтобы маме радостнее летелось?

Одна идея - носовой платочек маме сделать, но не просто, конечно, там из простыни вырезать, а чтобы с рисунком. Ткань я для него давно уже добыл - от зонтика отрезать. Мы его ни когда не вынимаем, уже год как в чехле на вешалке висит. Только я вышивать не умею, но тут и не надо. К нам во дворец культуры как-то выставка приезжала, там всякие народные умельцы искусство своё показывали: домики из спичек, поделки разные, а одна тётенька кучу картин выставила - все на тряпочках нарисованные. Называется - батик. Я как домой после выставки пришёл, сразу попробовал красками ткань разрисовать - здорово выходит. Краски расплываются - красиво и, получаются, то ли цветы, то ли птицы. Только надо эту ткань натягивать на рамку, а рамки у меня нет, я и на подушке пробовал и на кровать - булавками растягивал - не то. А потом придумал: зонтик, если его раскрыть та же рамка выходит, только вырезать поровнее.

А другая идея - открытка из дерева - выжигание. Это я про «Таинственный остров» в книжке читал. Там один герой огонь добывал: склеил два стёклышка, воды туда через соломинку напустил и солнечные лучи сфокусировал. Только ему проще было, потому, что он стёкла от очков использовал, а очки тогда круглые были. Я папины очки для чтения старые разобрал, но стёкла не подошли. Кривые какие-то. Можно было ещё стёклышки из часов склеить. Часы-то круглые, но пары нет. Мы с Ржавым чего только не перепробовали. А потом я на папином приборе - осцилограф называется - линзу открутил. И сразу всё получилось! Мы и на подоконнике имена выжгли и на скамейке во дворе и в школу я приносил. Жжёт - первый сорт! Только долго это и неравномерно получается. Решил на потом отложить. Значит - лучше картину из цветов на зонтике! Решено! Главное, чтобы мама не обрадовалась раньше времени.

Решил не скрываться в тайне, а просто маму предупредить, чтобы в комнату не ходила. Мама сразу согласилась, что подглядывать не будет. Я зонтик потихоньку с вешалки снял, краски, кисточки уже давно готовы. Развернул зонт, давай рисовать, а оно не рисуется. Краски-то у меня - акварельные, а зонт от дождя, кисточка скользит и размазывается. Вот если бы такую красочку, чтобы прилипала понадёжнее. Тут я вспомнил - есть такая!

Весной жильцы ремонт в подъезде делали. Краску в домоуправлении выдавали и кисточки, а красить решили - каждый свой пролёт. Папе некогда было и мы со Ржавым все стеночки выкрасили. А что вы думаете - вышло! Хотя, по правде, ни чего там сложного не было, главное лестницу не обляпать. Мы сверху линию нарисовали, а снизу картонку стелили. Хорошая краска - синяя! Остатками потом батареи на кухне выкрасили. Под ванной стоит баночка, если не засохла ещё. Значит - зонт жёлтый, а по нему синенькие цветочки будут - красота!

Целый час трудился. Мама два раза спрашивала - почему у меня краской воняет. А я что сделаю? Просохнет - вонять не будет! Да она и сохнет быстро, ничего, потерпеть надо.

Нарисовал, вырезал побольше – нет! - ерунда какая-то получилась. И на платок не похоже, но - ярко, празднично. Может, не хватает чего-нибудь? Отошёл, как художники глядят, глянул, что-то напоминает? Ну, точно - флаг! Если к нему ещё палочку приспособить. Как раз в кладовке палка есть. Её папа ещё с прошлой осени туда поставил. Мы за грибами ходили, он две палки себе и мне вырезал, чтобы грибы выгребать. В смысле – траву, в которой они прячутся и листья всякие. Мы много тогда принесли - целых два лукошка и короб (папа за спиной нёс). Палки в кладовку сложили. Но я свою, весной, когда в «пекаря» играли - поломал. Это игра такая, там надо палкой в консервную банку попадать, потом у «пекаря» её забираешь - очень увлекательно, вот, а папина - стоит! Как раз - на флаг и пригодится.

А что? Флаг нам очень нужен! Если на вокзале народа много - толпа, тут и потеряться не долго, а мама поднимет флаг повыше, мы её сразу и найдём! Полезный подарок!

Флаг к палке я нитками пришил. Просто обернул древко и по шву простегал, а чтобы не сползало, на всякий случай, древко под флагом ещё клеем намазал, чтобы наверняка. Только закончил - мама кушать зовёт. Во, как время пролетело - обед уже, значит папа скоро придёт, надо поторопиться. Ручку флага чёрной изолентой обмотал. Тут и чехол от зонта пригодился - как раз по размеру флага. И ручка сбоку пришита - это правильно, не всегда же его вынимать придётся. Быстро флаг в чехол засунул и кушать побежал. Там мама: «Ты же обещал мусор перед обедом выкинуть». Точно, я и забыл совсем, мне и ни к чему теперь, вроде, но всё равно! Быстренько сандалии натянул, схватил ведро и на помойку побежал.

На улице ребята. Меня увидели, машут, чтобы в футбол выходил. «Нет»,- говорю: мы в Одессу собираемся». Все сразу притихли, про «зелёных людей», видать, припомнили. Мне даже неудобно стало, вроде я как - особенный. Пошёл к бакам, а они, слышу, там сзади шушукаются. Ну, точно - обсуждают. Да и ладно, погалдят и забудут - не до них сейчас. Мне ещё кое-что успеть надо. Пацаны сговорились, пошли куда-то, а я дальше на помойку побежал.

Помойка у соседнего дома, возле трансформаторной будки - вся с горкой заполнена. Пока приноравливался подальше мусор выкинуть, два раза оступился. Тут, как чёрт из под земли Сашка-тумба нарисовался. «Чего,- говорит - делаешь?» Прямо оторопь берёт от таких вопросов. А чего я ещё тут делать могу? «Мусор выкидываю. Мама послала». А он мне: «Значит - сбываться начало?» Понятно - этот спит и «зелёных человечков» видит. «Ну, да,- говорю - началось, вот в Одессу собираемся». Тут Сашка прищурился: «А у тебя оружие есть?» У меня аж дыхание перехватило - точно, про оружие - то я забыл. Какой же путешественник в путь без оружия пускается? Надо срочно что-то придумывать.

- Нету, выручай!

- Давай вместе по помойке пошарим. Может, найдём чего.

- Да чего тут найти-то можно, кроме картофельных очистков?

- Не скажи, вон аккумулятор от машины лежит, видишь?

- Так он, вроде и не на помойке лежит.

- Его только что мужик какой-то приволок, и тут бросил. И колесо тут и железяки, какие-то. Он сам кучу вещей набрал. Вон в крайний подъезд поволок. Не успеем? - он и аккумулятор туда утащит.

- Да что ты заладил аккумулятор, да аккумулятор. На что мне аккумулятор?

- Как на что? А пластины там свинцовые. Если выломать их и на костре переплавить, потом форму можно залить.

Ух ты, я и забыл! Это Санька дело говорит! Можно же из глины формочку в виде пистолета сделать, потом свинец туда! Почти как настоящий, получится!

- Точно!

Разломали мы коробку аккумулятора, пластины оттуда повыломали, в ведро моё сложили. Спички у Саньки были. За домом на костровище палок натащили, консервную банку нашли, свинец туда помельче накрошили. Потом на болоте глины набрали. Я себе формочку вылепил, чтобы на пистолет похоже было. Поставили банку на костёр. Сидим, ждём, когда расплавится. Мальчишки с расспросами подошли. Увидели, как мы костёр палим. Сразу всем тоже захотелось свинец плавить. Кто про грузила на удочки заговорил, кто про пули на самострел. Ну, да ладно, аккумулятор большой, тут пластин на всех хватит. Принесли ещё банок, свинец весь по банкам рассовали. Ржавый из магазина пришёл - за хлебом ходил. Отломали корочку, на костре поджарили - вкусно. Смотрю, мой-то свинец засеребрился, потёк. Пора! Стали тряпочку искать, чтобы не голой рукой банку с костра снимать - нету. Ржавый идею подал: двумя палочками за края. Я полынь потолще сорвал, от листьев почистил, банку снял и аккурат в форму залил. Ну, всё - теперь подождать немного и пистолетик готов! Его потом надфилем подточить можно и рукоять изолентой замотать. Размечтался я. Слышу: «Чем это мы тут занимаемся?» Поворачиваюсь, вот, чёрт, Крема принесло. А Мишка времени не теряет, уже в каждую банку заглянул и к моему пистолету подбирается.

- Чей?

- Мой,- говорю - не застыл ещё.

- Сменяешь?

-Не,- говорю - самому нужен.

Тут Санька влез: «Ему для обороны от зелёных людей. Он в Одессу едет».

Мишка прищурился, потом в кармане пошарил. Вытаскивает два теннисных шарика. Для настольного тенниса. Оба мятые.

- Это видел?

- Так они у тебя мятые оба. Что я с ними делать буду. Лучше в магазин «Спорттовары» сгонять. Такой шарик восемь копеек стоит.

Мишка усмехнулся.

- Дурак. Пистолетику твоему вообще цена «ни копейки». Я из него кастет сделаю. А ты пару «дымовух» для обороны. Это же – быстрогорячка!

- Какая «быстрогорячка»,- говорю - болезнь, что-ли?

Пацаны засмеялись.

- Темнота. Смотри.

Мишка кусок от шарика отломил - маленький совсем. Щепочку из костра выудил и краешек поджёг. Он стазу загорелся, как порох. Потом сильно на него дунул - пламя сдул. Кусок шарика сразу же задымил, как паровоз. И дым-то густой и вонючий, какой-то.

- Видел?

- Видел. И что?

- А то, секи: на маленькие кусочки режешь, набиваешь коробок полный. Три спички, как фитиль в щёлочке оставляешь и крепко изолентой перематываешь. Когда надо скрыться куда-нибудь этот фитиль поджигаешь и на пол. Дыма будет полный вагон! И ещё вонючий. Видел, как глаза ест? Так и скроешься.

Ай, да Крем! Даром, что взрослый - дело говорит: на кой мне свинцовый пистолет? Это же игрушка, хоть и «фирма». А тут - дело! Мало ли что преодолевать придётся? Короче, поменялся я с ним и домой побежал. Я же только на минутку выскакивал - мусор вынести. Обед там, наверное, остыл давно.

Только я успел до Сивокоза добежать. Слышу - за спиной крики, ругань. Я за угол дома спрятался, выглядываю. Мужик какой-то руками машет. Крема за рукав схватил. Только Мишку так не ухватишь, он же здоровый, вывернулся. Тоже кричит чего-то. Не стал ждать. Пошёл домой, мало ли у них чего? Пока на пятый этаж поднимался, меня Ржавый догнал. Спрашиваю: «Чего там случилось?»

- Да, дядька с соседнего дома прибежал. Говорит вы у него аккумулятор спёрли.

- Не спёрли мы ничего. Он там, возле помойки валялся.

- Санька так и сказал. Мишка сейчас на него накричал. Наверное, влетит.

- Не влетит. Крем тут не причём.

- Так не ему влетит, а тебе и Тумбе.

У меня сразу настроение испортилось. Вот, Санька, подлец, говорил же ему: не надо с аккумулятором связываться. Повздыхал немного, но не бежать же обратно. Ладно, может, пронесёт.

Мама дома чемоданы собирала. Даже дверь за мной не закрыла, как я на помойку выскакивал. Поставил ведёрко и в комнату. Надо ещё рюкзачок собрать в дорогу.

У меня рюкзачок знатный. Папа сшил из армейского мешка. Настоящий, с карабинами и палочкой наверху - чтобы спину не тёрло. Положил туда «В.И. Ленина», ручку, карандаши. Сходил из пакета с папиными папиросами коробку спичек вынул. Спички обратно вытряхнул, себе только три штуки оставил, как Мишка говорил. Ножницами теннисные шарики порезал помельче - туда напихал и фитиль пристроил в щёлочку, чтобы наружу чуть-чуть высовывалось. Как раз оба шарика туда и вместились. Как следует, изолентой перемотал вдоль и поперёк - готово. Тоже в рюкзак уложил. Тут мама приходит.

- Собираешься?

- А как же.

- А почему грязный такой?

Это я об аккумулятор вымазался. Он тяжёлый, зараза, оказался. Пока выламывали пластины, весь и перемазался. Мама понюхала.

- Ты, что в помойку упал? И дымом, почему-то пахнешь.

- Правильно, дымом. Я с пацанами за домом костёр палил немножко. Мы там свинец плавили из аккумулятора. Только я свой на теннисные шарики у Мишки сменял.

Решил не врать. А зачем? Если мужик прибежит свинец обратно требовать, так у меня и нет ничего. Вон и мама подтвердит. А про «дымовуху» не стал рассказывать. Это тайное оружие, против врагов. Может ещё и не задымится ничего.

- Ох, горе ты моё! Мало у меня стирки? Вот бери и стирай сам в тазике. Завтра в этом и поедешь, чтобы знал.

А я что? Постираю. Сам же виноват. Мама ещё в мой рюкзак кружечки положила, пару маек мне и носочки - это на всякий случай, вдруг я изгваздаюсь по дороге.

До самого вечера я бельё своё стирал. В двух водах! Когда на балконе его сушиться вывешивали уже смеркаться начало. Пришёл в комнатку, сел на кресло. У меня кресло специально у стены под электрической розеткой стоит. Это секрет, конечно. Мама с папой не знают для чего. А мы с Ржавым так через розетку переговариваемся. Он за стенкой живёт. В общем, сел я, слышу - он по розетке стучит. У нас стук условный. Я в ответ постучал, навроде как позывной - на связи. Потом надо стакан донышком прислонить и в него говорить и слушать. Стакан у меня на столе под карандашницу приспособлен. Карандаши вытряхнул.

- Чего? Говори.

- На агитплощадке сегодня фильм показывать будут.

У нас в прошлом году летом почти возле каждого дома такие площадочки сделали. Щит, как в кинотеатре и скамеечки врыты, чтобы концерты по праздникам показывать и летом - кино. Я уже «Фан-фан тюльпан» видел и «Танцора диско» два раза.

- Какой фильм? - кричу.

- «Баллада о славном рыцаре Айвенго». Только ты не ходи. На тебя Крем сердит. У него свинец дядька отобрал и всё его бате сказал. А батя у него - строгий, разбираться не стал и Мишку выпорол. Крем сказал, что теперь тебе от него попадёт.

- А я при чём? Я что ли его порол?

- Нет, он говорит, что ты - хитрый и всё знал. Его шарики взял и домой сбежал. Теперь тебе «всекут» - только покажись.

- Не «всекут»! Руки у них коротки! Догонять замучаются. Мы завтра прямо с утра в аэропорт едем.

- Ну, смотри. Только на площадку всё равно не ходи.

Не пойду, и не потому, что боюсь. То есть - боюсь, конечно, но не из-за этого, просто мне не в чем. Одежда-то на балконе мокрая. Ничего, я и из окошка кино посмотрю.

Папа с работы пришёл. Поужинали и меня сразу спать погнали, потому, что завтра «день сложный». А в десять вечера с агитплощадки звуки понеслись - кино про рыцаря. Только не видно было. Зато песни Высоцкого - все слышно!

Лежал я и про день этот думал. Какой-то суматошный: то вверх, то вниз, как в песнях Высоцкого и ничего-то у нас не правильно выходит, вот и с аккумулятором этим, будь он не ладен. Верно он написал: «детям ...досаден возраст и быт», скорее бы вырасти. С тем и заснул. А на следующий день мы уже полетели за облака - в Одессу!

Глава 6. Аэропорт.

С утра поднялась суета, какой я ещё не видывал. Мама четыре раза чемодан перекладывала: то подарок кому-то забыли, то купальники - мрак! До обеда еле управились. Я думал культурненько, прямо с утра на автобусе в аэропорт, а оно вон, как вышло.

Пообедали плотно, чтобы впрок и папа сказал, что надо лечь всем выспаться, потому, что рейс наш в полпятого утра, а автобус в аэропорт только в полдевятого вечера - последний. Это выходит, что мы на последнем автобусе из посёлка уедем, а потом ждать ещё, пока утро не наступит.

Легли поспать. Но разве можно спать днём? Это я в садике днём спал - тоже морока. А тут! Лёг, шторки полумрак сделали. Решил в себе выдержку развивать, как у Штирлица. Он-то мог, когда надо полчаса в машине спать и ни минутой больше. Представил себе циферблат. Мысленно давай стрелки переводить на один час. Перевожу, а они, как на зло, не переводятся в уме. То скакнут не туда, то я звонок забуду представить. Вспотел даже.

Тогда я решил , что как будто я раненый лежу без ног и без рук. Хочу ими пошевелить, а они не шевелятся. Увлёкся так, что мне и вправду, стало казаться, будто у меня там что-то замкнуло. Испугался - плюнул на это дело. А вдруг я себя так загипнотизирую, что и вправду что-нибудь отвалится?

Тогда мне вдруг спасительная мысль пришла в голову. Про полёты представлять. Это же, как здорово - лететь! Надо тебе в школу, например, а у тебя диван летающий. Нажал кнопочку и готово - летишь! Главное портфель пристроить заранее и форму положить. Зимой только одеяло потеплее. А ещё здорово, чтобы вообще без всякого дивана. Захотел, оттолкнулся и перелетел козырёк от подъезда, или ещё выше. А интересно, когда птицы летают им провода очень мешают?

Стал представлять, чтобы я увидел, если с крыши нашего дома сигануть? Пожалуй, до маяка можно. А можно ещё над морем полетать - там проводов нету! И с размаху в воду, чтобы как чайка за рыбой. А потом из воды на солнце вылетаешь, с тебя брызги капельками как искорки в разные стороны... Не заметил как уснул.

Проснулся - мама толкает: «Вставай, соня».

Как же это я так? Сколько времени? Не проспали мы?

Оказывается - в самый раз. Папа будильник завёл.

Последний раз на чемоданах в прихожей посидели - это примета такая «на дорожку». На крылечко вышли, а там уже машина ждёт. Тимки Баранова батя. У них жёлтый запорожец с «ушами». Очень хорошая машина, только у неё багажник впереди, но ничего - едет. Да нам и не далеко тут до автовокзала. Если по дороге идти, то до площади, а потом направо по дорожке, мимо магазина «Колосок» - это в котором меня как-то продавщица обсчитать пробовала - очень хороший магазин. А через болото по тропинке вообще рядом - минут пять, просто с чемоданами тащиться неудобно, вот папа и попросил.

Я быстрее всех вниз по лестнице соскочил, через три ступеньки. Рюкзачок свой на краешек положил, чтобы чемоданам «В.И. Ленина» не замять. Пока папа вещи сносил, я раз пять через весь «запорожец» насквозь провертелся. Наконец сели, поехали. Ну, всё, прощай посёлочек! Пацаны на площадке выстроились, как в почётном карауле - смотрят. Смотрите-смотрите! А я, как птица сейчас в небо на крыльях умчусь.

Но сразу «как птица», конечно, не получилось. Тряслись ещё два часа до аэропорта. Меня, как обычно в автобусе укачало. Вот не могу и всё! Мама говорит - это в мозгу какая-то штука, а папа сказал - запах бензина. Я думаю и то и другое. Как ещё в самолёте будет? А вдруг там трясёт в небе. Облака-то вон, какие не ровные, похуже любой колдобины на дороге будет.

В аэропорту мне очень понравилось. Я ведь в первый раз тут. Огромное всё и стеклянное, тётенька в микрофон на весь вокзал непонятно орёт: «Объявляется посадка рейса...»- как тут не разволнуешься! Не понятно же ничего, как будто она в рот пять бананов запихнула, а вдруг это наш?

Сперва я на каждый её крик реагировал, и всё время у мамы спрашивал: «Это не наш?» Мама качала головой. потом, видно устала и сказала мне номер «39-35»: «Как эти цифры услышишь, так и посадка».

Сначала я всё внимательно слушал, и пропустить боялся, потом поостыл. Темно уже. Мы возле буфета на втором этаже притулились на таких жёстких стульчиках. Немного неудобно, зато видно, как самолёты взлетают. А они огромные, красивые, на холодильник похожие, только побольше и с крыльями. А чуть подальше на траве стоят поменьше с винтами и ещё дальше такие маленькие «кукурузники». Мама сказала, что мы полетим на Ту-104. Я сразу достал свой дневник и занёс этот факт под номером один и ещё написал, как аэропорт называется и ещё много маленьких примеров, что у нас стулья жёсткие и про «холодильник», а потом начал рисовать самолёт, но сбился из-за продавца в буфете. Он всё время подмигивал, и разные продукты продавал пассажирам. Я его за это тоже нарисовал. У меня хорошо лица получаются, а тела не очень. Поэтому я ему тело зайца нарисовал - так проще. А потом ещё уши к голове подлиннее, чтобы совсем, похоже, не было и продавец не обиделся. Мама посмотрела и засмеялась.

- Саша, смотри, твой сын шаржи рисовать начал.

Папа тоже заглянул.

- На артиста Басова похоже,- я пригляделся, ну точно - похож. Наверно я художником буду, но это потом. Сначала, конечно, разведчиком. А талант не пропадёт, вдруг мне по памяти Гитлера рисовать придётся?

Уже совсем стемнело. Мама сказала, чтобы я поспал. А как тут поспишь? Ходят все кругом и тётя в микрофон кричит. Так вовсе рейс пропустишь! Кто следить-то будет? Да и неудобно тут, не кровати, не занавесочек. На стуле - жёстко, но всё равно сел, ноги на чемодан пристроил, рюкзачок под голову. Стал на продавца смотреть, за ним окно большое - самолёты взлетают.

Продавец вдруг за стойку присел, а потом, смотрю - уже в маске между столиков ходит, и маска у него такая, прямо, как я нарисовал - с кроличьими ушами. Чего это он, думаю, может шпион - скрывается от кого? А он ко мне поворачивается и, прямо так, в лицо женским голосом: «Приглашается на посадку!»- и потом папиным: «Андрей, поторопись, пора на регистрацию».

Глаза открываю - ну точно, заснул всё-таки. А кругом люди суетятся, чемоданы вытаскивают. Продавец этот, между прочим, на меня поглядел и что-то за стойку прилавка спрятал. Может маску? И не спал я вовсе? Ладно - разбираться некогда. Я тоже засуетился, чтобы не отстать. А спросонья ноги подворачиваются, не идут, и рука затекла - прямо плетью висит, как будто ранили меня. Но я не растерялся, другой рукой рюкзак подхватил и в зубы сунул лямку. Папа уже чемоданам и маминой сумкой обвесился. Рванули мы к столику, за которым тётенька билеты печатью штампует, чтобы в самолёт пропускать.

Стали у нас груз измерять. Я головой кивнул: «Зачем это?» А папа пояснил, что больше 20-ти килограммов в салон нельзя - перевес может быть. Это как перевес, думаю, что самолёт не взлетит? Сразу представил, как мы летим, а пилот из самолёта чемоданы выкидывает, как у Жюля Верна из воздушного шара, чтобы высоту не потерять.

Как раз мы в очереди за каким-то дядькой стояли. А он громадный такой, прямо - слон в трусах и чемоданов у него три штуки. Это же несправедливо - нас трое и чемодан один, а у этого всё наоборот. Вдруг его на самолёт возьмут, а нас - нет! Эдак, мы до Одессы не долетим. Гляжу, а все чемоданы в такую тумбочку с конвейером запихивают. Это чтобы их просветить, ну, там, вдруг кто оружие провозит, и меня осенило: значит, если у этого дяденьки пистолет в чемодане найдут или ножик - его сразу остановят. Телевизоры-то насквозь просвечивают им же всё равно - внутри это или снаружи. Главное, чтобы его тут немножечко задержали, пока мы с нашим маленьким чемоданом пробегаем.

Эх, жалко мне мой ножичек, но уж больно в Одессу хочется, да и мама с папой расстроиться могут. В общем, пока этот «слон» билеты тётеньке просовывал, я ему сбоку в чемодан ножик свой воткнул.

Мужик свои три сундука на конвейер поставил, и, что вы думаете - сработало! Дяденька милиционер ящик тут же остановил - конвейер, то есть и говорит ему : «Что это у вас в чемодане сбоку торчит?» «Слон» тут же отпираться начал. Что началось!

Сразу все его чемоданы на другой столик поволокли. «Слона» из очереди вместе с билетами выперли. Оказывается там под столом пограничная собака сидела. Она его чемоданы обнюхала, потом их открывать стали. А толстый дядька давай вопить, что его зарезать хотят. Вот врун! Это возмутительная ложь! Кому он нужен со своим барахлом? Ножик только жалко.

Нас тем временем быстренько ящиком просветили и в зал ожидания отправили.

Мама с папой тут же это происшествие обсуждать стали, что это, может, как в кино - детектив, называется. Но только, всё равно этот громадный дядька с нами полетел, только уже без чемоданов. Мама сказала, их в багаж сдали. А наши вещи не сдали, потому, что у них вес маленький.

Ну ладно, хоть так. Не знаю, что такое «вбагаж», но надеюсь, что по дороге их из самолёта выкинут, уж больно они огромные.

Наконец нас в такой автобус без седушек пригласили и в самолёт по полю повезли. Ух, я и разволновался! Ответственно, всё-таки - трап красивый, девушки-стюардессы ещё раз билеты смотрят и на места в самолёт провожают. Мы на наши места пошли. Оказалось, что папа с одной стороны сидит, где два креслица, а мы с мамой на другой, и, вот досада - самое лучшее кресло - у окошка не наше, оказывается.

Я, тут же вообразил, что сейчас на него какая-нибудь красивая девочка сядет, как в приключениях Тома Сойера - Бекки и у неё будут короткая стрижка до плеч и умные глаза, как у собаки динго. Мы станем с ней разговаривать. Познакомимся получше, а потом, может даже я ей письмо напишу...

Размечтался! Только уселись, как к нашему ряду этот толстяк «три чемодана» бежит и давай пыхтеть, чтобы его к окошку впустили, потому, что это его место. Повезло! Ни в коем случае его нельзя к краю высаживать - самолёт заваливаться начнёт, вон у него сколько перевеса! Но мама выручила.

- Пусть мальчик у окна посидит. Ему впервой на самолёте летать - на облака посмотрит.

Мужик, на удивление, сразу согласился у прохода сел, а я оказался у окошка. И тут самое главное началось - полёт!

Глава 7. Полёт.

Всё в самолёте необыкновенно: кресла, столики откидные, туалет в конце коридорчика. Над головой специальные дырочки, на душ похоже, из них воздух дует, и фонарик с выключателем есть. Как все пассажиры зашли, тут же тётенька-стюардесса, миниатюрная такая, как кукла (на Нину из «Кавказской пленницы похожа») в серединку вышла, чтобы её все видели. Я даже подумал, надо бы ей на табуреточку встать - такой у неё вид был торжественный, как будто на новогоднем празднике стихи читать будет. Это ж прекрасно до чего! Вот, значит, она встала, все замолчали из вежливости. Я сразу хлопать приготовился, чтоб как положено после стихов - может она меня заметит, а я стихи тоже читать могу - и тут этот мужик-слон, «три чемодана» говорит, да громко так - на весь самолёт: «Голубушка, у меня замок на ремне неисправен, подойдите сюда». Вот же, гад какой! Всю торжественность сломал. Замок у него, видите ли, отвалился. Трусы на резинке носить надо! Но «Нина-стюардесса» не растерялась, рукой его успокоила: «Сейчас к вам подойдут», - и дальше всё нам рассказала, не стихи, конечно, это я от возбуждения приврал, но звучало это всё равно, как стихи, даже ещё лучше. Сейчас уже точно не помню, но что-то вроде: «Вас рады приветствовать на борту компании «Аэрофлот»,- и дальше про первого пилота, про второго и в конце: «Наш полёт пройдёт на высоте 10000 метров».

У меня ещё больше дух захватило. Это же какая высота!

Например, я знаю, что наша пятиэтажка всего лишь 18 метров, чтобы только на 100 метров подняться, это там где птицы, так надо пять таких домов друг на дружку взгромоздить, а тут - 10 000 метров. Я быстро достал «В.И.Ленина» всё записал, чтобы не забыть, а на краешке странички стал пятиэтажки рисовать, чтобы выяснить - сколько будет. Только всё равно места не хватило, я только 40 домов посчитал, хотел вторым рядом строить и тут наш самолёт как загудит, засвистит, я бы даже сказал - захохочет. Так, наверное, Соловей-разбойник на дубу свистел. А под потолком впереди такая табличка загорелась «Пристегните, пожалуйста, привязные ремни». Я поискал на сидении – точно - есть такие ремни, там застёжечка железная. Так вот, какой ремень у нашего соседа сломался! Глянул на него, а он весь в поту, красный, ремень с двух сторон дёргает. Пригляделся, а у него на ремне две пряжки одинаковые! Даже смешно, значит - это он у мамы с сидения ремень зацепил, вот простота, сообразить не может, почему они друг дружке не подойдут. Всю длину из ремня вытянул и пряжками их друг в дружку тыкает. Тут и мама разобралась.

- Вы бы, молодой человек, мне мой кусок ремня отдали, а свой на сидении поглядите, вы, наверное, сели на него.

Только мамины слова на него не подействовали. Он уже ремнями весь примотался и на два узла завязал. Как раз к нему другая девушка-стюардесса подошла. Она тут же всё сообразила, только сделать ни чего не может - толстяк ,с перепугу, себя так накрепко к сидению приделал, что не развязать ни как. Я говорю: «Надо чем-нибудь железным зацепить, а-то так ногти обломать можно. Или, давайте, я зубами попробую». А «три чемодана» повернулся эдак бочком: « Не надо зубами, у меня - говорит - ножик есть. Какой-то недруг его сегодня мне в чемодан запихнул», - и, натурально, мой ножичек достаёт.

Стюардесса быстро узел сковырнула. В общем, вызволили его из плена, а мама на ножик посмотрела и сощурилась не хорошо. Я сразу всё понял. Ножик приметный. То есть - обычный , конечно, такому цена в магазине 40 копеек, папа их две штуки для грибов в прошлом году покупал, один - мне подарил, а я потом на ручке расплавленным гвоздём букву «А» нарисовал, чтобы - «Андрей», значит и не путаться. Ну, вот, мама на меня поглядела, а я на маму и это означало:

- Что же это за сын у меня? Сплошной бандитизм! Неисправимый ты негодяй! И как ты до такой жизни докатился? Захотел, чтобы тебя в тюрьму посадили? О себе не думаешь, хоть о нас с папой подумай!

Ну, что тут скажешь? Я же, как лучше хотел. Если бы меня про «вбагаж» предупредили, я бы и не лез вовсе, охота было ножик терять?

В носу сразу защипало. Я глаза отвёл, стал колени рассматривать. И тут наш самолёт как поволокло, будто кони под ним рванулись и всё быстрее и быстрее и...раз - нос у него приподнялся и мы, как поплавок, не взлетели, а как бы всплыли, что-ли. Сразу трясти перестало. Всё горе, про ножик и про «негодяйство» моё, как ветром из головы выдуло. Глянул я в окошко и обомлел - летим! Уже выше трёх пятиэтажек, вон аэропорт внизу уже с коробочку. Летим! Летим, товарищи! Эх, пропадай всё, вместе с ножичком - летим!

Потом нас вбок наклонило. Я понял, это мы разворачиваемся, чтобы в сторону Одессы вышло. Гляжу вниз, а там огоньки далеко и дорога и машинки по ней фарами светят, как игрушечные, и, главное - там темно ещё на планете Земля, а у нас за окошком рассвет видно издалека. Только, почему-то я глохнуть начал. Говорю и сам ничего не слышу. Но это быстро разрешилось. Стюардесса по самолёту конфеты на тарелочке разносить начала - «Полёт» - карамельки. Я целую горсть взял, сказали: «Можно». Пососал немного и в ушах прошло. А потом мы уже очень высоко полетели в облаках. А облака - как туман.

На табличке надпись про ремни погасла, значит можно отвязать.

Первое время я всё в окошко глядел. Интересно же - как облака устроены. Из нашего окошка и крыло самолёта видно было и мотор там в нём немножко. А потом стало жарко и мама мой «вентилятор» открутила, чтобы из него воздух сильнее шёл - для прохлады. «Три чемодана» заснул сейчас же, даже от ремней не отстегнулся. Мама журнал достала «Работница». Папа в соседнем ряду тоже глаза закрыл. Ну совершенно нечего делать. Я повертелся в кресле и решил тоже спать - ночь всё-таки. Кто знает, какие нас ещё приключения в полёте ожидают. Вдруг мы загоримся, и с парашютом прыгать придётся - силы понадобятся. Я на всякий случай лямку рюкзачка на ладонь намотал, глаза закрыл и даже заснул, кажется.

Глава 8. Блинчики.

Если кто вам скажет, что Земля круглая - не верьте! И ничего она не круглая - плоская вообще! Не знаю, чего там Гагарин из своего космоса навидал, только я с высоты 10 000 метров ничего похожего на круглость не видел. А вот, что точно видел, так это, что она огромная как ... даже передать не могу, как ... вот если все люди на Земле , что-нибудь самое большое загадают и это всё - вместе сложить, и то - мало будет! И сколько в разные стороны не смотри, всё равно край не увидишь. И облака, они вовсе не как кисель. Они, как ... как ... как - Земля! Ну, плоские! Не в смысле - плоские, как линейка - нет! - тут и гор полно и пропасти всякие - просто… Они, как ... ещё одна наша Земля, только повыше! Думаю там, ещё выше и другая Земля найдётся, но мы туда не залетали - врать не буду. Вы если что у космонавтов спросите, только потихоньку и чтобы рядом телевидения не было, а-то наврут с три короба.

Ну, это - ладно!

Часика через полтора, нас приземлили в Хабаровске. Что-то там с погодой не заладилось. Сказали из самолёта не выходить. «Нина-стюардесса» нам водички принесла и журналы всякие на тележке. Да, мне эти журналы и ни к чему, всё равно там одни вязания. Вот если бы «Техника молодёжи» или «Юный натуралист» - тогда да! Вообще-то я много журналов люблю - папа в киоске на площади покупает. «Пионер» или «Костёр» - там иногда такие истории печатают - закачаешься! - из жизни разных школьников. Газеты тоже ничего - «Пионерская правда»- например. Я когда немного подрасту ,тоже туда заметки писать буду. Все ребята обзавидуются, когда я им газету приволоку, скажу: «Читайте» - а они отнекиваться начнут, потом прочитают всё-таки, а как дойдут до самого низа, а там подпись «А. Соловьёв». И ни чего уже не сделаешь! «Что написано пером - не вырубишь топором»- как говориться! Но пока надо «бортовой журнал» заполнять.

Это я так придумал, что у меня не просто дневник будет, а в зависимости от того, где нахожусь. Сейчас я на борту самолёта, значит - «бортовой журнал». А если мы по пустыни будем брести или в лесу, значит сразу: «записки путешественника». Для города я ещё не придумал пока, наверное, повесть или сразу - роман. Там сообразим, ещё прилететь надо.

Пока я про землю и облака описание создавал, погода наладилась. Нас снова «завели». Опять в ушах заложило, но у меня запас конфет ещё не кончился. Мама говорила, что если одними конфетами питаться - попа слипнется. Интересно, как пилоты с этим справляются. У них же вся жизнь то вверх, то вниз и конфет сколько хочешь.

В самолёте, как и в первый раз - всё захохотало, потом заревело и понеслось. Подлетели - внизу весь Хабаровск отпечатался и река, большая такая, надо потом у папы спросить - что за речка. Я её нарисовал, на всякий случай. Пока речку чертил, сквозь облака пролетели - они мягкие. Я, когда про облака «как Землю» написал, не имел ввиду, что облака - каменные. Нет, конечно, облака – пар, а пар и есть пар, только много его там - целые айсберги!

Три часа по небу летели - ни одной птицы не встретили. Наверное, они так высоко не залетают, а может их самолётом распугало. Едва стали привыкать, как опять садиться. Новосибирск на этот раз.

Думал снова в самолёте сидеть, но нет. Подъехал автобус без сидений и нас в аэропорт всех выгрузили. Привезли в зал ожидания. Сказали: «Самолёт на дозаправке». Это значит, керосин у него кончился. Я знаю - самолёты на керосине летают. Обычный бензин их не берёт - большие очень, бензин для них жидковат, наверное. А некоторые самолёты прямо в воздухе могут дозаправиться. Я в нашей школьной библиотеке книжку брал, про технику всякую, там картинка была, как один самолёт летит, а другой тоже к нему прямо к крылу подлетает, а из него такой шланг с парашютиком торчит. Я думаю, потом этот шланчик пилот в окошечко крючком из проволоки или верёвкой, как ковбой, ловит и в бачок, или канистру: налил, шланг обратно выкинул и готово, можно лететь, хоть в Москву!

Не знаю, может, на нашем самолёте такой системы нет. В Новосибирске мы два часа торчали. Скука! И не выйдешь никуда из зала этого. Я уже пять раз в туалет сходил, десять раз по кругу побегал. Пробовал в дневник что-нибудь написать, а что тут напишешь?

Написал: « Новосибирск - самый скучный город в Советском Союзе - одни стены и туалет» - пусть знает! Наконец нас, обратно, повезли. Запихнули в самолёт и «снова-здорово»! Летели-то мы всего часа три-четыре - опять посадка. Только теперь незапланированная. То есть - запланировать то её запланировали - в Чите, а приземлились мы в городе Кокчетаве. Вот это уже поинтереснее было! Там - такой аэродромчик небольшой. Здание аэропорта маленькое - на наш райисполком похоже. Самолёт приземлился. Всех по трапу на лётное поле выгрузили. В здание не повезли. Сказали, чтобы от самолёта не отходили. Хотел я самолёт, как следует обсмотреть, но дядька в комбинезоне мне подзатыльник отвесил. Не больно, так - для порядка. Я только на колесо залез, чтобы посмотреть, куда оно прячется в самолёте. Подумаешь, посмотрел! Я же не гайки с него свинчивать буду, сразу по голове что-ли бить? Ладно! Тут и так есть чего увидеть.

Этот самый Кокчетав в поле стоит. А поле огромное преогромное - на полземли и горами заканчивается. И травы всякой там, наверное - не счесть. Это я по запаху определил, потому, что пахло там, просто невероятно - степными растениями! Сразу хочется на коня, и скакать по степи и орать во всё горло! Такой запах, свежий-свежий, может, потому, что дождь недавно был. А на горах - тучи лежат - «грозовой фронт» называется. На корову похоже: сама грязно-пегая, выменем фиолетовым, за горы зацепилась, больно ей, ветер на неё давит, а она воет и электрическими молниями бодается. Очень красиво! Даже не одна корова, а целое стадо. А солнце всё это зацепившееся стадо вместе с горами освещает и видно сразу, что у нас на аэродроме уют и благодать, а там, под коровами сплошной мрак - не дай Бог кому залететь, не то, что самолёт - сто самолётов растопчут! Правильно нас сюда посадили.

Минут сорок или час мы ждали, чтобы опять полететь и на коров - то есть на грозу - глядели. Наконец стюардессы нас в самолёт пригласили. Взлетели мы. Я всё из окошка выглядывал - на горы с тучами вблизи полюбоваться, только мы их, наверное, сторонкой облетели - не видно ничего. Да и устал я уже изрядно - всё время одно и то же взлёт-посадка, взлёт-посадка. Задремал. А когда проснулся, уж мы в Одессе на посадку пошли. Когда самолёт садился, я едва глаза открыть успел и так оторопел от грохота, что про леденцы напрочь забыл, поэтому уши у меня заложило - будь здоров! Сперва я орал, как резаный, чтобы до мамы с папой докричаться. А потом меня мама научила - нос зажать и подуть сильно. Так и сделал. В ушах что-то хлопнуло и потеплело. Папа сказал: «Пробки вылетели!» Но на самом деле, ни чего оттуда не вылетело, а я думаю наоборот - влетело. Просто какие-нибудь трубки там из носа в мозгу спрессовало, когда я на сидении неудобно спал. Наша школьная учительница - Нина Яковлевна, говорила, что у нас, шалопаев, один воздух в голове. Вот он у меня на посадке потихоньку выдавился, а теперь я воздуху туда немного добавил и порядок!

Ну, что я могу сказать, про первый в моей жизни полёт. Знаете, такую забаву: камешки по воде пускать, её ещё «блинчиками» называют. Вот и мы, как те блинчики, выходит, из самого Владивостока - только круги по воде! Это, думаю - не правильно. Надо было как? Чтобы, уж если сели в Хабаровске, так уже и не торопиться. На рынок там сходить, в музей какой-нибудь, по улице погулять. Это же потом - долго до следующего города лететь, так тогда и поговорить есть о чём - впечатлениями поделиться. Всё-таки есть куда нашему «Аэрофлоту» ещё развиваться. Ничего, вот подрасту, я тут поменяю кое-что, ну не я - так Ржавый, или Валерка Новиков с первого этажа. Он, кажется, говорил - лётчиком стать хочет.

От этих посадок я так намаялся, что у меня даже восторга, ни какого не создалось, а должно было, вот же она - Одесса! А может я проголодался. Есть хотелось, кажется, дай мне дом из мяса - целиком проглочу!

Мама сказала, что я обед в самолёте проспал, и купила пару пирожков. Один с виноградом, другой с курицей и ещё лимонад «Буратино». Пока я эту «пищу богов» глотал, папа с таксистом договорился. Какая машина была - сейчас уже не помню, помню только, что кругом было столько старинных зданий, машин и автобусов, сколько я в жизни не видел. В смысле - видел, конечно, но только по телевизору или на картинках, только и успевай голову поворачивать. Первая мысль была: как же я всё это осмотреть успею? Пока я эти все красоты в голову вмещал, тут нас к бабушке с дедушкой и привезли. Шофёр чемодан на тротуар выгрузил и уехал. Вот оно, начинается! Это же ведь точно - оно, моё родное пепелище. Что такое «пепелище» я не знаю, только слово подходящее: дом крупного жёлтого камня, как в кинохронике, тополя до самого неба, заборчик чугунный на той стороне, весь в зелени, морем пахнет и закат на всё небо!

Глава 9. Затмение.

Папа говорил - это ракушняк. Камень, из которого дом бабушкин построен - ракушняк. Я уже писал тут, когда Одессу строили, камни под городом выламывали и сверху громоздили, чтобы далеко не ездить. От этого под домами много всяческих ходов пещерных образовалось. Я когда про «зелёных человечков» врал, заранее представлял, как мы туда пойдём: факелы себе смоляные сделаем, будем пробираться во тьме, по стенам огромные тени мечутся и скелеты прикованные на нас зубами клацают. А кругом стены из древних спрессованных ракушек. Может, каких-нибудь археологических животных найдём, вот будет пацанам, что во дворе рассказывать! Когда мы приехали, бабушки с дедушкой ещё дома не было, и я успел немного стену поковырять, чтобы ракушки проверить. Точно - есть, только они мелкие очень. Это потому, что их обтёсывали. Ничего, в катакомбах покрупнее найдём!

Бабушка Маша оказалась очень тихой бабушкой с тихим голосом и каким-то девичьим смехом. Она работала уборщицей в школе, может , потому, что ей много лет, а может - потому, что школа, вплотную, стояла к «нашему» дому - просто в соседнем дворе. Это как-то не привычно. У нас в Большом Камне школа тоже не далеко - через стадион перейти, но всё-таки не так уж, чтобы стенка к стенке.

Бабушка обняла всех и поплакала маленько. Так, что я даже расстроился. Тут радоваться надо, а она... Потом я узнал, что радуется она тоже тихо.

По утрам бабушка кормила множество котов, которые прибегали по её зову. Она так и созывала их, как будто упрашивала: «Коты, коты!» - наливала в плошку воды, вываливала объедки, гладила их по спинам и тихо смеялась, а потом уходила в школу - полы мыть. Я попробовал узнать: зовут ли как-нибудь этих котов? Бабушка улыбнулась, пожала плечами: «Коты - так и зовут». Я понял - приставать не надо, да и тут столько всего, что не до котов вовсе.

А вот дедушка меня немного насторожил. Если бабушка очень соответствовала облику «украинки» - в смысле: добрая, певучая, и вообще - положительная женщина, то дедушка весьма напоминал какого-то прохиндея неясной национальности. Он был как-то под углом, что-ли: лицо широкое, а глаза маленькие, и смотрит хитро-хитро. Волос на голове мало, один чубчик, а брови и усы в разные стороны, как у таракана. Он меня сразу схватил под мышки, оторвал от улицы и поцеловал три раза этими бровями и усами сразу в оба уха и оба глаза, а потом гавкнул: «Унучочек приыхал. Ну, давай здоровкаться. Я - твой дедко Петро!» От него сильно пахло табаком, я задохнулся от запаха и поэтому хрюкнул, что-то невразумительное, чем вызвал его дикий восторг, мол, оно ещё и пищит. Вдобавок у дедушки на обеих руках едва-ли было 3 или 4 пальца. То есть их, наверное, было больше, и я всё время пытался сосчитать, но толи он руками как-то быстро помахивал, толи каждый раз, когда он находился рядом, у меня начинало рябить в глазах, не знаю - ни разу не получилось.

Квартирка у дедушки и бабушки оказалась тут же - на углу дома, в смысле - вход прямо с улицы, нас к ней таксист сразу и подвёз, тогда, как все подъезды с нормальными входами были с другой стороны. Я её немедленно всю облазил. Не очень-то много и лазить пришлось: коридорчик с двумя ступеньками, кухня с одним окном и комната глухая, и просторная, ну и - туалет, конечно с ванной.

Коридорчик, прямо с улицы узкий и длинный и заканчивался каким-то покрывалом. Потом я выяснил, что за ним ход ещё один - на другую сторону дома, прямо к обрыву. Если пролезть наружу, то попадаешь в бурьян, огороженный толстыми жердями, а оттуда тропинкой можно спуститься на площадь имени матроса Вакулюнчука. Настоящий пиратский лаз! Только ходить мне туда не разрешили, всего-то два раза успел. Дедушка сказал, что там дикие собаки - искусать могут. Не скажу - собак не видел. Котов видел, но про котов я вам тут уже рассказывал. А собаку дедушка один раз привёл - большую, с очень доброй мордой. Её или, точнее - его, звали «Серый» – такой пёс точно не искусает. Потом этот пёсик приходил к нам, чуть ли не каждый вечер. Я его пытался накормить хлебом и костями, но Серый, всякий раз, отказывался, вежливо нюхал и отходил в сторону - ждал деда.

Кажется, дедушка понял, что он меня немного напугал при встрече, потому, что на следующий день после нашего приезда приехал на грузовике, в котором хлеб развозят, а там вместо хлеба - ящики с фруктами. Дедушка был очень жилистый, прямо как боксёр. Он подхватил эти ящики и разом заволок в коридор. Потом сунул меня туда носом и объявил: «Это хруктики! Иешь, Андрушка». Я хотел возмутиться, что я котёнок, что-ли, чтобы меня, как в миску молока, но при виде такого количества яблок, груш и гигантских абрикосов немного остолбенел и, кажется, даже, слегка покрылся изморосью, или как это называется, когда внезапно потеешь, но без жары - не важно. У нас в Приморье таких сроду не найдёшь, даже на Новый год в подарочном мешочке. Тем более так много! Яблоки маленькие и кислые, груши тоже мелкие, их есть нельзя - рот вяжут, и с туалетом потом большие проблемы. А абрикосы вообще оказались не абрикосами, а даже - персиками, больше моего кулака. Я, конечно, сразу же себе набрал всего помаленьку, о чем скоро пожалел. Оказалось, если так много «хруктиков» тоже можно проблемы заработать. Как у нас с грушами, только - наоборот. Не буду рассказывать - неприятно это очень.

Но это всё случилось потом. А в тот вечер, когда мы только приехали, родители сразу же легли спать и меня на раскладушке уложили. Сказали, чтобы войти в режим, потому что, между Большим камнем и Одесой семь часов разницы. Я бы, конечно порассуждал насчёт разницы, по моему, даже не часов, а лет и не семь, а лет сто, судя по прекрасным домам на улицах, но папе было не до разговоров. Я, как положено, аккуратно всё повесил на стульчик и лёг. Спать, так спать! В конце концов, я же на Штирлица тренировался. Закрыл глаза, посчитал в уме, чтобы дыхание успокоить. Мысленно перевёл стрелки на часах, на семь утра и уснул, а что вы думаете - тренировка!

Проснулся - точно, за окном серенький свет пробивается, на часах уж не семь, а девять, вот, соня! Родители спят. Решил не будить, а пока погулять немного. Дедушка с бабушкой на кухне устроились. Оттуда храп могучий раздаётся, вряд-ли бабушкин.

Я тихонечко оделся, вышел узеньким коридорчиком на улицу и решил тут немного побродить.

Вход в школу оказался запертым. Конечно, с чего ему быть открытым, каникулы же! Напротив нашей двери, на другой стороне улицы - будка. На ней ботинок нарисован, может сапожник работает? Тоже ещё не пришёл. Как в сказке! Небось, сидит тут, молоточком стукает: Тук-тук-тук ...- людям обувь подчиняет, а к нему дети приходят. Он всех угощает леденцами и рассказывает чудесные истории. Надо будет познакомиться, только повод найти. У папы, кажется, каблук не очень прочно сидит, или это у мамы? Ладно, потом разберёмся.

Погулял немножко возле чугунной решётки с плющом, попробовал через забор перелезть - ни как! Там каждая заборина оказалась острой, как копьё. Решил дырку поискать. Если забор есть, в нём обязательно дырка должна быть, а как же! Только её сразу не разглядишь, вон, как всё зеленью заросло.

Незаметно добрался до конца улицы - тоже забором огорожено. Но тут всё правильно. За забором сразу обрыв, а за обрывом морской порт. Я его узнал, по изображению на открытке. Сегодня ещё рановато, а уж завтра обязательно попрошу, чтобы меня туда сводили.

Пока ходил, чувствую - потемнело всё. Дождь что-ли будет? Да нет, вроде - сухо и тучек нет.

Ещё немного походил - да точно, темнеет - в домах окна засветились! И тут меня осенило - это же солнечное затмение! То-то я, как-то не очень спокойно себя чувствую.

Я читал, когда затмение, все рыбы в аквариумах мечутся, слоны начинают своих детей прятать, а медведи даже могут в зимнюю спячку преждевременно впадать. Вот и у меня глаза защипало! И ноги чешутся! Надо немедленно родителям сказать и бабушке с дедушкой - это же ответственное природное явление! А вдруг кому-нибудь плохо станет, а я не знаю где у них тут «скорая помощь» - немедленно домой!

Прибежал, с порога кричу: «Вставайте все, скорее! Солнечное затмение начинается!»

Папа вскочил в трусах, раскладушку мою опрокинул. Бабушка переполошилась, прибежала в одной косынке на весь живот. Потом дедушка в трусах из кухни вывалился, стал спрашивать : что случилось? Я им про «затмение» рассказал и про рыб и про медведей.

Пока я им всю эту информацию вываливал, на улице совсем стемнело. И, главное - я говорю, время идёт, а они молчат и на меня с большим сочувствием смотрят.

В общем - не очень удобно вышло. Дедушка с бабушкой, наверное, подумали, внук, какой-то у них - сумасшедший. Мама поуспокаивала немного: бабушку валерьянкой, а дедушку - водкой. А папа, скорее всего, вообще ни чего не подумал, потому, что отвесил мне подзатыльник, поставил обратно раскладушку и опять спать велел.

Оказалось, я и проспал-то всего три часа, как мы приехали. И это не рассвет был, а наоборот - вечер, просто я в сумерках не разобрался. Оттого на улице и темнело. Утром все смеялись очень. Я бы, конечно всё это долго переживал, но столько всяких событий стало происходить, что не очень-то и по огорчаешься. Музеи, например.

Глава 10. Музеи.

До Одессы, я не представлял себе, что такое настоящие музеи. В Большом Камне музеев не было, ну, то есть были, конечно (где их нет?) но я в них не ходил. Опять соврал! Ходил, ну, то есть нас водили. В школе, где я учился, был «музей школы». Нас, кажется, во втором классе водили, или в первом - не суть. Было это так.

После уроков учительница сказала: «Дети, завтра вы пойдёте в музей школы. Это важное мероприятие. Надо прийти в парадной одежде».

Мама нарядила меня в чистенький костюмчик, белую рубашку и я пошёл.

В музей привели все классы начальной школы. Гвалт стоял до небес. Сначала нас пытались привести в музей всех вместе, а потом, построили в коридоре по парам и запустили колонной. Пока один класс заходил, другой орал в рекреации и.т.д.

Как раз перед тем, как пойти в музей я спрашивал у папы: что это такое? Папа, не долго думая принёс мне журнал «Наука и жизнь». Открыл на какой-то странице и ткнул пальцем: «Смотри - вот это музей!»

На картинке были нарисованы доисторические животные. Очень страшные динозавры - такие сейчас не живут, их только в кино увидишь. Поэтому я ожидал, что в музее школы нам, как минимум, покажут пару скелетов, или что-то в этом роде. Но там оказались только несколько старых флагов, прибитых гвоздями к плакатам и фотографии посёлка, на которых были изображены развалины нашей школы. Учительница сказала, что это «строительство». Пахло, как буд-то мы в старое фотоателье пришли. Потом включили пластинку, на которой кто-то шипел страшным голосом. Оказалось - это шипел первый директор. Я сразу представил его в виде ящерицы с огромной головой, поэтому, когда нам показали его пиджак в стеклянном шкафу, весь увешанный орденами, я впал в ступор. Образ варана в пиджаке ни как не соответствовал определению «директор школы». В коридоре нас построили «на линейку» - это когда все стоят ровненькой толпой по стенкам, а посередине главная тётя-завуч читает объявления. Я уже не помню, про что нам объявляли, помню только, что мы теперь должны гордиться.

Дома я рассказал всё папе и маме и про фотоателье и про директора-варана, но мама меня успокоила: « Не расстраивайся, сынок, в твоей жизни ещё будут музеи, насмотришься!»

И я для себя решил, что если не хочешь быть задавленным свалками флагов и динозаврами в пиджаках, то в музеи ходить не надо. Но Одесса - другое дело!

Первым музеем, с которого началось моё возрождение и вера в необходимость музейного дела, стал «дворец Потоцкого».

Утром папа вскочил пораньше и объявил: «Мы идём смотреть живопись!» Мама сразу отказалась, сказала, что будет бабушке по дому помогать. Поэтому мы отправились вдвоём. Папа объяснил, что живопись это не медицинские анализы, а картинная галерея. И там сейчас выставка Айвазовского. Я сразу представил себе звездочёта из книжки Пушкина о Золотом петушке, больно фамилия чудная. А оказалось, что фамилия его - Айвазян, на Айвазовского он потом переделался. В буклетике очень себе ничего, даже приличный дядечка. Но главное - это дворец!

Я во дворцах ни когда не был. В Большом камне дворцов не строят, только Дворец спорта и Дворец культуры, но они вообще на дворцы не похожи, хотя, туалеты там ничего, с кафелем. А тут! Сплошь колонны, да скульптуры по стенкам. Сразу представляешь себе, как в каретах дамы приезжают, а пред ними лакеи в трусиках и Пушкин со стихами.

Внутри дворца всё начищено и сияет. Нам дали специальные тапочки на войлочной подошве. Я как эти тапочки надел, чуть не перевернулся. Оказалось - скользит по паркету. Здорово! Только я собрался немножечко покататься, как папа меня за воротник поймал и сказал, чтобы я этого тут не делал, потому, что кругом экспонаты и если я какой-нибудь экспонат опрокину, то мы за него всем Большим камнем не расплатимся.

Я представил, как вся моя школа в очереди по одному к такой большой китайской вазе - возле входа стояла - и все кладут туда деньги и ценные вещи. А на вазе написано: её разбил ученик БСШ №1 Андрей Соловьёв! И все плачут, а Нина Яковлевна – наша классная руководительница, снимает серёжки и шарфик, кладёт в вазу и говорит, про своего сына-балбеса... Не приятная картина.

Я стал наступать осторожно, не очень широко расставляя ноги, но всё равно два раза чуть не упал. Хорошо, что папа был рядом.

Наконец экспонаты закончились, мы вышли на твёрдый пол в другую залу и увидели картины. Прямо, не могу рассказать, как я обрадовался! По первых я тоже рисовать люблю, а во-вторых - море! Это же так здорово! В каждой картине - разное! Прямо, как телевизор посмотрел, честное слово!

Я подолгу торчал возле каждого рисуночка и таращился изо всех сил. Так, что меня даже какая-то бабушка подтолкнула, чтобы я от группы не отставал. Но как тут не отстать. Одна картина «Девятый вал» чего стоит. Только представить себе, до чего им там, на мачте страшно. Кругом только вода, и ни кто, ни ктошеньки не спасёт! А до берега не доплыть и все уже утонули, остался только ты и эта мачта с корабля. И как этот Айвазовский так подсмотреть смог? Это же он внутри себя, в фантазии всё представлял, а значит, как бы там со мной на поломанной деревяшке и был. Я стоял и смотрел, пока слёзы не закапали у меня с носа.

А папа взял меня за руку и спросил: «Ты чего?» Потом тоже посмотрел на картину, сразу всё понял и прошептал:

- Они все спаслись - и показал мне на портрет этого Айвазяна в буклете. И я тогда догадался! Конечно, ведь, если Айвазовский-художник спасся, и смог такую картину нарисовать, значит и мы все живы! От этого я сразу повеселел и захотел есть.

Мы сходили в буфет, на первом этаже. Папа мне купил самое лучшее в мире мороженое: шоколадное, за целых сорок копеек, в вафельном стаканчике. А себе кофе и бутерброд. Когда мы как следует, это всё съели, папа подмигнул.

- В гроты пойдём?

У меня даже дыхание перехватило: «Какие гроты?»

Оказалось этот Потоцкий, был тот ещё граф! Под дворцом он накопал такие специальные проходы, чтобы тешить гостей. Гости наряжались в белые простыни, красили себе лица губной помадой и бегали там при свете факелов - пугали друг друга. А потом, нам показали самое коварное место этого грота, специальная плита, на скобочках. Кто наступит, сразу проваливается и летит вниз, в пропасть. И там в пропасти его поглощает море. Точно говорю! Нам тётя-гид рассказывала, что раньше море было гораздо ближе. Это уж потом оно обмелело чуток, где камешками подприсыпали, где само травкой поросло и теперь тут просто яма.

Плита была поставлена на попа и огорожена специальной верёвкой, чтобы какой посетитель вниз не сиганул. Все обходили по краешку.

Когда наступил мой черёд проходить, я сразу почувствовал, как там холодно, в этой пропасти. А на самом дне сплошные кости «убиенных» валяются. А ночью из ямы вылетают привидения и с воем носятся по всем залам - ищут графа Потоцкого, чтобы отмстить.

Я всё это рассказал папе, когда мы возвращались домой к бабушке. А папа сказал, что у меня болезненая фантазия. От этого существует хорошее лекарство - книги. Надо больше читать.

Как раз, когда он мне про книги рассказывал, я увидел вывеску: «Литературный музей».

- Во, гляди, пап! Ещё один музей! Как раз про книги, может, зайдём?

Папа, глянул на часы, что-то прикинул и кивнул: « Пойдём! Время ещё есть.»

На входе нам выдали билеты и сказали, что экспозиция сейчас только формируется, поэтому для обозрения открыты только два зала: поэзии и ВОВ. ВОВ - это великая отечественная война. Мы с папой сразу туда пошли. В зале ВОВ было, почти как у нас в школьном музее, только записок на стенах и стендах побольше и фотографии писателей и разных солдат, матросов там. Я сразу понял, что это как бы письма всем потомкам. А значит и мне. Попробовал почитать, но, ни чего не разобрал, уж очень у них почерк корявый. И висят эти письма высоковато, а в стенды с моим ростом не заглянешь. Папа увидел, что я маловат для этого зала и, как бы, между прочим, стал рассказывать, что много дней шла оборона Одессы. Как мой дедушка - лейтенант был оставлен в городе, чтобы вывести жён комсостава. Как он - мой папа, родился в катакомбах и был отправлен в деревню к его бабушке, где и вырос, а фашисты в это время травили газом всех защитников. Я так распереживался, слушая папу и глядя на все эти письма. Наверное, в каждом было написано, чтобы «не поминали лихом» и про родных и друзей, и чтобы «сына Лешкой назвала».

И ещё я понял - с нашим школьным музеем, ни какого сравнения. Вот если бы там всякие сочинения школьные были и фотографии - кто их написал. Забытые вещи из раздевалки разных лет, засохшие продукты из столовой. которыми питались древние школьники - вот тогда бы я гордился. Решил: приедем, надо всё там переделать! Чтобы как тут было, только, пониже, конечно, чтобы любой первоклассник разглядеть мог.

В зале поэзии я сразу узнал Корнея Чуковского! Вот новость! Оказывается, он тоже одессит был. Ещё там были личные вещи: трубки, очки, галстуки от поэтов. Складывалось такое ощущение, что поэты специально друг к другу в гости ходили, чтобы там разными вещами разбрасываться. Вообще поэтический зал был похож на заброшенный чердак, только листьев на полу не хватало, чтобы уж совсем - осень. Тогда я представил, что было бы, если бы я был поэтом. Вот пришли ко мне гости, чайку попили, а потом у меня в половине книжек страницы вырваны, на кухне тарелок не хватает, в шкафу - пиджака, подтяжек - вообще с бельём беда! Нет, не благодарное это дело поэтом быть! Если уж стал стихи писать, то сиди себе незаметно, а то напишешь что-нибудь знаменитое, вроде «Мойдодыра», пойдёшь погулять, а у тебя туфли в музей спёрли. Папа сказал, что это уже потом, после жизни все вещи сюда принесли. Всё равно неприятно как-то. Нет, не буду я поэтом. Лучше рисовать, как Айвазовский.

Мы вышли на улицу. Жара уже спала. Надо было возвращаться к бабушке.

Улица была вся зелено-желтая и какая-то прохладная на вид. Это от того, что стенки домов были увиты лозой с виноградом. Только виноград очень пыльный. Папа сказал, что есть его нельзя, даже если вымыть - живот заболит и вообще, надо торопиться. И мы поторопились, а дома у бабушки нас ждал сюрприз.

Как только мы вошли, мама прибежала к нам навстречу в коридорчик: «Ну, где вы шляетесь? Нам ещё на Пересыпь добираться!»

Как на Пересыпь?! Сегодня? На ту самую, где «шаланды» и рыбачка Соня? И где живёт ещё одна моя бабушка - мамина мама - баба Лида?

- Мама!- вскричал я: Мы сейчас мигом! Это всё из-за меня! Но я уже готов!

А папа сказал, чтобы мы не наводили суету, потому, что в Одессе есть трамваи и в частности один, совершенно точно идёт на Пересыпь. От радости я совсем ошалел! Неужели я увижу настоящий трамвай и даже буду на нём ехать! У нас в Большом камне только один автобус похожий на сарай ходит и то не дождёшься его. А тут целый трамвай! Вот пацаны-то не поверят!

Глава 11. Падла.

Трамвай был! - самый настоящий, только до него ещё нужно было добраться. Папа сказал, что или он так ездил к маме на свидания или мама так ездила - тут не разобрался, но - факт! Сначала мы добрались до какой-то парикмахерской, где маме сделали пышную причёску, так, что я её даже не узнал.

Мама зашла в парикмахерскую, а мы с папой в кондитерскую, в углу напротив, и папа мне купил «заварное» пирожное. Я не слишком их люблю, но папа сказал, что тут он всегда такие покупал и пришлось пробовать. Крем уж очень жирный - это, наверное, для толстых мальчиков. Я «песочное» больше люблю, а лучше - коржики с орехами, сначала съесть орехи, а уж потом коржик доедать, но коржиков не было.

Папа сказал, что раньше, когда он был студентом молодым, тут была «рюмочная» и давали на пробу три стаканчика вина. И как он, спрашивается, потом к маме ехал с тремя стаканчиками в руках и «заварными»? Я бы не смог, обязательно бы измазался или стаканчики пролил.

Я сидел за столиком и смотрел на улицу в окошко, чтобы маму не пропустить, но всё равно пропустил, наверное, из-за волос. Мама в наверченной причёске казалась выше и чуть-чуть и похожа на учительницу в школе. Я от этого как-то подобрался. Подумал, что вот мы едем к ещё одной бабушке, надо быть ответственным, ни кого не расстроить и не сломать там ни чего.

Трамвай пришёл быстро. Железный и красный, точь-в-точь, с картинки в Букваре. Мама с папой сели на сидение, а я сразу побежал в конец трамвая, чтобы всё видеть - там окно больше. Подлез под металлическую ручку и прилип носом к окошечку. Сзади входили и выходили какие-то тётки с сумками. Они странно разговаривали, как будто били друг-дружку палками по голове. И было не понятно, про что они вообще говорят. Одна тётя передала деньги на билетики и сказала: «Алло, женщина. Что вы застыли у контроля, как по грибы? Дайте уже талончик. Вы что там его, маслом намазываете?» Я посмотрел - ни каких грибов в трамвае не было. А та, другая тётя повернулась к ней, протянула билетик:

« Я не пОняла. Если вы торопитеся, и-и-зжайте на такси, а нет, так из трамваев выскакивают бесплатно».

Я подумал: «Сейчас они подерутся!» На всякий случай отодвинулся в уголок. Но они не подрались, а повернулись в свои стороны и ехали дальше, как, ни в чём не бывало. Зато я нечаянно наступил на сетку с помидорами. Её вёз какой-то дедушка. Дедушка был в майке, и весь заправленной в кальсоны до подмышек, сидел на одинокой скамеечке, а сверху на нём сидела нелепая панама. Он посмотрел на раздавленный помидор, потом на меня, вздохнул и тихо проворчал: «Мальчик, стряхнись с авоськи». Я охнул и сказал:

- Я нечаянно.

Дедушка улыбнулся:

- Таки я вижу, что нечаянно.

- Мы к бабушке едем на Пересыпь.

Дедушка пристальнее посмотрел на меня.

- Такой хороший мальчик. А ты с кем это, или один?

- С кем? С мамой и папой, они впереди на сидении едут.

И тут я сообразил, что пока я тётями интересовался, и дедушкины помидоры давил в трамвай много народу набежало, и я теперь понятия не имею, едут ли мама с папой там впереди или уже вышли из трамвая. Меня охватила паника, и я заорал на всю трамвайную очередь:

- Мама!

Тётки заволновались. На меня обратили внимание. Поднялась какая-то суета. Дедушка, приподнялся с сидения, оказавшись очень высоким, вытянул шею и объявил:

- Граждане, тут хороший мальчик помидоры давит, так скажите - чей?

Откуда-то сбоку появилась мама: «Это мой мальчик. Андрей, где ты потерялся, иди сюда, нам сходить скоро».

Тётя, которая говорила про грибы, поджала сумки, глянула на меня маленькими глазами и прошипела: «Иди, хороший мальчик, иди». При этом она умудрилась улыбнуться. В голове промелькнула мысль, что меня сейчас укусят. Я зажмурился и рванул навстречу маме, но немного не рассчитал траекторию и врезался в другую тётю, напротив. Гражданка качнула задом и смяла половину очереди в трамвае. Очередь возмущённо зарычала, зашипела, и из неё вылетел крик: «Осторожнее, падла, тут рыбки!» Трамвай резко остановился, перед нами разъехались половинки дверей и мама, обхватив руками меня с папой, выскочила на остановку.

Погромыхивая блестящими на солнце колёсами, трамвай исчез за поворотом. Стало тихо. Напротив нас высилась красивая церковь с такими деревьями, похожими на свечи. Я спросил:

- Мама, а «падла» это имя или фамилия?

Мама посмотрела на меня слегка сумасшедшими глазами и ни чего не ответила. Зато папа разъяснил, что «падла» это «женщина» и так говорят, те, кого очень нужно спасать. Но лучше так вообще не говорить.

Мы шли по улице, состоявших сплошь из двух - трёхэтажных домов. Слева легли трамвайные рельсы, слегка поросшие травкой, справа не очень хорошая асфальтовая дорога. Мама то и дело оглядывалась. Наверное, вспоминала - как идти. Я думал про трамвайных женщин, одна из которых была «падлой» и размышлял - какая именно. Лично мне казалось, что - та, которая намеривалась меня куснуть. Хотя, зачем её нужно было бы спасать, я так и не додумался. Наконец мама остановилась и сказала: « Здесь».

Место, куда мы собирались войти, не казалось самым привлекательным. Это был, как бы провал в доме, точнее не провал, а проход вовнутрь - громадный и раздолбанный как будто туда, время от времени, загоняли танк. Посереди торчала непомерная лужа, а для того, чтобы через неё перебраться в углу валом лежали досточки.

Папа тут же начал сооружать из них нечто вроде мостика. Не удержался и соскользнул в лужу прямо в новых туфлях. Мама вскрикнула и бросилась к нему на помощь, но папа уже выбрался из воды. Одна нога по колено стала мокрой. «Ничего себе!» - подумал я: «Это значит, если бы я в эту лужу провалился, я бы был мокрый по пояс? Неизвестно сколько там посередине. А вдруг там провал, как во дворце Потоцкого и дна не достать. Ступил разок и всё - лети себе в Чёрное море». Но потом поразмыслил маленько: конечно - нет! Если бы провал, вся вода бы в море и вытекла.

Внутри дома находился двор. Посередине огромное дерево и длинный стол с лавочкой и, почему-то, креслами. На стенках дома помещались лестницы на вторые этажи - каждая к своей двери и много верёвок над головой - прямо через всю дорогу - от стенки до стенки.

Мама уверенно пошла к дальней правой двери в глубину двора. Дальше к дому строились только сараи. Мы подождали немного возле дверцы. Она была какая-то несерьёзная дверь - белая, как на балкон и открывалась «от себя». Вошли без стука. Кругом в темноте громоздились банки, бутыли, велосипед, словом - рухлядь. Ни кто не встречал. Где-то там - внутри квартиры - играла музыка, горел свет. «Как в кино»- подумал я. И как раз, как только я так подумал, внутри коридора распахнулась ещё одна дверь, оттуда выскочила кудрявая женщина в платье с яркими пятнами и закричала: «Люся!»

От этого её крика дом весь пришёл в движение. Он закудахтал, заскрипел, залился светом. Отовсюду стали возникать люди, обнимать маму и папу, тормошить, ахать и охать. Потом нас потащили за стол. Вот тут я и увидел ещё одну мою бабушку - Лидию Петровну.

Бабушка Лидия Петровна сидела как айсберг посреди степи. То есть посреди комнаты, а вокруг неё клубился стол с яствами. Он именно «клубился»! Складывалось ощущение, что его решили завалить продуктами питания, по меньшей мере, на год! Мисочки, тарелки, чашки, кастрюльки, хрустальные подставки всевозможных видов и калибров высились до самой люстры, плавно перетекая в потолок. Или мне так показалось? Просто мы ни когда так не наваливаем на стол еды, даже в праздники. Хотя у нас и стола такого нет, если честно. Потом я догадался, что баба Лида хотела произвести впечатление на маму. Не знаю, как на маму, а на меня произвела, потому, что первой моей мыслью при виде заваленного стола, было спрятаться под него, а лучше - бежать! Только воспоминание о бездонной луже в танковом провале удержало меня на месте. Я взглянул на папу. Папа немного хмурился. Наверное, тоже думал о побеге.

Тогда я решил быть храбрым, как солдаты из литературного музея. Я сделал шаг навстречу бабе Лиде, распахнул ручонки, как в глупом детском кино и с криком «Здравствуй бабушка» снёс на пол вазочку с мандаринами. Гости от этого лихого поступка стихли, а бабушка, кажется наоборот - проснулась. Она качнула на стуле огромным телом и вымолвила басом: «Иди сюда внучок». Это звучало, как приговор.

Жалобно звякнули стаканы. Обои съёжились по стенам. Где-то на улице внезапно залаяла, потом резко завизжала и смолкла собака. Я оглянулся на родителей. Вид у них был слегка растерянный. Но мама кивнула и я, стараясь соблюдать дистанцию от стола, пошёл к бабушке прямо в руки.

Огромная бабушка медленно разверзалась передо мной. Сердце громко колотилось, из головы с каждым шагом вылетали все разумные и неразумные слова приветствия. Все, кроме одного.

Последним усилием воли я отправил своё непослушное тело ей навстречу и, уже теряя сознание, недоуменно и радостно прошептал: «Падла!»

Глава 12. Брат.

Как выяснилось – я потерял сознание. Все очень переполошились и больше всех бабушка Лидия Петровна. Меня побили по щекам и облили холодной водой, хотя я уже к этому моменту очнулся. Вообще-то оказалось даже любопытно – терять сознание. Ощущения самые приятные, как будто падаешь в мягкие подушки, а может просто бабушка была мягкая.

Мне дали аспирина и положили отдыхать в соседней комнате на кроватку. Если б я сам так не перепугался этой неожиданной выходке – ни за что бы, ни лёг. А так – пришлось лежать, как бревну и слушать всё, что говорили обо мне в соседней комнате.

Я узнал, что у меня «слишком подвижная психика», что у меня «голову напекло», что «много событий случилось подряд». Потом низкий голос, наверное, бабушкин, сообщил, что я худо питаюсь и что меня надо оставить тут на две недельки.

Я тут же представил себя через две недели на этой кровати толстым и еле ворочающимся. Особенно хорошо удались воображаемые ступни ног. Они высовывались из под коротенького одеяла - грязноватые и лоснящиеся, как котлеты (на одной сидела жирная зелёная муха) и я чуть не потерял сознание вторично. Нет, нет и нет! То есть: ни в коем случае! Если меня решат бросить в этом летнем сарайчике, я немедленно что-нибудь подожгу, а сам сбегу юнгой в дальние страны. Стану скитаться по морям и, лучше, высажусь на необитаемом острове, как Робинзон, чем останусь тут ещё хоть на один день.

Преследуемый яркими картинками моего «робинзоновского» будущего, я заснул. А когда проснулся, солнце уже вовсю освещало противоположную стенку.

Возле освещённой стены стояла раскладушка и на ней, слегка похрапывал светловолосый мальчик, примерно моих лет.

От вчерашнего происшествия внутри был какой-то неприятный осадок. Я подумал: может мне умыться. Холодная водичка, мыло сразу всё смоют. Чистому мальчику и утро приятнее.

Тапочек я не нашёл, надел носочки и шортики. Соседняя комната – та, в которой был стол с яствами, оказалось проходной. Стол был сдвинут к стене. У другой стены с большим холодильником стояли стулья в два ряда, а между ними спали мои мама с папой. Стараясь не шуметь, я на цыпочках вышел в коридор.

В коридоре совершенно не было света. То есть он, наверное, был, просто я не знал, где его включают. Поэтому оставил дверь приоткрытой. В полоске света разглядел две двери. Ну, логично предположить, что за одной из них находится ванная комната?

Изгибаясь между комодиками, банками, частями доисторического велосипеда я добрался до первой двери, обитой дерматином. Потянул за крупную деревянную ручку и сразу же отпрянул – из-за двери послышался грозный рык. Не знаю, может ли собака так сильно рычать? Судя по продолжительности и густоте звука, в комнате сидело животное ничуть не меньше льва или бегемота. Опасаясь быть растерзанным неведомой химерой бабушкиного дома, я кинулся к другой двери. По счастью это удалось без эксцессов, но и за ней умывальника тоже не оказалось. Там была кладовая! До самого верха громоздились банки с вареньями и соленьями.

Проклиная себя, за неудачную мысль умыться я двинулся в обратный путь, однако, уже собираясь юркнуть обратно из коридора в комнату, краем глаза заметил деревенский рукомойник над облупившемся эмалированным тазиком. Это же совсем другое дело! Ничего, что нет ванной комнаты. Мало ли у кого чего нет! Представим, что мы в деревне. У рукомойника нашлись мыло, и даже зубная паста. Я очень тщательно промыл руки и шею. Зубной щётки нет – не беда, сойдёт обычный палец. Я выдавил, чуть ли не полтюбика на ладонь и долго елозил во рту, потом полоскал и сплёвывал в раковину. Вода стекала в таз, почти бесшумно. Под конец струйка из рукомойника стала совсем тоненькой - наверное, кончалась.

Согласитесь, было бы просто свинством использовать всю воду в рукомойнике и не набрать по новой. Я поискал рядышком какой-нибудь бак. Нашёл ведёрко, покрытое то ли крышкой, то ли фанерой. На рукомойнике как раз висел ковшик с длинной ручкой. Было плохо видно в темноте, но я старался аккуратно лить. Как мне показалось, четырёх ковшиков должно быть достаточно, чтобы умылся любой, даже очень взрослый человек.

Дело было сделано. Мне значительно полегчало. Всё-таки вода – великая вещь! Правильно люди придумали, по утрам умываться. И настроение лучше, да и всем приятно. Тихонько вернувшись в «свою» комнату я забрался на кровать.

Вообще-то спать не хотелось. Я долго спать не люблю – не могу и всё. Я поискал, чем бы заняться. Заняться было нечем. Тогда я стал разглядывать комнатку и мальчика.

Помещение, в котором мне пришлось ночевать, было небольшим с единственным окошком. Зелёные шторы и тюль создавали впечатление болотца. На полу во всю ширину лежал затоптанный коврик грязно-бурого оттенка. У одной из стен громоздился буфет со стеклянными вставками. Между стёкол буфета всунуты фотографии и открытки. Я вгляделся. Одна привлекла внимание больше всего: девочка с длинными косичками в школьной форме. Пионерский галстук - повязан как попало, держит за рога упирающуюся козу. Фотография была старой. Наверное, на обратной стороне написано – кто это. Я попытался сдвинуть стекло, чтобы достать фотографию.

- Там нет ничего.

От неожиданности я дёрнулся, стекло поехало и вывалилось прямо на руки. Я повернулся. Мальчик сидел на раскладушке и, как мне показалось, сурово глядел на меня.

- Я не виноват. Оно само.

Мальчик ещё немного посверлил меня глазами, переводя взгляд со стекла на шкаф, потом, неожиданно зевнул.

- А, это Люська.

- Какая Люська?

- Люська - мамина сестра. А ты её сын?

Тут я сообразил, кого он имеет ввиду. Просто, маму ни кто «Люськой» ни когда не называл. От этого у меня настроение немного испортилось.

- Она не Люська, а Люсьена Вениаминовна.

Мальчик опасливо глянул.

- Ладно, извини. Я – Руслан.

Ну, конечно – Руслан! Как же я не догадался! Это же был мой брат – двоюродный. У нас дома в альбоме его фотография, только он там совсем маленький с Чебурашкой в руках и в кепке, как у Олега Попова. Вот здорово!

- А, конечно! Привет! Я твой брат, меня Андреем зовут. А это, значит – моя мама? Ух, ты! Но ты не переживай, я стекло сейчас на место поставлю.

- Не поставишь. Там секрет знать надо.

Руслан подошёл к буфету, что-то поковырял, потом вставил стекло и сильно задвинул в сторону. Стекло хрустнуло и провалилось внутрь буфета.

- Вот, чёрт,- выругался брат. – Теперь попадёт!

- Не попадёт. Я скажу, что это я лазил, за фотографией. Ничего, за правду не наказывают. Папа говорит, что наказывать надо за две вещи: «За ложь и воровство». Но мы, же ничего не украли.

Руслан с интересом посмотрел на меня.

- Это у вас, там только за две наказывают. А у нас, так…

Он не успел договорить. Из-за двери донеслись крики, и чей-то голос скомандовал, как будто выстрелил из пушки: «Руська, а ну, живо ко мне!»

Руслан взглянул на меня, как побитая собака и тяжело вздохнул.

Я понял – жизнь тут не сахар. Надо выручать.

- Я пойду с тобой.

Брат пожал плечами.

- Это бабка. Сейчас даст мне по «первое число».

Как это «даст»? Человек только проснулся, ещё даже не помылся, не позавтракал, уже - «даст»? При мысли, что - мне бы так влетало каждый день, я поёжился.

Руслан, как был, не одетым, пошлёпал на крик. Я поспешил за ним.

Мама с папой уже проснулись и успели разобрать «кровать» и даже расставить стулья. Руслан, пробегая, пробормотал: «Здрасьте»,- я шнурком поспешил за ним в коридор.

Страшная картина среди рухляди заставила меня почувствовать одновременно и раскаяние и какое-то клоунское ликование. Бабушка Лидия Петровна стояла в ночной рубашке, напоминавшей чехол от рояля, толстые ноги торчали из обрезанных резиновых сапог. Правая рука продолжала сжимать зубную щётку, в левой - ковшик, а руки лицо у бабушки были в зубной пасте. Паста пузырилась изо рта и стекала по подбородку.

- Это ты придумал, засранец, в извёстки в умывальник налить?

Руслан, молча, глядел на ковшик, так удачно подвернувшийся мне под руку этим утром. Подбородок у брата дрожал, голова медленно качалась из стороны в сторону. Этого терпеть было нельзя. Я ступил в коридор.

- Бабушка, Руслан не виноват. Это я утром умывался и ковшиком из ведёрка в рукомойник водички наливал, чтобы все помыться могли.

- Это не водичка. Это мы ремонт делаем, не знали, что вы приедете. Вот, побелку в ведре развели.

Я оглянулся на Руслана. Побелка? Так вот почему в коридоре такой бардак – они ремонт затеяли.

Раздался весёлый хохот. Все обернулись. Смеялась мама.

- Саша, возьми ведро, там за углом – колонка, принеси воды. Мальчики, быстро в комнату. Мама, ну что вы стоите, как «стопкран», возьмите полотенце, сейчас мы вас отмоем.

Мы с Русланом метнулись обратно в комнату. Папа выскочил с ведром. Некоторое время в коридоре что-то шаркало и плескалось.

Пока моя мама отмывала бабушку, мы успели застелить кроватки, оделись и теперь сидели с братом рядком, как любимцы деда Мазая на стульчиках. Следовало нас разделить, поскольку вина, явно, была за мной, но Руслан не пожелал сидеть отдельно, то ли из солидарности, то ли по привычке всегда бояться бабушки.

Вошла мама и отмытая от побелки баба Лида. Точнее надо сказать: вошли бабушка и мама, следуя очевидной разнице в габаритах. Мама начала доставать из холодильника продукты и ставить на стол. Бабушка втиснула своё тело в гнутый деревянный стул с ручками. Перевела взгляд на нас с братом.

- Русланчик, иди сюда, золотой, сейчас я тебя пожалею.

Наверное, бабушка хотела пожурить меня, но по ошибке взялась жалеть Руслана. Повинуясь бабушкиной команде, «Русланчик» соскользнул со стула и, изо всех сил делая независимый вид, боком пошёл к бабушке.

- Достань-ка вон ту вазочку из шкапчика – сказала баба Лида, показав толстым пальцем на объёмную фарфоровую коробку.

Руслан немедленно исполнил приказание. Как солдат на плацу он стоял перед бабушкой, вытянувшись во весь рост, отчего и без того его худенькое тело стало ещё худее. Кажется, я даже мог разглядывать через него предметы на подоконнике.

Бабушка порылась в «вазочке» и извлекла из неё блестящую монету.

- Вот, внучек, вам с Андрюшкой денежка, купите себе потом мороженое.

Я понял – бабушка заглаживает вину. Странно, но эта мысль не принесла облегчения. По всему выходило, что Руслан – мученик, а я, просто – малахольный какой-то. Мало того, что у меня «подвижная психика» и вчера «перегрелся», так ещё с утра бабушку побелил.

- Иди и ты, внучек.

Бабушка продолжала держать на коленях фарфоровую «вазочку» лошадиных размеров. Я подошёл, стараясь казаться меньше. Встал перед Лидией Петровной как «лист перед травой», напряжённо рассматривая собственные колени. Бабушка приподняла мне подбородок и глянула прямо в лицо. Глаза у Лидии Петровны были чёрными, а брови косматыми, как у медведя. С полминуты она что-то во мне высматривала, потом загадочно хмыкнула: «Этот – Тимченко будет». Потом она засунула руку в коробку и выудила оттуда большой жёлтый перстень с чёрным квадратным камнем.

- Люська,- позвала она маму: возьми! Это деда твоего – пусть носит, когда палец подрастёт. Может толк выйдет.

Я вытянул шею, стараясь рассмотреть перстень, но тут пришла мамина сестра – тётя Тамара – мама Руслана. Ей немедленно всё рассказали и она очень смеялась. Смех у тёти Тамары был звонкий, а голос очень похож на мамин. Вместе с ней появился тётитамарин муж – Валера – военный пограничник. Очень красивый мужчина в форме.

Нас накормили и отправили гулять во двор.

- Ни куда из двора не уходите! – предупредила мама.

- Да, брось ты, Люська – хохотнула тётя Тамара,- куда они тут денутся?

Тётя Тамара подмигнула мне и Руслану одновременно. Потом повернулась быстро на пятках, выхватила из хрустальной вазы два красных яблока. Я и глазом не успел моргнуть, как она уже подбросила яблоки кверху.

- Лови!

Не отдавая себе отчёта, я чисто автоматически, протянул две руки вперёд и поймал оба фрукта.

Бабушка удовлетворённо хмыкнула.

Так мы и отправились во двор с яблоками и «денежкой». Я бродил по двору. Мысли о прадедовом перстне не оставляли.

Глава 13. Во дворе.

Первое, с чем мне довелось познакомиться во дворе стали – туалеты. Оказалось, тут, посреди Одессы, есть квартиры без ванной комнаты. Люди моются в бане, воду домой носят в вёдрах от колонки. Эта самая колонка располагалась во дворе. А туалеты и вовсе стояли особняком в дальнем углу. Туда следовало ходить со своими «кружочками».

Руслан влез в сандалии и повёл меня в туалет. По дороге он просвещал:

- В самый крайний лучше не ходить. Он всё время открыт и там грязно. Это – ничей, а наш посередине. От него ключ всегда возле двери висит. Как уходишь – запирай, а то заберётся туда кто-нибудь, нагадит.

- Кто заберётся?

- Ну, кто? Мало ли народу шляется, а нам потом – мой.

Туалет оказался деревянным сараем, покосившимся от старости с каменным полом. Посередине торчала грязная дыра. Из дыры тянуло вонью и сыростью и, по-моему, что-то всё время журчало.

- Там вода,- пояснил брат. Пересыпь же вся насыпана на море, потому так и называется. Раньше лиманы были. Теперь сверху дома, а внизу море.

- И везде так? – ужаснулся я, немедленно представив себе, как все эти дома проваливаются в грязную яму туалета.

- Нет,- Руслан помотал головой: просто нам повезло, у нас туалет, поэтому всё время чистый. Его мыть легко, ведро водички выльешь и щёткой три – красота!

Я был готов с этой «красотой» не согласиться. У нас дома стоял нормальный белый унитаз и под ногами всегда лежал коврик. Правда бачок на длинной чугунной трубе ревел время от времени, но это было не так страшно как вот такая дыра и море под ногами.

- Там ход в катакомбы. Бабушка говорила, что через этот ход сам Котовский от жандармов убегал.

Про Котовского я знал, это был самый смелый бандит в Бессарабии – у папы книжку читал. Потом он стал командиром Красной армии, даже фильм такой показывали! Мне так понравилось, что этот Котовский ничего не боялся. Я даже попросил маму постричь меня так же, то есть на лыску. Кстати, мама согласилась, и мы с папой сфотографировались на новый год под ёлкой. Он в кресле сидит, а я его за шею обнимаю – совершенно лысый.

Представив, как герой-Котовский лезет в чёрную дыру посреди туалета, чтобы сбежать от злых жандармов я проникся уважением к сарайчику.

- На вашем туалете надо доску повесить.

- Какую доску?

- Ну, такую, как в музее, знаешь типа: «Тут был Ленин»,- чтобы люди уважали. Это же – Котовский, не кто-нибудь, а – герой!

Руслан пожал плечами.

- Можно.

Я вообразил яркую вывеску на покосившихся дверях мемориального туалета, каменная доска сильно накреняла щелястую дверь и грозила оторвать петли. Значит, надо было подобрать соответствующий материал. Лист бумаги и картонка отпадали – в дожде намочатся или ветром сорвёт. Надо что-то вроде деревянной.

- А у вас тут дощечку отыскать можно, не большую?

У Руслана загорелись глаза.

- А как же! Вон скамейку видишь? На ней недавно одну доску меняли, совсем новая ещё и кусок торчит, надо его отпилить. Скамейка ровнее станет, а нам кусок достанется.

Руслан приволок пилу и банку с краской. Кисточки не было. Связали пучок травы, чтобы было похоже на кисть. Минут десять ушло на отпиливание доски, ещё столько же трудились над рисованием надписи. Через каких-нибудь полчаса мемориал был готова. Оставалось просушить её где-нибудь, и можно крепить на туалет.

- Пусть пока тут полежит – разрешил Руслан.

- Тут нельзя. Ещё украдут. Давай домой отнесём.

Руслан отправился домой, а я принялся бесцельно слоняться вокруг стола, разглядывая удивительное устройство двора. Пожалуй, тут можно неплохо порезвиться, гоняя по лестницам. В Большом Камне мы иногда специально устраивали как бы «трассы» из разного мусора и бегали по ним. А есть ещё такая игра: «Выше ноги от земли». Это навроде «пятнашек», только пятнать можно тех, кто не успел взобраться на лавку или доску. Но с лестницами на разные этажи не сравнишь. И масштаб - побольше!

Пока я глазел на окна и лестницы во дворе появились ещё двое - девочка и мальчик. Мальчик был худ, красен от загара, в старой майке, порванной на спине. На стриженой голове кривовато сидела кепка. Девочка похожа на него лицом, в жёлтых колготках и платьице неопределённо грязноватого оттенка. Наверное, родственники – решил я.

Они послонялись по двору, затем мальчик что-то шепнул сестре и направился в мою сторону. Девочка осталась на месте.

- Кто такой? Откуда?

Тон недружелюбный, но я решил не обострять.

- К Лидии Петровне, к бабушке приехал.

- Из первой хаты, что-ли?

Вообще-то по уличному закону «обозваться» первым должен был он – так справедливее. Ну, хотя бы поздороваться. Я, конечно, в его дворе, но вежливость должна соблюдаться. В Большом Камне неправильный «наезд» карался строго – «старшаки» могли и «всечь». Тут понятно, дело другое, всё-таки «чужой монастырь», но форс всё равно держать надо, а то подумают невесть что, будто я общаться не умею.

- Вообще-то я не счетовод, хаты не считаю. А приехал из Большого Камня.

Мальчик явно не ожидал бойкого ответа. Он переступил с ноги на ногу, плюнул на пол.

- А чего-то я такого района в Одессе не знаю. С Лимана, что-ли?

- Это не в Одессе и не район, это посёлок городского типа под Владивостоком. Мы на самолёте прилетели в отпуск. Тут моя мама раньше жила.

Мальчик, видимо уловил в моём разговоре интеллектуальное зерно.

- А, так ты - мамсик?

Явно назревала драка. Если честно, то драться я не люблю, я люблю книжки читать, но иногда всё-таки приходится. К тому же я не знаю положения Руслана во дворе. Я-то уеду, а ему как жить тут? Скажут, что у него брат трусливый, задразнят. Неожиданно в наш диалог вмешалась девочка.

- Сидор, ты чего? Это же Руськин брат.

- Сам знаю, что Руськин,- огрызнулся Сидор: только чего он врёт.

А вот это уже была наглость. Мы не так давно беседуем, чтобы я успел тут чего-нибудь соврать.

- О чём это я вру?

- Соврал! Такого города нет – Владивосток.

От неожиданности и возмущения у меня даже дыхание перехватило. Это что же товарищи, в каком веке мы живём? Неужели на земле ещё сохранились люди, которые не знают про город Владивосток? Или этот Сидор яркий представитель местных двоечников или он издевается надо мной? Я так сразу и спросил:

- Ты дебил? Как это: «нет такого города?»

В следующую минуту мы уже катались в пыли между лавочкой и креслами, размахивая руками и ногами. Девочке, видимо, было не впервой - поведение братца, потому, что она бегала вокруг и орала идиотским голосом: «оп-па, оп-па, Америка-Европа» и норовила пыльнуть сандаликом мне в голову, когда я оказывался под Сидором.

Сидор был жилистым и всё норовил схватить меня локтем за шею. Я этот приём знаю, тут главное руки по подбородок ему засунуть. А ещё я в кино такой ударчик видел, когда лбом в нос бьют. Я совсем, было, собрался стукнуть ему как следует, но тут пыль от сандалика девочки попала мне в глаз. Я зажмурился, и локоть проскочил ниже. Сидор придавил мне горло сгибом локтя. Положение, мягко говоря – сложное. Я заскрёб пальцами где-то внизу, отчаянно что-то схватил и потянул наверх. Вдруг Сидор завопил и резко разжал руки.

- А-а-а! Отпусти, гад! А-а-а! Это не по правилам! А-а-а!

Ещё правила какие-то вспомнил! Вот наглость! В драке, кто победил, того и правила!

Вообще-то я ещё не понял, что произошло. Вопили Сидор и девочка. Я за что-то держался рукой, изо всех сил сжимая пальцы.

Откуда-то сбоку я услышал голос Руслана.

- Андрюха брось его! Всё! Хорош. Ты победил!

Руслан оттащил Сидора в сторону. Положение вещей явно изменилось. Я стоял, отряхиваясь от пыли. Сидор же вставать не спешил, а наоборот – стоя на коленках тихонько скулил, сунув руки между ног. Возле него на корточках сидела девочка и пыталась погладить брата по голове. Но конфликт, явно, исчерпан не был. Я бы не отказался, чтобы географически кретин Сидор признал существование Владивостока, а так же попросил прощения. Но у Руслана, видимо, был другой взгляд на существующие порядки, потому, что он скомандовал:

- Смываемся! Быстро! – И побежал из двора, прямо через «танковый пролом». Не заправляя рубашки, я рванул за ним. Остановились мы через два квартала. Оба тяжело дышали.

Я согнулся, пытаясь восстановить дыхание.

- Чего мы бежали?

Руслан вспотел, щёки и плечи блестели.

- У Сидора брат из тюрьмы вышел. Только вчера вернулся. Вот он и борзеет. С ним лучше не связываться.

- Так я и не связывался. Это он прицепился.

Я рассказал Руслану, как всё было.

- А, ну тогда ладно, может, пронесёт. О, вон лоток! Пойдем, мороженое купим, я деньги захватил.

Оказывается, мы добежали до самой церкви. Я её узнал, только подошли с другой стороны. На углу дома располагался магазин, а перед ним – палатка с мороженным. Руслан тут же сунулся читать ценники. Через минуту уже докладывал:

- Есть пломбир, можем взять два стакана. А есть фруктовое в глазури на палочке – эскимо. Ты какое будешь?

Вообще-то я был за пломбир, но Руслан настоял на фруктовом.

- Мы возьмём по одному, ещё четыре копейки останется. Тут автоматы с газировкой на улице стоят. Три копейки найдём и ещё порцию купим.

Как мы найдём «три копейки» я не понял, но согласился. Он же тут всё знает, значит так лучше.

Фруктовое мороженное оказалось отвратительно сладким, к тому же в глазури. Единственным благом был холод. Я укусил чуть-чуть, потом завернул его обратно в фольгу и стал прикладывать ко лбу, чтобы охладиться.

- Ты что? – возмутился брат: Оно же растает!

- Конечно, растает.

- Так ты его лучше мне отдай.

Я отдал - не жалко. Руслан быстро справился с обеими порциями.

- Пойдём к автоматам? Денег поищем.

Мы пошли к автоматам с газировкой. Я видел у нас такие - на площади в Большом Камне стоят и на проходной в заводе. Меня однажды мама в завод водила, на работу устраиваться – только это другая история.

Автоматов было три. Мы тщательно осмотрели на земле вокруг – денег не валялось. Руслан пошарил в специальной дырке для сдачи – там тоже не было. Потом оглянулся по сторонам, как бы кого-то высматривая:

- Надо его ударить посильнее.

- Кого?

- Да автомат же. Вот тут, по стеночке. Мелочь вся и посыплется.

Мне показалось сомнительным, чтобы из этого железного ящика что-нибудь высыпалось после удара кроме гаек. Но Руслану моё мнение не требовалось. Он подскочил и влепил ладонью где-то сбоку. Внутри аппарата с газировкой звякнул монетоприёмник. Брат победно сверкнул глазами: «Видал?»

Это было грандиозно! Три копейки добыты самым варварским способом. Значит - вот оно как? А может если его посильнее тюкнуть, так оттуда рублей на сто вылетит? Аккурат, рядышком валялся крупный силикатный кирпич. Я примерился – годится!

Не буду тут вас сильно мучить. Пришлось долго бежать, теперь уже в другую сторону. Денег из аппарата мы не выдолбили, зато на звук погрома прибежала тётка из магазина. Большинство выражений, которыми она покрывала улицу я и так знал, а что такое «поц» и «шлемазл» мне Руслан объяснил отдельно.

Вечерело. Вдоль заросших трамвайных путей вытянулись длинные тени. Жара спала. Перед тем, как вернуться во двор мы основательно намочились из колонки, чтобы смыть грязь. Руслан меня инструктировал:

- Когда вернёмся, сразу идём домой. Я – первый, вдруг Сидор с Нонкой ещё там ошиваются.

- Ну и пусть ошиваются. Ты думаешь, я боюсь?

- А ты не боишься?

Вообще-то я побаивался, особенно после того, как услышал про брата из тюрьмы, но трусить было стыдно.

- Нет, Руська, мы не будем прятаться. Я думаю, наоборот, надо ещё на лавочке посидеть, чтобы все увидели. Да и доску на туалет привесить надо.

Руслан, немного помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом сплюнул, как взрослый, попав прямо в рельсу трамвая:

- Ладно, пойдём. Погуляем там, вокруг стола, только не долго.

Глава 14. Тайна чёрного камня.

Когда мы зашли во двор, смеркалось, или мне так показалось, во всяком случае, освещение уже зажгли. Над столом светилась гирлянда лампочек, которую я днём не приметил, а может её специально вывесили. На столе стояли миски и бутылки, посередине - большой чёрный проигрыватель. Между креслами и лавочкой танцевали наши гости, среди которых я увидел маму и тётю Тамару. Я было, остановился, но Руська толкнул меня в бок:

- Повезло!

- Что значит повезло?

- Народ гуляет. Теперь брат Сидора нас даже пальцем не тронет.

Пел какой-то иностранный певец тонким голосом. Заметив наше появление, тётя Тамара крикнула:

- Русланчик, идите сюда! Поешьте!

Мы сели за стол и нам тут же навалили чего-то в тарелки, я уже не помню чего – чего-то кисло-сладкого. Есть не хотелось. Рядом сел папа.

- Где были то?

- Гоняли. Мороженное ели.

- Мы вас совсем потеряли.

- Возле церкви были,- Руська уплетал за обе щёки. Я удивился не столько его аппетиту, сколько тому, как он так много поедая, не растолстел ещё до объёма пивной бочки. Утром, помнится, он ел ещё больше. Кажется, это зовётся «метаболизм», видно он у меня не очень. Папа был серьёзен. Казалось, ему не нравится, что мама танцует. Я спросил:

- А почему ты не пляшешь?

- Не умею. Мама умеет.

- Мама?

- Она, знаешь, как танго танцевала в молодости! С братом вдвоём – загляденье.

Этого я не знал. В Большом Камне мы не устраивали таких вечеринок, хотя, с другой стороны, у нас там, и танцевать-то было негде. А тут была какая-то особенная обстановка, как в иностранном кино. Свет от гирлянды скрыл убогость двора, всё казалось таинственным и каким-то даже праздничным, как на Новый год. Руслан снова толкнул меня в бок:

- Пойдём доску вешать.

- Какую доску? - встрепенулся папа. Я поспешил его успокоить:

- Там на туалет. Прибить одну досточку надо.

- Ладно, только не долго. Мы скоро к бабе Маше поедем. Загостились мы.

Руслан сбегал в темноту, приволок нашу доску, молоток и коробку с ржавыми гвоздями. Он предложил забить один гвоздь в двери, и один на нашу мемориальную вывеску, чтобы привязать верёвочку.

- Ну и чего получится? – возразил я: каждый, кто хочет эту табличку себе перевесит. Нет, тут надо так крепить, чтобы на века.

Четыре гвоздя мы вбили по краям насквозь и один в середину «для верности». Полюбовались. Выглядело солидно - старинная дверь и на ней доска. Зелёными буквами: «Тут герой революции Котовский скрывался от царского самодержавия».

- Надо было ещё годы написать – брат явно был доволен.

- Нет, тогда бы мы соврали. Кто ж знает, когда он сюда влезал. А так понятно, что место героическое.

Действительно было понятно. Сзади тихонько кто-то заржал.

- Это кто же такую новость увековечил?

Я повернулся. Прямо за мною стоял довольно взрослый парень, легкомысленно одетый в куцый пиджак на голое тело.

- Я спрашиваю, кто автор петиции?

Мы с Русланом переглянулись. Брат выглядел испуганным. А чего тут бояться? Туалет, можно сказать – свой, новость - известная.

- Мы авторы. Только это не петиция, а мемориальная доска.

- Как? – парень громко заржал: Мемориальная? Ну, тогда я тоже зайду туда, скроюсь!

Нас грубо отпихнули в стороны. Куцый пиджак скрылся за дверью. Я вопросительно посмотрел на Руслана.

- Ты же говорил это ваш туалет?

- Это Серый, брат Сидора. Пойдём отсюда, а то он нас за брата прямо в туалете утопит.

Я, было, собрался спросить: «А как же закрывать на ключ?» Но тут Серый вышел из туалета.

- Кто Сидора за якоря сегодня хватал? – обратился он к Руслану: ты, что ли, мелкий?

Понятно – сейчас Руське за мои грехи влетит. Танцующие далеко. Можно, конечно в темноту рвануть, но этот парень местный все закоулки знает. Неожиданно я почувствовал злость. В кои-то веки гости во дворе, а тут уже уши драть норовят.

- Не тронь его, это я с Сидором поцапался.

- Ты? – парень, казалось, с интересом рассматривал мою фигуру.

- А что за повод?

- Какой тут повод? Во-первых, здороваться надо, а во вторых нечего меня во вранье сходу обвинять!

Я чувствовал, как у меня даже пятки вспотели. Серый явно источал угрозу, и скорее почувствовал, чем увидел его маленькие сощуренные глаза.

- Дерзкий? – Серый ещё раз оглядел нашу попытку увековечить подвиг героя: ладно, живи, раз дерзкий! А это надо людям показать!

Посмеиваясь на ходу, брат Сидора ушёл к столу. У меня как гора с плеч свалилась – пронесло! Руслан суетился с замком на туалете. Я подумал, что надо как-то поменять тему, уж больно неприятно было думать про Сидора и его брата. А мысли всё не шли. И тут я вспомнил про бабушкин подарок – кольцо с чёрным камнем.

- Слушай, Русь, а что за Тимченко такой, про которого баба Лида говорила?

Руслан сразу же перестал шуметь ключом и притих. Я не видел его лица, а если бы увидел, то, наверное, удивился.

- Что, гордишься теперь, что бабка тебе его перстень отдала? – голос брата звучал плаксиво и в тоже время вызывающе, это было неприятно.

- Чем тут годиться, если я даже не знаю, кто это такой?

- Как чем? Ты что девичью фамилию своей мамы не знаешь?

Я почувствовал, что у меня краснеют уши. Девичьей фамилии мамы я не знал, даже ни когда не задавался таким вопросом. Просто в голову не приходило. Спрашивать теперь было неловко, поэтому сделал вид, что просто часть информации от меня ускользнула.

- Знаю, конечно, и что? Причём тут Тимченко?- я шагнул в полосу света, чтобы у Руслана не возникло вопросов по поводу отсутствия у меня информации о дедушке. Брат молчал примерно с минуту, потом тоже вышел на свет.

- Вот ты у неё и спроси.

Ну и ладно! Ишь ты, Шерлок Холмс нашёлся! Нет бы, просто сказать! Тайны тут строит! Я ведь и правда спрошу, перстень то мне подарили.

Неожиданно на макушку упала капля. Со стороны стола донеслись шум и крики, о том, что сейчас пойдёт дождь. А потом меня позвала мама.

С бабушкой Лидией Петровной мы прощались недолго. Она во двор не выходила. Всё это время была дома: сидела в квартирке и смотрела через окошко. Я так понял - ей трудно было передвигаться. Перед нашим отъездом она взяла меня за плечи, снова посмотрела чёрными глазами прямо в меня (мне показалось: прямо в желудок, сквозь горло – так врачи в поликлинике глядят), зачем-то помяла мне щёку, потом наклонилась и прошептала:

- Перстень береги. Это только - твой!

В дом бабы Маши и деда Пети на улицу Свердлова мы возвращались на такси. Мама, почему-то плакала и папа её утешал. Вопросы о дедушке Тимченко я решил отложить, на более позднее время, но мама очень скоро сама завела разговор.

Я готовился ко сну. Уже улёгся на раскладушечку, когда мама поставила стульчик у изголовья и стала рассказывать. Я приведу этот рассказ здесь, как его запомнил.

Рассказ про старинный перстень.

Давным-давно, лет, наверное, сто назад приехал в Одессу мой дедушка. Родился он в Харькове в крестьянской семье, но был очень способным. Много учился, и оказался большим фантазёром. Мечтал отправиться в плавание, куда-то очень далеко, как все мальчишки, вот и приехал в Одессу. Может быть, и отправился бы, но его не взяли по причине слабого зрения, а может ещё по какой. Но дедушка не впал в отчаяние, а устроился в механические мастерские и вскоре прославился. Он изобрёл первые электрические часы. Часы были отправлены императору, только до адресата не дошли. Одни говорят, что продали ловкие чиновники, другие, что часы были украдены. Но дедушке на это было наплевать, потому, что он всё время что-нибудь изобретал. То специальный счётчик для звёзд, то прибор точный, какого ни у кого не было. А однажды он даже изобрёл киноаппарат. Это очень даже научный факт! Вместе с каким-то профессором они сняли два коротеньких кинофильма и продемонстрировали их одесской публике. Такого в мире ещё не было. Все говорят, что киноаппарат изобрели французы, там, какие-то братья, только это - брехня! Дедушке за все его изобретения давали медали, а за киноаппарат, даже – золотую! Вот эту-то медаль он и велел переделать в кольцо, а вместо драгоценного камня вставить простой камешек с улицы Одессы, чтобы навсегда запомнить, что этот город сделал его достойным славы. А простой камешек с улицы – дороже всякого золота.

Мама рассказывала мне это и гладила по голове. Я был просто ошарашен: значит у меня такой знаменитый дедушка, а я как последний дурак ещё даже ничего не изобрёл? Стыд и позор! И я сказал:

- Мама, а ты мне дашь его посмотреть?

- Конечно, он ведь теперь твой. – И мама протянула мне тяжёлое кольцо с квадратным чёрным камнем. В полумраке он казался ещё темнее. Поверхность камня была гладкая, как будто его специально отшлифовали. Было приятно дотрагиваться до него пальцами. И я подумал, что теперь всегда-всегда буду таскать его с собой. А когда я буду притрагиваться к камню, то буду представлять, что глажу рукой одесскую мостовую.

Кольцо было очень велико для меня, даже если его нацепить на большой палец, всё равно свалится. Я вздохнул и протянул его маме.

-Ты, мама, его пока спрячь. А когда я подрасту немного, то обязательно его носить стану.

Мама нагнулась и поцеловала меня.

- Обязательно станешь, раз бабушка сказала. Ну, спи теперь. – И она ушла.

А я долго ворочался в постели - не мог уснуть. Всё решал, что же мне такое изобрести.

Ночью мне приснился дедушка Иосиф, верхом на киноаппарате. Он ездил на нём по кругу и вопил тонким противным голосом «Оп-па, оп-па Америка-Европпа»! Потом треск аппарата усилился и я проснулся. Оказалось – это трещит будильник у меня под ухом. Начинался новый радостный день моих одесских каникул. Сегодня мы должны пойти в театр.

Глава 15. Театры.

Вообще-то театров было - три и посетили их мы не за один день. Всё это растянулось постепенно, но когда я их вспоминаю, кажется что побывал в них одновременно. Сейчас уже трудно припомнить, какой был сначала, поэтому я так расскажу – как помню. В конце-концов это ведь не важно, какой из них был первым. Хотя, если вспоминать, то сразу про оперный.

Это, конечно, грандиозное место. Следовало назвать его даже не театром, а - дворцом! Театр оперы в Одессе издалека напоминает фонтан и блестит на солнце, как лакированные туфли. Дорожки к нему снизу вверх, как шнурочки, кругом газончики с цветами и лавочки. На одном газоне мы увидели фотографа, и дед Петя сказал, что надо сфотографироваться. Вокруг фотографа стояли крупные игрушки с меня ростом: медведь, обезьяна и конь. Фотограф тоже выглядел, как большая плюшевая кукла, только вспотевшая. Он долго суетился вокруг, изображая деятельность. Менял местами кукол. В конце-концов я заявил, что не хочу фотографироваться с конями и обезьянами, а лучше с дедушкой и бабушкой. Дед Петя засмеялся в усы:

- О це – дило!

И нас запечатлели на фоне театра. Очень хорошая фотография получилось. Её на следующий день принесли. Потом мы пошли в сам театр на оперу.

Я оперу ни когда не смотрел, даже по телевизору. Знал, только, что там всё время поют. Поэтому страшно волновался. Опера звалась «Терем-теремок» - по сказке, специально для детей. Я бы, конечно, лучше на что-нибудь взрослое пошёл, но тут выбора не было. Уж что есть – то есть!

В оперном театре у меня разбежались не только глаза, а я бы сказал, даже уши – так там было красиво! Всюду вились золочёные перила, бархат. На одной стеночке висели портреты знаменитых артистов. Из буфета пахло так, что меня даже замутило немного. Папа сказал: мы туда обязательно зайдём в антракте.

Против ожидания, зал оперного театра показался маленьким. Весь в красных креслицах, похожих на игрушки. Сцену скрывал громадный занавес. У нас в школе тоже занавес до потолка, но тут гораздо больше. Перед сценой – оркестровая яма. Я сразу туда побежал взглянуть – папа разрешил, сказал, до начала – можно. Когда я заглянул в яму, то увидел множество простых стульев. Музыканты только-только начали собираться. Я хотел дождаться до конца, чтобы посмотреть, кто будет играть, но маленький курчавый дядька в очках сказал, чтобы я «усадил свою вертлявую попу согласно купленным билетам». Я понял - музыканты волнуются, и вернулся на место. Скоро занавес подняли, и началась опера.

Чем больше я смотрел на это действо, тем больше понимал, что оперу я не люблю. Во-первых, я не понял кто из них кто. Лягушка была похожа на голого слона и переваливалась по сцене, как курица, мышка-норушка не могла по определению быть норушкой, так как судя по комплекции, прежде жила в берлоге. Ежик и петушок видимо были братьями-близнецами или что-то перепутали в костюмах, потому, что из рук у обоих торчали крашеные поролоновые ленты. А гребни были и у того и другого. Немного порадовала лисица – очень красивый голос, но в программке она была обозначена, как «рыжий конь». Волк так и не появился, за то появился медведь. Думаю, когда распределяли роли, их с мышкой-норушкой перепутали. И было совершенно непонятно: что они поют? То есть что поют – понятно, слов, просто - не разобрать.

Но вот музыканты постарались на славу. Особенно мне понравились трубы. Очень здорово и громко!

В конце все выходили и кланялись, и надо было кричать: «браво»! Но я не кричал. Почему-то было стыдно орать на весь зал, всё-таки - культурное место.

Антракта так и не выдалось и, чтобы меня утешить, папа купил шоколадный пломбир в вафельном стаканчике. Вот это было достойным финалом оперы, потому, что такого сказочно вкусного мороженного я ни когда в жизни не ел. То есть, я, конечно, ел всякое, но такого не попадалось. У нас в Большом Камне даже специальное кафе есть: «Мороженное» - называется. Там в серебряных вазочках шарики насыпают разных цветов. Мы первого сентября каждый год в него ходим с мамой. Но тут в вафельном стакане. Его же вместе со стаканом есть можно! Я специально ел помедленнее, пока стакан протекать не начал. Потом, доел стаканчик и спросил, а отдельно такие стаканы нигде не продаются? Папа сказал, что – нигде, а жаль! Вот бы набрать с десяток и первого сентября прямо в кафе мороженное переложить и угощать всех! Праздник устроить!

Ну – это, ладно. Тут – понятно, всё-таки оперу я не люблю, хотя – театр оперы в Одессе – это вещь! Все туда идите, как приедете, только мороженное не забудьте с собой взять. А-то на представлении совсем нечем заниматься.

Другой театр – «Русский драматический». Туда мы пошли с мамой вдвоём. Хотя мама хотела в «украинский», но туда билетов было не достать, а в «русском» шли гастроли какого-то театра из Риги. Папа не пошёл, остался ждать нас в кафе.

Если «оперный» был дворцом, то «русский» напротив, показался каким-то сараем. Я даже подумал, что тут лучше было автомастерские устроить. Зал явно требовал ремонта, стулья как у нас в кинотеатре, казалось их перед тем, как поставить в зал долго пинали и шоркали. Решил не обращать внимания на мелочи и отдаться представлению. Шла постановка под названием «У моря» по пьесам Антона Павловича Чехова. Я пьес Чехова не читал – не знаю, но зато читал рассказы. Они мне очень нравились: «Толстый и тонкий», «Шинель», «Крыжовник», «Злоумышленник» - это всё смешные, поэтому я ожидал, что будет смешно. Даже пытался смеяться в некоторых местах, но люди кругом были недовольны. Один дядя сказал маме, что у неё «сын идиёт». Мама обиделась и предложила не оставаться на второе отделение. Я с ней согласился. Потому, что и в первом ни чего не понял. На фоне синего моря торчало одно кресло. В кресле кутался артист в ватное одеяло. К нему приходили разные люди и о чём-то разговаривали. Я пробовал понять, чего они от него хотят, но так и не разобрался. Наверное, во втором отделении всё рассказали бы, но мы ушли. С нами ушло много человек, может даже сто, так, что я не знаю перед кем тот в одеяле ещё сидел часа полтора. Не скажу, что очень расстроился. Всё-таки само посещение театра уже факт достойный внимания. А мама сказала, что это сложная постановка и лучше мы сходим в театр музкомедии. Тем более там работает мой любимый артист – Михаил Водяной.

Я очень этому обрадовался. А вечером, дедушка Петя, разрезая пахучую дыню, сообщил, что знает Михаила Водяного лично и завтра отведёт меня прямо к нему. Вот тут я остановлюсь поподробнее.

Здание театра музыки и комедии (так «музкомедия» расшифровывается) недавно отстроили, и всё там было новенькое и радостное и блестело стёклами издалека, напоминая дворец пионеров или цирк. Немного побродили с дедушкой возле фонтана, потом он увидел – какую-то женщину. Она провела нас прямо в театр со «служебного входа». Я очень волновался: а вдруг там артисты, но артистов не было, только вахтёр. Дедушка и с ним поздоровался. Выходило, он тут всех знает?

Нас посадили на передние места, перед сценой. Я даже немного видел, что там творится за кулисами во время представления. Показывали спектакль «Моя прекрасная Леди», про какую-то сердобольную старушку - иностранная пьеса. Главную роль там играл Михаил Водяной. Не старушку, конечно, а её возлюбленного.

Проблемы старушек меня не очень интересуют, но тут надо было смотреть. Что скажу? Мне понравилось: и то, что старушка была какая-то декоративно-сказочная, и то, что пели и танцевали, а жулики были обаятельными и совсем не страшными. Вообще было очень понятно, что артисты хотят сделать всем веселее, чтобы потом люди пошли домой в хорошем настроении. Не понравился мне только сам Михаил Водяной, но я предположил, что может этот странный дядька вовсе и не он? Ведь в программке было написано два исполнителя.

Спектакль кончился, и дедушка повёл меня опять к служебному входу. Там мы сели на диванчик и принялись ждать. А потом пришёл – он – мой кумир: сам прославленный Папондопуло!

Дедушка, как увидел его, поднялся, пошёл на встречу и, натурально, поздоровался за руку и улыбнулся, а народный артист тоже ему улыбнулся и они постояли так, как старые приятели. Я подумал: сейчас они пойдут вдвоём по своим делам, а меня оставят тут, как я есть – очень незначительный и мелкий персонаж. Но Водяной меня заметил.

- Внук? – спросил он, обращаясь к дедушке.

- О, це ж! – я не всегда понимал дедушкину речь, но тут догадался по интонации, что он меня представил.

Михаил Григорьевич снял шляпу и, положив её на стойку вахтёра, обратился прямо ко мне. По идее, я должен был в этом месте потерять дар речи, вместо этого во мне наоборот открылась какая-то дикая жажда общения. Может быть, это такой вид обморока, когда человек городит невесть что и не может остановиться? Дедушка стоял красный, не зная чем меня заткнуть, а я нёс околесицу, про то, как тысячу раз смотрел «Свадьбу в Малиновке», как специально переодевался в Водяного, где я живу и какая там погода. Кажется, ещё перечислил всех своих учителей и знакомых, заявил, что он – самый главный артист в нашей жизни и в конце совсем уже собрался спеть и станцевать, но не успел. Михаил Григорьевич остановил меня жестом:

- А как тебе спектакль? Понравился?

- Как же! Жаль, только, что вам там сыграть не дали.

- Как не дали? Я со сцены не сходил? – артист помялся с ноги на ногу и потёр пальцами висок. Я автоматически повторил за ним жест. Потом мы уставились друг на друга и замолчали, как будто только что увидели. Дедушка растерянно улыбался и не мог мне помочь. Некоторое время мы так молчали и глядели. Неожиданно Водяной расхохотался:

- Ну, тип, ну, оригинал! Сыграть мне не дали!

За ним засмеялся дедушка, потом и я. Так мы стояли и хохотали. И Михаил Григорьевич совсем стал похож на моего обожаемого персонажа из «Свадьбы в Малиновке». Потом Водяной вытер глаза от слёз.

- Насмешил, спасибо, дорогой! А стать кем хочешь, когда вырастешь? Артистом, наверное?

- Нет, мама говорит: на артиста дури надо много. Я разведчиком буду, как Штирлиц. Конечно, может артистом и стану на чуть-чуть, но только, чтобы натренироваться, а то мало ли каких фашистов обманывать придётся.

Я же говорю – несло меня, в обмороке. Надо же такое ляпнуть! Любимый артист моей жизни повернулся к дедушке.

- Н-да, случай интересный. Хороший мальчик, но – дурак. Будет артистом!

С этим словами он взял со стойки шляпу и надел мне её на голову.

- Держи, вот – на память!

Пожал руки дедушке и мне и ушёл, оставив нас стоять возле вахты.

Я думал дедушка будет ругаться на меня. С самим Папондопулой разговаривал и нёс всякую ерунду. Теперь вот Михаил Григорьевич будет знать, что у такого хорошего деда внучок глупый, вместо того, чтобы помолчать, или похвалить - спорить стал. Но дедушка не обиделся, а даже наоборот:

- Всё, внучек, готовься теперь, учи роли, стихи. Раз такой артист сказал, значит талант в тебе есть.

По дороге назад мы зашли в какой-то подвальчик, где дедушка выпил кружку пива, а я – лимонад. С ним здоровались люди, спрашивали про меня и всем, кто спрашивал, дедушка сообщал: «Унучочек – агромаднейший талант! Сам Миша Водяной сообщил, шо когда вырастет – артистом будет!»

А я растерянно кивал головой, сражённый новыми перспективами. В голове вертелись тысячи мыслей, в конце сложившиеся в одну: «Ну да, конечно, буду артистом - это если похвалил, а то ведь «дураком» назвал. И что мне теперь с этим делать?»

Глава 16. В сказке всё может быть.

Вечером папа сказал: «Завтра пойдём на Лонжерон»

- Что такое Лонжерон – спросил я.

- Э, брат, лонжерон, это - сказка!

Что ж сказка, так сказка. Одесса вся как сказка, тем более - такое название.

Вообще-то «Лонжерон»- это такая деталь у самолёта, она высоту регулирует, но в Одессе так называется пляж. Папа сказал, что это потому, что полоска для отдыхающих узкая и вытянутая. С самого начала нашего пребывания в городе, мама твердила, что мы обязательно должны сходить на «лонжерон». Вот, наконец, этот день и настал.

У нас в Большом камне тоже пляжи – будь здоров! С раннего детства мы ходили всей семьёй купаться на «дикий пляж». Это самый лучший пляж в мире, потому, что там, обычно ни кого нет. Надо идти вдоль линии заводского забора, потом по аккуратной дорожке среди берёзок, потом по нагретой и пыльной «бетонке», а потом по лесу. Это я так подробно перечисляю, потому, что долго, но и это ещё не всё. Слева начинаются крутые голые скалы – если заглянуть вниз, увидишь прозрачное каменистое дно. Только туда соваться нельзя – мама не разрешает. Я специально вперёд всякий раз убегаю, чтобы поглядеть. А потом в лесу можно слезть по верёвке на «большой пляж». Я его не люблю, ну разве, что по верёвке лазить. Там травы много и народ всегда на самых песчаных местах лежит – не интересно. А вот дальше есть такая канава, кто не знает, обязательно мимо пройдёт, вот уже по ней и можно спуститься на «дикий». Он маленький, но на нём всё есть и скалы, и трава в море, и всякие животные морские – ежи, звёзды. Как зайдёшь, обязательно рыбки морские ноги щекочут – совсем глупые. А если по берегу побродить, всякие сокровища найти можно: поплавки прозрачные с больших сейнеров, всякие иностранные бутылки, каких у нас в магазине нет. Я однажды ножик нашёл, совсем не ржавый даже, с кривым лезвием, а на рукоятке иностранными буквами что-то написано. Папа сказал, что он американский, для разделки рыбы, капусту на зиму крошить – очень удобно.

Ещё на пирсе можно купаться, там с валунов здорово «головкой» прыгать, я уже не говорю о «вальтане» с мотоциклетной трассой. Но лонжерон, это же совсем другое – городской пляж, то есть прямо в городе!

Собирались мы совсем не долго. Просто взяли сумочку с бутылкой воды, полотенцем, и пошли.

Проходить на пляж надо было через парк Шевченко. Он громадный, примерно, как десять стадионов. Всего там понапихано и рестораны и танцплощадки, даже детские аттракционы. Мы, кстати, проходили мимо одного. Папа сказал: «Это лунный парк – из Чехословакии приехал. Зайдём?» Но я отказался, что я каруселей не видал? У нас в прошлом году возле дома культуры такой же поставили. Сначала мы туда каждый день бегали, а потом Ржавый на штырь головой упал – до кости пробил. Кровищи было! Еле остановили подорожниками. С тех пор у меня к каруселям двойственное отношение. Не потому, что боюсь, а принципиально не катаюсь.

Вот стена крепости меня очень заинтересовала. Настоящая – древняя! Она тут ещё до Одессы стояла. Я её всю насквозь пролез, то есть где можно было забраться. Мама хотела меня согнать, но папа сказал: «Пусть, где такое ещё увидишь?» В общем, было у меня пару часиков наслаждения. А потом я попал на съёмки кино. Натурально – какие-то артисты на мотоцикле разъезжали, а кругом фонари и камеры и дядя в кепочке с мегафоном орёт всё время: «Внимание! Мотор! Начали!» Только он не нормальный какой-то. Я специально поближе подобрался, чтобы на артистов посмотреть. Вдруг там Михаил Боярский снимается или Олег Попов. Совсем незаметно в кустах сидел. А он как увидел. Прямо изорался весь: «Посторонние на съёмочной площадке! Уберите мальчика! Кто пустил? Исторический кадр семнадцатого века, а тут малорослый дебил в шортах!» Расстроился, наверное. Да и я обиделся. Хотел ему объяснить, что «дебил» конечно тут есть, но это не я. Не успел, мама прибежала и забрала меня из кинематографа.

Потом пришёл папа, он за пивом ходил – такой напиток прохладительный. Очень не вкусный.

- Лучше бы ребёнку лимонаду купил,- обиделась мама - он тут без тебя съёмки картины срывает.

- Что за картина? – заинтересовался папа – про войну?

- Историческая,- сказал я – семнадцатый век, только с режиссёром им не повезло!

- Это им с тобой не повезло. Сущее наказание! Просто мимо проходили, - мама продолжала кипятиться.

- А я вам мороженное купил – круто свернул тему папа. И мы сразу обо всём забыли. Потому, что это было то самое мороженное – лучшее на всём белом свете!

А потом папа показал мне аллею Славы, где лежат герои. Возле красивой стелы стояли пионеры в красных галстуках – почётный караул. Я совсем было собрался побежать туда, чтобы у стелы на карауле постоять, когда папа меня остановил.

- Смотри, сынок, тут лежит легендарный Яков Гордиенко.

Я наклонился над плитой и прочёл: «…комсомолец, разведчик, партизан...»

- Между прочим, он твой родственник, по бабушкиной линии.

Да ладно! Вот это да! Надо же, у меня настоящий разведчик в родственниках, а я вообще ни чего об этом не знаю. Батюшки мои родные, как же это? Вот тебе и - на!

Потом папа рассказал, что он был комсомольцем-подпольщиком и работал связным. Под самым носом у немцев передавал сведения партизанам. А потом, какой-то предатель выдал всю организацию комсомольцев и его схватили. Враги пытали Якова, но он, ни чего не выдал и погиб как герой. Я сразу представил себе, как меня всего окровавленного бросают во вражеские застенки. Я смотрю на последние лучи солнышка заходящего и на последнем дыхании одними губами успеваю прошептать…

Я не успел понять, что я там шепчу, потому, что меня потрепал по плечу милиционер.

Оказывается, пока я стоял у плиты с надписью, мама с папой ушли довольно далеко.

- С тобой всё в порядке, мальчик? – милиционер был серьёзным и вежливым.

- Ничего – прошептал я,- мы вам подонкам ещё покажем!

- Каким подонкам? – искренне удивился дядя в форме.

Я сообразил, что замечтался и, буркнув на ходу: «Это я не вам»- побежал догонять родителей.

Наконец мы дошли до «лонжерона». Оказалось, что на пляж надо ещё купить билет – так не пустят. За то мы взяли напрокат специальный деревянный стул – шезлонг называется. Сначала я не понял, зачем стул на берегу моря, но когда мы вышли на пляж – всё стало на свои места. Точнее – не стало, потому, что встать, куда-либо было не просто. Люди лежали, на чём попало, как шпроты в банке. Не то, что лечь, пройти к морю было нельзя. Я попробовал, на меня тут же зашикали, чтобы не крошил песком на спины и на головы.

Что ж такое получается? Мы сюда просто людскими спинами любоваться пришли? А как же купаться? Нет, так не пойдёт! Папа робко намекнул, что стоит пойти в ресторан, но мама сказала: наверное, не он один тут такой умный и предложила просто подождать.

- Вон, как раз у входа тележка с мороженным стоит!

Но у меня родилась другая идея. Пообещав маме, что обязательно вернусь к тележке с мороженным, я отпросился «в туалет», мы как раз прошли такой недавно. Но в туалет не пошёл. Проверив в кармане входные билеты, я рванул к кассе. Мы ещё, когда входили, я приметил толстого мужика, похожего на армянина у входа. «Армянин» приглашал всех зайти в ресторан «Лонжерон» на презентацию самого лучшего шашлыка в Одессе. Презентация – это когда гости пробуют, а потом покупают, я в журнале «Фитиль» видел в кинотеатре.

Сначала этот дядя меня не замечал, потом решил прогнать, а потом понял, что я ему говорю:

- Там в парке фильм снимают. Долго уже. Сам Михаил Боярский. Историческая картина семнадцатого века. Проголодались все, а еды нет. Давайте я сбегаю и их к вам приглашу, раз у вас презентация.

«Армянин» сначала подозрительно оглядел меня.

- Откуда ты знаешь?

- Я сын у них, этой, костюмерши. Вы только записку напишите, я отнесу.

- Какой умный ты, мальчик! – расплылся ресторатор - сейчас на фирменной бумаге напишу.

- На фирменной – долго, просто напишите, что «Лонжерон ждёт вас!» я и так всё им расскажу.

Дядька засуетился, и через минуту у меня в руках было официальное «Приглашение на презентацию блюд в Лонжерон для всей дорогой съёмочной команды».

Сбегать на площадку было «делом пяти минут». Там я храбро направился прямо к режиссёру. А нечего было меня «дебилом» называть – сам виноват!

- Дядя режиссёр, у меня к вам письмо!

Режиссёр был изрядно усат и бородат, в тёмных очках. Я ожидал, что он опять поднимет мегафон и опозорит на всю площадь. Но он снял очки, устало улыбнулся.

- Ну, иди сюда, не бойся. Что там у тебя?

Внутренне я заликовал, всё-таки удача – великое дело. А вдруг, и правда с каким-нибудь актёром познакомлюсь?

Я протянул ему листок ресторатора.

- Вот - это из ресторана. Дядя Ашот прислал. Сказал, что Одесса очень любит кино и приглашает прямо сейчас на легендарный пляж Лонжерон, чтобы попробовать шашлык.

Режиссёр посмотрел в бумагу, потом на меня. Сказать по правде у меня сердце в пятках бухало, но это же Одесса – мой родной город! А Яков Годиенко – мой родственник и разведчик, а мама стоит там и не знает, куда стул поставить. Короче – взгляд его я выдержал и даже улыбался. В конце концов, я же не совсем врал.

Режиссёр снял кепку, помахал вокруг вспотевшей головы.

- А, что, не плохая идея! Анечка – крикнул он какой-то девушке,- мы дневные все отсняли?

- Всё, Георгий Эмильевич.

- Тут свежая идея: этот юноша приглашает нас на презентацию шашлыка. Прямо на пляж к Ашоту – он поглядел на меня – я правильно трактую?

Я кивнул (губы пересохли, каждую секунду я готов был сорваться и бежать).

- Ну, так вот, объяви, что вся смена до шестнадцать ноль-ноль перебазируется на пляж Лонжерон. Только не «сайгачить» там – головой отвечаешь! Позови Фрунзика, пусть с мальчиком идёт. Ему с «ашотами» проще всех договориваться.

Сказка начала сбываться, теперь надо было как-то поставить в известность администрацию пляжа. На этт счёт у меня тоже была кое-какая задумка.

Возле аллеи Славы я издалека заметил знакомую фигуру милиционера. Дядя Фрунзик семенил за мной. Я повернулся:

- Сейчас, папе скажу, что я на пляже.

Пока мой сопровождающий думал, что к чему, я уже подходил к милиционеру.

- Здравствуйте, товарищ милиционер.

- Это ты? – милиция меня всегда хорошо запоминала, может потому, что уши растопыренные.

- Да, я от Ашота из ресторана, он просил передать, чтобы вы приняли меры на пляже – там народу много, их сейчас передача «Фитиль» снимать будет, про то что в Одессе искупаться негде. Он сказал, что попробует их шашлыком отвлечь, а вы пока администрацию предупредите. Вон видите, дядя Фрунзик стоит – он из их съемочной организации будет.

Милиционер быстро глянул на меня и направился к сопровождающему.

- Лейтенант Сидорчук, предъявите, пожалуйста, документы.

Фрунзик улыбнулся:

- Не горячись, лейтенант, одесская киностудия.

С этими словами мой кинематографист протянул маленькую книжку. Милиционер прочёл в пропуске, закрыл.

- Всё в порядке. Положено так. На Лонжерон направляетесь?

- Да вот, как у вас говорится: исполняем предписание.

- Отлично, только я должен предупредить администрацию.

Фрунзик пожал плечами.

- Строго тут у вас.

- Порядок такой.

Я понял, пора сбегать. В ресторан к Ашоту я довёл Фрунзика без приключений. Встретились они, я вам доложу, как будто 100 лет друг друга не видели. Ресторатор подозвал меня

- Молодец, мальчик! Где твоя мама?

- Мама за мороженным стоит с Михаилом Боярским.

- Зачем стоит? Вот тебе, дорогой, самое лучшее мороженное. Быстро угости маму и приходите ко мне скорее. Ашот сегодня всех угощает!

Теперь можно вздохнуть спокойно. Через минуту я был уже возле тележки с мороженным. Мама сидела на стуле в одном купальнике, папа, примостившись на газоне пил пиво.

- Чего так долго?

- Потерялся.

Папа аккуратно положил бутылку в каменную урну.

- Может всё-таки домой? Завтра с утра придём, займём место и выкупаемся. Ты как, Андрей, не сильно расстроишься?

Я не очень внимательно его слушал, потому, что на пляже в это время поднялась суета. Возле самого пирса появились молодые люди с повязками. Они быстро освобождали площадку в самой середине пляжа, недовольных провожали на каменные дорожки. Папа тоже стал рассматривать суету.

- Что там происходит?

- Ничего особенного – я посмотрел на маму – сейчас сюда мой знакомый кинорежиссёр придёт с артистами.

По бережку уже вовсю сновали люди из ресторана во главе с Ашотом. Появились столики. Пространство вокруг оградили невысокими железяками.

Я подхватил мамину одежду и сумку с бутылкой.

- Идём!

Родители не успели ничего сказать, как я уже семенил сандалетами по песку. Дядя Ашот издалека увидел меня с маминой одеждой в руках.

- Ах, какая встреча! Вы будете у меня лучшими гостями!

Папу сначала не хотели пускать, но я показал на него Ашоту, пустили и его. Потом появилась съемочная группа. Артисты ввалились толпой. Надо сказать, что я ни кого из них не узнал, да это и не важно. За то накупались мы – первый сорт!

Возвращаясь на Канатную, я рассказал маме всю комбинацию.

- И ты не испугался? – удивился папа.

- Что ты, папа, ты же сам говорил, это Одесса - самый сказочный город! А в сказке всё может быть!

Поздно ночью я подслушал разговор. Говорили папа и мама.

Папа: Смотри, как он развернулся. Это же надо, такую аферу провернуть.

Мама: Вот это-то меня и пугает. Самому «два вершка от горшка», а такие дела проворачивает. Представляешь, что было бы, если бы мы в Большой камень не переехали?

Папа: Так, вроде, его это не очень останавливает.

Мама (вздыхает): Всё-таки масштабы поменьше.

Папа: Поменьше, это – да. Вот только, боюсь, вырастет и рванёт от нас в большие города.

Мама: В Одессу?

Папа: Нет, ему Одесса маловата покажется. Это он пока в ней, как сыр в масле. В Москву, думаю.

Мама: (вздыхает) Рос бы помедленнее.

Из этого разговора я понял, что опять делал, что-то не то. Наверное, я – глупый. Ну и пусть, зато весело. А медленнее расти, вот уж дудки! Я завернулся поплотнее в одеяло и изо всех сил стал расти быстрее. Ещё столько всего надо успеть, пока не вырос!

Глава 17. Особенные места.

Я уже давно заметил, что есть особенные места. Ну, это такие места, где всё, как бы крупнее, там и придумывается лучше и - красивее они, что-ли? Не могу сказать, как это, только они везде есть, даже в лесу. Мы, когда с папой за грибами ходим я эти места специально высматриваю. Так, глядишь на рощицу, а она сбоку какая-то больная, что-ли, а вон, слева пень торчит и муравейник кучей, там и берёзка побелее будет и трава блестит – хорошо ей. Вот точно - там подберёзовики растут! Папа сначала не верил, а потом удивлялся, как это я такой приметливый? Я не знаю, может это способность такая, а может, потому, что я ещё не вырос. И в Большом камне такие места есть, прямо посреди посёлка. У нас перед домом липа растёт. Когда лавочки по всему двору ставили я тёте Асе, домоуправу нашему, сразу сказал, где лавку для бабушек ставить надо. Так нет же, налепили вдоль дома! И кто на них сидит? Правильно – никто! А под липу доски приволокли и сиденьица устроили. Так там теперь кого только не увидишь! Или, вот, дорога от дома культуры к базару, по ней ещё все на причал ходят – она же не правильно устроена! Там надо было две дороги городить: одну справа – на причал, а другую слева в посёлок, по обе стороны от здания, чтобы они не широкие были. Тогда осенью, когда листья разносит, было бы красиво, а дома на противоположной стороне не заносило бы пылью. А из дома культуры я бы – церковь организовал с колокольней, тем более, рядом ещё один ДК есть – заводской, а зачем нам два? Но у нас таких мест не много, а вот в Одессе таких мест – на каждом шагу!

Например, дом бабы Маши.

Я уже говорил, что там дорога в булыжниках была – здорово очень! Нет, так посмотреть – дом, как дом: три этажа, жёлтый, таких домов много, но мне он сразу понравился. Потому, что – место правильное! И квартирка особенная, не как у всех. Вход не с парадного, а сбоку. Так и чудилось, что над ней сверху башенка, хотя, конечно ни какой башенки не было. Эта квартирка была, как бы изнутри, больше, чем снаружи. Коридор выщербленный, освещённый тусклой жёлтой лампочкой – узкий и длинный, но казалось, что это не случайно, что так и надо. Если закрыть двери на улицу и погасить лампочку, наступает такая тьма, я бы сказал: «кромешная», и тишина. Стенки отступают, и начинает казаться, что тебя разглядывают со всех сторон и даже, как бы ощупывают. Я однажды специально со свечкой туда пришёл, чтобы к выключателю не тянуться. Дверь, как следует, запер. Хотелось понять: кто это смотрит и вообще – кто здесь? Та вот, запер, значит, на середину отступил и свечку задул. Сначала ни чего не было, просто в глазах круги от свечного пламени, а потом началось. По ногам мурашки побежали, потом шелест какой-то вокруг, а потом я услышал. Как будто издалека множество разговоров, прямо – споров. Было трудно понять, о чём там говорят, только мне показалось, что разговоры шли обо мне. Я слушал-слушал, наверное, час, или десять минут, а потом папа пришёл.

- Ты чего тут затеял в трусах и со свечой?

- Понимаешь, папа, там разговоры какие-то, шепот всякий.

- Ну, понятно, за стенкой соседи живут на трёх этажах, вот тебе и слышно.

Только это не соседи были! Какие же соседи, дом-то старый, перекрытия, небось, толстые. Да и потом их много было, наверное, целая толпа!

И в комнате интересно! На стенах фотографии. Одну я даже узнал, там артист Крючков сфотографирован и надпись: «Моему самому любимому повару Маше»,- а внизу неразборчиво. Я бабу Машу спрашивал, так она сказала, что это в войну к ним бригада артистов приезжала, а она поваром на аэродроме в лётной столовой работала. Артист этот – Крючков, ни чем питаться не мог – язва у него, болезнь такая, а баба Маша ему специально готовила.

Ещё - стол. С одной стороны обыкновенный, а если снять скатёрку, то весь расписанный и под столом всякие проводки привязаны. Дедушка сказал, что этот стол ему от шулеров достался – от жуликов, значит. Ему, может сто лет. За ним «каталы» собирались и по проводкам договаривались. Например, если у кого масть особенная, то один укольчик током, или два. К проводкам батарейка цеплялась, а на стол коньяк в рюмочках. Вот такой «катала» себе палец коньяком мажет и мокрым пальцем к проводкам касается, а того на том конце уколами бьёт. Они без слов сидят, только улыбаются, а сами всё друг про друга знают. Так деньги и выигрывают. Не знаю, может вода для такого дела тоже пригодится, чай, например.

И на улице в Одессе всё не так как у нас. Меня, конечно далеко не отпускали, боялись, что потеряться могу, всё-таки город незнакомый. Папа мне свои часы дал и сказал: «Вот, засекаешь пятнадцать минут и идёшь в одну сторону, только никуда не сворачивай, тогда домой просто вернуться». Я и не сворачивал. Ну, чуть-чуть, разве, но я всегда ориентир замечал, чтобы на прямую вернуться. Кое-что разведал, например магазин Буревестник.

Собственно – магазин, как магазин, конфеты, там, сгущёнка. Это я теперь понимаю, а как тогда зашёл, аж глаза разбежались! У нас в Большом камне, чтобы такое богатство на полках просто так лежало, да не в жизнь! Мигом бы всё расхватали, это же - дефицит! Я в первый раз зашёл, просто не понял, как такое может быть? На следующий день решил записать всё поподробнее. Взял тетрадочку и ручку, в магазин пришёл и стал переписывать, какие названия у конфет, как консервы называются. Я же забуду всё, а это пацанам обязательно рассказать надо. Только мне не дали. Толстый дядечка, похожий на котлету в парике, подкрался незаметно, когда я к консервному ряду переходил.

- Шпионим, молодой человек? – я вздрогнул и выронил тетрадку. «Котлета» поднял её и полистал жирными пальцами – Кто послал?

Я, конечно, сразу догадался, что он меня за кого-то другого принимает. Если бы я в Одессе жил, знал бы кого назвать, а так, брякнул первое, что пришло в голову:

- Никто! Мы сами, у нас ОПГ!

Котлетный дядя сделал круглые глаза, кучерявые волосы слегка приподнялись над ушами.

- К-какое ОПГ?

- Отряд помощи государству – продолжал врать я – имени разведчика Якова Гордиенко.

Дядя крякнул, потом запрокинул голову и расхохотался:

- Ты, что, хлопчик з глузду зьихав? ОПГ они! Раечка, брось стругать клиентам нервы, поди, глянь на партизана!

Тотчас из-за прилавка выкатилась тощая Раечка, похожая на лошадь Дон Кихота в чепчике.

«Котлета» продолжал хохотать.

- Да, где же уму подобно, чтобы так пугать публику? Рая, снимай последние штаны, бо вони уже нагрянули.

Он показал Раечке тетрадку.

- Глянь на эти бухгалтерские зарисовки? – потом повернулся ко мне – В общем, так, лишенец, дуй в своё ОПГ и скажи, что «Челентано» уже в этом месяце платил и в том числе за конкурентов. Всё, а теперь, брысь, чтоб я тебя на дух не чуял!

Я подхватился и за пять минут доскакал до бабушкиного дома, радуясь, что уши на месте.

На стульчике перед дверями сидел дедушка Петя.

- У-тю-тю, маленький козлик. Ну ка сидай к деду, расскажи, шо ты несёшся, как оглашенный?

Я уже начал привыкать, что в Одессе все немножечко говорят не по русски, но мне так даже нравилось. Я рассказал деду всё без утайки.

- «Челентано», говоришь? – дедушка, как-то странно ухмыльнулся. – А что, тебе там шо-то понравилось?

- Да ты, что, дедушка, я столько конфет разных в жизни не видел!

Дедушка аккуратно погасил папиросу, поднялся со стула.

- Поставь, внучочек на кухне сидение. Я пока наряжу что-нибудь.

Несколько минут спустя мы с дедушкой уже шли прямо в магазин «Буревестник».

Наверное, дедушку тут тоже знали, потому, что он сразу прошёл на стойку, пошептался с Раечкой и взял у неё большую бумагу.

- От, Андрушка, кулёчек сверти фунтиком и сыпь туда конфет, каких хочешь. А я пока с «Челентано» поговорю.

Дедушка ушёл, а я так и стоял с бумажкой посередине магазина. Нет, не то, чтобы я не хотел набрать всего понемногу, просто я не понял, что такое фунтик, а хамить дедушке было неприлично.

Я потоптался на месте, немного поозирался по сторонам, ожидая совета или помощи. На счастье та самая тётя Раечка, похожая на лошадь, увидела моё положение и поспешила навстречу.

- А ты кем дедушке приходишься?

- Как кем? Внуком, конечно.

- Так он же «в законе».

- Кто, дедушка? Конечно в законе, что у него теперь внука быть не может?

«Лошадь» явно разговаривала загадками, я даже уловил в её речах злорадство, и, совсем уже собирался расспросить, чему она так удивилась, но тут появился дед Петя с «Челентано». Дедушка быстро понял моё замешательство, одним движением свернул из бумаги кулёк.

- Шо у тебя тут самое дорогое?

«Челентано» подобострастно побежал к полкам с конфетами.

- Вот, свежие, фирменные - «Буревестник».

- Их запакуй целый кулёк. Ещё эти, эти и эти – дедушка не глядя, потыкал рукой вокруг лотка. Потом, вдруг застыл, глядя куда-то в глубину отдела. – Вон та игрушка, шо-то у тебя без дела стоит, её тоже!

Рая-лошадь открыла рот, чтобы что-то сказать, но её котлетный дружок уже нёсся наперевес с «игрушкой».

Я взглянул на товар, и тут пришла моя очередь открывать рот, потому что это была не просто игрушка, это была модель машины, настоящая! У нас такие только сын директора завода – Ромка показывал – страшно дорогая! Это была бордовая модель машины «Жигули» только маленькая. Все дверцы и даже капот у неё открывались, а внутри можно было разглядеть руль и приборную доску. Всё было миниатюрное и совсем, как настоящее. Обалдеть! Я не знал, как благодарить дедушку. Но, видимо, дед и так понял. Когда я ему попытался объяснить, что это – лучший подарок на всём белом свете, он, почему-то заплакал, потом вытер слёзы.

- Ты только Маше не говори, что мы купили цую цацку. Скажешь, в песочнице нашёл.

- Так не поверят же! Мама назад отнесёт, в песочницу.

- Ну, тогда – дед почесал в затылке – в тире выстрелял, в парке.

-Ладно.

Я обнял деда. Какая разница, где я её взял, в тире, так в тире, главное – у меня самый лучший дед в самом лучшем городе. И почему мы тут всё время не живём? Столько замечательных мест вокруг! Церкви, например.

У нас в Большом камне церквей нет, а зря! Во-первых, это красиво, во-вторых, там внутри очень здорово – свечи и картины специальные висят – иконы, называются, а главное там как-то пахнет так, как будто ты одновременно в тысяче мест в разное время года. Мы с папой гуляли по городу. Он водил меня по улицам и рассказывал всё, и про Дерибасовскую, и про Арнаутские, и потёмкинскую лестницу показал, и Дюка, и «французский бульвар», который в песне – всё-всё! А потом мы поехали на вокзал и там, на площади я увидел её – церковь. Меня прямо потянуло туда зайти. Вот откуда я и знаю, только папа сказал, что это всё - враньё, что тут рассказывают. А я думаю, мало ли чего говорят, главное, что тут есть!

Мы как зашли вовнутрь, так я и почувствовал – как в сказочные времена, только по правде! Не знаю, может, тут и чудеса бывают, потому, что я там стоял, как во сне. И чего только не припомнилось, и как я в больнице плакал, когда месяц без папы и мамы лежал и как мы ёлки на катке жгли зимой и как по лесу ходили и море и всё, всё, всё! А главное – одновременно, как-то. Очень мне понравилось, даже больше чем театр. А когда выходили из церкви на колокольне звонить начали – странно, но здорово. Вот я тогда и подумал: «Здорово, если бы у нас в посёлке такая была! Как раз вместо дома культуры, на горочке».

Но папа сказал, что сейчас церкви не строят, а строят планетарии. Вот не знаю. Может и планетарий можно, только вряд-ли там так здорово будет. Это же старина! Очень хорошее место.

Если бы меня не увозили так скоро, я бы тут на каждом углу поселился, но наш отпуск подходил к концу. Пора было возвращаться в посёлок.

Глава 18. Две большие разницы.

До нашего отъезда остался один день. Завтра мы сядем на самолёт и полетим в Москву – столицу нашей родины. Я как-то не очень этому радовался. По мне, так лучше ещё на денёк тут задержаться. Но билеты уже куплены, а самолёт ждать не будет.

В последний день к нам пришли все гости, даже те, которых я не знал: дядя Володя с женой Галей – папин брат, дядька Трофим – не знаю, кто он мне, но тоже родственник, мамин брат – дядя Саша с женой Тосей, ещё какие-то - мы еле за столом разместились.

Начались взрослые разговоры. Я немного посидел и сбежал на улицу гулять.

Как же хорошо в Одессе. Улицы ровные, дома старинные, по стенам виноград висит, кругом машины, троллейбусы, трамваи и каждый уголок манит, как будто говорит: «Пойди ко мне. Ты ещё мою историю не слышал». Эх, мне бы годика три тут погулять, или десять, уж я бы столько тут всего отыскал. Но время не уговоришь. Быстро стемнело, я уже в доме бабы Маши.

Гости по-прежнему шумели в комнате, играла какая-то музыка, а я сидел на крылечке и смотрел, как гаснет закат, стараясь побольше запомнить. Вышел дедушка Петя.

- Куришь?

- Не, я не курю, не умею.

- Правильно, це – гадость. Не кури.

Помолчали. Дед пыхтел папиросой, иногда покашливая в куцый кулак.

- Как тебе Одесса?

Я взглянул на деда снизу вверх, хотел рассказать ему, про всё и про места и, что праздник кругом, но не смог, а только вздохнул и, вдруг, неожиданно заревел. Прямо, как девчонка. Дед подскочил ко мне, прижал и стал похлопывать по спине, повторяя «буде, буде…» А я ревел со всхлипом и мне, почему-то совсем не было стыдно. Мне было горько и не понятно. Почему я тут только родился, а не живу? Потом так ярко представился Большой камень, как я вернусь, как меня будут все расспрашивать, как я долгими вечерами буду вспоминать улочки и закоулки, а они тут все оглохнут без меня - им некому будет рассказывать свои истории.

Неожиданно созрело решение, такое твёрдое, как клятва. Я мигом прекратил рёв, и очень внятно произнёс: «Это мой город, я его никому не отдам!»

Дед Петя удивлённо взглянул мне в глаза.

- Дуже гарно казав! На, вот, на память – и протянул мне блестящую рукоятку с кнопкой на боку. Слёзы у меня сразу высохли. Это что?

Дед сверкнул зубами.

- Так, пилка для ногтей.

Я нажал на кнопку, из ручки вылетело длинное сверкающее лезвие. Дед прикрыл его рукой.

- Сховай, а то мамка заругает.

- Так, это же – настоящий!

- А как же!

- Спасибо, только он страшный какой-то.

На рукоятке были вырезаны иностранные буквы, как будто, старинные. Я попытался их прочесть. Не вышло.

- Это немецкие буквы - «коготь смерти». Как достанешь, так сразу врагам – смерть.

Я несколько раз нажал на кнопку и убрал лезвие. Было похоже на внезапный луч света. Так стремительно выскакивало лезвие.

- Не балуйся, достанешь только, когда помощь нужна. А сейчас сховай поглубже. Давай ка, почеломкаемся, и спать кантуй.

Дед поцеловал меня, потрепал за волосы и слегка подтолкнул к двери.

Ножик я засунул под подушку. Что же выходило? Теперь, если понадобится, я могу саму смерть вызвать? Ну, дела! От этой мысли мурашки бежали по коже.

Я долго не мог заснуть, ворочался на раскладушке. В эту ночь мне приснилась красивая девушка с длинными тёмными волосами. Она покачала головой из стороны в сторону, потом вытянула руку в мою сторону, и я увидел, что вместо ногтей на руке сверкающие лезвия.

На следующий день мы уезжали из Одессы. В рюкзачке у лежали настоящие драгоценности: перстень с камнем, выкидной ножик, несколько круглых каштановых желудей, которые я подобрал возле дома и маленькая модель «жигулей».

Было жарко, даже душно. Наверное, сразу после нашего отлёта пошёл дождь.

Баба Маша плакала, дед сопел, потом ввернул мне в руки пакет с пирожками – на дорожку и мы улетели в Москву.

Лететь было недолго, часа три, и, в общем, кажется, даже привычно. Видимо долгий перелёт до Одессы мне так наскучил, что глядеть за окно было уже не к чему, а к хитростям самолёта я уже навык. Только на подлёте, когда загорелась надпись «Пристегните ремни» было любопытно – как Москва с высоты смотрится. Но самого города я не увидел. Разглядел только маленькие домики внизу, поля и дороги. Но они везде одинаковые.

Всю догу я ел пирожки с виноградом и думал, что вот сейчас мы приедем домой, и я уже таких пирожков не попробую. Они были сладкими и как будто немного пьянили.

Прилетели, когда утро ещё не кончилось. Стюардесса объявила, что температура в Москве семь градусов тепла. Я не обратил внимания на странность, с которой засуетились мои родители. Всё-таки новый вокзал, новые впечатления. Но и вокзал меня не впечатлил. После Одессы всё казалось пресным.

Мы вошли в зал получения багажа. Предстояло переехать из одного аэропорта в другой. Мы прилетели во Внуково, а улетали во Владивосток из аэропорта Домодедово поздно вечером.

Папа быстро выяснил, что есть автобус, курсирующий между двумя аэропортами. Взяв чемодан, выскочили на остановку. И тут я сразу же припомнил, что «температура за бортом семь градусов тепла». Это было не просто холодно, это было – чертовски холодно! После месячной жары в Одессе, тут был лютый холод, дул порывистый ветер и в довершении ко всему с неба летело что-то подозрительно похожее на снег. Возможно - это была редкая аномалия, но, может быть, именно поэтому мне Москва сразу не понравилась.

Трясясь от холода, мы влезли в запотевший автобус. Мама укутала меня всеми носовыми платками и шарфиками и я, тут же нырнул носом вниз, притворившись спящим.

Меня укачивает регулярно на всех видах транспорта, исключая морской и, как выяснилось, воздушный. Папа говорит, что это такая реакция на запах бензина. Может быть. Я знаю, меня это не красит, но тут, уж что поделаешь? Короче. Пока была возможность любоваться красотами Подмосковья, я трясся с закрытыми глазами, сдерживая рвотные порывы, где-то в седьмом ряду у окошка. Слава Богу – не долго!

По приезду в Домодедово предполагалось, что мы сдадим чемодан в камеру хранения и насладимся видами окрестностей, но погода была чудовищная. Я понимал, что если вылет в девять вечера, то часов восемь мне слоняться по кругу в аэропорту. Ужасно, что и говорить!

Но на моё счастье я услышал, как кто-то в мегафон объявлял: «Экскурсия на Красную площадь» и дальше, что-то про продолжительность поездки. Вызнать подробности, было делом пяти минут. План сложился сам, оставалось склонить к нему родителей.

- Мама, давайте поедем на Красную площадь.

- Так холодно же – удивилась мама.

- А мы из чемодана побольше вещей наденем и не замёрзнем!

Вмешался папа:

- В самом деле, чего тут торчать? Андрей дело предлагает. Времени достаточно. Часам к семи обратно приедем.

Мама что-то посчитала в голове.

- Ну, ладно, авантюристы, только быстро, а то автобус ждать не будет.

Ура! Ради Красной площади я согласен был вытерпеть ещё один автобус и ещё много чего.

Одеть вещёй побольше из чемодана, обернулось для меня двумя штанами, тремя рубашками, курткой, шейным платком и шляпой Папондопуло. Было немного тесновато, но, в общем – ничего. Мама с папой выглядели прилично, а за свою внешность я не сильно переживал, лишь бы не замёрзнуть.

Часа два мы ходко одолевали расстояние от аэропорта до Площади. Удивительно, но меня в этот раз не тошнило. Может автобус попался не вонючий, а может интерес пересилил. Москва, конечно – здоровенный город. Столько домов! И как тут жители не теряются? Может это несколько городов, а называется – Москва? Мы проехали деревеньки, потом, жилые постройки, напоминающие Большой камень, потом город, как-то завалился на одну сторону, и стало казаться, что мы едем по кругу, а потом он сразу наступил, я даже сказал бы – вспыхнул, как фонтан! Сразу понеслись памятники, церкви, старинные дома, река. Переехали через мост, и тётя экскурсовод объявила программу. Но папа сказал, что нам это не надо, что он тут бывал «сто тысяч раз» и всё нам сам покажет. И мы пошли на папину экскурсию.

Я думал, что сначала в Кремль пойдём, на Царь-пушку и Царь-колокол смотреть. Нас туда не пустили, потому, что шёл какой-то съезд. Я бы и на съезд посмотрел, но папа повёл меня и маму в Александровский сад. По пути рассказывал, что тут гуляли цари и бояре, показывал, где стояли орудия, в 17-м году, когда отважные пролетарии наступали на злобных маленьких юнкеров, чтобы посадить в Кремле Ленина, вместо царя. Того самого, между прочим, от которого я обложку оторвал. Было, конечно, интересно, но очень холодно. И мама попросила провести экскурсию в ГУМе – это магазин такой, как дворец, с другой стороны Кремля. Папа сначала не соглашался, потому, что хотел, чтобы я увидел Ленина в Мавзолее, но, когда мы дошли до места, из которого всех отправляли к Ленину, передумал – толпа была, человек триста и надо было ждать, а я уж и так, посинел весь, несмотря на три рубашки и шляпу.

И мы пошли в ГУМ.

Пока мы таскались по холодку у меня, как-то прошло возбуждение, с которым я отправлялся на Красную площадь. А тошнота, с которой я успешно боролся в автобусе, наоборот, как-то постепенно настигла и теперь мучила на каждом шагу. К тому же, почему-то, хотелось есть, хотя по моим расчетам, после объёмного пакета пирожков, который я уничтожил в одиночку (мама с папой отказались) есть в следующий раз мне следовало не раньше новогодних праздников.

Стуча зубами от холода, сдерживая рвоту, я вступил под величественные своды Государственного Универсального Магазина – легендарного «Пассажа». Безусловно, этот магазин был создан, чтобы поражать воображение, и, я был бы поражен, если бы не убийственное состояние. Поэтому мы совсем немножко прошлись по первому этажу, потом мама взглянула на меня. Вид распухшего от слякоти ребёнка в широкополой шляпе её не обрадовал. Она повернулась к папе.

- Слушай, экскурсовод, бросай историческую лекцию, лучше припомни, где тут, по быстренькому, перекусить можно? Вон, ребёнок с голодухи, уже зелёный весь! – мама, если хотела, могла сильно выражаться. Папа без паузы сообщил, что с другой стороны, на втором этаже есть столовая, кажется «номер 25», где дают очень приличные обеды по приемлемым ценам. Мы тут же направились в столовую.

Насколько я понимаю, вся та толпа, которая недавно осматривала тело Ленина, уже была тут. Лица стоящих в очереди за сосисками и котлетами теперь выглядели более оживлёнными, чем там перед мавзолеем и это отдавало предательством и антисоветчиной. Да, я уже знал это слово – антисоветчина. Нам его внушали с первого класса, а ещё про шпионов, но я не об этом, просто, совесть надо иметь, вы этими же глазами только, что вождя видели!

Наверное, я был сильно возмущён и от этого сильнее тошнило. Не буду я с предателями в очереди стоять и есть с ними - не буду! Я сказал об этом папе, а он только пожал плечами.

- Ну, хорошо, мы тебе возьмём с собой. Проголодаешься, потом поешь – и он преспокойно остался в очереди. Нет! Это невыносимо! Я отпросился у мамы немножко подышать воздухом у входа и стал торопливо спускаться по лестнице. Запах предательских сосисок и котлет преследовал меня на каждой ступеньке.

В холле первого этажа я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание – не хватало воздуха. Выскочив, сквозь стеклянную дверь на крылечко я увидел нашего автобусного экскурсовода, во главе группы туристов. Судя по всему, они только, что обозрели вождя, и все до единого, жаждали сосисок с кетчупом. Метнувшись к Кремлю, я поскользнулся на мокром граните ГУМа и из меня вылетела некоторая часть бабушкиных пирожков прямо под ноги экскурсоводу. Толпа шарахнулась от меня. Я выпрямился, снял шляпу и хотел извиниться, но лицо было в рвотной массе, поэтому. Вместо того, чтобы произнести вежливую речь, я икнул и вытер лицо шляпой, после чего очень глупо надел её на голову и, покачиваясь, побрёл куда-то «на обум святых», не важно куда – лишь бы подальше от людей. Наверное, я сошёл с ума? Может были виноваты туристы, может пирожки – не знаю.

Дождь по-прежнему сыпал одновременно со всех сторон. Я меланхолично миновал храм Василия Блаженного, спуск к реке и вдруг осознал, что больше, чем еда и тепло мне сейчас нужен туалет. И, нет, не для того, чтобы умыться. Просто, видимо вторая часть пирожков успела просочиться в кишечник, но возжаждала воли и, свершив революцию, принципиально желала «пойти другим путём».

Я судорожно заметался по берегу реки, побежал вдоль древней и могучей кремлёвской стены. Кругом были натыканы чёрные автомобили. Где-то на середине пути по направлению к царскому саду я понял: всё не могу больше. Теперь ни шагу назад! Почему-то в голове отчётливо зазвучало: «Смело товарищи в ногу…» Что уж тут терять? Кругом прохаживались редкие охранники. Видимо приглядывали за автомобилями, мало ли кто на съезд приехал, вдруг сопрёт чего?

«В начале урока, когда учитель ведёт пальцем по фамилиям, чтобы к доске вызвать, надо на него смотреть, так смело, вызывающе, чтобы он понял, что вот этот ученик – смелый, значит материал знает, не надо его сегодня к доске вызывать, вызовем пока того кто глаза прячет!»

Вот так я примерно и думал, стащив с себя двое штанов, наклонившись и, водя головой за охранниками. Может, если бы я просто сел поглубже, между машинами вышло бы аккуратнее, а так, убегая обратно к ГУМу, я успел заметить, что выпачкал, минимум, три правительственных авто.

Закон подлости! Всегда так! ГУМоскую дверь я отыскал в три минуты и прямо перед нею обнаружил вход в общественный туалет. Ну почему?

Минут десять я отмывал «нижними» штанами непечатную часть тела, макая штанины в фаянсовый унитаз и спуская быстро наполняющийся бачок. Кое-как отмылся. Штаны тут же свернул и сунул в корзину для бумаг – маме скажу, что потерял. На входе в умывальнике умыл лицо, слегка ополоснул шляпу, вытерся шейным платком.

Покачиваясь, побрёл из туалета. Надо было отдышаться. Сквозь стекло вахтёра на меня осуждающе глядела низенькая женщина в синем халате. Я приподнял шляпу, как в кино и доброжелательно улыбнувшись, сказал:

- Здрасьте!

- Нажрался, чёрт нерусский? – тётя демонстративно отвернулась.

Ну и ладно! Наверное, я был и правда похож на «нерусского чёрта», потому, что когда меня увидели родители, мама тихо охнула и присела на стульчик в столовой, а папа, осмотрев с ног до головы, поинтересовался:

- Тебя, что в городской канализации полоскали?

Обратно в аэропорт уехали быстро. Всю дорогу я проспал. Тошнота меня не мучила, совесть не тревожила, есть не хотелось.

В аэропорту меня переодели в сухое. Одежду спрятали в пакет, включая легендарную шляпу.

Перелёт во Владивосток беспосадочный – нам повезло. Я так намаялся в Москве, что свалившись в самолётное кресло, проспал, как сурок до самого прилёта.

Проснулся от голоса стюардессы:

- Добро пожаловать в аэровокзал города Владивостока. За бортом самолёта вас ожидает сухая летняя погода, температура воздуха 25 градусов выше ноля.

Мы вышли на трап. Боже мой, как я, оказывается, соскучился по этому небу, по этому запаху, по этим пейзажам. Я глубоко вдохнул влажноватый воздух, остро пахнущий полынными травами, и подумал: «Нет, всё-таки «дома» и «не дома», это – две большие разницы!»

Глава 19. Чем пахнут звёзды.

Вам случалось, просидеть целый день в жаркой комнате, зимой, а потом, уже ночью выйти на балкон, ну, или, хотя бы распахнуть окно вовсю ширь? Так пахнет, прямо, не знаю с чем сравнить, может арбузом, может морем, а может тем и другим сразу. Только хочется вдохнуть и так застыть, запрокинув голову. И долго-долго не выдыхать, пока голова не закружится. А потом всё-таки выдохнуть и вдохнуть заново. От этого слёзы выступают сами и мысли всякие в голову лезут. Навроде того, как хорошо там, среди звёзд – холодно и свободно. Хочется навсегда там поселиться, чтобы больше никогда не возвращаться обратно в эту тесноту.

Я не вернусь. Я это точно знаю, потому, что я умер.

Когда умрёшь – нет дела до тех, кто там внизу. Слишком много забот на новом месте и проблем. Надо как-то устраиваться.

Я умер в подвале нашего дома, у четвёртого подъезда 1 сентября 1980 года. Примерно, чего-то такого я и ожидал, когда узнал, что пока меня не было легенда о «зелёных человечках» стала достоянием широкой общественности.

Всё рассказал Ржавый.

- Ты, как уехал, сразу слухи пошли, что обратно не вернёшься. Крем, перед всеми писанулся, что камень видел. Теперь он с тебя не слезет, пока ответ не дашь. Там и «старшаки» подогревают. Так, что всекут тебе, можешь не сомневаться.

Я и не сомневался. Весь месяц удавалось проскользнуть мимо стаек пацанов. Остались в прошлом совместные игрища. Время от времени мне рассказывали страшные вещи, что «старшаки» побили кого-то из наших, что Мишку Крема поставили «на счётчик» за враньё. Приближалось 1-е сентября – время, когда походы в школу сделают неминуемой нашу встречу и тогда…даже трудно себе представить, что будет.

На праздник первого школьного дня я собирался, как на войну.

Из Мишкиной «быстрогорячки» я давно настриг в спичечный коробок пластмассовой шелухи. Сверху выложил ряд укороченных спичек, головками в одну сторону. Ржавый подарил гильзу от «мелкашки». Они на стрельбище лазали у завода, там много валяется. Гильзу я набил серой от спичек и плоскогубцами зажал, чтобы сера не высыпалась. Всунул туда же в коробок. Сбоку маленькую дырку провертел, для запала. Запал тоже из спичек сделал – три штуки изолентой обмотал. Бомба – невесть что, но, может хоть отпугнёт кого. Ещё одну коробку взял – запал чиркать. Вместе с книжками в портфель положил перстень и дедушкин ножик – пригодится. Вот и всё.

После школьной линейки провели урок, на котором мы записали расписание. Нас поздравили и отпустили по домам. Ко мне подошёл Санька-тумба.

- Андрюх, ты сейчас домой не ходи. Там пацаны уже ждут. Лучше погуляй, дождись родителей.

Я тяжело вздохнул. Нет, это не решение проблемы. Лучше уж сразу, и так я целый месяц по кустам скакал, как заяц.

Возле четвёртого подъезда заметил толпу «наших». Расслышал, как кто-то громко сказал: «Вон он! Тащи его, а то опять сбежит»

Но я сбегать не собирался. Просто шёл навстречу.

В подвале было темновато и пахло сыростью. Посередине стояли ящики, на них увидел Мишку и двух не знакомых пацанов, из старших. Одного, кажется, я встречал возле соседнего дома. Мишка первым завёл «базар».

- Ну, что, нашёл «зелёных человечков» в катакомбах?

Я попятился к стене. Народу набилось, как в цирке.

- Нашёл.

- И камешек отдал?

- Отдал. Только они мне его обратно вернули.

- Да, ладно! – Мишка аж подпрыгнул.- И доказать можешь?

- Могу, только в руки не дам.

- Чего так?

-Тебе же хуже будет. Так смотри.

Я сунул руку в портфель и продел сквозь перстень большой палец, захватив одновременно «бомбу» в кулак. «Чирка» лежала в кармане школьного клифта, вместе с ножиком. Медленно поставил портфель под стенку, повернулся и, выставив большой палец кверху, показал перстень с камнем.

Знакомый «старшак» сплюнул на пол.

- Дешёвка.

Мишка вытянул вперёд ладонь.

- Дай сюда, заценю.

Я понял, дальше – у меня отберут перстень Тимченко, потом надают по шее, и весь год будут глумиться, показывая пальцами и называя «зелёным человечком». Это как минимум! Про максимум думать не хотелось. Сердце, вдруг часто-часто застучало о грудную клетку. Перед глазами мелькнули дедушкины усы, Руслан, Одесские дворики. Времени на раздумье не оставалось. Я быстро вынул чирку, мазанул по запалу и сунул «бомбу» в протянутую Кремову ладонь.

А потом время, как бы замедлилось. Я увидел, тоненькую струйку пламени, врывающуюся в коробок. Там сразу вспыхнули спички и, почти одновременно, повалил сильный ядовитый дым, от которого хотелось чихать и кашлять. Мишка швырнул коробок на пол и он бабахнул так, что у меня чуть не вылетели глаза. Кто-то сильно ударил сзади. Я полетел на пол.

Послышался рёв и, прямо надо мной, раскрылась кроваво-красная пасть динозавра, усеянная блестящими зубами. Вдруг пропал звук, всё сделалось дымным и почему-то зелёным. Какие-то люди стояли вокруг и не двигались. Ко мне наклонилась очень красивая женщина, я узнал её – смерть. Это она приходила во сне.

- Что же ты медлишь? Доставай его. Пришло время.

- Кого? – спросил я.

- Дедушкин подарок, ведь тебе нужна помощь?

- А потом?

- А потом я его у тебя заберу.

Я нащупал ножик в кармане.

Дальше я помню плохо. Кто-то кричал, топот ног. Кашель всё время душил меня – должно быть я много пластика в коробок накрошил. Несколько раз меня роняли. Когда я выбрался из подвала уже ни кого не было. Одежда на мне была очень грязной. Рукав пиджака порван до локтя, рубашка торчит во все стороны, пуговиц на ней, явно не хватает. Сильно болела голова и саднило губы. Я провёл рукой – кровь. Можно было пойти домой, но видок у меня был ещё тот. Портфеля остался где-то в подвале, да, честно говоря, было не до него. Надо было уматывать отсюда. Из-за двери подвала, продолжал клубами валить ядовитый дым.

Прихрамывая на одну ногу, побежал к колонке. Надо умыться. Ни кто не преследовал. На колонке обнаружил перстень на руке, а вот ножика не было. Ну да, его же забрала та – красавица. Вот тут я и понял, что я – умер. Не в том смысле, что гроб, там, оркестр и в яму на кладбище, нет. Просто, когда человек умер, его больше нет с нами, с теми, кто его окружал. Остаются на месте все его привычки, дороги, которыми он ходил, слова, которыми он разговаривал, люди, а его – нет! Меня больше нет! Я умер!

Сентябрьские звёзды в Приморье всегда очень крупные. Они дрожат, как будто разговаривают друг с другом, иногда падают и надо загадывать желание. Только я в это не верю. Если бы с желаниями было по правде, у меня бы уже столько всего произошло. Жил бы сейчас, где-нибудь в Москве, и в кино снимался!

Особенно крупная звезда задрожала. Не надо, не падай, так хорошо дышать!

Я поднялся с земли – пора домой. Мама с папой расстроятся. Интересно, что они скажут, когда узнают, что я умер? Пойду, раз уж умер - надо как-то устраиваться.