Изменить нельзя

Глава 1

- Открой, Володенька, - шелестит мрак по ту сторону запертой на засов двери голосом Горбатого. – Открой, Володенька, я ведь тебя зубами загрызу.

Знаем, видели мы ваши зубы. И в действии, и так… Лучше уж я тут за дверью свои от голода на полочку сложу, нежели открою.

- А не хочу-у-у, волки позор-рные, - воет в голос Промокашка. Но даже его полузвериный вопль не способен заглушить неумолимый, беспрекословный приказ Зова, вплетённого красной нитью даже не в шёпот – шорох голоса Горбатого.

- Открой, Володенька. По-хорошему открой…

Старая песня – проходили. Своей монотонной повторяющейся командой хрена с чесноком ты меня вытянешь из-за заговоренного железа двери, Карпуша.

А хороша была затея с ярким светом по глазам – не иначе Огнелов выдумал. И образок на двери опять же…

- Открой-открой-открой, - вкрадчиво вползает в уши уже бессловесный, сплетённый из одной только воли Приказ. И если Огнелов ничего окромя дверцы и иконки не припас, я могу и сдать – воля Горбатого против моей? Как говорится, бабка надвое да вилами по воде. А ведь с ним ещё прихвостни его разномастные… Булочник этот, колобок-переросток – хлебный голем. Мелкий бес с родимым пятном в форме Числа Зверя на всю рожу свою поганую. Промокашка, конечно – вон, визжит уже выворотень паскудный. Ну, пара мелких упырей, инициированных лично Карпом, но едва ли способных потягаться с Горбатым силой. Да ещё азиат этот странно знакомый, львиный перевёртыш – как он к ним-то в шайку попал?

- Зубами, Володенька… Зубами загрызу, падла!

А это ты зря, Карпуша – мне с моей психообработкой нужен непрерывный Приказ, а ты сам, пусть не надолго, ослабил воздействие Зова.

Хотя, кто ж знает твои таланты, старый упырь? Не зря ведь Горбатым прозвали – от тебя ведь пошла приговорка, мол, Горбатого могила исправит. Уж она тебя правила-правила, правила-правила…

- Граждане упыри! – подобный праздничному фейерверку в пугающем мраке ночи, нарушает оглушительную тишину, до тех пор заполненную только Зовом Горбатого и его зубатыми угрозами, долгожданный, усиленный рупором, голос Огнелова – Огненного Ловчего, начальника местного Управления упыриного розыска. – Вы окружены! Предлагаю сдаться! Выходить по одному, у двери бросать оружие и артефакты на землю!

- Это кто там тявкает? – наглеет напоследок Карп, одновременно скребя когтями железо разделяющей нас двери – та держит.

- С тобой, рожа нетопырья, не тявкает, а р-разговаривает начальник Управления упыриного розыска! Огненный Ловчий – может, слыхал?

А кто ж не слыхал? Глеб гордится своим прозвищем по праву, и Карп должен понимать, что ловить ему уже нечего. Разве что меня, но я за дверью, которая пока держит – и его, и меня… Но чёртов упыриный Зов! Я ведь могу и не выдержать, Глеб! Ты уж быстрее их вяжи!

- А мусорка своего отдашь нам на съедение? – рычит Горбатый, параллельно вплетая новые паутинки-ниточки-канаты в волну Зова – и как ему удаётся?

Помимо воли - моей воли! недели психообработки! – руки мои тянутся к засову – открыть, впустить, выйти… "В белом венчике из роз впереди Исус Христос…" Блок! Блок! Удаётся – наполовину, но удаётся! Психокод "Воск Улисса" – отключает слух на трёх уровнях, в том числе и на том, по которому идёт Зов. Но с Карпом "Воск Одиссея" не проходит – вернее проходит лишь частично. Глохну на одно ухо, упираюсь с трудом послушной пока правой рукой в стену, пытаясь удержать себя на месте. А левая, подчиняясь Приказу упыря, тянется, тянется послушно к засову…

- Иди-иди-иди-иди… - пульсирует возле самого беспорядочно бьющегося, мечущегося во все стороны сразу сердца, грозя и так ополовиненный "Воск" нейтрализовать полностью.

Пальцы правой натыкаются на ребристую рукоять пистолета – и с истерическим каким-то остервенением палю прямо сквозь дверь, нутром чуя, как пули с серебряной сердцевиной и стальным наконечником проходят через неодолимую для упыря с той стороны преграду, находя со смачными всхлипами неживую плоть…

Зов смолкает – но на чудо можно не надеяться. Конечно, Горбатый жив, и шавки его пока целы. Так, царапины, плюс удивлён, ошарашен таким отпором старый упырь.

- Хрен тебе с чесноком, а не Шарапова! – тоже услыхав выстрелы, откликается Огнелов. – А теперь выходи по одному! И быстро – я устал упрашивать и ждать!

- Дождётесь вы у меня, - шепчет мне с той стороны Карп, и уже громко – Огнелову: - Твоя взяла, начальник! Мы выходим!

Нащупав запасную обойму, вгоняю её в пистолет – мало ли чего могут выкинуть эти обречённые на скорый и справедливый упыри. "Я ведь тебя зубами загрызу, Володенька", - говоришь Карпуша? Спаси бог, не надо мне это.

Но они выходят – сдаются.

- А теперь Гор-р-рбатый! – радует слух надсадная хрипотца Огненного Ловчего. – Я сказал – Гор-р-рбатый!

- Зубами, Володенька… - шелестит мрак на прощание, и старый вампир беззвучно скользит к выходу, где его встретит Глеб с бригадой.

Интересно, остался ещё кто за дверью из шайки?

- Выходи, Шарапов, - знакомо хрипит с той стороны. – Все свои…

Знаем мы ваши шутки замогильные.

- Как ты Кирпича брал, Огнелов? – спрашиваю, направив ствол на предусмотрительно закрытую пока дверь.

- Я этому голему глиняному кошелёк не завязанный с серебряными монетами за ворот кинул, - смеётся Глеб, довольный моей осторожностью. – Моя школа! Выползай! Хорош мурку водить!

Выползаю.

Свет.

Жизнь…

- Хорошо-то как! – говорю. Огненный Ловчий хлопает меня по плечу, и, дружески приобняв, выводит наружу.

- Молодец, - хвалит сдержанно. – Молодец!

И ребята улыбаются.

Только что-то не так – и круглолицый азиат Чен Ко, видно, выходивший последним из членов банды, прямо в руках конвоиров оборачивается могучей кошкой с солнечной гривой, и, никого, что странно, не покалечив, в три прыжка преодолевает расстояние до стены близлежащего склада.

- Уйдёт ведь!.. – кричу, хватаясь за оружие.

- Уйдёт, - чуть придержав меня, чуть слышно произносит Глеб. И вдруг улыбается хитро. – Он ведь с тобой шёл – банду сдавать, - одними губами выдыхает. – Теперь ещё куда-нибудь внедрится – может, ещё встретитесь.

Нет уж, спасибо. Лучше вы к нам. Работа внедрённого агента – не для меня! Хотя…

***

- Заходи, Шарапов, - рыкнуло из-за двери. Поражаюсь этому умению Огнелова – угадывать, кто стоит за дверью. И как ему удается? Слух, верно, на зависть многим перевертышам.

Спеша воспользоваться своевременным приглашением, делаю-таки два шага, отделявшие меня от обитой чёрным дерматином двери, толкаю её и вхожу.

Глеб с мрачным видом развлекает себя тушением свечи с трёх метров – нарочно для этого приспустил огромную, на девяносто свечей чугунную люстру из-под потолка, и теперь злыми взмахами один за одним сбивает трепещущие огоньки, причём, даже не становясь для этого в позу, без всяких видимых усилий – а огоньки в трёх метрах от его рук срываются с фитилей и пропадают. Заметив, что я уже вошёл, Глеб сжимает в кулак правую пятерню и бьёт наотмашь воздух между собой и люстрой, отчего гаснет сразу шесть или семь свечей и ещё две, словно подумав, - мгновением позже.

- Экономить надо, - не без скрытого бахвальства комментирует свои действия Глеб. – Материальный отдел всё жалуется, что на нас много свечей уходит.

- Стул у тебя в кабинете именно поэтому только один? – спрашиваю, усаживаясь на краешек стола – я сегодня не на дежурстве, так что мне можно, трупов не будет. Хотя в приметы эти я не верю, конечно. – Экономишь?

- Ага, - кивает. – Сэкономил. Остальные поломались. Обо всяких тут разных…

Сэкономленный стул, на котором восседает, разумеется, хозяин кабинета, выполнен из замечательной цельной осины. Для всяких там разных – в целях экономии. И мебель, и оружие в одном флаконе.

Не смотря на показуху со свечками, подозреваю, устроенную нарочно для меня - мол, учись, пока я жив, - Огненный наш Ловчий явно не в духе, потому некоторое время, которого ему хватает, чтобы вновь подтянуть к потолку тяжеленную люстру, мы молчим слаженным дуэтом. Что называется, в унисон. Нам бы концерты давать – художественного молчания дуэтом. На подобном представлении никто не скажет, мол, и я так могу, а ты вот "Мурку"…

- Как думаешь, Шарапов, - покончив наконец со своим подсвечником, бурчит Глеб, - почему горбатого упыря Карпом прозвали?

- Потому что – зеркальный? – выдаю первую пришедшую в голову и, по-моему, единственно возможную ассоциацию.

- А с чего бы вампиру зеркальным быть? – словно хваля мою сообразительность, задает следующий вопрос Огнелов.

- У него что – отражение есть? – предполагаю несмело.

- Ага, - хмыкает, - вон, у тебя за спиной…

Прямо со стола, на углу которого так удобно расположился, ухожу перекатом в сторону, одновременно дергая из заплечной кобуры пистолет. За малым не открыл пальбу по ни в чём не повинному овалу зеркала.

- Шуточки у тебя, Глеб! – обижаюсь.

Ловчий смеётся, хоть и не особенно весело. Зеркало слева от его стола спокойно и делово отражает мою надутую досадой физиономию – никаких упырей в нём нет и, вроде бы, быть не должно…

- А вот это ты зря, - качает головой Глеб. – У нашего неисправимо горбатого друга и впрямь было отражение.

Вот тебе и раз – выпал снег!

- В смысле? – то ли не понимаю, то ли не верю.

Оказывается, когда наши Пилаты проводили опознание Горбатого – всё как положено, в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознаваемым опознающего, - наш "заклятый друг" (возможен также вариант – "кровный друг") вдруг отразился в односторонне-прозрачном зеркале, у которого их выстроили – и шагнул навстречу своему двойнику в глубине стекла…

- И что? – спрашиваю.

- И всё, - вздыхает Глеб. – Ни Горбатого, ни его отражения… Кто ж мог предполагать – там же амальгама, вроде бы ж на серебряной основе.

Я снова, уже с неприкрытой опаской оборачиваюсь к зеркалу, и мне чудится, будто успеваю заметить лишнее отражение там, в самой глубине ненадёжного отныне стекла.

- Не паникуй, Шарапов, - успокаивает меня Огненный Ловчий, и рубит раздражённо ребром ладони воздух, отчего гаснет пара свечей на люстре под пятиметровым потолком. – Аналитики уже работают, опять же остальных из шайки ребята поспрашивали с пристрастием – ему не все зеркала подвластны. Сам понимаешь, серебро всё-таки…

- То есть он ушёл? – окончательно доходит до меня.

- Нет, хрен с чесноком! – рявкает Глеб. – Тебя ждёт, говорит, пока не увидится – ни ногой из здания Управы!

Молчим.

- В общем, вот тебе пара образков и крестик особый нательный – сам Патриарх Всея освящал. Кроме того – строгая изоляция до…

- До чего? – взрываюсь. – Пока Карпуша меня зубами не загрызет, как обещал? Почему его сразу осиной не нашпиговали?!

- По кочану, - совершенно спокойно парирует Глеб. – Потому что если мы преступим Закон…

Надо же, Огненный Ловчий про Закон вспомнил! Как серебро голему кирпичному за ворот сыпануть в трамвае переполненном или Лиса-оборотня с моей помощью подловить на записочку, так пожалуйста, а тут…

- Не рефлексируй, поймаем мы его, - обещает Глеб. – И без тебя поймаем, - добавляет, но тут же прикусывает язык, понимая, насколько двусмысленно прозвучало это его "и без тебя". – С тобой, конечно, Шарапов. Только ты до окончания операции из Управы ни ногой. Иначе – сам понимать должен.

Понимаю, не дурак. Иначе, одна нога – здесь, другая – там, голову вообще не нашли… "Я ведь тебя зубами загрызу, Володенька…" – вспоминаю шёпот-шелест из мрака.

- Он придёт за мной, Глеб, - понимаю. – Обязательно придёт. И за Лиса поквитаться, и за себя.

- Я знаю, Шарапов, - глядя чуть исподлобья, кивает Огненный Ловчий. – Я знаю.

***

- Чеснока многовато! – позволяю себе покапризничать на пятый день вынужденной изоляции, принимая от дежурного очередной обед.

- Жри давай, - добродушно советует Гоша, гордящийся своими кулинарными способностями и внешностью. Сегодня он опять привычно гладко выбрит, не то что последние четыре дня, когда ходил, явно стесняясь неопрятной щетины. – Зато никакой упыряка не позарится, если конечно зубы и желудок чистить не будешь.

Умиляюсь заботливости товарища. Хорошо хоть осиной и серебром не потчует – чтоб уж наверняка никакой мертвяк не позарился.

- Где Глеб? – дежурно интересуюсь отсутствием новостей. Чесночная диета и вынужденная изоляция не лучший способ быть в курсе событий.

- Ловит, - пожимает плечами Гоша, не меньше меня тяготясь своей ролью сиделки. – А я вот тут с тобой…

Молча жую, глотая досаду с ядрёным чесночным привкусом. Обидно ему, понимаешь, в тягость за товарищем присмотреть! Небось, нарочно чеснока не жалеет – отыгрывается на моём несчастном пищеварении.

- Наши, должно быть, уже берут мертвяка зеркального, - задушевно так вздыхает Гоша, отчего очень хочется согласиться, поддакнуть…

- Хрен им, - говорю, - с редькой на серебряном блюдце. Карп точно где-то здесь – меня ищет наш упырь. Я ведь ему первейший враг – и Лиса, и его самого со всей шайкой… В обиде на меня Горбатый.

- На обиженных воду возят, - задумчиво изрекает Гоша, сам неосторожно вкушая в мечтательной своей и отрешенной задумчивости с моего блюда. Кривится и смотрит на меня с неподдельным, как мне тогда показалось, уважением – мол, как ты можешь это в себя?…

Это было не уважение – отвращение. Природное, естественное.

- Больно гладко выбрит, - замечаю, демонстративно отправляя в рот очередную не пойми что, похожую на галету.

Вздыхает – как-то даже сочувственно.

- Умный? – спрашивает, сплёвывая с нескрываемым отвращением насквозь прочесноченную дрянь. – Умный, да?

Потом следует безобразная сцена отнюдь не беспорядочной стрельбы в четыре руки. Спасибо Гоше – его тело, видимо, всё же противится воле подселившегося и трансформирующегося сейчас Горбатого – упырь так ни разу и не попал. А я не промахнулся…

***

- Как ты догадался? – интересуется Огнелов, изучая беснующегося упыря, преобразовавшего-таки чужой облик в свой, родной, до сих пор невозможно живого, хорошо хоть упакованного в серебряные цепи. Оказывается, Глеб лично все пять дней сидел безвылазно в потайной каморке у своего кабинета – ждал явления нашего заклятого, или, если хотите, кровного врага. Ну и меня стерёг, понятно, пока бригады по городу рыскали в бессмысленном поиске.

- Выбрит он был больно гладко, - объясняю. – А потом Гоша умудрился-таки, воспользовавшись, его задумчивостью или ещё чем, сунуть ему в пасть собственной стряпни. А там же чеснок сплошной – какой упырь проглотит? Его чуть не стошнило…

- Понятно, - кивает Ловчий. Потом коротко бьёт по воздуху между собой и Горбатым. Глаза того, только что налитые красным, гаснут, словно свечки. "Мне бы так," – завидую. Глебу завидую, а не вампиру, схлопотавшему от Огнелова – тому сейчас больно-то не позавидуешь.

- Жалко Гошу, - кривится Глеб. – Его ведь теперь от этого не отделить, - кивок как плевок в сторону "погашенного" упыря. И уже деловым тоном добавляет: - Кстати, готовься, Шарапов. Командировка в Африку. Твой друг Чен Ко уже там – внедряется в шайку местных перевёртышей-людоедов. Ты будешь от нашей Управы в качестве специалиста-консультанта по работе с внедрёнными агентами. На рожон не лезть – тамошние выворотни тебя вмиг раскусят… - поняв излишнюю недвусмысленность своего "раскусят", умолкает на миг, но тут же, звеня серебром в голосе, напоминает. – Только кабинетная работа! Чисто консультативная помощь! Всё остальное сделает Чен Ко и тамошние силовики!

- А почему я-то вообще? – то ли удивляюсь, то ли возмущаюсь я – сам для себя пока не решил.

- Ну, во-первых, Чен Ко просил – понравилось ему с тобой в связке работать.

"Эй, полоняне, берегите глотки – облизнулись золотые львы", - пришла на ум строчка из старой песни.

- А во-вторых?

- Ты чё, Шарапов? – вытаращился Глеб. – Фамилиё своё забыл? Ну тогда в зеркало глянь – думаю, уже можно…

Помню я "своё фамилиё", Ловчий мог бы и не напоминать. Шарапов – вроде сокращения от "шар арапов". Шар – идеальная форма, в данном случае – форма ауры. Максимальная защищенность, максимальная приспособляемость и т.д., и т.п., и др., и пр. Ну, а какого цвета на лицо арапы, думаю жителям страны, где родился, жил, летал и погиб в воздушной дуэли Пушкин-ас, объяснять не нужно. Чёрен я ликом от природы, но, в силу идеальной формы ауры, способен к смене характерных расовых признаков. Не понятно? Я – человек-оборотень, или расовый выворотень – как угодно. В зверя-то не превращусь, а вот пигментация кожи и волоса, фигура, разрез глаз, нос, губы, надбровные дуги там…

- Только здесь не меняйся, - просит Глеб, не привычный ещё к таким способностям у людей. У нечисти, нежити и нелюди это привычно, у них это – зло, если, конечно, как в случае с Чен Ко, не обращено во благо. А вот у просто людей чтобы – мало кто привык. Даже Глеб, Огненный Ловчий. – Не люблю, - добавил, невольно скривившись.

Вежливо приостанавливаю обратную трансформацию на середине. Хоть "а-то меня стошнит" не говорит, как в первый день знакомства – и на том спаси бог.

- Встретимся ещё, - протягиваю ему уже почти чёрную ладонь.

- Ну и рожа у тебя, Шарапов! – хмыкает, пожимая мою руку, Глеб. – Встретимся, конечно.

А где, не уговариваемся. Известно ведь, что место встречи изменить нельзя.