К другу

К другу

ВАЛЕРИЙ КУЗНЕЦОВ

Год рождения — 1941. Закончил топографический техникум. Изыскатель. Работал в Якутии.

СТЕПЬ

Такой простор,

что не хватает взора!

Такая даль распахнута лежит!

Белесый зной висит над косогором,

Белесый ветер травы ворошит.

Холмы идут туманно-сизой цепью.

Дрожит вдали их горизонт живой,

Как будто надо всей уральской степью

Надежно встал оплот сторожевой.

Родная степь!

Отныне и навеки.

Где ни ходить российскою землей, —

В покойный час,

едва смыкаю веки,

Твоя полынь витает надо мной!

Я до рассвета встал,

я торопился:

В какие дали уводил вокзал!..

О той степи,

где по цветам учился,

Я лучших слов еще не рассказал,

Но я узнал, как дикий запах мяты,

Как низкий свет вечерних облаков —

Багровый блеск огромного заката

И молоко с аксаковских лугов!

ИЮЛЬ

Весь день над степью плыли облака,

Дышали травы в знойном ожиданье,

И даль была бездонно-глубока,

И маревом струилось мирозданье.

Готовая восторженно запеть,

Вспоенная подоблачным озоном,

Июлем ослепляющая степь

Плыла и растекалась к горизонтам.

И я стоял,

забыв теодолит,

И по лицу неслышно плыли тени,

И слушал я, как жаворонок звенит

В мажорной,

некончающейся теме.

И это всё:

и дикий говор трав,

И прямо из-под солнца

песня птичья —

Вело меня, от будней отобрав,

И приобщало к своему величью.

И к хору,

что вознесся над землей,

К той радости,

которой длиться вечно,

Добавил я, упрямый и большой,

Нечаянную песню человечью.

МОЯ РОДИНА

Г. Х.

Это набережное пространство.

Горизонты. Вода. Откос.

Обещаньем далеких странствий —

Перестуки стальных колес.

Здесь разыграно трудное детство.

Здесь учился считать до ста.

Как ремнем

по мягкому месту

Снова хлещут эти места!

Ах, смешные, забытые сцены,

К вам приходишь,

приходишь назад…

Переулки, старинные стены.

Дым отечества. Осень. Сад.

«Я вышел в тумане белесом…»

Я вышел в тумане белесом —

Шел дождик сплошной полосой.

Запахло касимовским лесом.

Грибами и прелью лесной.

Такого еще не бывало —

Какая нежданная весть:

Под небом степного Урала

Черты среднерусские есть!

Так тропкой ненастною — к дому!

Так стали сильней и острей

И долгие добрые думы,

И песни пшеничных полей.

Как будто над милой равниной,

Печалясь, плывут журавли

И строчкою той журавлиной

Связуют Отчизну они.

«Да, жить единственной наградой…»

Да, жить единственной наградой:

Вступить в дорогу — и дойти,

Но непонятной скифской бабой

Ты стала на моем пути!

И не звала,

и не кричала,

Но за околицу села

Своими смутными плечами

В ночное поле увела.

И, как ребенок,

без оглядки

В сухом дыханье чебреца

Я долго бился над загадкой

С луной плывущего лица.

Ответа не было…

И все же:

Ведь кто-то видел,

кто-то знал,

Зачем пустынный белый ежик

Дорогу нам перебегал!

ГРОЗА

Вот небо, давшее зарок

В минутном раздраженье, —

Оно спешит закончить в срок

Рядов передвиженье.

Оно разорвано по шву

И сшито моментально,

И ночи черный парашют

Летит первоначально.

И вот свои и не свои,

Слепые на мгновенье,

Мы истуканами стоим

Под первым впечатленьем!

Но словно выстрадав черед

И радуясь удаче,

Прямой наводкой небо бьет

По головам и дачам!

Громов короткий разговор

Корыстен и наивен:

Освободить, отдать простор

Стремительному ливню!

И струи длинные дождя

Пугаются простоя, —

Они размашисто гвоздят

К земле пережитое.

КЛИНСКАЯ СТОРОНА

Между елей, берез и орешника,

Светлых просек и темных болот,

Закружила меня ты, нездешнего,

Не спокойного от забот.

Заманила грибами да ягодой

И любви подарила зарок…

Много было тобою нагадано,

Да разгадано будет ли в срок?

Пусть я дни свои выпью до донышка.

Но и там, на скончании дней,

Восходить тебе красным солнышком

В темном лесе удачи моей.

НА ТВЕРСКОМ БУЛЬВАРЕ

По бульвару Тверскому —

Одинок — поброжу.

Почитаю газеты.

На скамье посижу.

Средь московского люда,

Средь занятий его,

Приобщения к чуду

Подожду своего.

Мне под древнею сенью

Станет ясно, как день,

Наших судеб сплетенье,

Наше солнце и тень.

Так в просвеченной роще

Вдруг откликнется Русь…

На Поэтову площадь

Не спеша подымусь.

В ДЕРЕВНЕ

И от шумов индустриальных,

И от толкучки городской

Я погружаюсь в нереальный

Для горожанина покой.

Меж темных срубов я нечаян,

Но деревенская земля

Меня встречает величальным

Поклоном древним журавля.

Ах, ключевою уколоться —

С глубин, со

И я спешу, спешу к колодцу,

Как будто к памяти моей.

И солнца жду, как жизни новой,

Когда всплывает из-под снов

Над строгим воинством еловым

И над туманами овсов, —

Чтоб вгорячах, не зная броду,

Пройти по мокрому овсу

И — отраженье небосвода —

Стряхнуть холодную росу!..

И кажется, что здесь я дома,

Под этим небом жил и был,

И все давным-давно знакомо,

И лишь на время позабыл.

СИРЕНЬ В ФОРШТДДТЕ

Косноязычна и светла,

Так долго ждавшая развязки,

Взахлеб до самого утра

Сирень рассказывает сказки!

Как сизый дым среди двора,

Волнует старое предместье,

Она гудит своё: пора!

Несет разбуженные вести!

Короткий праздник без конца —

Прекрасны всполохи сирени!

Рассвет — и с каждого лица

Бегут изменчивые тени.

Вздохнуть, вовсю раскрыв глаза:

Сирень цветет, пылает, мает.

Так очистительна — гроза!

Так счастье — пусть на полчаса!

Но как свежо

Потом

Бывает!

«Мои ровесники стареют…»

Мои ровесники стареют —

Не так, чтоб снегом — голова,

Но понемногу тяжелеют

Их жесты, взгляды и слова.

Пускай и мой багаж заметней,

Я грузом лет не дорожу

И на рубеж тридцатилетний

Почти с беспечностью гляжу.

И только глуше все и глуше,

Порой бесчувственно уже,

Воспринимаю чьи-то души,

Своей созвучные душе —

Старинный плод самообмана,

Цветущий ярче и сильней

На ниве юного тумана,

Под солнцем юности моей!

«Когда придется возвратиться…»

Когда придется возвратиться

В Москву, как много лет назад,

Я вспомню ясную столицу,

Тебя и этот милый взгляд.

Он плыл в похолодевших кленах,

Он умещался в двух строках,

И был, наверное, влюбленным,

Когда бы не был так лукав.

МАМА

Русский не найдет себе покоя…

На Витиме, где тайга в шуму,

Основал селенье небольшое

И названье «Мама» дал ему.

Кто такой он был?

Никем не спрошен…

Сколько он прошел

хребтов и рек?

Только думаю,

что сильным и хорошим

Был тот первый

русский человек!

«Капли валерьяны…»

Капли валерьяны

Пахнут странно, пьяно…

Степью грозовою,

Свежестью речною,

Луговой травою

И людской бедою.

НАВАЖДЕНЬЕ

Темнело в моем скрадке охотничьем.

Напрасно

я всматривался в кочки на аласе[1],

В густеющее небо над протокой:

Ни шороха утиного, ни кряка —

Фортуна мне сегодня изменила.

Теперь уж трудно было отличить

Тайгу от перевернутого неба,

И лиственницы робко собирались

На берегах мерцающей воды.

Я стал искать тропу,

но черный кто-то —

Еще черней, чем небо над протокой, —

Вдруг промелькнул и взвился надо мной,

И точными короткими кругами

Обрушился, и ветром опахнуло.

Я отшатнулся, будто от несчастья,

И проследил за странным привиденьем —

Оно взмывало вновь над головою

И вновь сближало жуткие круги.

Теперь я слышал: лязгнули по стали

Мгновенные отчаянные когти,

И вновь, как обруч, сжала темнота.

«Ну, погоди! — подумал я. — Посмотрим!

Один здесь лишний, на ночном болоте…»

О музыка взводимого курка!

Я выждал миг, потом, почти не целясь,

Сорвал курки — навстречу, в шорох крыльев!

И грохот, и отдача от дуплета,

И тишина…

И облачко, качаясь,

Вытягивалось белой полосой…

Ни перышка, ни клекота, ни крика, —

Как будто все мне только что приснилось,

И вот уже окончен страшный сон…

Так что же это было — наважденье?

Предупрежденье Севера о чем-то?

А может, то была ночная птица,

Сошедшая с ума от тишины?

Возможно, было это и другое,

Но было здесь и то, что понял позже:

Зарубка, знак, царапина на память

О крае полуночном и суровом,

Таком же юном, как и сам в то время,

О сказках и повериях якутских,

О северном шаманьем колдовстве,

Которое уже не повторится,

Как никогда не повторится юность.

ПРИЕЗД

И вот я из вагона выхожу,

Со лба дороги дальние стираю,

И стрелки на часах перевожу,

И земляков неспешно озираю.

Во мне еще гудит

московский гул,

Кружится голова от потрясенья…

Я, кажется, сегодня не смогу

Принять свое степное воскресенье.

Но я перроном этим дорожу,

Меня берет в полон

уральский ветер.

Я в родину таинственно вхожу,

Как входят в рощу

маленькие дети.

БУРУНДУКИ

(Якутская сказка)

В Якутске ночи коротки —

Почти и не бывает.

Свободно видно все пеньки,

А на пеньках — бурундуки

И уши умывают.

Но только зорька настает,

Как птичка-невеличка

Им спецодежду выдает —

Костюм и рукавички.

И ждут они, пока старшой,

Ученый и отважный,

На черный циферблат большой

Поглядывает важно.

И вот потеха из потех:

Как стрелка подкрадется,

Они под крики «ох» да «ах»

Выкатывают солнце!

На сопку движется толпа,

И тут не до покою —

И вытирают пот со лба

Свободною ногою!

Оно, конечно, ничего:

К вершине путь не новый.

Да горячо катить его,

Несносный шар багровый!

Кряхтят, пыхтят бурундуки,

Пьют воду из болота…

А вкатят — снова на пеньки:

Закончена работа!

ЭЛЕГИЯ

Ты один на речной стороне,

Ты сегодня на проводах лета,

Улови на последней волне

Уплывающие приметы:

Неподвижность осы на ветру,

Тихий вскрик ежевичной поляны

И в холодной заре поутру

Наползающие туманы.

Ни на час,

Ни на день,

Ни на год

Не откладывай узнаванья.

Не надейся,

Что время пройдет

И продолжится ваше прощанье,

Что увидишь все те же кусты,

Те же ветра порывы тугие, —

Потому что ты будешь не ты

И места эти будут другие.

ОСЕННИЕ СТИХИ

Уйди в леса,

под перекличку кленов,

Осенней свежестью наполнись,

как сосуд…

Прозрачный свет

и жухлый лист зеленый

Тебя от суетливости спасут.

И ты поймешь,

что есть иные дали,

Иные думы и иной черед,

И старый лист

чеканкою медальной

Тебе на плечи тихо упадет.

Прямой,

и коронованный,

и строгий,

Ты разглядишь —

тебе достанет сил —

Осеннее сиянье вдоль дороги,

Которой ты еще

не проходил.

КЕРОСИНЩИК

…И утром белесым

с пустынных асфальтов,

Лишь только заря замолчит,

По бочке железной,

одернувши фартук,

Стучит керосинщик,

стучит.

И мне никуда от тревоги не деться —

Пусть старая песня звучит!

Ключом в барабаны

далекого детства

Стучит керосинщик,

стучит.

«Идти бы по снежной пустыне…»

Идти бы по снежной пустыне,

Конца бы не видеть ее,

Покуда в душе не остынет

Великое имя твое.

Пусть схлынут подснежные воды,

И память травой порастет.

Пусть выйдут веселые всходы,

Неся удивительный плод.

Чтоб яркой звездой на закате,

В круженье смеющихся лиц

Запомнились: линии платья.

Узналось: движенье ресниц.

«Да полно вам, стихи ли это…»

Да полно вам, стихи ли это —

Из детства несколько примет?

Здесь просто полдень.

Просто лето.

Всепониманье в десять лет.

Здесь торжество зеленых пятен.

На рыбах тень от поплавка.

И мир бездонен и понятен,

Как эта сонная река.

НАДЕЖДА КОНДАКОВА

Родилась в 1949 году в Оренбурге. Работала на заводе. Без отрыва от производства училась в Саратове на отделении филологического факультета государственного университета.

«Позабыв чужие лица…»

Позабыв чужие лица,

Память прошлого во мне

Поселилась, как синица

В незнакомой стороне.

Так ткала она преданья,

Что нерусские слова

Загорались увяданьем,

Как по осени трава.

И, кидаясь ветру в ноги,

Как с коня на всем скаку,

Оставляла вдоль дороги

Про березоньку строку…

Позабыв чужие лица,

Память прошлого во мне

Поселилась, как синица

В незнакомой стороне.

ОТЧИЙ ПОРОГ

Забытый дом, оставленная мама…

В который раз,

в который это раз?

А может, мало все-таки ломало,

И било, и учило время нас?

Оплакивали беды и обиды,

А по ночам, в каком-то

детском сне

Так пахло хлебом

и сосулькой сбитой

В диковинной домашней стороне.

Но утро нас будило незаметно…

И вот идем мы, взрослые почти,

И, может быть, совсем не километры,

А только метры пробуем пройти?

А где-то рядом, слаженно и шибко

Зима метелит, стелет нам пути,

Где совершим мы тысячи ошибок,

И сами же себе их не простим.

И зная, зная, как страшны дороги,

Что загоняют доброго коня, —

Спасибо скажем отчему порогу,

Что учит жизни,

из дому гоня…

«В дыхании душной малины…»

О. Черемухиной

В дыхании душной малины,

В жужжании жаркого дня

Несчастна я или счастлива —

Не спрашивай больше меня.

Пусть солнце проходит над садом,

Горит колесом золотым.

А счастья ведь много не надо

Таким вот, как я, молодым.

Так лес молодой да зеленый

Шумит и бушует, пока

Его голосистые клены

Баюкают ветер в руках,

Пока только вольная воля,

Да путь без оглядки туда,

Где бьется над скошенным полем

В ладонях заката звезда.

В КРАЮ ОСТАВЛЕННОМ

Какая осень осторожная,

Какая светлая вода

В краю оставленном, заброшенном,

Где я не буду никогда.

Я знаю, там печальны песни,

И люди тихи и добры,

И доживающий на пенсии

Забытый сад —

седой старик.

Там можно в обнаженной роще

Увидеть светлый силуэт,

Там легкий лист, и мхом пропахший

Старинный пень,

как древний дед.

И мне б туда собраться надо,

Забыть про книги и дела.

И мне б туда, хотя бы на день, —

Занять добра,

занять тепла.

Но я вдруг плачу, понимая:

Не убежать мне от сует.

Мне просто, как всегда бывает,

Не хватит денег или лет.

«Ничего не говори!..»

Ничего не говори!

Пусть закат замрет над лесом,

А потом на край зари

Сядет солнышко погреться.

Полоню тебя косою,

Уведу в веселый лес,

В тот, что рыжею лисою

На пригорок дальний влез.

Там целует травы ветер,

Там в один-единый миг

Я пойму,

Твой соперник и двойник.

Я сама ему отвечу

И, сама не знаю как,

Расплескаю нашу встречу,

Словно кринку молока.

Словно мы и не знакомы,

Не горюй и не кори.

А пока еще из дома

Не явились косари,

Ничего не говори,

Уведи на край зари!

«Не шуми тяжелым шумом…»

Не шуми тяжелым шумом,

Вечер хмурый, вечер лютый,

Этот волок

больно долог,

Больно долог почему-то.

Мне одно понятно только:

Под тяжелым небом этим —

Где родился,

там сгодился

На пустынном белом свете.

Только въеду на подворье —

Много лет здесь не бывала —

Темень-ночка,

словно дочка,

Брата скличет с сеновала.

Спит поутру очень крепко

Сын мой, день зеленоглазый,

Пробуждайся,

просыпайся,

Зачинай лихие сказы.

Как живете в этом царстве,

Как моей старушке-маме

Снится терем с теремами

В вашем царстве-государстве.

…Я все еду, еду, еду.

Только хмурый, только лютый,

Этот волок

больно долог,

Больно долог почему-то.

«Ты жил в плену степного духа…»

Б. Примерову

Ты жил в плену степного духа,

И средь пронзительных ночей

Тебе не филин глухо ухал,

А голос памяти моей.

Бежала рожь дорогой лета,

Смеялась над моей судьбой

Та половина бела света,

Которая была тобой.

«Ах, месяц мой бедовый…»

Ах, месяц мой бедовый —

Морозные сны.

Зачем я заколдована

До самой до весны?!

Январь ты мой расписанный,

Узоры на стекле.

Не получаю писем я

Тысячу лет…

Не пишет он, не слышит он,

Не знает обо мне,

И только видит лыжницу

В своем морозном сне.

И я навстречу долго

бегу, бегу.

И месяц мой медовый,

Бедовый мой, в снегу.

«Погоди, доживем до горячего лета…»

Погоди, доживем до горячего лета,

До желанных моих приворотных годов.

И в степи затяжной затеряемся где-то

На удалой упряжке ветров-рысаков.

Понесут эти кони и наше с тобою

Молодое, повитое хмелем житье.

И тогда ты навеки поверишь в любое

Безрассудно-счастливое слово мое!

«Деревья предзимнего сада…»

Деревья предзимнего сада

И вновь обретенный покой

Мне будут, наверно, наградой

За краткие встречи с тобой.

За нашу короткую участь,

За то, что поверить смогла,

Что я для тебя наилучшей

Из всех наилучших была…

Так что ж ты стоишь отрешенно,

Как месяц медвяный во мгле,

Как будто звездой с небосклона

Жила я с тобой на земле.

Земная знакомая сила

Как будто уже не влечет.

Я знаю — прошедшее мило,

Но наше с тобою не в счет.

Любимый, с годами все чаще,

Лишь полая схлынет вода,

От памяти этой кричащей

Тебе не уйти никуда.

Мне легче. Ведь добрая участь

Давно мне узнать помогла,

Что я для тебя наилучшей

Из всех наилучших была.

«Вернусь домой из долгого пути…»

Вернусь домой из долгого пути.

Здесь новый дом срубили для невесты.

И ты меня, наверное, простишь

За все разлуки и мои отъезды.

Нам пожелает дружная родня

Детей побольше и поменьше споров,

И долго-долго будет не унять

О нашей свадьбе разных разговоров.

Закрою на ночь ставенки сама,

Поверю в то, что я с тобой навеки,

Что обо мне не запоет зима,

Не затоскуют скованные реки.

И может быть, подумаю тогда,

Что будет сын не на тебя похожим…

И все мои прошедшие года

Вдруг станут строже

и еще дороже.

«Ты меня не мучай…»

Ты меня не мучай,

На твоей земле

Тени, словно тучи,

Собрались во мгле.

Небеса раздвину,

Опалюсь звездой,

А над нею — дыней

Месяц молодой.

Боже мой, как молод!

Тает на губах…

И звезда за ворот

Падает впотьмах.

Ты меня не мучай,

На твоей земле

Я не знаю лучше

Тишины во мгле.

«Ах, какие медовые травы в июле!..»

Ах, какие медовые травы в июле!

Затеряется след твой — кричи не кричи.

Спозаранку покинув свой солнечный улей,

Закружились, как пчелы, над лугом лучи.

И над каждым цветком, над росой в медунице,

Надо всем, чего в юности бросить не жаль,

Вдруг душа встрепенулась испуганной птицей,

Той готовой в любую

российскую даль!

«За нашей рубленой избой…»

За нашей рубленой избой

В саду неслышном утро спеет

Такое, словно век крутой

Еще в грядущем голубеет.

Малиной губы обожги,

Пока не варено варенье,

Пока толстеют пироги,

В запазухе у печки греясь.

По стесаным ступенькам дня

Сбеги к осенним огородам,

Где мама,

вечер

и стерня —

Как вздох, как выдох, как природа…

«Уже и не помню…»

Уже и не помню,

Где быль, где обман.

Туман за туманом

Падал в бурьян.

В охрипшей от пыли

Сухой траве —

Две боли моих,

Как надежды две.

Тебе ли любить меня?

Мне ли забыть?

Да легче водою

Студеной залить,

Чтоб все поросло:

И былое быльем,

Надеждою — боль,

А обман — забытьем.

Да только в степи

До воды далеко,

Да только туман

Не идет на покой.

Да только не быль

Порастает быльем,

А болью — надежда,

Бедой — забытье.

«Наляжет ночь на пашни тьмою…»

Наляжет ночь на пашни тьмою,

Когда найдет вчерашний день

Приют под кровлею любою

Просторных русских деревень.

Ах, если бы мне быстрым взглядом

Приют себе найти такой,

Где день вчерашний был бы рядом,

А завтрашний — подать рукой.

«Утихни, заоконный вечер…»

Утихни, заоконный вечер,

Пусть в легком сумраке весны

Зеленый стебель вольной речи

Даст ощущенье вышины.

Я только здесь сказать сумею

Родное слово, потому

Что уставать еще не смею

Никак в родительском дому.

Я только здесь строкой послушной

Навеки не смогу солгать

Перед лицом земли уснувшей,

Душой принявши благодать.

В степи, распахнутой, как небо,

В траве, шумящей, как вода,

Я поднимуся диким стеблем

К тебе, всесильная звезда…

ДИМ ДАМИНОВ

Год рождения — 1942. Работал слесарем-монтажником по механизации трудоемких процессов на животноводческих фермах. Окончил оренбургский пединститут. Преподавал в целинном Домбаровском районе. В 1966 г. стал литературным сотрудником молодежной газеты «Комсомольское племя», а с 1970 г. — корреспондент газеты «Южный Урал».

РОССИЯ — БОЛЬШЕ НИЧЕГО

(У музейной фотографии)

О чем подумал этот парень

И что познал он в страшный миг,

Когда он падал, падал, падал

И в смертный превращался крик?

Над ним какие ветры дули?

Плыла над ним какая ночь?

О чем он в ту минуту думал,

Когда и думать-то невмочь?

Он не хотел упасть красиво.

Россия — больше ничего,

Когда уже на всю Россию

Стучало сердце у него.

СТАРАЯ ЯБЛОНЯ

Человек на зорьке

Вышел в сад с ножовкой.

«Яблоню — под корень», —

Рассудил он мудро.

Только опустились

Руки вдруг неловко:

В яблоневых листьях

Тихо зрело утро.

«Сейчас в моей деревне мама…»

Сейчас в моей деревне мама,

Наверно, печку разожгла,

Вздохнула тихо, начиная

Свои домашние дела.

Накинув белую косынку,

Она пойдет раскрыть окно.

Ей вспомнится письмо от сына,

Позавчерашнее письмо.

И, свет по дому разливая,

Трещат, трещат в печи дрова,

У жаркой печки оживают

Мои небрежные слова.

Слова о том, что все в порядке,

Что на работе хорошо,

Что дочь рисует по тетрадкам

Химическим карандашом.

И в мягкой, медленной истоме

Бесшумный кот к огню пришел.

И слышен шепот в старом доме:

— Вот на работе хорошо…

А тишина над всей Россией

Нетронута и глубока…

О, как она связует сына

И мать.

Светлеют облака.

«Ступай невидимой тропой…»

Ступай невидимой тропой,

Когда село твое затихнет.

Внезапная, перед тобой

Береза в полумраке вспыхнет.

Постой безмолвно у пруда,

И сил не хватит удивиться,

Когда продрогшая звезда

О берег с плеском будет биться.

У темных сумеречных вод

Тебя встревожит плеск сазаний,

Бесшумный филин проплывет,

Большими ослепив глазами.

Внезапная охватит тишь,

И сердце биться станет часто,

И ты уже не различишь:

От страха это или счастья.

К ДРУГУ!

Л. Буракову

Я к другу еду, к другу еду!

Торжественней дороги нет.

Войду к незваному обеду,

Меня усадят за обед.

Меня расспросят, что и как я,

И угостят вином меня.

Не пожалею я ни капли

Вот так потраченного дня.

Потом к себе домой уеду,

К своим неначатым делам,

К сомнениям своим и бедам

И к счастью с горем пополам.

Опять вернусь к своим досугам

И в доме не зажгу огня.

Теперь полгоря в доме друга,

Полсчастья в доме у меня.

«Не для песен лебединых…»

Не для песен лебединых

Вылетают лебедята

Из-под белых крыл лебедки,

Не для песен лебединых.

Вылетают лебедята

В голубое поднебесье,

Чтоб окинуть землю разом

С голубых высот зенита.

Чтобы белыми крылами

Облаков коснуться белых

И под первыми лучами

Вместе с облаками вспыхнуть.

Чтобы девочка сказала

Маме, выйдя на порожек

Молодым холодным утром,

Обратив лицо к зениту:

— Мама, мама! Выйдь скорее!

За рекой, за облаками!

Полетели, улетели!

Машут белыми платками.

ОСЕННИЙ ЭТЮД

В моих лесах становится светлей,

Там тишина сейчас — всему согласье,

И тонкий лист, сорвавшийся с ветвей,

Летит к земле, почти огнеопасен.

Какая тишина! Как воздух чист!

Остановись и задержи дыханье!

За сто шагов увидишь полыханье:

В луче трепещет, бьется алый лист.

Летит, кружась в осенней

За сто шагов его паденье слышно.

Я этот мир нарушить словом вышел,

Но как здесь просто затеряться мне…

ЗАМОРОЗКИ

Прозрачно.

Искристо.

Недвижимо.

Сонно.

Торжественность линий

Деревьев нагих.

И утка,

Хромая на обе ноги,

Шествует к луже

Погреться у солнца.

СУЮНЧИ

Есть у татар такой обычай:

Услышал новость — не молчи,

Неси ее открыто, зычно,

Войди, обрадуй: «Суюнчи!»

Я вижу: деревенским летом

В военной дальней стороне

Мальчишка с самого рассвета

Голодный и полураздетый

Разносит новость обо мне.

Он бегает от дома к дому,

В окошко темное стучит,

И всем знакомым-незнакомым

Он сообщает: «Суюнчи!»

Его уже не держат ноги,

Сейчас он упадет, как пласт,

Но ведь ему за эту новость

Гостинец женщина подаст.

В своем желании гостинца

Мальчишка тот непобедим,

«Возрадуйтесь, — кричит, — родился!

Назвать его решили — Дим!»

И я когда-то бегал тоже,

Вот так же радуя других,

И новость мне была дороже

Коленей содранных моих.

Теперь в словах я стал скупее,

Но все ж крепка былого нить:

Я не смогу, я не посмею

Чужую радость утаить.

СЫНОВЬЯ

Взрослели мальчики на слезах материнских.

Без глазу без отцовского росли.

Еще их мамы, голопузых, тискали,

А мамам похоронки принесли.

На материнских слезах повзрослели

Отчаянные сорванцы,

На их проказы со стены глядели

Улыбчивые юные отцы.

А сыновья — сильней, взрослей и строже,

Уже своих ругают сорванцов.

И с каждым днем становятся похожей

Ребята на улыбчивых отцов.

ВЕЧЕР

Еще пылают облака,

Еще высоко коршун вьется,

Еще в хлеву не раздается

Струя тугого молока,

Еще прозрачна синева,

Еще ребят не зазывали,

Еще не принял сеновал

Ночных, нелепых очертаний.

Неслышно подступает даль,

И голубь смотрит удивленно,

Как распускается звезда

На ветке высохшего клена.

«К моей деревне ехать долго…»

К моей деревне ехать долго.

И снег пройдет, и год пройдет,

И тополь у родного дома

Листвою дважды прорастет.

К моей деревне ехать полем,

Высматривать издалека

За деревянной городьбою

Мельканье белого платка.

Вон там, вон там под красной крышей

Мой дом родительский видать!

Вот на крылечко кто-то вышел,

Наверно, это вышла мать.

К моей деревне ехать — слезы

От ветра, бьющего в глаза.

И белоствольные березы —

Размазанная полоса.

Подъедешь — скрип калитки тонкий.

Войдешь — в печи гудит огонь.

И неумело, как ребенка,

Подымешь на руки гармонь.

И на лады опустишь пальцы,

Но не в ладах с тобой лады,

А ты не станешь волноваться

От этой малой ерунды.

А мама скажет:

— Ночью птицы

Кричали нынче высоко.

К снегам.

Она снегов боится:

Через снега сюда пробиться

Бывает очень нелегко…

НОЧЬ

Размокший желтый круг

Под черной кручей

Вокруг рассыпал

Равнодушный блеск.

Свои вершины

Обломав о тучи,

Летит во мглу

Безмолвствующий лес.

И уплывает в ночь

Недвижный берег,

Остановилась сонная река.

И дерево

К испуганному зверю

Шагнуло тихо,

Опустив рога.

ДЕКАБРЬ

Декабрь мечется

На белых простынях.

Луна, как медсестра,

Плывет над полем.

Уже

Весной неизлечимо болен,

Декабрь мчит

На бешеных санях!

ВДОВЬИ ПЕСНИ

Не ослабнет память, если

Крепким связана узлом!

Вдовьи песни, вдовьи песни

Вечерами над селом.

Или это все приснилось? —

Так на сердце нелегко.

Словно ветры заблудились

В чистом поле далеко.

Подожжет, наверно, скатерть

Яркой медью самовар.

Удивительно некстати

Довоенные слова.

В окна шуткою нацелясь,

Парни с девками пройдут…

Видно, раньше не напелись

Вдовы, если всё поют.

Вдовьи песни, вдовьи песни —

Растревоженный уют.

Не напелись, значит, если

Всё поют, поют, поют…

Не ослабла память — значит,

Крепким связана узлом!

То не ветры в поле плачут —

Вдовьи песни над селом.

КОСТЕР

Огонь ворвался в ночь и, тьму пугая,

Забился в дикой, радостной агонии,

И тьма ночная, лапы обжигая,

Наваливалась молча на огонь.

Упрямо, исступленно, молчаливо

Сгорала ночь кусками на костре,

Она спадала в пламя черным ливнем

И черные в огонь метала стрелы.

И утром пламя медленно угасло,

И по ветру уже летит зола…

Но я-то знаю: в эту ночь ненастную

Не властвовала безраздельно мгла.

КОНИ

Кони вытоптали поле.

Ах, поле, поле!

И ушли, пропали кони.

Ах, кони, кони!

Полетели разговоры:

Ах, воры, воры!

Расползлися кривотолки:

Ах, волки, волки!

Ах, смешные разговоры,

Ах, дурные кривотолки!

Этой ночью спали воры,

Этой ночью спали волки.

Спали, спали…

А гнедые кони

Вытоптали поле

И ушли.

Пропали.

НАДЕЖДА ЕМЕЛЬЯНОВА

Родилась в 1947 г. Детство прошло в Казахстане. После окончания десятилетки живет и работает в Оренбурге.

ВСЕ УДАЧИ И ПЕЧАЛИ…

Все удачи и печали

И грехи померкли вновь,

Лишь, как лодка на причале,

В сердце к родине любовь

Рвет приколы в непогоду,

Чутко плещется в тиши —

По наитию природы,

По закону ли души

Мне отмерено на счастье

Без начала, без конца

Уходить и возвращаться

В незабвенный дом отца.

Это властное влеченье

Холодеющих ночей,

Это тонкое свеченье

Поздних утренних лучей

И безудержность простора —

Здесь Отчизна вся видна.

От степного косогора

Начинается она.

«Как знать, с чего дурным пророчествам…»

Как знать, с чего дурным пророчествам

И вправду верила родня,

Что будет жажда одиночества

С рождения томить меня.

А бабка уверяла набожно —

Мол, к колдовству ведут пути,

Мне лоб крестила в полдень радужный,

Отваживая от степи.

А я в пророчества не верила

И, закусивши удила,

На свой аршин упрямо мерила

Свои нехитрые дела:

Искала первые тюльпаны,

Встречала первых журавлей,

Любила тихий полустанок

В белесой зыби ковылем;

От шума дня, как от обузы,

Брела в закат, что по весне

Перезревающим арбузом

Сочился в вязкой синеве.

…Речушки берег запесоченный

Манил, безмолвием звеня.

Так степь незримо и настойчиво

Учила родине меня.

РОДОСЛОВНАЯ

(Легенда)

В дни, когда Уралом не был

Своенравный, злой Яик,

Родилась та быль иль небыль

О прапрадедах моих.

Вольно жили на Яике

Казаки горячие.

На богатства невелики —

Славились удачей.

В бранном деле дерзки были.

Да из стран далеких

Привозили в седлах пыльных

Женщин чернооких.

На беду, на лихоманку,

Или радость позднюю

Приглянулась полонянка

Атаману грозному.

Чем пленила, чем связала,

Чтоб навеки не ушел?

Может, кроткими глазами,

Может, странною душой.

Ей, ничто не знавшей, кроме

Детской радости земной,

В атамановых хоромах

Старить юность суждено.

…Не смирилась, став женою,

И родив двух сыновей, —

С каждой новою весною

Мести жаждала сильней

И однажды, в час туманный,

После ночи грозовой

Задушила атамана

С лука снятой тетивой.

Вышла к круче торопливо,

Сжав зубами тяжкий крик,

Молча бросилась с обрыва

В пенный, вздыбленный Яик.

С той поры — гласят сказанья —

Повелся наш род большой

Со смиренными глазами,

С непокорною душой.

ОТЕЦ

Мой отец, он путевой рабочий,

А весною — пахарь и певец,

И детей он баловал не очень,

Мой бедовый, вспыльчивый отец.

Оттого к земле не охладела,

Что еще в девчоночьи года

За рукой моей оторопелой

Пролегла кривая борозда.

Старый плуг, рукам отца привычный,

Бунтовал, и сытый жеребец

Сразу чуял: хватка не мужичья

И не та походка. Но отец,

Отрешенно впереди маяча

(Так вот учат плавать да пахать!),

Запевал протяжное, казачье, —

Долго этой песне не стихать.

И не вдруг повиноваться начал

Старый плуг, и конь поверил мне.

Этот день тогда немного значил —

Он теперь значительней вдвойне.

И когда в пылу бессонной ночи

Над строкою не поднять лица, —

Забываю, что отец рабочий,

Вспоминаю пахаря-отца.

СОН

Ах, никуда не деться,

Когда промчит во сне

Веснушчатое детство

На взмыленном коне.

Я, вмиг на все решившись,

Рванусь, взметнув росу,

По следу неостывшему,

По спелому овсу.

И дальний путь не страшен —

По нраву маята.

И я уже не ваша,

И я уже не та.

Я мчусь шальной девчонкой,

Привстав на стременах,

Соломенная челка

Летит вперед меня!

А я скачу упрямо

Туда, где вдалеке

Стоит седая мама

С подсолнухом в руке.

«Овладеваю мастерством…»

Овладеваю мастерством

Нехитрой мудрости житейской —

Непроницательности женской

Учусь в обмен

на естество.

Теперь не повернуть назад —

Необратимое круженье:

Не принимая отчужденья,

Смотреть в любимые глаза,

Молчать,

когда молчать нельзя,

Прощать проклятым всепрощеньем.

О, это вечное круженье,

Слепая женская стезя!

…Ничьей пощады не просить,

Смеяться в опустелом доме

И безголосо голосить

В свои сиротские ладони.

ВОСПОМИНАНИЯ

Все чаше, непонятно, глупо,

Но с каждым днем сильней, сильней

Грущу по старенькому клубу,

Хранителю прошедших дней.

Непрошенно воспоминанья

Нагрянут — спрятаться нельзя.

Тогда смотрю сквозь расстоянья

В давно забытые глаза.

И вновь вхожу в волненье странном

На скобленый дощатый круг,

Вновь вечер чебрецово-прянен,

А ветер ласков и упруг.

В кружок девчат встаю теснее —

Они по-прежнему просты,

Еще отчаянней краснеют,

Глаза смешливо опустив.

Заметят, ликом просветлеют,

Опять лукавы и чисты,

Еще прекрасней и милее

От деревенской доброты.

«Ах, любовь, моя любовь…»

Ах, любовь, моя любовь,

Неудачница.

Не смеется мне с тобой

И не плачется.

Беззаботно ли звонить

Серой птахою,

Или голову склонить,

Как над плахою.

Знать, планида такова —

Всё прощать да ждать,

Помертвелые слова

Заново рождать.

Пусть мой дом и сер, и пуст,

Пусть мой день поблек,

Лишь моих умолкших уст

Не прощу вовек.

ПОДРАЖАНИЕ ПЕСНЕ

Снова гуси, словно гусли,

Всколыхнули плачем тишь,

Ты в мой терем постучишь.

Засмею тебя сначала,

А потом — приворожу,

От ворот своих печальных

Резким словом провожу.

Резким словом провожу —

Путь обратный закажу.

День пройдет или полвека

Ни по чьей-нибудь вине,

Бездорожьем, как по вехам,

Ты воротишься ко мне.

Знать любовью, как бедою,

Не владеть душе ничьей,

Напою тебя водою

Из диковинных ключей…

Из диковинных ключей —

Из девических очей.

СОКРОВЕННОЕ

Твердишь: забудь о грусти,

Советуешь всерьез

Писать стихи о чувствах

И о любви без слез.

Не сетуя на участь,

Совет твой сберегу:

Радуясь и мучась,

На родину сбегу.

Нежданно в степь нагряну,

Где ковыли тихи,

Там, на заре багряной,

Задумаю стихи.

Вздохнет мой стих полынью,

Проснется поутру,

Просмо́ленный, проси́ненный,

Окрепнет на ветру.

И, преломляясь в гранях

Степного солнца,

Из рук моих он прянет

И ввысь взовьется!

«Вот опять, который год подряд…»

Вот опять, который год подряд,

Мне весной на месте не сидится,

Мне опять неведомое снится —

Вот уже который год подряд.

И опять мне в городе не спать,

И, «прости» шепнув ему знакомо,

Уезжаю, родиной влекома,

Древние заботы обретать:

Где в апрельской суете полей

Тракторы шумят неутомимо,

Где летят, встревоженные, мимо

Косяки последних журавлей,

Где лежит забытая межа,

Где тревожно сердце встрепенется, —

Спрашивать, разглядывая солнце,

Будет иль не будет урожай?..

ПОВИЛИКА

Повилика, повилика,

Неприметная трава,

В разнотравье многоликом

У нее свои права.

Оплетает повилика

И плетень, и клен, и рожь,

С виду травка невелика,

Да не сразу оборвешь.

Не из давнего ли детства

Мне запомнилась молва,

Что владеют чудодейством

Повиличьи купола.

…В час, когда осветят блики

Холодеющий восток,

Я найду на повилике

Самый крохотный цветок:

Повилика, повилика!

Ничего не надо мне,

Только малость: позови-ка

Друга милого ко мне!

Но не слышит милый крика,

Понапрасны все слова,

Повилика, повилика,

Бесполезная трава.

ГЕННАДИЙ ХОМУТОВ

Родился в 1939 году. Учился в сельской школе и в железнодорожном училище. Работал слесарем, бетонщиком, кочегаром — в Уральске, Рязани, Оренбурге. В течение пяти лет был литературным работником областной комсомольской газеты, а в настоящее время — методист по фольклору областного дома народного творчества.

НИТЬ

Мне мать

связала теплые носки

И варежки

по деревенской моде

Но туфли для носков таких узки,

А варежки при городском народе

Такие неуклюжие носить…

Без варежек

мне лучше пофорсить.

А шерсть тепла.

Она дождем была,

Сверкающим над летним полем.

Травой, что шелестела и плыла,

Овечкою,

гуляющей на воле.

А эта шерсть в осеннем октябре

Из ушка прялки вытекала нитью…

Мать помнила о лютом январе

И торопилась к этому событью…

ПЕСНИ НАШЕЙ МАТЕРИ

Все до единого улетели,

Словно по осени семена.

Вы улетели, когда повзрослели

Ваши юные имена.

Вот я и стала домашним сторожем,

Только владенья мои пусты.

Вы разлетелись в разные стороны,

И встали на ваши места цветы.

Было ли это — самой не верится,

Как вы с цветами бежали под дождь…

Вспомню — и пошатнется сердце,

Вспомню — и душу осыплет дрожь.

Цветы переняли от вас доверчиво

В детстве вашем тогда, давно,

Привычку с утра и до самого вечера

Глядеть в окно.

Смотрю я на них, и кажется:

выбежит

Сердце мое из груди сейчас.

Ждут они вас и, наверно, не выдержат,

Пойдут по дорогам разыскивать вас.

БАБКА

Зима озорует, квартиру студит,

Зима без работы ни дня не сидит.

А мы кочережкою в печке шуруем,

И чай кипятим, и весь вечер пируем.

Тепла не жалеет железная печь.

А бабка моя не скупится на речь.

Но любит она после чая прилечь —

Сиди, ожидай и ни в чем не перечь,

Да слушай ее самотканую речь.

У нашей беседы под теплым крылом

Мы с ней вечера коротаем вдвоем,

И воспоминаний ее пересказ

Как речка по камням — течет без прикрас.

— Бабушка, слушай, ты очень стара?

— Нет, я не старая, а старинная.

Тихо горю, как свеча стеариновая,

Разница лишь — не сгораю дотла.

Да, я старинный уже человек.

Помню, как прошлый состарился век.

Мне сожалеть о нем нету причин.

Писать не учил, и читать не учил.

Всё для меня не хватало чернил…

С внучком своим, со своим посошком

В новый, в двадцатый пришла я пешком.

«С сорок первого года пусты закрома…»

В. К.

С сорок первого года пусты закрома.

С сорок первого года до сорок шестого.

Вот я в школу иду вдоль амбара пустого,

Вот я в школу иду.

Там еда — задарма.

Вот налево сады, а направо склады.

— Эй, склады! —

Заору я в окошко худое.

И голодное эхо и, наверное, злое

Спросит коротко:

— Это ты? —

Это я! Это я на учебу иду.

Это я тороплюсь и шагаю, шагаю.

Повторяю короткий стишок на ходу.

Но о школьной похлебке

не забываю.

Там сейчас повара над едою мудрят.

Чтобы мы хорошо продолжали учиться,

Черным хлебом накормят ребят

И похлебкой дадут насладиться.

О! Спасибо вам всем. Вы

На ребячьи обеды в те годы далекие,

Оставалось нам самое легкое —

Только ложки с собой принести.

БУДИЛЬНИК

Взрывая утреннюю тишь

По праву солнечного дня,

Звенишь, звенишь,

звенишь, звенишь

И будишь ты меня.

Я просыпаюсь и дымлю

Крепчайшею махрой.

— Ты знаешь, я тебя люблю,

Будильник новый мой!

Воспоминаний свет упрям,

Во мне он не потух,

Меня в деревне по утрам

Всегда будил петух.

Будил, заботясь об одном,

Чтоб чересчур не спать!

На всем железном и стальном

Живого есть печать!

Буди меня, звени, пострел,

В тебе с недавних пор

Я гребень красный рассмотрел

И очертанья шпор.

Ты скоро крыльями взмахнешь.

Я время берегу.

И звонко, звонко запоешь:

— Вставай, кукареку!

Звени и не жалей бока —

Стальные потроха.

Буди по праву двойника —

Живого петуха.

ТЕТРАДИ

Сорок пятому году не досталось

тетрадей —

За войну всю бумагу похоронки

истратили.

Мы в школу с собой притащили

тома.

И они пригодились для

урока письма.

Между строчек классических,

строчек печатных,

Между строчек веселых

и строчек печальных,

Над которыми в юности будем мы

плакать,

Над которыми будут гореть

ночники.

Мы сидим и старательно пишем

каракули —

Палочки и крючки.

Наши беды предвидели беллетристы

с поэтами,

И для нас между строчек

оставляли просветы.

Катерина Ивановна ходит

по классу,

Катерина Ивановна наблюдает урок,

А ей помогают учить нас Некрасов,

Горький, Гоголь и Блок.

Эй! Товарищ музей!

Наш урок посети.

С нами рядом за партами посиди.

Посмотри, как мы учимся,

посмотри, как мы пишем,

Посмотри, как на пальцы холодные

дышим.

Мы подарим на память тебе наш урок.

И тетради.

Надежней их спрячь в уголок.

НА СЕНОКОСЕ

Вечерний воздух,

синевой настоянный,

И степь бескрайняя

безмолвием полна.

Нам служит вместо

лампочки настольной

Огромная повисшая луна.

Не признаем усталости

и хворости,

Но нас усталость косит

по ногам.

В глубокой балке

набираем хворост,

В костер — картошку.

Чайник — на таган.

А по небу проходят самолеты.

За ними устремляем мы глаза.

И нами взгроможденные

ометы

Плечами подпирают небеса.

Сготовлен ужин.

— Ну, к столу, ударница!

Ты видишь, чайник

попусту кипит?

Я замечтался,

а моя напарница,

Мне в грудь уткнувшись,

безмятежно спит.

И мне ее будить совсем

не хочется.

Зачем ей ужин?

Растревожишь зря.

Пусть завтра вместо

утреннего кочета

Ее разбудит ранняя заря.

И хочется поглубже

в стог зарыться,

Не думать ни о чем и ни о ком.

И нам картошка —

ах ты, озорница! —

Подмигивает крохотным глазком.

ОЖИДАНИЕ СЕСТРЫ

Уже стемнело, не метет

Поземка, не дымится.

Сейчас сестра моя придет,

С работы возвратится.

Сестра в избе огонь зажжет,

И разбегутся сумерки.

Сестра достанет:

— На-ка, вот! —

Морозный хлеб из сумки.

Потом расскажет чудеса,

Придвинувшись поближе.

Как по сугробам, шла лиса,

В своей шубенке рыжей.

Она в заснеженном краю

Шла и хвостом виляла.

И, повстречав сестру мою,

Она ей так сказала:

— Идешь домой ты в аккурат,

Послушай-ка, сестрица,

Там у тебя хороший брат,

Возьми ему гостинца…

На черный хлеб я погляжу,

Его рукой поглажу.

Потом в сторонку отложу

И отодвинусь даже.

Какой же он лисичкин хлеб,

Когда он наш, вчерашний!

Он в нашей печке рос и креп,

Под корочкой хрустящей.

И рассказав мне все — хитра! —

У печки руки греет…

Всем хороша моя сестра,

Да врать вот не умеет.

ОБРАЩЕНИЕ К КОЛЕСУ

Б. А. С.

Ты, круглое, вперед спеши, спеши,

На тоненькой оси своей вращайся.

Работай нить для тела и души,

Спеши вперед, а вспять не возвращайся.

Покамест пряха давит на педаль,

Пока нужду испытывает в пряже,

Живут ее крестьянские пейзажи,

Смеется радость и грустит печаль.

ДЕТСКАЯ КОЛЯСКА

Это вам не сказка,

В книжице не значится.

Детская коляска

По асфальту катится.

От нее нарошно

Мама отстает.

А коляска брошенная

Катится вперед.

Посмотреть на это —

Как она стара —

На виду у лета

Вечная игра.

Взрослая, большая —

Маму не виню —

Сыну обещает:

— Догоню!

А малыш хохочет,

Верить ей не хочет.

Может быть, прохожие

В этот спорный миг

Скажут, кто же все же

Прав из них?

Бывшему ребенку,

Мне ль сказать слова

Матери вдогонку:

«Ты не права.

Догонять коляску —

Много ли труда.

Догони-ка сына!

Никогда!»

А коляска катится,

Мама позже хватится.

«Сегодня четырнадцатое октября…»

Сегодня четырнадцатое октября,

Старики говорят: — Покров.

И белые мухи из серебра

Летят на красных коров.

Сегодня четырнадцатое число,

По графику выпал снег.

По гравию из села в село

Машин торопливый бег.

И снегу радуешься от души,

Как первой зеленой траве,

Как желтой осенней листве,

Хочешь — топчись, хочешь — пляши,

Или

Грачи улетели уже за моря,

Едва заиграла заря.

И все это вовремя и не зря:

Сегодня четырнадцатое октября.

СУРЕПКА

Л. Б.

Ты по своей привычке

Заткнул за пояс кнут

И развалился в бричке,

Тебя везет верблюд.

Засаленные вожжи

Ладонью захватил,

Мурлыкаешь, как можешь,

Какой-то свой мотив.

Бегут назад обочины

Травами шурша.

Ничем не озабочен ты,

И скорость хороша.

Но вытянул он шею,

Двугорбый твой мотор.

По ямам, по траншеям

Рванулся и попер.

Он шпарит бездорожьем,

Надежнее сиди.

Не дергай нервно вожжи,

Верблюда не серди.

Куда он мчится слепо?

А мчится он туда,

Где желтая сурепка,

Сладкая еда.

Единственная сладость!

На свете слаще нет.

Единственная слабость —

Сурепка, желтый цвет.

Возникший ниоткуда

Сурепки островок,

Сманил он вмиг верблюда

И от пути отвлек.

Спокойно, величаво

Сурепку уберет.

И головой качая

Тронется вперед.

Тогда его поругивай,

Кури свой табачок.

Тогда его понукивай

И говори: «Чок-чок».

КОЛДУНЬЯ

Толпа всегда была болтуньей,

Когда она толпой была,

И нарекла тебя колдуньей,

Колдуньей нашего села.

Но что же ты наколдовала,

В чем перед ними не права?

Траву болезным раздавала —

Была лекарственной трава.

И ты над ней не ворожила

И не шептала до утра,

Своих молитв не ворошила

Для сотворения добра.

И как-то просто, поневоле

Дороги всех тебе близки,

Спасай их от телесной боли

И от душевной от тоски.

Пусть их здоровье — на поправку.

Пускай уже немало лет

Гуляют слухи по Покровке,

Что у Ананьевны — секрет.

А ты опять уходишь в заросли

И вслед:

— Ананьевна, пошла?

Ах, мама, что же ты от старости

Себе лекарств не припасла.

СОСУЛЬКА

Зима на оттепель не так скупа,

И первенцы весны — синеют лужи.

А на снегу от теплоты и стужи

Тонка и ноздревата скорлупа.

С утра морозит,

а к полудню

с крыш

Устроят капли

вперебой танцульку.

Смешной, веснушчатый малыш

Уже грызет бугристую сосульку.

«Дорога дней покамест коротка…»

Дорога дней покамест коротка,

Погожих дней еще редка улыбка.

И по небу торопятся не шибко

Нагруженные снегом облака.

Стоит мороз, румян и белолиц,

Нагим деревьям очень сладко спится.

И солнце стылое, как полынья, дымится,

И в сад летит семья озябнувших синиц.

Но вышел из-под снега куст,

Но под ногой сосулек хруст.

СТАРИКИ

Они всегда пекутся о порядке,

Хотят, чтобы росли и дети, и леса.

Они из шлангов поливают грядки —

Сияет самодельная роса.

У каждого по два, по три внучка,

А нет своих — детей соседских нянчат.

И здесь болезни ничего не значат,

И старость не хватает за бока.

«Все…»

Все.

Договорились!

По рукам!

Нам, мужчинам, так и подобало.

Жили на земле —

Земли нам мало.

Нас повыше тянет,

к облакам.

Жили на земле среди лесов и хлеба.

Нам и небо нынче по душе.

Мы живем на первом этаже,

На первом этаже неба!

«На улице холод…»

На улице холод. В квартире —

тепло.

А в коридоре прохладно.

Но в общем вольготно, но в общем —

светло

И строчки рифмуются складно.

Пусть в комнате нашей стоит тишина,

Шаги мои пусть не мешают.

Пусть спит, набирает силенок жена,

Пусть бабка моя отдыхает.

Бабка всю жизнь

на работе была,

Работать жене предстоит.

И комната тишиною полна,

В комнате свет не горит.

А я, полуночник, чудак, фантазер

В свой кабинет ухожу, в коридор.

ПЧЕЛЫ

Ах, если б не эти морозы,

Летали бы в гости к цветам

Желтые медовозы

По рощам и по лугам.

Жужжали бы и не тужили

С утра и до сладких снов,

Но они не дожили

Несколько дней до цветов.

А в поле растенья бунтуют,

И небо роняет звезду

Печальную, золотую.

И каждый цветок по горло в меду.

ПЕРВАЯ КНИЖКА

Первая книжка поэта легка,

Жидка она в обложке.

Первая книжка невелика,

Поместится на ладошке.

Но эти немногие сотни строк,

Которые в ней поместились,

С поэтом ходили они на урок,

За партой одной учились.

Бегали с ним по зеленой траве,

Под звездами ночевали.

Были в Рязани с ним и в Москве,

По юности кочевали.

В каждой строке судьбу узнаю —

Ссадины есть и шишки.

И все это по праву входит в мою,

В первую мою книжку.

Примечания

1

Алас— заросшее болото (якутск.)