Избранное
ЭПИЛОГ
Закладка:
Анна Ахматова
Избранное
А юность была как молитва воскресная
Фронтиспис первого сборника А. Ахматовой «Вечер».
Художник Е. Лансере. 1912 г.
ЛЮБОВЬ
То змейкой, свернувшись клубком,У самого сердца колдует,То целые дни голубкомНа белом окошке воркует,
То в инее ярком блеснет,Почудится в дреме левкоя…Но верно и тайно ведетОт радости и от покоя.
Умеет так сладко рыдатьВ молитве тоскующей скрипки,И страшно ее угадатьВ еще незнакомой улыбке.
В ЦАРСКОМ СЕЛЕ
1
По аллее проводят лошадок,Длинны волны расчесанных грив.О пленительный город загадок,Я печальна, тебя полюбив.
Странно вспомнить! Душа тосковала,Задыхалась в предсмертном бреду,А теперь я игрушечной стала,Как мой розовый друг какаду.
Грудь предчувствием боли не сжата,Если хочешь – в глаза погляди,Не люблю только час пред закатом,Ветер с моря и слово «уйди».
2
…А там мой мраморный двойник,Поверженный под старым кленом,Озерным водам отдал лик,Внимает шорохам зеленым.
И моют светлые дождиЕго запекшуюся рану…Холодный, белый, подожди,Я тоже мраморною стану.
3
Смуглый отрок бродил по аллеямУ озерных глухих берегов.И столетие мы лелеемЕле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колкоУстилают низкие пни…Здесь лежала его треуголкаИ растрепанный том Парни.
«И мальчик, что играет на волынке…»
И мальчик, что играет на волынке,И девочка, что свой плетет венок,И две в лесу скрестившихся тропинки,И в дальнем поле дальний огонек, –
Я вижу все. Я все запоминаю,Любовно-кротко в сердце берегу,Лишь одного я никогда не знаюИ даже вспомнить больше не могу.
Я не прошу ни мудрости, ни силы,О только дайте греться у огня.Мне холодно! Крылатый иль бескрылый,Веселый бог не посетит меня.
«Любовь покоряет обманно…»
Любовь покоряет обманноНапевом простым, неискусным.Еще так недавно-странноТы не был седым и грустным.
И когда она улыбаласьВ садах твоих, в доме, в поле,Повсюду тебе казалось,Что вольный ты и на воле.
Был светел ты, взятый еюИ пивший ее отравы.Ведь звезды были крупнее,Ведь пахли иначе травы.Осенние травы.
«Сжала руки под темной вуалью…»
Сжала руки под темной вуалью…«Отчего ты сегодня бледна?»…– Оттого что я терпкой печальюНапоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,Искривился мучительно рот,Я сбежала, перил не касаясь,Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: «ШуткаВсе, что было. Уйдешь, я умру».Улыбнулся спокойно и жуткоИ сказал мне: «Не стой на ветру».
«Память о солнце в сердце слабеет…»
Память о солнце в сердце слабеет,Желтей трава,Ветер снежинками ранними веетЕдва-едва.
Ива на небе пустом распласталаВеер сквозной.Может быть, лучше, что я не сталаВашей женой.
Память о солнце в сердце слабеет,Что это? Тьма?Может быть! За ночь прийти успеетЗима.
«Высоко в небе облачко серело…»
Высоко в небе облачко серело,Как беличья расстеленная шкурка.Он мне сказал: «Не жаль, что ваше телоРастает в марте, хрупкая Снегурка!»
В пушистой муфте руки холодели.Мне стало страшно, стало как-то смутно.О как вернуть вас, быстрые неделиЕго любви, воздушной и минутной!
Я не хочу ни горечи, ни мщенья,Пускай умру с последней белой вьюгой,О нем гадала я в канун Крещенья.Я в январе была его подругой.
«Дверь полуоткрыта…»
Дверь полуоткрыта,Веют липы сладко…На столе забытыХлыстик и перчатка.
Круг от лампы желтый…Шорохам внимаю.Отчего ушел ты?Я не понимаю…
Радостно и ясноЗавтра будет утро.Эта жизнь прекрасна,Сердце, будь же мудро.
Ты совсем устало,Бьешься тише, глуше…Знаешь, я читала,Что бессмертны души.
«…Хочешь знать, как все это было?…»
…Хочешь знать, как все это было? –Три в столовой пробило,И прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:«Это все, ах нет, я забыла,Я люблю Вас, я Вас любилаЕще тогда!» «Да?!»
ПЕСНЯ ПОСЛЕДНЕЙ ВСТРЕЧИ
Так беспомощно грудь холодела,Но шаги мои были легки,Я на правую руку наделаПерчатку с левой руки.
Показалось, что много ступеней,А я знала – их только три!Между кленов шепот осеннийПопросил: «Со мною умри!
Я обманут моей унылой,Переменчивой злой судьбой».Я ответила: «Милый, милый!И я тоже. Умру с тобой…»
Это песня последней встречи.Я взглянула на темный дом.Только в спальне горели свечиРавнодушно-желтым огнем.
«Как соломинкой, пьешь мою душу…»
Как соломинкой, пьешь мою душу.Знаю, вкус ее горек и хмелен,Но я пытку мольбой не нарушу,О, покой мой многонеделен.
Когда кончишь, скажи. Не печально,Что души моей нет на свете,Я пойду дорогой недальнейПосмотреть, как играют дети.
На кустах зацветает крыжовник,И везут кирпичи за оградой.Кто ты: брат мой или любовник,Я не помню, и помнить не надо.
Как светло здесь и как бесприютно,Отдыхает усталое тело…А прохожие думают смутно:Верно, только вчера овдовела.
«Я сошла с ума, о мальчик странный…»
Я сошла с ума, о мальчик странный,В среду, в три часа!Уколола палец безымянныйМне звенящая оса.
Я ее нечаянно прижала,И казалось, умерла она,Но конец отравленного жалаБыл острей веретена.
О тебе ли я заплачу, странном,Улыбнется ль мне твое лицо?Посмотри! На пальце безымянномТак красиво гладкое кольцо.
«Мне больше ног моих не надо…»
Мне больше ног моих не надо,Пусть превратятся в рыбий хвост!Плыву, и радостна прохлада,Белеет тускло дальний мост.
Не надо мне души покорной,Пусть станет дымом, легок дым,Взлетев над набережной пеной,Он будет нежно-голубым.
Смотри, как глубоко ныряю,Держусь за водоросль рукой,Ничьих я слов не повторяюИ не пленюсь ничьей тоской…
А ты, мой дальний, неужелиСтал бледен и печально-нем?Что слышу? Целых три неделиВсе шепчешь: «Бедная, зачем?!»
ОБМАН
М.А. Горенко
1
Весенним солнцем это утро пьяно,И на террасе запах роз слышней,А небо ярче синего фаянса.Тетрадь в обложке мягкого сафьяна;Читаю в ней элегии и стансы,Написанные бабушке моей.
Дорогу вижу до ворот, и тумбыБелеют четко в изумрудном дерне,О, сердце любит сладостно и слепо!И радуют изысканные клумбы,И резкий крик вороны в небе черной,И в глубине аллеи арка склепа.
2
Жарко веет ветер душный,Солнце руки обожгло,Надо мною свод воздушный,Словно синее стекло;
Сухо пахнут иммортелиВ разметавшейся косе.На стволе корявой елиМуравьиное шоссе.
Пруд лениво серебрится,Жизнь по-новому легка…Кто сегодня мне приснитсяВ пестрой сетке гамака?
3
Синий вечер. Ветры кротко стихли,Яркий свет зовет меня домой.Я гадаю: кто там? – не жених ли,Не жених ли это мой?..
На террасе силуэт знакомый,Ели слышен тихий разговор.О, такой пленительной истомыЯ не знала до сих пор.
Тополя тревожно прошуршали,Нежные их посетили сны,
Небо цвета вороненой стали,Звезды матово-бледны.
Я несу букет левкоев белых,Для того в них тайный скрыт огонь,Кто, беря цветы из рук несмелых,Тронет теплую ладонь.
4
Я написала слова,Что долго сказать не смела.Тупо болит голова,Странно немеет тело.
Смолк отдаленный рожок,В сердце все те же загадки,Легкий осенний снежокЛег на крокетной площадке.
Листьям последним шуршать!Мыслям последним томиться!Я не хотела мешатьТому, кто привык веселиться.
Милым простила губамЯ их жестокую шутку…О, Вы придете к намЗавтра по первопутку.
Свечи в гостиной зажгут,Днем их мерцанье нежнее,Целый букет принесутРоз из оранжереи.
«Мне с тобою пьяным весело…»
Закладка:
«Мне с тобою пьяным весело…»
Мне с тобою пьяным весело–Смысла нет в твоих рассказах.Осень ранняя развесилаФлаги желтые на вязах.
Оба мы в страну обманнуюЗабрели и горько каемся,Но зачем улыбкой странноюИ застывшей улыбаемся?
Мы хотели муки жалящейВместо счастья безмятежного…Не покину я товарища,И беспутного, и нежного.
«Муж хлестал меня узорчатым…»
Муж хлестал меня узорчатым,Вдвое сложенным ремнем.Для тебя в окошке створчатомЯ всю ночь сижу с огнем.
Рассветает. И над кузницейПодымается дымок.Ах, со мной, печальной узницей,Ты опять побыть не мог.
Для тебя я долю хмурую,Долю-муку приняла.Или любишь белокурую,Или рыжая мила?
Как мне скрыть вас, стоны звонкие!В сердце темный душный хмель;А лучи ложатся тонкиеНа несмятую постель.
«Сердце к сердцу не приковано…»
Сердце к сердцу не приковано,Если хочешь – уходи.Много счастья уготованоТем, кто волен на пути.
Я не плачу, я не жалуюсь,Мне счастливой не бывать!Не целуй меня, усталую, –Смерть придет поцеловать.
Дни томлений острых прожитыВместе с белою зимой…Отчего же, отчего же тыЛучше, чем избранник мой.
ПЕСЕНКА
Я на солнечном восходеПро любовь пою,На коленях в огородеЛебеду полю.
Вырываю и бросаю –(Пусть простит меня),Вижу, девочка босаяПлачет у плетня.
Страшно мне от звонких воплейГолоса беды,Все сильнее запах теплыйМертвой лебеды.
Будет камень вместо хлебаМне наградой злой.Надо мною только небо,А со мною голос твой.
«Я пришла сюда, бездельница…»
Я пришла сюда, бездельница,Все равно мне, где скучать!На пригорке дремлет мельница.Годы можно здесь молчать.
Над засохшей повиликоюМягко плавает пчела,У пруда русалку кликаю,А русалка умерла.
Затянулся ржавой тиноюПруд широкий, обмелел.Над трепещущей осиноюЛегкий месяц заблестел.
Замечаю все как новое,Влажно пахнут тополя.Я молчу. Молчу, готоваяСнова стать тобой, земля.
Анна Ахматова. Царское село. 1914 г.
БЕЛОЙ НОЧЬЮ
Ах, дверь не запирала я,Не зажигала свеч,Не знаешь, как, усталая,Я не решалась лечь.
Смотреть, как гаснут полосыВ закатном мраке хвой,Пьянея звуком голоса,Похожего на твой.
И знать, что все потеряно,Что жизнь – проклятый ад!О, я была уверена,Что ты придешь назад.
«Под навесом темной риги жарко…»
Под навесом темной риги жарко,Я смеюсь, а в сердце злобно плачу.Старый друг бормочет мне: «Не каркай!Мы ль не встретим на пути удачу!»
Но я другу старому не верю,Он смешной, незрячий и убогий,Он всю жизнь свою шагами мерилДлинные и скучные дороги.
И звенит, звенит мой голос ломкий,Звонкий голос не узнавших счастья:«Ах, пусты дорожные котомки,А назавтра голод и ненастье!»
«Хорони, хорони меня, ветер!…»
Хорони, хорони меня, ветер!Родные мои не пришли,Надо мною блуждающий вечерИ дыханье тихой земли.
Я была, как и ты, свободной,Но я слишком хотела жить.Видишь, ветер, мой труп холодный,И некому руки сложить.
Закрой эту черную рануПокровом вечерней тьмыИ вели голубому тумануНадо мною читать псалмы.
Чтобы мне легко, одинокой,Отойти к последнему сну,Прошуми высокой осокойПро весну, про мою весну.
«Ты поверь, не змеиное острое жало…»
Ты поверь, не змеиное острое жало,А тоска мою выпила кровь.В белом поле я тихою девушкой стала,Птичьим голосом кличу любовь.
И давно мне закрыта дорога иная,Мой царевич в высоком кремле.Обману ли его, обману ли? – Не знаю.Только ложью живу на земле.
Не забыть, как пришел он со мноюпроститься:Я не плакала; это судьба.Ворожу, чтоб царевичу ночьюприсниться,Но бессильна моя ворожба.
Оттого ль его сон безмятежен и мирен,Что я здесь у закрытых ворот,Иль уже светлоокая, нежная СиринНад царевичем песню поет?
МУЗЕ
Муза-сестра заглянула в лицо,Взгляд ее ясен и ярок.И отняла золотое кольцо,Первый весенний подарок.
Муза! ты видишь, как счастливы все –Девушки, женщины, вдовы.Лучше погибну на колесе,Только не эти оковы.
Знаю: гадая, и мне обрыватьНежный цветок маргаритку.Должен на этой земле испытатьКаждый любовную пытку.
Жгу до зари на окошке свечуИ ни о ком не тоскую,Но не хочу, не хочу, не хочуЗнать, как целуют другую.
Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:«Взор твой не ясен, не ярок…»Тихо отвечу: «Она отнялаБожий подарок».
АЛИСА
1
Всё тоскует о забытом,О своем весеннем сне,Как Пьеретта о разбитомЗолотистом кувшине…
Все осколочки собрала,Не умела их сложить…«Если б ты, Алиса, знала,Как мне скучно, скучно жить!
Я за ужином зеваю,Забываю есть и пить,Ты поверишь, забываюДаже брови подводить.
О Алиса! дай мне средство,Чтоб вернуть его опять;Хочешь, все мое наследство,Дом и платья можешь взять.
Он приснился мне в короне,Я боюсь моих ночей!»У Алисы в медальонеТемный локон – знаешь чей?!
2
«Как поздно! Устала, зеваю…»«Миньона, спокойно лежи,Я рыжий парик завиваюДля стройной моей госпожи.
Он будет весь в лентах зеленых,А сбоку жемчужный аграф;Читала записку: „У кленаЯ жду вас, таинственный граф!“
Сумеет под кружевом маскиЛукавая смех заглушить,Велела мне даже подвязкиСегодня она надушить».
Луч утра на черное платьеСкользнул, из окошка упав…«Он мне открывает объятьяПод кленом, таинственный граф».
МАСКАРАД В ПАРКЕ
Луна освещает карнизы,Блуждает по гребням реки…Холодные руки маркизыТак ароматно-легки.
«О принц! – улыбаясь присела, –В кадрили вы наш vis-vis[1]», –И томно под маской бледнелаОт жгучих предчувствий любви.
Вход скрыл серебрящийся топольИ низко спадающий хмель.«Багдад или КонстантинопольЯ вам завоюю, ma belle![2]»
«Как вы улыбаетесь редко,Вас страшно, маркиза, обнять!»Темно и прохладно в беседке.«Ну что же! пойдем танцевать?»
Выходят. На вязах, на кленахЦветные дрожат фонари,Две дамы в одеждах зеленыхС монахами держат пари.
И бледный, с букетом азалий,Их смехом встречает Пьеро:«Мой принц! О, не вы ли сломалиНа шляпе маркизы перо?»
ВЕЧЕРНЯЯ КОМНАТА
Я говорю сейчас словами теми,Что только раз рождаются в душе.Жужжит пчела на белой хризантеме,Так душно пахнет старое саше.
И комната, где окна слишком узки,Хранит любовь и помнит старину,А над кроватью надпись по-французскиГласит: «Seigneur, ayez piti de nous».[3]
Ты сказки давней горестных заметок,Душа моя, не тронь и не ищи…Смотрю, блестящих севрских статуэтокПомеркли глянцевитые плащи.
Последний луч, и желтый и тяжелый,Застыл в букете ярких георгин,И, как во сне, я слышу звук виолыИ редкие аккорды клавесин.
СЕРОГЛАЗЫЙ КОРОЛЬ
Слава тебе, безысходная боль!Умер вчера сероглазый король.
Вечер осенний был душен и ал,Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
«Знаешь, с охоты его принесли,Тело у старого дуба нашли.
Жаль королеву. Такой молодой!..За ночь одну она стала седой».
Трубку свою на камине нашелИ на работу ночную ушел.
Дочку мою я сейчас разбужу,В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:«Нет на земле твоего короля…»
РЫБАК
Руки голы выше локтя,А глаза синей, чем лед.Едкий, душный запах дегтя,Как загар, тебе идет.
И всегда, всегда распахнутВорот куртки голубой,И рыбачки только ахнут,Закрасневшись пред тобой.
Даже девочка, что ходитВ город продавать камсу,Как потерянная бродитВечерами на мысу.
Щеки бледны, руки слабы,Истомленный взор глубок,Ноги ей щекочут крабы,Выползая на песок.
Но она уже не ловитИх привычною рукой,Все сильней биенье кровиВ теле, раненном тоской.
«Он любил три вещи на свете…»
Закладка:
РЫБАК
Руки голы выше локтя,А глаза синей, чем лед.Едкий, душный запах дегтя,Как загар, тебе идет.
И всегда, всегда распахнутВорот куртки голубой,И рыбачки только ахнут,Закрасневшись пред тобой.
Даже девочка, что ходитВ город продавать камсу,Как потерянная бродитВечерами на мысу.
Щеки бледны, руки слабы,Истомленный взор глубок,Ноги ей щекочут крабы,Выползая на песок.
Но она уже не ловитИх привычною рукой,Все сильней биенье кровиВ теле, раненном тоской.
«Он любил три вещи на свете…»
Он любил три вещи на свете:За вечерней пенье, белых павлиновИ стертые карты Америки.Не любил, когда плачут дети,Не любил чая с малинойИ женской истерики.…А я была его женой.
«Сегодня мне письма не принесли…»
Сегодня мне письма не принесли:Забыл он написать или уехал;Весна как трель серебряного смеха,Качаются в заливе корабли.Сегодня мне письма не принесли…
Он был со мной еще совсем недавно,Такой влюбленный, ласковый и мой,Но это было белою зимой,Теперь весна, и грусть весны отравна,Он был со мной еще совсем недавно…
Я слышу: легкий трепетный смычок,Как от предсмертной боли, бьется, бьется,И страшно мне, что сердце разорвется,Не допишу я этих нежных строк…
НАДПИСЬ НА НЕОКОНЧЕННОМ ПОРТРЕТЕ
О, не вздыхайте обо мне,Печаль преступна и напрасна.Я здесь, на сером полотне,Возникла странно и неясно.
Взлетевших рук излом больной,В глазах улыбка исступленья.Я не могла бы стать инойПред горьким часом наслажденья.
Он так хотел, он так велелСловами мертвыми и злыми.Мой рот тревожно заалел,И щеки стали снеговыми.
И нет греха в его вине,Ушел, глядит в глаза другие,Но ничего не снится мнеВ моей предсмертной летаргии.
«Сладок запах синих виноградин…»
Сладок запах синих виноградин…Дразнит опьяняющая даль.Голос твой и глух и безотраден.Никого мне, никого не жаль.
Между ягод сети-паутинки,Гибких лоз стволы еще тонки,Облака плывут, как льдинки,льдинкиВ ярких водах голубой реки.
Солнце в небе. Солнце ярко светит.Уходи к волне про боль шептать.О, она, наверное, ответит,А быть может, будет целовать.
ПОДРАЖАНИЕ И. Ф. АННЕНСКОМУ
И с тобой, моей первой причудой,Я простился. Восток голубел.Просто молвила: «Я не забуду».Я не сразу поверил тебе.
Возникают, стираются лица,Мил сегодня, а завтра далек.Отчего же на этой страницеЯ когда-то загнул уголок?
И всегда открывается книгаВ том же месте. И странно тогда:Всё как будто с прощального мигаНе прошли невозвратно года.
О, сказавший, что сердце из камня,Знал наверно: оно из огня…Никогда не пойму, ты близка мнеИли только любила меня.
«Туманом легким парк наполнился…»
Вере Ивановой-Шварсалон
Туманом легким парк наполнился,И вспыхнул на воротах газ,Мне только взгляд один запомнилсяНезнающих, спокойных глаз.
Твоя печаль, для всех неявная,Мне сразу сделалась близка,И поняла ты, что отравнаяИ душная во мне тоска.
Я этот день люблю и праздную,Приду, как только позовешь,Меня, и грешную и праздную,Лишь ты одна не упрекнешь.
КУКУШКА
Я живу, как кукушка в часах,Не завидую птицам в лесах.Заведут – и кукую.Знаешь, долю такуюЛишь врагуПожелать я могу.
ПОХОРОНЫ
Я места ищу для могилы,Не знаешь ли, где светлей?Так холодно в поле. УнылыУ моря груды камней.
А она привыкла к покоюИ любит солнечный свет.Я келью над ней построю,Как дом наш, на много лет.
Между окнами будет дверца,Лампадку внутри зажжем,Как будто темное сердцеАлым горит огнем.
Она бредила, знаешь, больная,Про иной, про небесный край,Но сказал монах, укоряя:«Не для вас, не для грешных рай».
И тогда, побелев от боли,Прошептала: «Уйду с тобой».Вот одни мы теперь, на воле,И у ног голубой прибой.
САД
Он весь сверкает и хрустит,Обледенелый сад.Ушедший от меня грустит,Но нет пути назад.
И солнце, бледный тусклый лик –Лишь круглое окно;Я тайно знаю, чей двойникПриник к нему давно.
Здесь мой покой на веки взятПредчувствием беды,Сквозь тонкий лед еще сквозятВчерашние следы.
Склонился тусклый мертвый ликК немому сну полей,И замирает острый крикОтсталых журавлей.
НАД ВОДОЙ
Стройный мальчик пастушок,Видишь, я в бреду.Помню плащ и посошокНа свою беду.Если встану – упаду.Дудочка поет: ду-ду!
Мы прощались, как во сне,Я сказала: «Жду».Он, смеясь, ответил мне:«Встретимся в аду».Если встану – упаду.Дудочка поет: ду-ду!
О глубокая водаВ мельничном пруду,Не от горя, от стыдаЯ к тебе приду.И без крика упаду,А вдали звучит: ду-ду.
«Три раза пытать приходила…»
Три раза пытать приходила,Я с криком тоски просыпаласьИ видела тонкие рукиИ красный насмешливый рот:«Ты с кем на заре целовалась,Клялась, что погибнешь в разлуке,И жгучую радость таила,Рыдая у черных ворот?Кого ты на смерть проводила,Тот скоро, о, скоро умрет».Был голос как крик ястребиный,Но странно на чей-то похожий,Все тело мое изгибалось,Почувствовав смертную дрожь.И плотная сеть паутиныУпала, окутала ложе…О, ты не напрасно смеялась,Моя непрощенная ложь!
Звенела музыка в саду
Анна Ахматова. Художник Н. Альтман. 1914 г.
СМЯТЕНИЕ
1
Было душно от жгучего света,А взгляды его – как лучи.Я только вздрогнула: этотМожет меня приручить.Наклонился – он что-то скажет…От лица отхлынула кровь.Пусть камнем надгробным ляжетНа жизни моей любовь.
2
Не любишь, не хочешь смотреть?О, как ты красив, проклятый!И я не могу взлететь,А с детства была крылатой.Мне очи застит туман,Сливаются вещи и лица,И только красный тюльпан,Тюльпан у тебя в петлице.
3
Как велит простая учтивость,Подошел ко мне, улыбнулся,Полуласково, полуленивоПоцелуем руки коснулся –И загадочных, древних ликовНа меня поглядели очи…Десять лет замираний и криков,Все мои бессонные ночиЯ вложила в тихое словоИ сказала его – напрасно.Отошел ты, и стало сноваНа душе и пусто и ясно.
ПРОГУЛКА
Перо задело о верх экипажа.Я поглядела в глаза его.Томилось сердце, не зная дажеПричины горя своего.
Безветрен вечер и грустью скованПод сводом облачных небес,И словно тушью нарисованВ альбоме старом Булонский лес.
Бензина запах и сирени,Насторожившийся покой…Он снова тронул мои колениПочти не дрогнувшей рукой.
«Я не любви твоей прошу…»
Я не любви твоей прошу.Она теперь в надежном месте…Поверь, что я твоей невестеРевнивых писем не пишу.Но мудрые прими советы:Дай ей читать мои стихи,Дай ей хранить мои портреты –Ведь так любезны женихи!А этим дурочкам нужнейСознанье полное победы,Чем дружбы светлые беседыИ память первых нежных дней…Когда же счастия грошиТы проживешь с подругой милойИ для пресыщенной душиВсе станет сразу так постыло –В мою торжественную ночьНе приходи. Тебя не знаю.И чем могла б тебе помочь?От счастья я не исцеляю.
«После ветра и мороза было…»
После ветра и мороза былоЛюбо мне погреться у огня.Там за сердцем я не уследила,И его украли у меня.
Новогодний праздник длится пышно,Влажны стебли новогодних роз,А в груди моей уже не слышноТрепетания стрекоз.
Ах! не трудно угадать мне вора,Я его узнала по глазам.Только страшно так, что скоро, скороОн вернет свою добычу сам.
ВЕЧЕРОМ
Закладка:
«После ветра и мороза было…»
После ветра и мороза былоЛюбо мне погреться у огня.Там за сердцем я не уследила,И его украли у меня.
Новогодний праздник длится пышно,Влажны стебли новогодних роз,А в груди моей уже не слышноТрепетания стрекоз.
Ах! не трудно угадать мне вора,Я его узнала по глазам.Только страшно так, что скоро, скороОн вернет свою добычу сам.
ВЕЧЕРОМ
Звенела музыка в садуТаким невыразимым горем.Свежо и остро пахли моремНа блюде устрицы во льду.
Он мне сказал: «Я верный друг!»И моего коснулся платья.Как не похожи на объятьяПрикосновенья этих рук.
Так гладят кошек или птиц,Так на наездниц смотрят стройных…Лишь смех в глазах его спокойныхПод легким золотом ресниц.
А скорбных скрипок голосаПоют за стелющимся дымом:«Благослови же небеса –Ты первый раз одна с любимым».
«Все мы бражники здесь, блудницы…»
Все мы бражники здесь, блудницы,Как невесело вместе нам!На стенах цветы и птицыТомятся по облакам.
Ты куришь черную трубку,Так странен дымок над ней.Я надела узкую юбку,Чтоб казаться еще стройней.
Навсегда забиты окошки:Что там, изморозь или гроза?На глаза осторожной кошкиПохожи твои глаза.
О, как сердце мое тоскует!Не смертного ль часа жду?А та, что сейчас танцует,Непременно будет в аду.
«…И на ступеньки встретить…»
…И на ступеньки встретитьНе вышли с фонарем.В неверном лунном светеВошла я в тихий дом.
Под лампою зеленой,С улыбкой неживой,Друг шепчет: «Сандрильона,Как странен голос твой…»
В камине гаснет пламя;Томя, трещит сверчок.Ах! кто-то взял на памятьМой белый башмачок
И дал мне три гвоздики,Не подымая глаз.О милые улики,Куда мне спрятать вас?
И сердцу горько верить,Что близок, близок срок,Что всем он станет меритьМой белый башмачок.
«Безвольно пощады просят…»
Безвольно пощады просятГлаза. Что мне делать с ними,Когда при мне произносятКороткое, звонкое имя?
Иду по тропинке в полеВдоль серых сложенных бревен.Здесь легкий ветер на волеПо-весеннему свеж, неровен.
И томное сердце слышитТайную весть о дальнем.Я знаю: он жив, он дышит,Он смеет быть не печальным.
«В последний раз мы встретились тогда…»
В последний раз мы встретились тогдаНа набережной, где всегда встречались.Была в Неве высокая вода,И наводненья в городе боялись.
Он говорил о лете и о том,Что быть поэтом женщине – нелепость.Как я запомнила высокий царский домИ Петропавловскую крепость! –
Затем что воздух был совсем не нашИ, как подарок Божий, – так чудесен.И в этот час была мне отданаПоследняя из всех безумных песен.
«Покорно мне воображенье…»
Покорно мне воображеньеВ изображеньи серых глаз.В моем тверском уединеньеЯ горько вспоминаю вас.
Прекрасных рук счастливый пленникНа левом берегу Невы,Мой знаменитый современник,Случилось, как хотели вы,
Вы, приказавший мне: довольно,Поди, убей свою любовь!И вот я таю, я безвольна,Но все сильней скучает кровь.
И если я умру, то кто жеМои стихи напишет вам,Кто стать звенящими поможетЕще не сказанным словам?
ОТРЫВОК
…И кто-то, во мраке дерев незримый,Зашуршал опавшей листвойИ крикнул: «Что сделал с тобой любимый,Что сделал любимый твой!
Словно тронуты черной, густою тушьюТяжелые веки твои.Он предал тебя тоске и удушьюОтравительницы-любви.
Ты давно перестала считать уколы –Грудь мертва под острой иглой.И напрасно стараешься быть веселой –Легче в гроб тебе лечь живой!..»
Я сказала обидчику: «Хитрый, черный,Верно, нет у тебя стыда.Он тихий, он нежный, он мне покорный,Влюбленный в меня навсегда!»
«И жар по вечерам, и утром вялость…»
И жар по вечерам, и утром вялость,И губ потрескавшихся вкус кровавый.Так вот она – последняя усталость,Так вот оно – преддверье царства славы.
Гляжу весь день из круглого окошка:Белеет потеплевшая ограда,И лебедою заросла дорожка,А мне б идти по ней – такая радость.
Чтобы песок хрустел и лапы елок –И черные и влажные – шуршали,Чтоб месяца бесформенный осколокОпять увидеть в голубом канале.
«Не будем пить из одного стакана…»
Не будем пить из одного стаканаНи воду мы, ни сладкое вино,Не поцелуемся мы утром рано,А ввечеру не поглядим в окно.Ты дышишь солнцем, я дышу луною,Но живы мы любовию одною.
Со мной всегда мой верный, нежный друг,С тобой твоя веселая подруга.Но мне понятен серых глаз испуг,И ты виновник моего недуга.Коротких мы не учащаем встреч.Так наш покой нам суждено беречь.
Лишь голос твой поет в моих стихах,В твоих стихах мое дыханье веет,О, есть костер, которого не смеетКоснуться ни забвение, ни страх.И если б знал ты, как сейчас мне любыТвои сухие, розовые губы!
«У меня есть улыбка одна…»
У меня есть улыбка одна:Так, движенье чуть видное губ.Для тебя я ее берегу –Ведь она мне любовью дана.Все равно, что ты наглый и злой,Все равно, что ты любишь других.Предо мной золотой аналой,И со мной сероглазый жених.
«Настоящую нежность не спутаешь…»
Настоящую нежность не спутаешьНи с чем, и она тиха.Ты напрасно бережно кутаешьМне плечи и грудь в меха.И напрасно слова покорныеГоворишь о первой любви.Как я знаю эти упорные,Несытые взгляды твои!
«Проводила друга до передней…»
Проводила друга до передней.Постояла в золотой пыли.С колоколенки соседнейЗвуки важные текли.Брошена! Придуманное слово –Разве я цветок или письмо?А глаза глядят уже суровоВ потемневшее трюмо.
«Столько просьб у любимой всегда!…»
Столько просьб у любимой всегда!У разлюбленной просьб не бывает.Как я рада, что нынче водаПод бесцветным ледком замирает.
И я стану – Христос помоги! –На покров этот, светлый и ломкий,А ты письма мои береги,Чтобы нас рассудили потомки,
Чтоб отчетливей и яснейТы был виден им, мудрый и смелый,В биографии славной твоейРазве можно оставить пробелы?
Слишком сладко земное питье,Слишком плотны любовные сети.Пусть когда-нибудь имя моеПрочитают в учебниках дети,
И, печальную повесть узнав,Пусть они улыбнутся лукаво…Мне любви и покоя не дав,Подари меня горькою славой.
«Здравствуй! Легкий шелест слышишь…»
Здравствуй! Легкий шелест слышишьСправа от стола?Этих строчек не допишешь –Я к тебе пришла.Неужели ты обидишьТак, как в прошлый раз, –Говоришь, что рук не видишь,Рук моих и глаз.У тебя светло и просто.Не гони меня туда,Где под душным сводом мостаСтынет грязная вода.
«Цветов и неживых вещей…»
Цветов и неживых вещейПриятен запах в этом доме.У грядок груды овощейЛежат, пестры, на черноземе.
Еще струится холодок,Но с парников снята рогожа.Там есть прудок, такой прудок,Где тина на парчу похожа.
А мальчик мне сказал, боясь,Совсем взволнованно и тихо,Что там живет большой карасьИ с ним большая карасиха.
«Каждый день по-новому тревожен…»
Каждый день по-новому тревожен,Все сильнее запах спелой ржи.Если ты к ногам моим положен,Ласковый, лежи.
Иволги кричат в широких кленах,Их ничем до ночи не унять.Любо мне от глаз твоих зеленыхОс веселых отгонять.
На дороге бубенец зазвякал –Памятен нам этот легкий звук.Я спою тебе, чтоб ты не плакал,Песенку о вечере разлук.
«Он длится без конца – янтарный, тяжкий день!…»
Закладка:
«Он длится без конца – янтарный, тяжкий день!…»
М. Лозинскому
Он длится без конца – янтарный, тяжкий день!Как невозможна грусть, как тщетно ожиданье!И снова голосом серебряным оленьВ зверинце говорит о северном сиянье.И я поверила, что есть прохладный снегИ синяя купель для тех, кто нищ и болен,И санок маленьких такой неверный бегПод звоны древние далеких колоколен.
ГОЛОС ПАМЯТИ
О.А.Глебовой-Судейкиной
Что ты видишь, тускло на стену смотря,В час, когда на небе поздняя заря?
Чайку ли на синей скатерти воды,Или флорентийские сады?
Или парк огромный Царского Села,Где тебе тревога путь пересекла?
Иль того ты видишь у своих колен,Кто для белой смерти твой покинул плен?
Нет, я вижу стену только – и на нейОтсветы небесных гаснущих огней.
«Я научилась просто, мудро жить…»
Я научилась просто, мудро жить,Смотреть на небо и молиться Богу,И долго перед вечером бродить,Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухиИ никнет гроздь рябины желто-красной,Слагаю я веселые стихиО жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладоньПушистый кот, мурлыкает умильней,И яркий загорается огоньНа башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишьКрик аиста, слетевшего на крышу.И если в дверь мою ты постучишь,Мне кажется, я даже не услышу.
«Здесь все то же, то же, что и прежде…»
Здесь все то же, то же, что и прежде,Здесь напрасным кажется мечтать.В доме у дороги непроезжейНадо рано ставни запирать.
Тихий дом мой пусть и неприветлив,Он на лес глядит одним окном,В нем кого-то вынули из петлиИ бранили мертвого потом.
Был он грустен или тайно весел,Только смерть – большое торжество.На истертом красном плюше креселИзредка мелькает тень его.
И часы с кукушкой ночи рады,Все слышней их четкий разговор.В щелочку смотрю я: конокрадыЗажигают под холмом костер.
И, пророча близкое ненастье,Низко, низко стелется дымок.Мне не страшно. Я ношу на счастьеТемно-синий шелковый шнурок.
БЕССОНИЦА
Где-то кошки жалобно мяукают,Звук шагов я издали ловлю…Хорошо твои слова баюкают:Третий месяц я от них не сплю.
Ты опять, опять со мной, бессонница!Неподвижный лик твой узнаю.Что, красавица, что, беззаконница,Разве плохо я тебе пою?
Окна тканью белою завешены,Полумрак струится голубой…Или дальней вестью мы утешены?Отчего мне так легко с тобой?
«Ты знаешь, я томлюсь в неволе…»
Ты знаешь, я томлюсь в неволе,О смерти Господа моля.Но все мне памятна до болиТверская скудная земля.
Журавль у ветхого колодца,Над ним, как кипень, облака,В полях скрипучие воротца,И запах хлеба, и тоска.
И те неяркие просторы,Где даже голос ветра слаб,И осуждающие взорыСпокойных загорелых баб.
«Углем наметил на левом боку…»
Углем наметил на левом бокуМесто, куда стрелять,Чтоб выпустить птицу – мою тоскуВ пустынную ночь опять.
Милый! не дрогнет твоя рука,И мне недолго терпеть.Вылетит птица – моя тоска,Сядет на ветку и станет петь.
Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,Раскрывши окно, сказал:«Голос знакомый, а слов не пойму», –И опустил глаза.
«Вижу выцветший флаг над таможней…»
Вижу выцветший флаг над таможнейИ над городом желтую муть.Вот уж сердце мое осторожнейЗамирает, и больно вздохнуть.
Стать бы снова приморской девчонкой,Туфли на босу ногу надеть,И закладывать косы коронкой,И взволнованным голосом петь.
Все глядеть бы на смуглые главыХерсонесского храма с крыльцаИ не знать, что от счастья и славыБезнадежно дряхлеют сердца.
«Ты пришел меня утешить, милый…»
Ты пришел меня утешить, милый,Самый нежный, самый кроткий…От подушки приподняться нету силы,А на окнах частые решетки.
Мертвой, думал, ты меня застанешь,И принес веночек неискусный.Как улыбкой сердце больно ранишь,Ласковый, насмешливый и грустный.
Что теперь мне смертное томленье!Если ты еще со мной побудешь,Я у Бога вымолю прощеньеИ тебе, и всем, кого ты любишь.
«Ты письмо мое, милый, не комкай…»
Ты письмо мое, милый, не комкай.До конца его, друг, прочти.Надоело мне быть незнакомкой,Быть чужой на твоем пути.
Не гляди так, не хмурься гневно.Я любимая, я твоя.Не пастушка, не королевнаИ уже не монашенка я –
В этом сером, будничном платье,На стоптанных каблуках…Но, как прежде, жгуче объятье,Тот же страх в огромных глазах.
Ты письмо мое, милый, не комкай,Не плачь о заветной лжи,Ты его в своей бедной котомкеНа самое дно положи.
«В ремешках пенал и книги были…»
Н. Г.
В ремешках пенал и книги были,Возвращалась я домой из школы.Эти липы, верно, не забылиНашей встречи, мальчик мой веселый.Только, ставши лебедем надменным,Изменился серый лебеденок.А на жизнь мою лучом нетленнымГрусть легла, и голос мой незвонок.
«Со дня Купальницы-Аграфены…»
Со дня Купальницы-АграфеныМалиновый платок хранит.Молчит, а ликует, как царь Давид.В морозной келье белы стены,И с ним никто не говорит.
Приду и стану на порог,Скажу: «Отдай мне мой платок!»
«Я с тобой не стану пить вино…»
Я с тобой не стану пить вино,Оттого что ты мальчишка озорной.Знаю я – у вас заведеноС кем попало целоваться под луной.
А у нас – тишь да гладь,Божья благодать.А у нас – светлых глазНет приказу подымать.
«Вечерние часы перед столом…»
Вечерние часы перед столом.Непоправимо белая страница.Мимоза пахнет Ниццей и теплом.В луче луны летит большая птица.
И, туго косы на ночь заплетя,Как будто завтра нужны будут косы,В окно гляжу я, больше не грустя,На море, на песчаные откосы.
Какую власть имеет человек,Который даже нежности не просит!Я не могу поднять усталых век,Когда мое он имя произносит.
«Будешь жить, не зная лиха…»
Будешь жить, не зная лиха,Править и судить.Со своей подругой тихойСыновей растить.
И во всем тебе удача,Ото всех почет,Ты не знай, что я от плачаДням теряю счет.
Много нас таких бездомных,Сила наша в том,Что для нас, слепых и темных,Светел Божий дом,
И для нас, склоненных долу,Алтари горят,Наши к Божьему престолуГолоса летят.
«Как вплелась в мои темные косы…»
Как вплелась в мои темные косыСеребристая нежная прядь, –Только ты, соловей безголосый,Эту муку сумеешь понять.
Чутким ухом далекое слышишьИ на тонкие ветки ракит,Весь нахохлившись, смотришь –не дышишь,Если песня чужая звучит.
А еще так недавно, недавно,Замирали вокруг тополя,И звенела и пела отравноНесказанная радость твоя.
СТИХИ О ПЕТЕРБУРГЕ
1
Вновь Исакий в облаченьеИз литого серебра.Стынет в грозном нетерпеньеКонь Великого Петра.
Ветер душный и суровыйС черных труб сметает гарь…Ах! своей столицей новойНедоволен государь.
2
Сердце бьется ровно, мерно,Что мне долгие года!Ведь под аркой на ГалернойНаши тени навсегда.
Сквозь опущенные векиВижу, вижу, ты со мной,И в руке твоей навекиНераскрытый веер мой.
Оттого, что стали рядомМы в блаженный миг чудес,В миг, когда над Летним садомМесяц розовый воскрес, –
Мне не надо ожиданийУ постылого окнаИ томительных свиданий.Вся любовь утолена.
Ты свободен, я свободна,Завтра лучше, чем вчера, –Над Невою темноводной,Под улыбкою холоднойИмператора Петра.
«Знаю, знаю – снова лыжи…»
Закладка:
«Знаю, знаю – снова лыжи…»
Знаю, знаю – снова лыжиСухо заскрипят.В синем небе месяц рыжий,Луг так сладостно покат.
Во дворце горят окошки,Тишиной удалены.Ни тропинки, ни дорожки,Только проруби темны.
Ива, дерево русалок,Не мешай мне на пути!В снежных ветках черных галок,Черных галок приюти.
ВЕНЕЦИЯ
Золотая голубятня у воды,Ласковой и млеюще-зеленой;Заметает ветерок соленыйЧерных лодок узкие следы.
Столько нежных, странных лиц в толпе.В каждой лавке яркие игрушки:С книгой лев на вышитой подушке,С книгой лев на мраморном столбе.
Как на древнем, выцветшем холсте,Стынет небо тускло-голубое…Но не тесно в этой теснотеИ не душно в сырости и зное.
«Протертый коврик под иконой…»
Протертый коврик под иконой,В прохладной комнате темно,И густо плющ темно-зеленыйЗавил широкое окно.
От роз струится запах сладкий,Трещит лампадка, чуть горя.Пестро расписаны укладкиРукой любовной кустаря.
И у окна белеют пяльцы…Твой профиль тонок и жесток.Ты зацелованные пальцыБрезгливо прячешь под платок.
А сердцу стало страшно биться,Такая в нем теперь тоска…И в косах спутанных таитсяЧуть слышный запах табака.
ГОСТЬ
Все как раньше: в окна столовойБьется мелкий метельный снег,И сама я не стала новой,А ко мне приходил человек.
Я спросила: «Чего же ты хочешь?»Он сказал: «Быть с тобой в аду».Я смеялась: «Ах, напророчишьНам обоим, пожалуй, беду».
Но, поднявши руку сухую,Он слегка потрогал цветы:«Расскажи, как тебя целуют,Расскажи, как целуешь ты».
И глаза, глядевшие тускло,Не сводил с моего кольца.Ни один не двинулся мускулПросветленно-злого лица.
О, я знаю, его отрада –Напряженно и страстно знать,Что ему ничего не надо,Что мне не в чем ему отказать.
«Я пришла к поэту в гости…»
Александру Блоку
Я пришла к поэту в гости.Ровно полдень. Воскресенье.Тихо в комнате просторной,А за окнами мороз
И малиновое солнцеНад лохматым сизым дымом…Как хозяин молчаливыйЯсно смотрит на меня!
У него глаза такие,Что запомнить каждый должен;Мне же лучше, осторожной,В них и вовсе не глядеть.
Но запомнится беседа,Дымный полдень, воскресеньеВ доме сером и высокомУ морских ворот Невы.
И стихов моих белая стая
Анна Ахматова. Художник Д. Бушен. 1914 г.
«Думали: нищие мы, нету у нас ничего…»
Думали: нищие мы, нету у нас ничего,А как стали одно за другим терять,Так, что сделался каждый деньПоминальным днем, –Начали песни слагатьО великой щедрости БожьейДа о нашем бывшем богатстве.
«Твой белый дом и тихий сад оставлю…»
Твой белый дом и тихий сад оставлю.Да будет жизнь пустынна и светла.Тебя, тебя в моих стихах прославлю,Как женщина прославить не могла.И ты подругу помнишь дорогуюВ тобою созданном для глаз ее раю,А я товаром редкостным торгую –Твою любовь и нежность продаю.
УЕДИНЕНИЕ
Так много камней брошено в меня,Что ни один из них уже не страшен,И стройной башней стала западня,Высокою среди высоких башен.Строителей ее благодарю,Пусть их забота и печаль минует.Отсюда раньше вижу я зарю,Здесь солнца луч последний торжествует.И часто в окна комнаты моейВлетают ветры северных морей,И голубь ест из рук моих пшеницу…А недописанную мной страницу –Божественно спокойна и легка,Допишет Музы смуглая рука.
«Слаб голос мой, но воля не слабеет…»
Слаб голос мой, но воля не слабеет,Мне даже легче стало без любви.Высоко небо, горный ветер веет,И непорочны помыслы мои.
Ушла к другим бессонница-сиделка,Я не томлюсь над серою золой,И башенных часов кривая стрелкаСмертельной мне не кажется стрелой.
Как прошлое над сердцем власть теряет!Освобожденье близко. Все прощу,Следя, как луч взбегает и сбегаетПо влажному весеннему плющу.
«Был он ревнивым, тревожным и нежным…»
Был он ревнивым, тревожным и нежным,Как Божье солнце, меня любил,А чтобы она не запела о прежнем,Он белую птицу мою убил.
Промолвил, войдя на закате в светлицу:«Люби меня, смейся, пиши стихи!»И я закопала веселую птицуЗа круглым колодцем у старой ольхи.
Ему обещала, что плакать не буду.Но каменным сделалось сердце мое,И кажется мне, что всегда и повсюдуУслышу я сладостный голос ее.
«Тяжела ты, любовная память!…»
Тяжела ты, любовная память!Мне в дыму твоем петь и гореть,А другим – это только пламя,Чтоб остывшую душу греть.
Чтобы греть пресыщенное тело,Им надобны слезы мои…Для того ль я, Господи, пела,Для того ль причастилась любви!
Дай мне выпить такой отравы,Чтобы сделалась я немой,И мою бесславную славуОсиянным забвением смой.
«Потускнел на небе синий лак…»
Потускнел на небе синий лак,И слышнее песня окарины.Это только дудочка из глины,Не на что ей жаловаться так.Кто ей рассказал мои грехиИ зачем она меня прощает?..Или этот голос повторяетМне твои последние стихи?
«Вместо мудрости – опытность, пресное…»
В. С. Срезневской
Вместо мудрости – опытность, пресное,Неутоляющее питье.А юность была – как молитва воскресная…Мне ли забыть ее?
Столько дорог пустынных исхоженоС тем, кто мне не был мил,Столько поклонов в церквах положеноЗа того, кто меня любил…
Стала забывчивей всех забывчивых,Тихо плывут года.Губ нецелованных, глаз неулыбчивыхМне не вернуть никогда.
«А! Это снова ты. Не отроком влюбленным…»
А! Это снова ты. Не отроком влюбленным,Но мужем дерзостным, суровым, непреклоннымТы в этот дом вошел и на меня глядишь.Страшна моей душе предгрозовая тишь.Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,Врученным мне навек любовью и судьбою.Я предала тебя. И это повторять –О, если бы ты мог когда-нибудь устать!Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,Так ангел смерти ждет у рокового ложа.Прости меня теперь. Учил прощать Господь.В недуге горестном моя томится плоть,А вольный дух уже почиет безмятежно.Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,И крики журавлей, и черные поля…О, как была с тобой мне сладостна земля!
«Муза ушла по дороге…»
Муза ушла по дороге,Осенней, узкой, крутой,И были смуглые ногиОбрызганы крупной росой.
Я долго ее просилаЗимы со мной подождать,Но сказала: «Ведь здесь могила,Как ты можешь еще дышать?»
Я голубку ей дать хотела,Ту, что всех в голубятне белей,Но птица сама полетелаЗа стройной гостьей моей.
Я, глядя ей вслед, молчала,Я любила ее одну,А в небе заря стояла,Как ворота в ее страну.
«Я улыбаться перестала…»
Я улыбаться перестала,Морозный ветер губы студит,Одной надеждой меньше стало,Одною песней больше будет.И эту песню я невольноОтдам на смех и поруганье,Затем, что нестерпимо больноДуше любовное молчанье.
«О, это был прохладный день…»
О, это был прохладный деньВ чудесном городе Петровом!Лежал закат костром багровым,И медленно густела тень.
Пусть он не хочет глаз моих,Пророческих и неизменных.Всю жизнь ловить он будет стих,Молитву губ моих надменных.
«Есть в близости людей заветная черта…»
Н.В.Н.
Есть в близости людей заветная черта,Ее не перейти влюбленности и страсти, –Пусть в жуткой тишине сливаются устаИ сердце рвется от любви на части.
И дружба здесь бессильна, и годаВысокого и огненного счастья,Когда душа свободна и чуждаМедлительной истоме сладострастья.
Стремящиеся к ней безумны, а ееДостигшие – поражены тоскою…Теперь ты понял, отчего моеНе бьется сердце под твоей рукою.
«Все отнято: и сила, и любовь…»
Закладка:
«Есть в близости людей заветная черта…»
Н.В.Н.
Есть в близости людей заветная черта,Ее не перейти влюбленности и страсти, –Пусть в жуткой тишине сливаются устаИ сердце рвется от любви на части.
И дружба здесь бессильна, и годаВысокого и огненного счастья,Когда душа свободна и чуждаМедлительной истоме сладострастья.
Стремящиеся к ней безумны, а ееДостигшие – поражены тоскою…Теперь ты понял, отчего моеНе бьется сердце под твоей рукою.
«Все отнято: и сила, и любовь…»
Все отнято: и сила, и любовь.В немилый город брошенное телоНе радо солнцу. Чувствую, что кровьВо мне уже совсем похолодела.
Веселой Музы нрав не узнаю:Она глядит и слова не проронит,А голову в веночке темном клонит,Изнеможенная, на грудь мою.
И только совесть с каждым днемстрашнейБеснуется: великой хочет дани.Закрыв лицо, я отвечала ей…Но больше нет ни слез, ни оправданий.
«Нам свежесть слов и чувства простоту…»
Нам свежесть слов и чувства простотуТерять не то ль, что живописцу – зренье,Или актеру – голос и движенье,А женщине прекрасной – красоту?
Но не пытайся для себя хранитьТебе дарованное небесами:Осуждены – и это знаем сами –Мы расточать, а не копить.
Иди один и исцеляй слепых,Чтобы узнать в тяжелый час сомненьяУчеников злорадное глумленьеИ равнодушие толпы.
«Был блаженной моей колыбелью…»
Был блаженной моей колыбельюТемный город у грозной рекиИ торжественной брачной постелью,Над которой держали венкиМолодые твои серафимы, –Город, горькой любовью любимый.
Солеёю молений моихБыл ты, строгий, спокойный,туманный.Там впервые предстал мне жених,Указавши мой путь осиянный,И печальная Муза моя,Как слепую, водила меня.
«Как ты можешь смотреть на Неву…»
Как ты можешь смотреть на Неву,Как ты смеешь всходить на мосты?..Я недаром печальной слывуС той поры, как привиделся ты.Черных ангелов крылья остры,Скоро будет последний суд,И малиновые костры,Словно розы, в снегу цветут.
9 ДЕКАБРЯ 1913 ГОДА
Самые темные дни в годуСветлыми стать должны.Я для сравнения слов не найду –Так твои губы нежны.
Только глаза подымать не смей,Жизнь мою храня.Первых фиалок они светлей,А смертельные для меня.
Вот поняла, что не надо слов,Оснеженные ветки легки…Сети уже разостлал птицеловНа берегу реки.
«Под крышей промерзшей пустого жилья…»
Под крышей промерзшей пустого жильяЯ мертвенных дней не считаю,Читаю посланья апостолов я,Слова псалмопевца читаю.Но звезды синеют, но иней пушист,И каждая встреча чудесней, –А в Библии красный кленовый листЗаложен на Песни Песней.
«Целый год ты со мной неразлучен…»
Н.В.Н.
Целый год ты со мной неразлучен,А как прежде, и весел и юн!Неужели же ты не измученСмутной песней затравленных струн, –Тех, что прежде, тугие, звенели,А теперь только стонут слегка,И моя их терзает без целиВосковая, сухая рука…Верно, мало для счастия надоТем, кто нежен и любит светло,Что ни ревность, ни гнев, ни досадаМолодое не тронут чело.Тихий, тихий, и ласки не просит,Только долго глядит на меняИ с улыбкой блаженной выноситСтрашный бред моего забытья.
«Черная вилась дорога…»
Черная вилась дорога,Дождик моросил,Проводить меня немногоКто-то попросил.Согласилась, да забылаНа него взглянуть,А потом так странно былоВспомнить этот путь.Плыл туман, как фимиамыТысячи кадил.Спутник песенкой упрямоСердце бередил.Помню древние воротаИ конец пути –Там со мною шедший кто-тоМне сказал: «Прости…»Медный крестик дал мне в руки,Словно брат родной…И я всюду слышу звукиПесенки степной.Ах, я дома как не дома –Плачу и грущу.Отзовись, мой незнакомый,Я тебя ищу!
«Как люблю, как любила глядеть я…»
Как люблю, как любила глядеть яНа закованные берега,На балконы, куда столетьяНе ступала ничья нога.И воистину ты – столицаДля безумных и светлых нас;Но когда над Невою длитсяТот особенный, чистый часИ проносится ветер майскийМимо всех надводных колонн,Ты – как грешник, видящий райскийПеред смертью сладчайший сон…
«И мнится – голос человека…»
И мнится – голос человекаЗдесь никогда не прозвучит,Лишь ветер каменного векаВ ворота черные стучит.И мнится мне, что уцелелаПод этим небом я одна, –За то, что первая хотелаИспить смертельного вина.
РАЗЛУКА
Вечерний и наклонныйПередо мною путь.Вчера еще, влюбленный,Молил: «Не позабудь».А нынче только ветрыДа крики пастухов,Взволнованные кедрыУ чистых родников.
«Чернеет дорога приморского сада…»
Чернеет дорога приморского сада,Желты и свежи фонари.Я очень спокойная. Только не надоСо мною о нем говорить.Ты милый и верный, мы будем друзьями…Гулять, целоваться, стареть…И легкие месяцы будут над нами,Как снежные звезды, лететь.
«Не в лесу мы, довольно аукать, – …»
Не в лесу мы, довольно аукать, –Я насмешек таких не люблю…Что же ты не приходишь баюкатьУязвленную совесть мою?
У тебя заботы другие,У тебя другая жена…И глядит мне в глаза сухиеПетербургская весна.
Трудным кашлем, вечерним жаромНаградит по заслугам, убьет.На Неве под млеющим паромНачинается ледоход.
«Все обещало мне его:…»
Все обещало мне его:Край неба, тусклый и червонный,И милый сон под Рождество,И Пасхи ветер многозвонный,
И прутья красные лозы,И парковые водопады,И две большие стрекозыНа ржавом чугуне ограды.
И я не верить не могла,Что будет дружен он со мною,Когда по горным склонам шлаГорячей каменной тропою.
«Как невеста, получаю…»
Как невеста, получаюКаждый вечер по письму,Поздно ночью отвечаюДругу моему:
«Я гощу у смерти белойПо дороге в тьму.Зла, мой ласковый, не делайВ мире никому».
И стоит звезда большаяМежду двух стволов,Так спокойно обещаяИсполненье снов.
«Ведь где-то есть простая жизнь и свет…»
Ведь где-то есть простая жизнь и свет,Прозрачный, теплый и веселый…Там с девушкой через забор соседПод вечер говорит, и слышат только пчелыНежнейшую из всех бесед.
А мы живем торжественно и трудноИ чтим обряды наших горьких встреч,Когда с налету ветер безрассудныйЧуть начатую обрывает речь, –
Но ни на что не променяем пышныйГранитный город славы и беды,Широких рек сияющие льды,Бессолнечные, мрачные садыИ голос Музы еле слышный.
«Как площади эти обширны…»
Как площади эти обширны,Как гулки и круты мосты!Тяжелый, беззвездный и мирныйНад нами покров темноты.
И мы, словно смертные люди,По свежему снегу идем.Не чудо ль, что нынче пробудемМы час предразлучный вдвоем?
Безвольно слабеют колени,И кажется, нечем дышать…Ты – солнце моих песнопений,Ты – жизни моей благодать.
Вот черные зданья качнутся,И на землю я упаду, –Теперь мне не страшно очнутьсяВ моем деревенском саду.
«Когда в мрачнейшей из столиц…»
Когда в мрачнейшей из столицРукою твердой, но усталойНа чистой белизне страницЯ отречение писала,
И ветер в круглое окноВливался влажною струею, –Казалось, небо сожженоЧервонно-дымною зарею.
Я не взглянула на Неву,На озаренные граниты,И мне казалось – наявуТебя увижу, незабытый…
Но неожиданная ночьПокрыла город предосенний.Чтоб бегству моему помочь,Расплылись пепельные тени.
Я только крест с собой взяла,Тобою данный в день измены, –Чтоб степь полынная цвела,А ветры пели, как сирены.
И вот он на пустой стенеХранит меня от горьких бредней,И ничего не страшно мнеПрипомнить – даже день последний.
ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ
Закладка:
ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ
Н.В.Н.
Уже кленовые листыНа пруд слетают лебединый,И окровавлены кустыНеспешно зреющей рябины,
И ослепительно стройна,Поджав незябнущие ноги,На камне северном онаСидит и смотрит на дороги.
Я чувствовала смутный страхПред этой девушкой воспетой.Играли на ее плечахЛучи скудеющего света.
И как могла я ей проститьВосторг твоей хвалы влюбленной…Смотри, ей весело грустить,Такой нарядно обнаженной.
«Все мне видится Павловск холмистый…»
Н.В.Н.
Все мне видится Павловск холмистый,Круглый луг, неживая вода,Самый томный и самый тенистый,Ведь его не забыть никогда.
Как в ворота чугунные въедешь,Тронет тело блаженная дрожь,Не живешь, а ликуешь и бредишьИль совсем по-иному живешь.
Поздней осенью, свежий и колкий,Бродит ветер, безлюдию рад.В белом инее черные елкиНа подтаявшем снеге стоят.
И, исполненный жгучего бреда,Милый голос как песня звучит,И на медном плече КифаредаКрасногрудая птичка сидит.
«Вновь подарен мне дремотой…»
Вновь подарен мне дремотойНаш последний звездный рай –Город чистых водометов,Золотой Бахчисарай.
Там, за пестрою оградой,У задумчивой воды,Вспоминали мы с отрадойЦарскосельские сады,
И орла ЕкатериныВдруг узнали – это тот!Он слетел на дно долиныС пышных бронзовых ворот.
Чтобы песнь прощальной болиДольше в памяти жила,Осень смуглая в подолеКрасных листьев принесла
И посыпала ступени,Где прощалась я с тобойИ откуда в царство тениТы ушел, утешный мой.
«Бессмертник сух и розов. Облака…»
Бессмертник сух и розов. ОблакаНа свежем небе вылеплены грубо.Единственного в этом парке дубаЛиства еще бесцветна и тонка.
Лучи зари до полночи горят.Как хорошо в моем затворе тесном!О самом нежном, о всегда чудесномСо мной сегодня птицы говорят.
Я счастлива. Но мне всего милейЛесная и пологая дорога,Убогий мост, скривившийся немного,И то, что ждать осталось мало дней.
«Подошла. Я волненья не выдал…»
Подошла. Я волненья не выдал,Равнодушно глядя в окно.Села, словно фарфоровый идол,В позе, выбранной ею давно.
Быть веселой – привычное дело,Быть внимательной – это трудней…Или томная лень одолелаПосле мартовских пряных ночей?
Утомительный гул разговоров,Желтой люстры безжизненный зной,И мельканье искусных проборовНад приподнятой легкой рукой.
Улыбнулся опять собеседникИ с надеждой глядит на нее…Мой счастливый, богатый наследник,Ты прочти завещанье мое.
МАЙСКИЙ СНЕГ
Прозрачная ложится пеленаНа свежий дерн и незаметно тает.Жестокая, студеная веснаНалившиеся почки убивает.
И ранней смерти так ужасен вид,Что не могу на Божий мир глядеть я.Во мне печаль, которой царь ДавидПо-царски одарил тысячелетья.
«Зачем притворяешься ты…»
Зачем притворяешься тыТо ветром, то камнем, то птицей?Зачем улыбаешься тыМне с неба внезапной зарницей?
Не мучь меня больше, не тронь!Пусти меня к вещим заботам…Шатается пьяный огоньПо высохшим серым болотам.
И Муза в дырявом платкеПротяжно поет и уныло.В жестокой и юной тоскеЕе чудотворная сила.
ИЮЛЬ 1914
1
Пахнет гарью. Четыре неделиТорф сухой по болотам горит.Даже птицы сегодня не пели,И осина уже не дрожит.
Стало солнце немилостью Божьей,Дождик с Пасхи полей не кропил.Приходил одноногий прохожийИ один на дворе говорил:
«Сроки страшные близятся. СкороСтанет тесно от свежих могил.Ждите глада, и труса, и мора,И затменья небесных светил.
Только нашей земли не разделитНа потеху себе супостат:Богородица белый расстелетНад скорбями великими плат».
Можжевельника запах сладкийОт горящих лесов летит.Над ребятами стонут солдатки,Вдовий плач по деревне звенит.
Не напрасно молебны служились,О дожде тосковала земля:Красной влагой тепло окропилисьЗатоптанные поля.
Низко, низко небо пустое,И голос молящего тих:«Ранят тело твое пресвятое,Мечут жребий о ризах твоих».
«Пустых небес прозрачное стекло…»
Пустых небес прозрачное стекло,Большой тюрьмы белесое строеньеИ хода крестного торжественное пеньеНад Волховом, синеющим светло.
Сентябрьский вихрь, листы с березы свеяв,Кричит и мечется среди ветвей,А город помнит о судьбе своей:Здесь Марфа правила и правил Аракчеев.
«Тот голос, с тишиной великой споря…»
Тот голос, с тишиной великой споря,Победу одержал над тишиной.Во мне еще, как песня или горе,Последняя зима перед войной.
Белее сводов Смольного собора,Таинственней, чем пышный Летний сад,Она была. Не знали мы, что скороВ тоске предельной поглядим назад.
МОЛИТВА
Дай мне горькие годы недуга,Задыханья, бессонницу, жар,Отыми и ребенка, и друга,И таинственный песенный дар –Так молюсь за Твоей литургиейПосле стольких томительных дней,Чтобы туча над темной РоссиейСтала облаком в славе лучей.
«Мы не умеем прощаться…»
Мы не умеем прощаться, –Все бродим плечо к плечу.Уже начинает смеркаться,Ты задумчив, а я молчу.
В церковь войдем, увидимОтпеванье, крестины, брак,Не взглянув друг на друга, выйдем…Отчего всё у нас не так?
Или сядем на снег примятыйНа кладбище, легко вздохнем,И ты палкой чертишь палаты,Где мы будем всегда вдвоем.
«Столько раз я проклинала…»
Столько раз я проклиналаЭто небо, эту землю,Этой мельницы замшелойТяжко машущие руки!А во флигеле покойник,Прям и сед, лежит на лавке,Как тому назад три года.Так же мыши книги точат,Так же влево пламя клонитСтеариновая свечка.И поет, поет постылыйБубенец нижегородскийНезатейливую песнюО моем веселье горьком.А раскрашенные яркоПрямо стали георгиныВдоль серебряной дорожки,Где улитки и полынь.Так случилось: заточеньеСтало родиной второю,А о первой я не смеюИ в молитве вспоминать.
«Ни в лодке, ни в телеге…»
Ни в лодке, ни в телегеНельзя попасть сюда.Стоит на гиблом снегеГлубокая вода;Усадьбу осаждаетУже со всех сторон…Ах! близко изнываетТакой же Робинзон.Пойдет взглянуть на сани,На лыжи, на коня,А после на диванеСидит и ждет меняИ шпорою короткойРвет коврик пополам.Теперь улыбки кроткойНе видеть зеркалам.
«Вижу, вижу лунный лук…»
Вижу, вижу лунный лукСквозь листву густых ракит,Слышу, слышу ровный стукНеподкованных копыт.
Что? И ты не хочешь спать,В год не мог меня забыть,Не привык свою кроватьТы пустою находить?
Не с тобой ли говорюВ остром крике хищных птиц,Не в твои ль глаза смотрюС белых, матовых страниц?
Что же кружишь, словно вор,У затихшего жилья?Или помнишь уговорИ живую ждешь меня?
Засыпаю. В душный мракМесяц бросил лезвие.Снова стук. То бьется такСердце теплое мое.
«Бесшумно ходили по дому…»
Бесшумно ходили по дому,Не ждали уже ничего.Меня привезли к больному,И я не узнала его.
Он сказал: «Теперь слава Богу, –И еще задумчивей стал. –Давно мне пора в дорогу,Я только тебя поджидал.
Так меня ты в бреду тревожишь,Все слова твои берегу.Скажи: ты простить не можешь?»И я сказала: «Могу».
Казалось, стены сиялиОт пола до потолка.На шелковом одеялеСухая лежала рука.
А закинутый профиль хищныйСтал так страшно тяжел и груб,И было дыханья не слышноУ искусанных темных губ.
Но вдруг последняя силаВ синих глазах ожила:«Хорошо, что ты отпустила,Не всегда ты доброй была».
И стало лицо моложе,Я опять узнала егоИ сказала: «Господи Боже,Прими раба Твоего».
«Так раненого журавля…»
Закладка:
«Так раненого журавля…»
Так раненого журавляЗовут другие: курлы, курлы!Когда осенние поляИ рыхлы, и теплы…
И я, больная, слышу зов,Шум крыльев золотыхИз плотных низких облаковИ зарослей густых:
«Пора лететь, пора лететьНад полем и рекой,Ведь ты уже не можешь петьИ слезы со щеки стеретьОслабнувшей рукой».
«Буду тихо на погосте…»
Буду тихо на погостеПод доской дубовой спать,Будешь, милый, к маме в гостиВ вокресенье прибегать –Через речку и по горке,Так что взрослым не догнать,Издалека, мальчик зоркий,Будешь крест мой узнавать.Знаю, милый, можешь малоОбо мне припоминать:Не бранила, не ласкала,Не водила причащать.
«Приду туда, и отлетит томленье…»
Приду туда, и отлетит томленье.Мне ранние приятны холода.Таинственные, темные селенья –Хранилища молитвы и труда.
Спокойной и уверенной любовиНе превозмочь мне к этой стороне:Ведь капелька новогородской кровиВо мне – как льдинка в пенистом вине.
И этого никак нельзя поправить,Не растопил ее великий зной,И что бы я ни начинала славить –Ты, тихая, сияешь предо мной.
«Стал мне реже сниться, слава Богу…»
Стал мне реже сниться, слава Богу,Больше не мерещится везде.Лег туман на белую дорогу,Тени побежали по воде.
И весь день не замолкали звоныНад простором вспаханной земли,Здесь всего сильнее от ИоныКолокольни лаврские вдали.
Подстригаю на кустах сирениВетки те, что ныне отцвели;По валам старинных укрепленийДва монаха медленно прошли.
Мир родной, понятный и телесныйДля меня, незрячей, оживи.Исцелил мне душу Царь НебесныйЛедяным покоем нелюбви.
«Будем вместе, милый, вместе…»
Будем вместе, милый, вместе,Знают все, что мы родные,А лукавые насмешки,Как бубенчик отдаленный,И обидеть нас не могут,И не могут огорчить.
Где венчались мы – не помним,Но сверкала эта церковьТем неистовым сияньем,Что лишь ангелы умеютВ белых крыльях приносить.
А теперь пора такая,Страшный год и страшный город.Как же можно разлучитьсяМне с тобой, тебе со мной?
ПАМЯТИ 19 ИЮЛЯ 1914
Мы на сто лет состарились, и этоТогда случилось в час один:Короткое уже кончалось лето,Дымилось тело вспаханных равнин.
Вдруг запестрела тихая дорога,Плач полетел, серебряно звеня…Закрыв лицо, я умоляла БогаДо первой битвы умертвить меня.
Из памяти, как груз отныне лишний,Исчезли тени песен и страстей.Ей – опустевшей – приказал ВсевышнийСтать страшной книгой грозовых вестей.
«Перед весной бывают дни такие…»
Перед весной бывают дни такие:Под плотным снегом отдыхает луг,Шумят деревья весело-сухие,И теплый ветер нежен и упруг.И легкости своей дивится тело,И дома своего не узнаешь,А песню ту, что прежде надоела,Как новую, с волнением поешь.
«То пятое время года…»
То пятое время года,Только его славословь.Дыши последней свободой,Оттого что это – любовь.Высоко небо взлетело,Легки очертанья вещей,И уже не празднует телоГодовщину грусти своей.
«Выбрала сама я долю…»
Выбрала сама я долюДругу сердца моего:Отпустила я на волюВ Благовещенье его.Да вернулся голубь сизый,Бьется крыльями в стекло.Как от блеска дивной ризы,Стало в горнице светло.
СОН
Я знала, я снюсь тебе,Оттого не могла заснуть.Мутный фонарь голубелИ мне указывал путь.
Ты видел царицын сад,Затейливый белый дворецИ черный узор оградУ каменных гулких крылец.
Ты шел, не зная пути,И думал: «Скорей, скорей,О, только б ее найти,Не проснуться до встречи с ней».
А сторож у красных воротОкликнул тебя: «Куда!»Хрустел и ломался лед,Под ногами чернела вода.
«Это озеро, – думал ты, –На озере есть островок…»И вдруг из темнотыПоглядел голубой огонек.
В жестком свете скудного дняПроснувшись, ты застоналИ в первый раз меняПо имени громко назвал.
БЕЛЫЙ ДОМ
Морозное солнце. С парадаИдут и идут войска.Я полдню январскому рада,И тревога моя легка.
Здесь помню каждую веткуИ каждый силуэт.Сквозь инея белую сеткуМалиновый каплет свет.
Здесь дом был почти что белый,Стеклянное крыльцо.Столько раз рукой помертвелойЯ держала звонок-кольцо.
Столько раз… Играйте, солдаты,А я мой дом отыщу,Узнаю по крыше покатой,По вечному плющу.
Но кто его отодвинул,В чужие унес городаИли из памяти вынулНавсегда дорогу туда…
Волынки вдали замирают,Снег летит, как вишневый цвет…И, видно, никто не знает,Что белого дома нет.
«Широк и желт вечерний свет…»
Широк и желт вечерний свет,Нежна апрельская прохлада.Ты опоздал на много лет,Но все-таки тебе я рада.
Сюда ко мне поближе сядь,Гляди веселыми глазами:Вот эта синяя тетрадь –С моими детскими стихами.
Прости, что я жила скорбяИ солнцу радовалась мало.Прости, прости, что за тебяЯ слишком многих принимала.
«Я не знаю, ты жив или умер…»
Я не знаю, ты жив или умер, –На земле тебя можно искатьИли только в вечерней думеПо усопшем светло горевать.
Все тебе: и молитва дневная,И бессонницы млеющий жар,И стихов моих белая стая,И очей моих синий пожар.
Мне никто сокровенней не был,Так меня никто не томил,Даже тот, кто на муку предал,Даже тот, кто ласкал и забыл.
«Нет, царевич, я не та…»
Нет, царевич, я не та,Кем меня ты видеть хочешь,И давно мои устаНе целуют, а пророчат.
Не подумай, что в бредуИ замучена тоскою,Громко кличу я беду:Ремесло мое такое.
А умею научить,Чтоб нежданное случилось,Как навеки приручитьТу, что мельком полюбилась.
Славы хочешь? – у меняПопроси тогда совета,Только это – западня,Где ни радости, ни света.
Ну, теперь иди домойДа забудь про нашу встречу,А за грех твой, милый мой,Я пред Господом отвечу.
«Из памяти твоей я выну этот день…»
Из памяти твоей я выну этот день,Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный:Где видел я персидскую сирень,И ласточек, и домик деревянный?
О, как ты часто будешь вспоминатьВнезапную тоску неназванных желанийИ в городах задумчивых искатьТу улицу, которой нет на плане!
При виде каждого случайного письма,При звуке голоса за приоткрытой дверьюТы будешь думать: «Вот она самаПришла на помощь моему неверью».
«Не хулил меня, не славил…»
Не хулил меня, не славил,Как друзья и как враги.Только душу мне оставилИ сказал: побереги.
И одно меня тревожит:Если он теперь умрет,Ведь ко мне Архангел БожийЗа душой его придет.
Как тогда ее я спрячу,Как от Бога утаю?Та, что так поет и плачет,Быть должна в Его раю.
«Там тень моя осталась и тоскует…»
Там тень моя осталась и тоскует,Все в той же синей комнате живет,Гостей из города за полночь ждетИ образок эмалевый целует.И в доме не совсем благополучно:Огонь зажгут, а все-таки темно…Не оттого ль хозяйке новой скучно,Не оттого ль хозяин пьет виноИ слышит, как за тонкою стеноюПришедший гость беседует со мною?
«Двадцать первое. Ночь. Понедельник…»
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.Очертанья столицы во мгле.Сочинил же какой-то бездельник,Что бывает любовь на земле.
И от лености или со скукиВсе поверили, так и живут:Ждут свиданий, боятся разлукиИ любовные песни поют.
Но иным открывается тайна,И почиет на них тишина…Я на это наткнулась случайноИ с тех пор все как будто больна.
«Небо мелкий дождик сеет…»
Закладка:
«Там тень моя осталась и тоскует…»
Там тень моя осталась и тоскует,Все в той же синей комнате живет,Гостей из города за полночь ждетИ образок эмалевый целует.И в доме не совсем благополучно:Огонь зажгут, а все-таки темно…Не оттого ль хозяйке новой скучно,Не оттого ль хозяин пьет виноИ слышит, как за тонкою стеноюПришедший гость беседует со мною?
«Двадцать первое. Ночь. Понедельник…»
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.Очертанья столицы во мгле.Сочинил же какой-то бездельник,Что бывает любовь на земле.
И от лености или со скукиВсе поверили, так и живут:Ждут свиданий, боятся разлукиИ любовные песни поют.
Но иным открывается тайна,И почиет на них тишина…Я на это наткнулась случайноИ с тех пор все как будто больна.
«Небо мелкий дождик сеет…»
Небо мелкий дождик сеетНа зацветшую сирень.За окном крылами веетБелый, белый Духов день.
Нынче другу возвратитьсяИз-за моря – крайний срок.Все мне дальний берег снится,Камни, башни и песок.
На одну из этих башенЯ взойду, встречая свет…Да в стране болот и пашенИ в помине башен нет.
Только сяду на пороге,Там еще густая тень.Помоги моей тревоге,Белый, белый Духов день!
«Не тайны и не печали…»
Не тайны и не печали,Не мудрой воли судьбы –Эти встречи всегда оставлялиВпечатление борьбы.
Я, с утра угадав минуту,Когда ты ко мне войдешь,Ощущала в руках согнутыхСлабо колющую дрожь.
И сухими пальцами мялаПеструю скатерть стола…Я тогда уже понимала,Как эта земля мала.
МИЛОМУ
Голубя ко мне не присылай,Писем беспокойных не пиши,Ветром мартовским в лицо не вей.Я вошла вчера в зеленый рай,Где покой для тела и душиПод шатром тенистых тополей.
И отсюда вижу городок,Будки и казармы у дворца,Надо льдом китайский желтый мост.Третий час меня ты ждешь – продрог,А уйти не можешь от крыльцаИ дивишься, сколько новых звезд.
Серой белкой прыгну на ольху,Ласочкой пугливой пробегу,Лебедью тебя я стану звать,Чтоб не страшно было женихуВ голубом кружащемся снегуМертвую невесту поджидать.
«Как белый камень в глубине колодца…»
Как белый камень в глубине колодца,Лежит во мне одно воспоминанье.Я не могу и не хочу бороться:Оно – веселье и оно – страданье.
Мне кажется, что тот, кто близко взглянетВ мои глаза, его увидит сразу.Печальней и задумчивее станетВнимающего скорбному рассказу.
Я ведаю, что боги превращалиЛюдей в предметы, не убив сознанья,Чтоб вечно жили дивные печали.Ты превращен в мое воспоминанье.
«Первый луч – благословенье Бога …»
Первый луч – благословенье Бога –По лицу любимому скользнул,И дремавший побледнел немного,Но еще покойнее уснул.
Верно, поцелуем показаласьТеплота небесного луча…Так давно губами я касаласьМилых губ и смуглого плеча…
А теперь, усопших бестелесней,В неутешном странствии моем,Я к нему влетаю только песнейИ ласкаюсь утренним лучом.
«Лучше б мне частушки задорно выкликать…»
Лучше б мне частушки задорно выкликать,А тебе на хриплой гармонике играть,
И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,Потерять бы ленту из тугой косы.
Лучше б мне ребеночка твоего качать,А тебе полтинник в сутки выручать,
И ходить на кладбище в поминальный деньДа смотреть на белую Божию сирень.
«Мне не надо счастья малого…»
Мне не надо счастья малого,Мужа к милой провожуИ, довольного, усталого,Спать ребенка уложу.
Снова мне в прохладной горницеБогородицу молить…Трудно, трудно жить затворницей,Да трудней веселой быть.
Только б сон приснился пламенный,Как войду в нагорный храм,Пятиглавый, белый, каменный,По запомненным тропам.
«Еще весна таинственная млела…»
Еще весна таинственная млела,Блуждал прозрачный ветер по горам,И озеро глубокое синело –Крестителя нерукотворный храм.
Ты был испуган нашей первой встречей,А я уже молилась о второй,И вот сегодня снова жаркий вечер, –Как низко солнце стало над горой…
Ты не со мной, но это не разлука:Мне каждый миг – торжественная весть.Я знаю, что в тебе такая мука,Что ты не можешь слова произнесть.
«Город сгинул, последнего дома…»
Город сгинул, последнего домаКак живое взглянуло окно…Это место совсем незнакомо,Пахнет гарью, и в поле темно.
Но когда грозовую завесуНерешительный месяц рассек,Мы увидели: на гору, к лесуПробирался хромой человек.
Было страшно, что он обгоняетТройку сытых, веселых коней,Постоит и опять ковыляетПод тяжелою ношей своей.
Мы заметить почти не успели,Как он возле кибитки возник.Словно звезды глаза голубели,Освещая измученный лик.
Я к нему протянула ребенка,Поднял руку со следом оковИ промолвил мне благостно-звонко:«Будет сын твой и жив и здоров!»
Не бывать тебе в живых
Анна Ахматова. Художник Ю. Анненков. 1921 г.
«Сразу стало тихо в доме…»
Сразу стало тихо в доме,Облетел последний мак,Замерла я в долгой дремеИ встречаю ранний мрак.
Плотно заперты ворота,Вечер черен, ветер тих.Где веселье, где забота,Где ты, ласковый жених?
Не нашелся тайный перстень,Прождала я много дней,Нежной пленницею песняУмерла в груди моей.
«Ты – отступник: за остров зеленый…»
Ты – отступник: за остров зеленыйОтдал, отдал родную страну,Наши песни, и наши иконы,И над озером тихим сосну.
Для чего ты, лихой ярославец,Коль еще не лишился ума,Загляделся на рыжих красавицИ на пышные эти дома?
Так теперь и кощунствуй, и чванься,Православную душу губи,В королевской столице останьсяИ свободу свою полюби.
Для чего ж ты приходишь и стонешьПод высоким окошком моим?Знаешь сам, ты и в море не тонешь,И в смертельном бою невредим.
Да, не страшны ни море, ни битвыТем, кто сам потерял благодать.Оттого-то во время молитвыПопросил ты тебя поминать.
«Просыпаться на рассвете…»
Просыпаться на рассветеОттого, что радость душит,И глядеть в окно каютыНа зеленую волну,Иль на палубе в ненастье,В мех закутавшись пушистый,Слушать, как стучит машина,И не думать ни о чем,Но, предчувствуя свиданьеС тем, кто стал моей звездою,От соленых брызг и ветраС каждым часом молодеть.
«И в тайную дружбу с высоким…»
И в тайную дружбу с высоким,Как юный орел, темноглазым,Я, словно в цветник предосенний,Походкою легкой вошла.Там были последние розы,И месяц прозрачный качалсяНа серых, густых облаках…
«Словно ангел, возмутивший воду…»
Словно ангел, возмутивший воду,Ты взглянул тогда в мое лицо,Возвратил и силу, и свободу,А на память чуда взял кольцо.Мой румянец жаркий и недужныйСтерла богомольная печаль.Памятным мне будет месяц вьюжный,Северный встревоженный февраль.
«Когда о горькой гибели моей…»
Когда о горькой гибели моейВесть поздняя его коснется слуха,Не станет он ни строже, ни грустней,Но, побледневши, улыбнется сухо.И сразу вспомнит зимний небосклонИ вдоль Невы несущуюся вьюгу,И сразу вспомнит, как поклялся онБеречь свою восточную подругу.
«Пленник чужой! Мне чужого не надо…»
Пленник чужой! Мне чужого не надо,Я и своих-то устала считать.Так отчего же такая отрадаЭти вишневые видеть уста?
Пусть он меня и хулит, и бесславит,Слышу в словах его сдавленный стон.Нет, он меня никогда не заставитДумать, что страстно в другую влюблен.
И никогда не поверю, что можноПосле небесной и тайной любвиСнова смеяться и плакать тревожноИ проклинать поцелуи мои.
«Я спросила у кукушки…»
Закладка:
«Я спросила у кукушки…»
Я спросила у кукушки,Сколько лет я проживу…Сосен дрогнули верхушки,Желтый луч упал в траву.Но ни звука в чаще свежей…Я иду домой,И прохладный ветер нежитЛоб горячий мой.
«По неделе ни слова ни с кем не скажу…»
По неделе ни слова ни с кем не скажу,Все на камне у моря сижу,И мне любо, что брызги зеленой волны,Словно слезы мои, солоны.Были весны и зимы, да что-то однаМне запомнилась только весна.Стали ночи теплее, подтаивал снег,Вышла я поглядеть на луну,И спросил меня тихо чужой человек,Между сосенок встретив одну:«Ты не та ли, кого я повсюду ищу,О которой с младенческих лет,Как о милой сестре, веселюсь и грущу?»Я чужому ответила: «Нет!»А как свет поднебесный его озарил,Я дала ему руки мои,И он перстень таинственный мне подарил,Чтоб меня уберечь от любви.И назвал мне четыре приметы страны,Где мы встретиться снова должны:Море, круглая бухта, высокий маяк,А всего непременней – полынь…И как жизнь началась, пусть и кончится так.Я сказала, что знаю: аминь!
«В каждых сутках есть такой…»
В каждых сутках есть такойСмутный и тревожный час.Громко говорю с тоской,Не раскрывши сонных глаз,И она стучит, как кровь,Как дыхание тепла,Как счастливая любовь,Рассудительна и зла.
«Земная слава как дым…»
Земная слава как дым,Не этого я просила.Любовникам всем моимЯ счастие приносила.Один и сейчас живой,В свою подругу влюбленный,И бронзовым стал другойНа площади оснеженной.
«Это просто, это ясно…»
Это просто, это ясно,Это всякому понятно,Ты меня совсем не любишь,Не полюбишь никогда.Для чего же так тянутьсяМне к чужому человеку,Для чего же каждый вечерМне молиться за тебя?Для чего же, бросив другаИ кудрявого ребенка,Бросив город мой любимыйИ родную сторону,Черной нищенкой скитаюсьПо столице иноземной?О, как весело мне думать,Что тебя увижу я!
«Я слышу иволги всегда печальный голос…»
Я слышу иволги всегда печальный голосИ лета пышного приветствую ущерб,А к колосу прижатый тесно колосС змеиным свистом срезывает серп.
И стройных жниц короткие подолы,Как флаги в праздник, по ветру летят.Теперь бы звон бубенчиков веселых,Сквозь пыльные ресницы долгий взгляд.
Не ласки жду я, не любовной лестиВ предчувствии неотвратимой тьмы,Но приходи взглянуть на рай, где вместеБлаженны и невинны были мы.
«Как страшно изменилось тело…»
Как страшно изменилось тело,Как рот измученный поблек!Я смерти не такой хотела,Не этот назначала срок.Казалось мне, что туча с тучейСшибется где-то в вышинеИ молнии огонь летучий,И голос радости могучей,Как ангелы, сойдут ко мне.
«Я окошка не завесила…»
Я окошка не завесила,Прямо в горницу гляди.Оттого мне нынче весело,Что не можешь ты уйти.Называй же беззаконницей,Надо мной глумись со зла:Я была твоей бессонницей,Я тоской твоей была.
«Эта встреча никем не воспета…»
Эта встреча никем не воспета,И без песен печаль улеглась.Наступило прохладное лето,Словно новая жизнь началась.
Сводом каменным кажется небо,Уязвленное желтым огнем,И нужнее насущного хлебаМне единое слово о нем.
Ты, росой окропляющий травы,Вестью душу мою оживи, –Не для страсти, не для забавы,Для великой земной любви.
«И вот одна осталась я…»
И вот одна осталась яСчитать пустые дни.О вольные мои друзья,О лебеди мои!
И песней я не скличу вас,Слезами не верну.Но вечером в печальный часВ молитве помяну.
Настигнут смертною стрелой,Один из вас упал,И черным вороном другой,Меня целуя, стал.
Но так бывает: раз в году,Когда растает лед,В Екатеринином садуСтою у чистых вод
И слышу плеск широких крылНад гладью голубой.Не знаю, кто окно раскрылВ темнице гробовой.
«Почернел, искривился бревенчатый мост…»
Почернел, искривился бревенчатый мост,И стоят лопухи в человеческий рост,И крапивы дремучей поют леса,Что по ним не пройдет, не блеснет коса.Вечерами над озером слышен вздох,И по стенам расползся корявый мох.
Я встречала тамДвадцать первый год.Сладок был устамЧерный душный мед.
Сучья рвали мнеПлатья белый шелк,На кривой соснеСоловей не молк.
На условный крикВыйдет из норы,Словно леший дик,А нежней сестры.
На гору бегом,Через речку вплавь,Да зато потомНе скажу: оставь.
«Тот август, как желтое пламя…»
Тот август, как желтое пламя,Пробившееся сквозь дым,Тот август поднялся над нами,Как огненный серафим.
И в город печали и гневаИз тихой Карельской землиМы двое – воин и дева –Студеным утром вошли.
Что сталось с нашей столицей,Кто солнце на землю низвел?Казался летящей птицейНа штандарте черный орел.
На дикий лагерь похожимСтал город пышных смотров,Слепило глаза прохожимСверканье пик и штыков.
И серые пушки гремелиНа Троицком гулком мосту,А липы еще зеленелиВ таинственном Летнем саду.
И брат мне сказал: «НасталиДля меня великие дни.Теперь ты наши печалиИ радость одна храни».
Как будто ключи оставилХозяйке усадьбы своей,А ветер восточный славилКовыли приволжских степей.
ПРИЗРАК
Зажженных рано фонарейШары висячие скрежещут,Все праздничнее, все светлейСнежинки, пролетая, блещут.
И, ускоряя ровный бег,Как бы в предчувствии погони,Сквозь мягко падающий снегПод синей сеткой мчатся кони.
И раззолоченный гайдукСтоит недвижно за санями,И странно царь глядит вокругПустыми светлыми глазами.
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ
1
Да, я любила их, те сборища ночные,На маленьком столе стаканы ледяные,Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,Камина красного тяжелый, зимний жар,Веселость едкую литературной шуткиИ друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.
2
Соблазна не было. Соблазн в тиши живет,Он постника томит, святителя гнететИ в полночь майскую над молодой черницейКричит истомно раненой орлицей.А сим распутникам, сим грешницамлюбезнымНеведомо объятье рук железных.
3
Не оттого ль, уйдя от легкости проклятой,Смотрю взволнованно на темные палаты?Уже привыкшая к высоким, чистым звонам,Уже судимая не по земным законам,Я, как преступница, еще влекусь туда,На место казни долгой и стыда.И вижу дивный град, и слышу голос милый,Как будто нет еще таинственной могилы,Где у креста, склонясь, в жары и холода,Должна я ожидать последнего суда.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Далеко в лесу огромном,Возле синих рек,Жил с детьми в избушке темнойБедный дровосек.
Младший сын был ростом с пальчик, –Как тебя унять,Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,Я дурная мать.
Долетают редко вестиК нашему крыльцу.Подарили белый крестикТвоему отцу.
Было горе, будет горе,Горю нет конца,Да хранит святой ЕгорийТвоего отца.
«Чем хуже этот век предшествующих? Разве…»
Чем хуже этот век предшествующих? РазвеТем, что в чаду печали и тревогОн к самой черной прикоснулся язве,Но исцелить ее не мог.
Еще на западе земное солнце светитИ кровли городов в его лучах блестят,А здесь уж белая дома крестами метитИ кличет воронов, и вороны летят.
«Теперь никто не станет слушать песен…»
Теперь никто не станет слушать песен.Предсказанные наступили дни.Моя последняя, мир больше не чудесен,Не разрывай мне сердца, не звени.
Еще недавно ласточкой свободнойСвершала ты свой утренний полет,А ныне станешь нищенкой голодной,Не достучишься у чужих ворот.
«По твердому гребню сугроба…»
Закладка:
«Теперь никто не станет слушать песен…»
Теперь никто не станет слушать песен.Предсказанные наступили дни.Моя последняя, мир больше не чудесен,Не разрывай мне сердца, не звени.
Еще недавно ласточкой свободнойСвершала ты свой утренний полет,А ныне станешь нищенкой голодной,Не достучишься у чужих ворот.
«По твердому гребню сугроба…»
По твердому гребню сугробаВ твой белый, таинственный дом,Такие притихшие оба,В молчании нежном идем.И слаще всех песен пропетыхМне этот исполненный сон,Качание веток задетыхИ шпор твоих легонький звон.
НОЧЬЮ
Стоит на небе месяц, чуть живой,Средь облаков струящихся и мелких,И у дворца угрюмый часовойГлядит, сердясь, на башенные стрелки.
Идет домой неверная жена,Ее лицо задумчиво и строго,А верную в тугих объятьях снаСжигает негасимая тревога.
Что мне до них? Семь дней тому назад,Вздохнувши, я прости сказала миру.Но душно там, и я пробралась в садВзглянуть на звезды и потрогать лиру.
«Течет река неспешно по долине…»
Течет река неспешно по долине,Многооконный на пригорке дом.А мы живем как при Екатерине:Молебны служим, урожая ждем.Перенеся двухдневную разлуку,К нам едет гость вдоль нивы золотой,Целует бабушке в гостиной рукуИ губы мне на лестнице крутой.
«Мне голос был. Он звал утешно…»
Мне голос был. Он звал утешно,Он говорил: «Иди сюда,Оставь свой край глухой и грешный,Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,Из сердца выну черный стыд,Я новым именем покроюБоль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойноРуками я замкнула слух,Чтоб этой речью недостойнойНе осквернился скорбный дух.
БЕЖЕЦК
Там белые церкви и звонкий, светящийся лед,Там милого сына цветут васильковые очи.Над городом древним алмазные русские ночиИ серп поднебесный желтее, чем липовый мед.
Там вьюги сухие взлетают с заречных полейИ люди, как ангелы, Божьему празднику рады,Прибрали светлицу, зажгли у киота лампады,И Книга Благая лежит на дубовом столе.
Там строгая память, такая скупая теперь,Свои терема мне открыла с глубоким поклоном;Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь…И город был полон веселымрождественским звоном.
ПРЕДСКАЗАНИЕ
Видел я тот венец златокованный…Не завидуй такому венцу!Оттого, что и сам он ворованный,И тебе он совсем не к лицу.Туго согнутой веткой терновоюМой венец на тебе заблестит.Ничего, что росою багровоюОн изнеженный лоб освежит.
ДРУГОЙ ГОЛОС
1
Я с тобой, мой ангел, не лукавил,Как же вышло, что тебя оставилЗа себя заложницей в неволеВсей земной непоправимой боли?Под мостами полыньи дымятся,Над кострами искры золотятся,Грузный ветер окаянно воет,И шальная пуля за НевоюИщет сердце бедное твое.И одна в дому оледенелом,Белая, лежишь в сиянье белом,Славя имя горькое мое.
2
В тот давний год, когда зажглась любовь,Как крест престольный, в сердце обреченном,Ты кроткою голубкой не прильнулаК моей груди, но коршуном когтила.Изменой первою, вином проклятьяТы напоила друга своего.Но час настал в зеленые глазаТебе глядеться, у жестоких губМолить напрасно сладостного дараИ клятв таких, каких ты не слыхала,
Каких еще никто не произнес.Так отравивший воду родникаДля вслед за ним идущего в пустынеСам заблудился и, возжаждав сильно,Источника во мраке не узнал.Он гибель пьет, прильнув к воде прохладной,Но гибелью ли жажду утолить?
«Сказал, что у меня соперниц нет…»
Сказал, что у меня соперниц нет.Я для него не женщина земная,А солнца зимнего утешный светИ песня дикая родного края.Когда умру, не станет он грустить,Не крикнет, обезумевши: «Воскресни!»Но вдруг поймет, что невозможно житьБез солнца телу и душе без песни.
…А что теперь?
«Земной отрадой сердца не томи…»
Земной отрадой сердца не томи,Не пристращайся ни к жене, ни к дому,У своего ребенка хлеб возьми,Чтобы отдать его чужому.
И будь слугой смиреннейшим того,Кто был твоим кромешным супостатом,И назови лесного зверя братом,И не проси у Бога ничего.
ЧЕРНЫЙ СОН
1
Косноязычно славивший меняЕще топтался на краю эстрады.От дыма сизого и тусклого огняМы все уйти, конечно, были рады.
Но в путаных словах вопрос зажжен,Зачем не стала я звездой любовной,И стыдной болью был преображенНад нами лик жестокий и бескровный.
Люби меня, припоминай и плачь!Все плачущие не равны ль пред Богом?Мне снится, что меня ведет палачПо голубым предутренним дорогам.
2
Ты всегда таинственный и новый,Я тебе послушней с каждым днем.Но любовь твоя, о друг суровый,Испытание железом и огнем.
Запрещаешь петь и улыбаться,А молиться запретил давно.Только б мне с тобою не расстаться,Остальное все равно!
Так, земле и небесам чужая,Я живу и больше не пою,Словно ты у ада и у раяОтнял душу вольную мою.
3
От любви твоей загадочной,Как от боли, в крик кричу,Стала желтой и припадочной,Еле ноги волочу.
Новых песен не насвистывай, –Песней долго ль обмануть,Но когти, когти неистовейМне чахоточную грудь,
Чтобы кровь из горла хлынулаПоскорее на постель,Чтобы смерть из сердца вынулаНавсегда проклятый хмель.
4
Проплывают льдины, звеня,Небеса безнадежно бледны.Ах, за что ты караешь меня,Я не знаю моей вины.
Если надо – меня убей,Но не будь со мною суров.От меня не хочешь детейИ не любишь моих стихов.
Все по-твоему будет: пусть!Обету верна своему,Отдала тебе жизнь, но грустьЯ в могилу с собой возьму.
5
ТРЕТИЙ ЗАЧАТЬЕВСКИЙ
Переулочек, переул…Горло петелькой затянул.
Тянет свежесть с Москва-реки,В окнах теплятся огоньки.
Покосился гнилой фонарь –С колокольни идет звонарь…
Как по левой руке – пустырь,А по правой руке – монастырь,
А напротив – высокий клен,Красным заревом обагрен.
Мне бы тот найти образок,Оттого что мой близок срок.
Мне бы снова мой черный платок,Мне бы невской воды глоток.
6
Тебе покорной? Ты сошел с ума!Покорна я одной Господней воле.Я не хочу ни трепета, ни боли,Мне муж – палач, а дом его – тюрьма.
Но видишь ли! Ведь я пришла сама…Декабрь рождался, ветры выли в поле,И было так светло в твоей неволе,А за окошком сторожила тьма.
Так птица о прозрачное стеклоВсем телом бьется в зимнее ненастье,И кровь пятнает белое крыло.
Теперь во мне спокойствие и счастье.Прощай, мой тихий, ты мне вечно милЗа то, что в дом свой странницу пустил.
«Что ты бродишь, неприкаянный…»
Что ты бродишь, неприкаянный,Что глядишь ты не дыша?Верно, понял: крепко спаянаНа двоих одна душа.Будешь, будешь мной утешенным,Как не снилось никому,А обидишь словом бешеным –Станет больно самому.
«Веет ветер лебединый…»
Веет ветер лебединый,Небо синее в крови.Наступают годовщиныПервых дней твоей любви.
Ты мои разрушил чары,Годы плыли как вода.Отчего же ты не старый,А такой, как был тогда?
Даже звонче голос нежный,Только времени крылоОсенило славой снежнойБезмятежное чело.
«Ангел, три года хранивший меня…»
Ангел, три года хранивший меня,Вознесся в лучах и огне,Но жду терпеливо сладчайшего дня,Когда он вернется ко мне.
Как щеки запали, бескровны уста,Лица не узнать моего;Ведь я не прекрасная больше, не та,Что песней смутила его.
Давно на земле ничего не боюсь,Прощальные помня слова.Я в ноги ему, как войдет, поклонюсь,А прежде кивала едва.
«Шепчет: „Я не пожалею“…»
Закладка:
«Шепчет: „Я не пожалею“…»
Шепчет: «Я не пожалеюДаже то, что так люблю, –Или будь совсем моею,Или я тебя убью».Надо мной жужжит, как овод,Непрестанно столько днейЭтот самый скучный доводЧерной ревности твоей.Горе душит – не задушит,Вольный ветер слезы сушит,А веселье, чуть погладит,Сразу с бедным сердцем сладит.
«Слух чудовищный бродит по городу…»
Слух чудовищный бродит по городу,Забирается в домы, как тать.Уж не сказку ль про Синюю БородуПеред тем, как засну, почитать?
Как седьмая всходила на лестницу,Как сестру молодую звала,Милых братьев иль страшную вестницу,Затаивши дыханье, ждала…
Пыль взметается тучею снежною,Скачут братья на замковый двор,И над шеей безвинной и нежноюНе подымется скользкий топор.
Этой сказочкой нынче утешена,Я, наверно, спокойно усну.Что же сердце колотится бешено,Что же вовсе не клонит ко сну?
«Пятым действием драмы…»
Пятым действием драмыВеет воздух осенний,Каждая клумба в паркеКажется свежей могилой.Справлена чистая тризна,И больше нечего делать.Что же я медлю, словноСкоро свершится чудо?Так тяжелую лодку долгоУ пристани слабой рукоюУдерживать можно, прощаясьС тем, кто остался на суше.
«Заболеть бы как следует, в жгучем бреду…»
Заболеть бы как следует, в жгучем бредуПовстречаться со всеми опять,В полном ветра и солнца приморском садуПо широким аллеям гулять.
Даже мертвые нынче согласны прийти,И изгнанники в доме моем.Ты ребенка за ручку ко мне приведи,Так давно я скучаю о нем.
Буду с милыми есть голубой виноград,Буду пить ледяное виноИ глядеть, как струится седой водопадНа кремнистое влажное дно.
«За озером луна остановилась…»
За озером луна остановиласьИ кажется отворенным окномВ притихший, ярко освещенный дом,Где что-то нехорошее случилось.
Хозяина ли мертвым привезли,Хозяйка ли с любовником сбежала,Иль маленькая девочка пропалаИ башмачок у заводи нашли…
С земли не видно. Страшную бедуПочувствовав, мы сразу замолчали.Заупокойно филины кричали,И душный ветер буйствовал в саду.
БИБЛЕЙСКИЕ СТИХИ
1. РАХИЛЬ
И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее.
И встретил Иаков в долине Рахиль.Он ей поклонился, как странник бездомный.Стада подымали горячую пыль,Источник был камнем завален огромным.Он камень своею рукой отвалилИ чистой водою овец напоил.
Но стало в груди его сердце грустить,Болеть, как открытая рана,И он согласился за деву служитьСемь лет – пастухом у Лавана.Рахиль! Для того, кто во власти твоей,Семь лет, словно семь ослепительных дней.
Но много премудр сребролюбец Лаван,И жалость ему незнакома.Он думает: каждый простится обманВо славу Лаванова дома.И Лию незрячую твердой рукойПриводит к Иакову в брачный покой.
Течет над пустыней высокая ночь,Роняет прохладные росы,И стонет Лаванова младшая дочь,Терзая пушистые косы.Сестру проклинает, и Бога хулит,И ангелу смерти явиться велит.
И снится Иакову сладостный час:Прозрачный источник долины,Веселые взоры Рахилиных глазИ голос ее голубиный:Иаков, не ты ли меня целовалИ черной голубкой своей называл?
2. ЛОТОВА ЖЕНА
Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом.
И праведник шел за посланником Бога,Огромный и светлый, по черной горе.Но громко жене говорила тревога:Не поздно, ты можешь еще посмотретьНа красные башни родного Содома,На площадь, где пела, на двор, где пряла,На окна пустые высокого дома,Где милому мужу детей родила.Взглянула – и, скованы смертною болью,Глаза ее больше смотреть не могли;И сделалось тело прозрачною солью,И быстрые ноги к земле приросли.
Кто женщину эту оплакивать будет?Не меньшей ли мнится она из утрат?Лишь сердце мое никогда не забудетОтдавшую жизнь за единственный взгляд.
ПРИЧИТАНИЕ
В. А. Щеголевой
Господеви поклонитесяВо Святем Дворе Его.Спит юродивый на паперти,На него глядит звезда.И, крылом задетый ангельским,Колокол заговорилНе набатным, грозным голосом,А прощаясь навсегда.И выходят из обители,Ризы древние отдав,Чудотворцы и святители,Опираясь на клюки.Серафим – в леса СаровскиеСтадо сельское пасти,Анна – в Кашин, уж не княжити,Лен колючий теребить.Провожает Богородица,Сына кутает в платок,Старой нищенкой оброненныйУ Господнего крыльца.
«Вот и берег северного моря…»
Вот и берег северного моря,Вот граница наших бед и слав, –Не пойму, от счастья или горяПлачешь ты, к моим ногам припав.Мне не надо больше обреченных –Пленников, заложников, рабов,Только с милым мне и непреклоннымБуду я делить и хлеб, и кров.
«Хорошо здесь: и шелест, и хруст…»
Хорошо здесь: и шелест, и хруст;С каждым утром сильнее мороз,В белом пламени клонится кустЛедяных ослепительных роз.И на пышных парадных снегахЛыжный след, словно память о том,Что в каких-то далеких векахЗдесь с тобою прошли мы вдвоем.
СКАЗКА О ЧЕРНОМ КОЛЬЦЕ
1
Мне от бабушки-татаркиБыли редкостью подарки;И зачем я крещена,Горько гневалась она.А пред смертью подобрелаИ впервые пожалела,И вздохнула: «Ах, года!Вот и внучка молода».И, простивши нрав мой вздорный,Завещала перстень черный.Так сказала: «Он по ней,С ним ей будет веселей».
2
Я друзьям моим сказала:«Горя много, счастья мало» –И ушла, закрыв лицо;Потеряла я кольцо.И друзья мои сказали:«Мы кольцо везде искали,Возле моря на пескеИ меж сосен на лужке».И, догнав меня в аллее,Тот, кто был других смелее,Уговаривал меняПодождать до склона дня.Я совету удивиласьИ на друга рассердилась,Что глаза его нежны:«И на что вы мне нужны?Только можете смеяться,Друг пред другом похвалятьсяДа цветы сюда носить».Всем велела уходить.
3
И, придя в свою светлицу,Застонала хищной птицей,Повалилась на кроватьСотый раз припоминать:Как за ужином сидела,В очи темные глядела,Как не ела, не пилаУ дубового стола,Как под скатертью узорнойПротянула перстень черный,Как взглянул в мое лицо,Встал и вышел на крыльцо.…………………………………..
Не придут ко мне с находкой!Далеко над быстрой лодкойЗаалели небеса,Забелели паруса.
«Небывалая осень построила купол высокий…»
Небывалая осень построила купол высокий,Был приказ облакам этот купол собой не темнить.И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,А куда провалились студеные, влажные дни?Изумрудною стала вода замутненных каналов,И крапива запахла, как розы, но только сильней.Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых,Их запомнили все мы до конца наших дней.Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,Что казалось – сейчас забелеет прозрачный подснежник…Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему.
«Все расхищено, предано, продано…»
Наталии Рыковой
Все расхищено, предано, продано,Черной смерти мелькало крыло,Все голодной тоскою изглодано,Отчего же нам стало светло?
Днем дыханьями веет вишневымиНебывалый под городом лес,Ночью блещет созвездьями новымиГлубь прозрачных июльских небес, –
И так близко подходит чудесноеК развалившимся грязным домам…Никому, никому не известное,Но от века желанное нам.
«Сослужу тебе верную службу…»
Сослужу тебе верную службу, –Ты не бойся, что горько люблю!Я за нашу веселую дружбуВсех святителей нынче молю.
За тебя отдала первородствоИ взамен ничего не прошу,Оттого и лохмотья сиротстваЯ как брачные ризы ношу.
«Нам встречи нет. Мы в разных станах…»
Закладка:
«Сослужу тебе верную службу…»
Сослужу тебе верную службу, –Ты не бойся, что горько люблю!Я за нашу веселую дружбуВсех святителей нынче молю.
За тебя отдала первородствоИ взамен ничего не прошу,Оттого и лохмотья сиротстваЯ как брачные ризы ношу.
«Нам встречи нет. Мы в разных станах…»
Нам встречи нет. Мы в разных станах,Туда ль зовешь меня, наглец,Где брат поник в кровавых ранах,Приявши ангельский венец?И ни молящие улыбки,Ни клятвы дикие твои,Ни призрак млеющий и зыбкийМоей счастливейшей любвиНе обольстят…
«Страх, во тьме перебирая вещи…»
Страх, во тьме перебирая вещи,Лунный луч наводит на топор.За стеною слышен звук зловещий –Что там, крысы, призрак или вор?
В душной кухне плещется водою,Половицам шатким счет ведет,С глянцевитой черной бородоюЗа окном чердачным промелькнет –
И притихнет. Как он зол и ловок,Спички спрятал и свечу задул.Лучше бы поблескиванье дулВ грудь мою направленных винтовок,
Лучше бы на площади зеленойНа помост некрашеный прилечьИ под клики радости и стоныКрасной кровью до конца истечь.
Прижимаю к сердцу крестик гладкий:Боже, мир душе моей верни!Запах тленья обморочно сладкийВеет от прохладной простыни.
«Кое-как удалось разлучиться…»
Кое-как удалось разлучитьсяИ постылый огонь потушить.Враг мой вечный, пора научитьсяВам кого-нибудь вправду любить.
Я-то вольная. Все мне забава, –Ночью Муза слетит утешать,А наутро притащится славаПогремушкой над ухом трещать.
Обо мне и молиться не стоитИ, уйдя, оглянуться назад…Черный ветер меня успокоит,Веселит золотой листопад.
Как подарок, приму я разлукуИ забвение, как благодать.Но, скажи мне, на крестную мукуТы другую посмеешь послать?
«А, ты думал – я тоже такая…»
А, ты думал – я тоже такая,Что можно забыть меняИ что брошусь, моля и рыдая,Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарокВ наговорной воде корешокИ пришлю тебе страшный подарок –Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядомОкаянной души не коснусь,Но клянусь тебе ангельским садом,Чудотворной иконой клянусьИ ночей наших пламенных чадом –Я к тебе никогда не вернусь.
«Чугунная ограда…»
Чугунная ограда,Сосновая кровать.Как сладко, что не надоМне больше ревновать.
Постель мне стелют этуС рыданьем и мольбой;Теперь гуляй по светуГде хочешь, Бог с тобой!
Теперь твой слух не ранитНеистовая речь,Теперь никто не станетСвечу до утра жечь.
Добились мы покоюИ непорочных дней…Ты плачешь – я не стоюОдной слезы твоей.
«Пива светлого наварено…»
Пива светлого наварено,На столе дымится гусь…Поминать царя да баринаСтанет праздничная Русь –
Крепким словом, прибауткоюЗа беседою хмельной;Тот – забористою шуткою,Этот – пьяною слезой.
И несутся речи шумныеОт гульбы да от вина…Порешили люди умные:– Наше дело – сторона.
«А Смоленская нынче именинница…»
А Смоленская нынче именинница,Синий ладан над травою стелется,И струится пенье панихидное,Не печальное нынче, а светлое.И приводят румяные вдовушкиНа кладбище мальчиков и девочекПоглядеть на могилы отцовские,А кладбище – роща соловьиная,От сиянья солнечного замерло.Принесли мы Смоленской Заступнице,Принесли Пресвятой БогородицеНа руках во гробе серебряномНаше солнце, в муке погасшее, –Александра, лебедя чистого.
«Пророчишь, горькая, и руки уронила…»
О. А. Глебовой-Судейкиной
Пророчишь, горькая, и руки уронила,Прилипла прядь волос к бескровному челу,И улыбаешься – о, не одну пчелуРумяная улыбка соблазнилаИ бабочку смутила не одну.
Как лунные глаза светлы и напряженноДалеко видящий остановился взор.То мертвому ли сладостный укор,Или живым прощаешь благосклонноТвое изнеможенье и позор?
«Не бывать тебе в живых…»
Не бывать тебе в живых,Со снегу не встать.Двадцать восемь штыковых,Огнестрельных пять.Горькую обновушкуДругу шила я.Любит, любит кровушкуРусская земля.
«Пока не свалюсь под забором…»
Пока не свалюсь под заборомИ ветер меня не добьет,Мечта о спасении скоромМеня, как проклятие, жжет.
Упрямая, жду, что случится,Как в песне случится со мной,Уверенно в дверь постучитсяИ, прежний, веселый, дневной,
Войдет он и скажет: «Довольно,Ты видишь, я тоже простил».Не будет ни страшно, ни больно…Ни роз, ни архангельских сил.
Затем и в беспамятстве смутыЯ сердце мое берегу,Что смерти без этой минутыПредставить себе не могу.
«На пороге белом рая…»
На пороге белом рая,Оглянувшись, крикнул: «Жду!»Завещал мне, умирая,Благостность и нищету.
И когда прозрачно небо,Видит, крыльями звеня,Как делюсь я коркой хлебаС тем, кто просит у меня.
А когда, как после битвы,Облака плывут в крови,Слышит он мои молитвыИ слова моей любви.
«Я гибель накликала милым…»
Я гибель накликала милым,И гибли один за другим.О, горе мне! Эти могилыПредсказаны словом моим.Как вороны кружатся, чуяГорячую, свежую кровь,Так дикие песни, ликуя,Моя насылала любовь.С тобою мне сладко и знойно,Ты близок, как сердце в груди.Дай руки мне, слушай спокойно.Тебя заклинаю: уйди.И пусть не узнаю я, где ты,О Муза, его не зови,Да будет живым, невоспетымМоей не узнавший любви.
КЛЕВЕТА
И всюду клевета сопутствовала мне.Ее ползучий шаг я слышала во снеИ в мертвом городе под беспощадным небом,Скитаясь наугад за кровом и за хлебом.И отблески ее горят во всех глазах,То как предательство, то как невинный страх.Я не боюсь ее. На каждый вызов новыйЕсть у меня ответ достойный и суровый.Но неизбежный день уже предвижу я, –На утренней заре придут ко мне друзья,И мой сладчайший сон рыданьем потревожат,И образок на грудь остывшую положат.Никем не знаема тогда она войдет,В моей крови ее неутоленный ротСчитать не устает небывшие обиды,Вплетая голос свой в моленья панихиды.И станет внятен всем ее постыдный бред,Чтоб на соседа глаз не мог поднять сосед,Чтоб в страшной пустоте мое осталось тело,Чтобы в последний раз душа моя горелаЗемным бессилием, летя в рассветной мгле,И дикой жалостью к оставленной земле.
«Заплаканная осень, как вдова…»
Заплаканная осень, как вдоваВ одеждах черных, все сердца туманит…Перебирая мужнины слова,Она рыдать не перестанет.И будет так, пока тишайший снегНе сжалится над скорбной и усталой…Забвенье боли и забвенье нег –За это жизнь отдать не мало.
«О, знала ль я, когда в одежде белой…»
О, знала ль я, когда в одежде белойВходила Муза в тесный мой приют,Что к лире, навсегда окаменелой,Мои живые руки припадут.
О, знала ль я, когда неслась, играя,Моей любви последняя гроза,Что лучшему из юношей, рыдая,Закрою я орлиные глаза.
О, знала ль я, когда, томясь успехом,Я искушала дивную судьбу,Что скоро люди беспощадным смехомОтветят на предсмертную мольбу.
НОВОГОДНЯЯ БАЛЛАДА
И месяц, скучая в облачной мгле,Бросил в горницу тусклый взор.Там шесть приборов стоят на столе,И один только пуст прибор.
Это муж мой, и я, и друзья моиВстречаем Новый год.Отчего мои пальцы словно в кровиИ вино, как отрава, жжет?
Хозяин, поднявши полный стакан,Был важен и недвижим:«Я пью за землю родных полян,В которой мы все лежим!»
А друг, поглядевши в лицо моеИ вспомнив Бог весть о чем,Воскликнул: «А я за песни ее,В которых мы все живем!»
Но третий, не знавший ничего,Когда он покинул свет,Мыслям моим в ответПромолвил: «Мы выпить должны за того,Кого еще с нами нет».
«В том доме было очень страшно жить…»
Закладка:
«В том доме было очень страшно жить…»
В том доме было очень страшно жить,И ни камина свет патриархальный,Ни колыбелька моего ребенка,Ни то, что оба молоды мы былиИ замыслов исполнены,Не уменьшало это чувство страха.И я над ним смеяться научиласьИ оставляла капельку винаИ крошки хлеба для того, кто ночьюСобакою царапался у двериИль в низкое заглядывал окошко,В то время как мы, замолчав, старалисьНе видеть, что творится в зазеркалье,Под чьими тяжеленными шагамиСтонали темной лестницы ступени,Как о пощаде жалостно моля.И говорил ты, странно улыбаясь:«Кого они по лестнице несут?»Теперь ты там, где знают все, скажи:Что в этом доме жило кроме нас?
«Не с теми я, кто бросил землю…»
Не с теми я, кто бросил землюНа растерзание врагам.Их грубой лести я не внемлю,Им песен я своих не дам.
Но вечно жалок мне изгнанник,Как заключенный, как больной.Темна твоя дорога, странник,Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара,Остаток юности губя,Мы ни единого удараНе отклонили от себя.
И знаем, что в оценке позднейОправдан будет каждый час…Но в мире нет людей бесслезней,Надменнее и проще нас.
МНОГИМ
Я – голос ваш, жар вашего дыханья,Я – отраженье вашего лица.Напрасных крыл напрасны трепетанья, –Ведь все равно я с вами до конца.Вот отчего вы любите так жадноМеня в грехе и в немощи моей,Вот отчего вы дали неоглядноМне лучшего из ваших сыновей.Вот отчего вы даже не спросилиМеня ни слова никогда о немИ чадными хвалами задымилиМой навсегда опустошенный дом.И говорят – нельзя теснее слиться,Нельзя непоправимее любить…
Как хочет тень от тела отделиться,Как хочет плоть с душою разлучиться,Так я хочу теперь – забытой быть.
Души высокая свобода
Анна Ахматова. Художник Н. Тырса. 1927 г.
НАДПИСЬ НА КНИГЕ
М. Лозинскому
Почти от залетейской тениВ тот час, как рушатся миры,Примите этот дар весеннийВ ответ на лучшие дары,Чтоб та, над временами года,Несокрушима и верна,Души высокая свобода,Что дружбою наречена, –Мне улыбнулась так же кротко,Как тридцать лет тому назад…И сада Летнего решетка,И оснеженный ЛенинградВозникли, словно в книге этой,Из мглы магических зеркал,И над задумчивою ЛетойТростник оживший зазвучал.
«Все души милых на высоких звездах…»
Все души милых на высоких звездах.Как хорошо, что некого терятьИ можно плакать. Царскосельский воздухБыл создан, чтобы песни повторять.
У берега серебряная иваКасается сентябрьских ярких вод.Из прошлого восставши, молчаливоКо мне навстречу тень моя идет.
Здесь столько лир повешено на ветки,Но и мое как будто место есть.А этот дождик, солнечный и редкий,Мне утешенье и благая весть.
МУЗА
Когда я ночью жду ее прихода,Жизнь, кажется, висит на волоске.Что почести, что юность, что свободаПред милой гостьей с дудочкой в руке.И вот вошла. Откинув покрывало,Внимательно взглянула на меня.Ей говорю: «Ты ль Данту диктовалаСтраницы Ада?» Отвечает: «Я».
«Если плещется лунная жуть…»
Если плещется лунная жуть,Город весь в ядовитом растворе.Без малейшей надежды заснутьВижу я сквозь зеленую мутьИ не детство мое, и не море,И не бабочек брачный полетНад грядой белоснежных нарциссовВ тот какой-то шестнадцатый год…А застывший навек хороводНадмогильных твоих кипарисов.
«Тот город, мной любимый с детства…»
Тот город, мной любимый с детства,В его декабрьской тишинеМоим промотанным наследствомСегодня показался мне.
Все, что само давалось в руки,Что было так легко отдать:Душевный жар, молений звукиИ первой песни благодать –
Все унеслось прозрачным дымом,Истлело в глубине зеркал…И вот уж о невозвратимомСкрипач безносый заиграл.
Но с любопытством иностранки,Плененной каждой новизной,Глядела я, как мчатся санки,И слушала язык родной.
И дикой свежестью и силойМне счастье веяло в лицо,Как будто друг от века милыйВсходил со мною на крыльцо.
«И вовсе я не пророчица…»
И вовсе я не пророчица,Жизнь моя светла, как ручей,А просто мне петь не хочетсяПод звон тюремных ключей.
ЗАКЛИНАНИЕ
Из тюремных ворот,Из заохтенских болот,Путем нехоженым,Лугом некошеным,Сквозь ночной кордон,Под пасхальный звон,Незваный,Несуженый, –Приди ко мне ужинать.
«Привольем пахнет дикий мед…»
Привольем пахнет дикий мед,Пыль – солнечным лучом,Фиалкою – девичий рот,А золото – ничем.Водою пахнет резедаИ яблоком – любовь,Но мы узнали навсегда,Что кровью пахнет только кровь…
И напрасно наместник РимаМыл руки перед всем народомПод зловещие крики черни;И шотландская королеваНапрасно с узких ладонейСтирала красные брызгиВ душном мраке царского дома…
«Зачем вы отравили воду…»
Зачем вы отравили водуИ с грязью мой смешали хлеб?Зачем последнюю свободуВы превращаете в вертеп?За то, что я не издеваласьНад горькой гибелью друзей?За то, что я верна осталасьПечальной родине моей?Пусть так. Без палача и плахиПоэту на земле не быть.Нам – покаянные рубахи,Нам – со свечой идти и выть.
БОРИС ПАСТЕРНАК
Он, сам себя сравнивший с конским глазом,Косится, смотрит, видит, узнает,И вот уже расплавленным алмазомСияют лужи, изнывает лед.
В лиловой мгле покоятся задворки,Платформы, бревна, листья, облака.Свист паровоза, хруст арбузной корки,В душистой лайке робкая рука.
Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоемИ вдруг притихнет – это значит, онПугливо пробирается по хвоям,Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон.
И это значит, он считает зернаВ пустых колосьях, это значит, онК плите дарьяльской, проклятой и черной,Опять пришел с каких-то похорон.
И снова жжет московская истома,Звенит вдали смертельный бубенец…Кто заблудился в двух шагах от дома,Где снег по пояс и всему конец?
За то, что дым сравнил с Лаокооном,Кладбищенский воспел чертополох,За то, что мир наполнил новым звономВ пространстве новом отраженных строф, –
Он награжден каким-то вечным детством,Той щедростью и зоркостью светил,И вся земля была его наследством,А он ее со всеми разделил.
«Не прислал ли лебедя за мною…»
Не прислал ли лебедя за мною,Или лодку, или черный плот? –Он в шестнадцатом году весноюОбещал, что скоро сам придет.Он в шестнадцатом году весноюГоворил, что птицей прилечуЧерез мрак и смерть к его покою,Прикоснусь крылом к его плечу.Мне его еще смеются очиИ теперь, шестнадцатой весной.Что мне делать! Ангел полуночиДо зари беседует со мной.
«Одни глядятся в ласковые взоры…»
Одни глядятся в ласковые взоры,Другие пьют до солнечных лучей,А я всю ночь веду переговорыС неукротимой совестью своей.
Я говорю: «Твое несу я бремя,Тяжелое, ты знаешь, сколько лет».Но для нее не существует время,И для нее пространства в мире нет.
И снова черный масленичный вечер,Зловещий парк, неспешный бег коня.И полный счастья и веселья ветер,С небесных круч слетевший на меня.
А надо мной спокойный и двурогийСтоит свидетель… о, туда, туда,По древней Подкапризовой дороге,[4]Где лебеди и мертвая вода.
«От тебя я сердце скрыла…»
От тебя я сердце скрыла,Словно бросила в Неву…Прирученной и бескрылойЯ в дому твоем живу.Только… ночью слышу скрипы.Что там – в сумраках чужих?Шереметевские липы…Перекличка домовых…Осторожно подступает,Как журчание воды,К уху жарко приникаетЧерный шепоток беды –И бормочет, словно делоЕй всю ночь возиться тут:«Ты уюта захотела,Знаешь, где он – твой уют?»
ВОРОНЕЖ
Закладка:
«От тебя я сердце скрыла…»
От тебя я сердце скрыла,Словно бросила в Неву…Прирученной и бескрылойЯ в дому твоем живу.Только… ночью слышу скрипы.Что там – в сумраках чужих?Шереметевские липы…Перекличка домовых…Осторожно подступает,Как журчание воды,К уху жарко приникаетЧерный шепоток беды –И бормочет, словно делоЕй всю ночь возиться тут:«Ты уюта захотела,Знаешь, где он – твой уют?»
ВОРОНЕЖ
О.М.
И город весь стоит оледенелый.Как под стеклом деревья, стены, снег.По хрусталям я прохожу несмело.Узорных санок так неверен бег.А над Петром воронежским – вороны,Да тополя, и свод светло-зеленый,Размытый, мутный, в солнечной пыли,И Куликовской битвой веют склоныМогучей, победительной земли.И тополя, как сдвинутые чаши,Над нами сразу зазвенят сильней,Как будто пьют за ликованье нашеНа брачном пире тысячи гостей.
А в комнате опального поэтаДежурят страх и Муза в свой черед.И ночь идет,Которая не ведает рассвета.
ДАНТЕ
Il mio bel San Giovanni.
Он и после смерти не вернулсяВ старую Флоренцию свою.Этот, уходя, не оглянулся,Этому я эту песнь пою.Факел, ночь, последнее объятье,За порогом дикий вопль судьбы.Он из ада ей послал проклятьеИ в раю не мог ее забыть, –Но босой, в рубахе покаянной,Со свечой зажженной не прошелПо своей Флоренции желанной,Вероломной, низкой, долгожданной…
ТВОРЧЕСТВО
Бывает так: какая-то истома;В ушах не умолкает бой часов;Вдали раскат стихающего грома.Неузнанных и пленных голосовМне чудятся и жалобы и стоны,Сужается какой-то тайный круг,Но в этой бездне шепотов и звоновВстает один, все победивший звук.Так вкруг него непоправимо тихо,Что слышно, как в лесу растет трава,Как по земле идет с котомкой лихо…Но вот уже послышались словаИ легких рифм сигнальные звоночки, –Тогда я начинаю понимать,И просто продиктованные строчкиЛожатся в белоснежную тетрадь.
«Я знаю, с места не сдвинуться…»
Я знаю, с места не сдвинутьсяОт тяжести Виевых век.О, если бы вдруг откинутьсяВ какой-то семнадцатый век.
С душистою веткой березовойПод Троицу в церкви стоять,С боярынею МорозовойСладимый медок попивать,
А после на дровнях в сумеркиВ навозном снегу тонуть…Какой сумасшедший СуриковМой последний напишет путь?
«Годовщину последнюю празднуй…»
Годовщину последнюю празднуй –Ты пойми, что сегодня точь-в-точьНашей первой зимы – той, алмазной –Повторяется снежная ночь.
Пар валит из-под царских конюшен,Погружается Мойка во тьму,Свет луны как нарочно притушен,И куда мы идем – не пойму.
Меж гробницами внука и дедаЗаблудился взъерошенный сад.Из тюремного вынырнув бреда,Фонари погребально горят.
В грозных айсбергах Марсово поле,И Лебяжья лежит в хрусталях…Чья с моею сравняется доля,Если в сердце веселье и страх.
И трепещет, как дивная птица,Голос твой у меня над плечом.И внезапным согретый лучом,Снежный прах так тепло серебрится.
ПАМЯТИ БОРИСА ПИЛЬНЯКА
Все это разгадаешь ты один…Когда бессонный мрак вокруг клокочет,Тот солнечный, тот ландышевый клинВрывается во тьму декабрьской ночи.И по тропинке я к тебе иду.И ты смеешься беззаботным смехом.Но хвойный лес и камыши в прудуОтветствуют каким-то странным эхом…О, если этим мертвого бужу,Прости меня, я не могу иначе:Я о тебе, как о своем, тужуИ каждому завидую, кто плачет,Кто может плакать в этот страшный часО тех, кто там лежит на дне оврага…Но выкипела, не дойдя до глаз,Глаза мои не освежила влага.
ПОДРАЖАНИЕ АРМЯНСКОМУ
Я приснюсь тебе черной овцоюНа нетвердых, сухих ногах,Подойду, заблею, завою:«Сладко ль ужинал, падишах?Ты Вселенную держишь, как бусу,Светлой волей Аллаха храним…И пришелся ль сынок мой по вкусуИ тебе и деткам твоим?»
«Мне ни к чему одические рати…»
Мне ни к чему одические ратиИ прелесть элегических затей.По мне, в стихах все быть должно некстати,Не так, как у людей.
Когда б вы знали, из какого сораРастут стихи, не ведая стыда,Как желтый одуванчик у забора,Как лопухи и лебеда.
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,Таинственная плесень на стене…И стих уже звучит, задорен, нежен,На радость вам и мне.
СТАНСЫ
Стрелецкая луна.Замоскворечье. Ночь.Как крестный ход идутЧасы Страстной недели.Мне снится страшный сон.Неужто в самом делеНикто, никто, никтоНе может мне помочь?
В Кремле не надо жить.Преображенец прав.Здесь древней яростиЕще кишат микробы:Бориса дикий страх,И всех Иванов злобы,И Самозванца спесь –Взамен народных прав.
«Уложила сыночка кудрявого…»
Уложила сыночка кудрявогоИ пошла на озеро по воду,Песни пела, была веселая,Зачерпнула воды и слушаю:Мне знакомый голос прислышался,Колокольный звонИз-под синих волн,Так у нас звонили в граде Китеже.Вот большие бьют у Егория,А меньшие с башни Благовещенской,Говорят они грозным голосом:
«Ах, одна ты ушла от приступа,Стона нашего ты не слышала,Нашей горькой гибели не видела.Но светла свеча негасимаяЗа тебя у престола Божьего.Что же ты на земле замешкаласьИ венец надеть не торопишься?Распустился твой крин во полунощи,И фата до пят тебе соткана.Что ж печалишь ты брата-воинаИ сестру – голубицу-схимницу,Своего печалишь ребеночка?..»
Как последнее слово услышала,Света я пред собою невзвидела,Оглянулась, а дом в огне горит.
«И вот, наперекор тому…»
В лесу голосуют деревья.
И вот, наперекор тому,Что смерть глядит в глаза, –Опять, по слову твоему,Я голосуюза:То, чтоб дверью стала дверь,Замок опять замком,Чтоб сердцем стал угрюмый зверьВ груди… А дело в том,Что суждено нам всем узнать,Что значит третий год не спать,Что значит утром узнаватьО тех, кто в ночь погиб…
КЛЕОПАТРА
Александрийские чертоги
Покрыла сладостная тень.
Уже целовала Антония мертвые губы,Уже на коленях пред Августом слезы лила…И предали слуги. Грохочут победные трубыПод римским орлом, и вечерняя стелется мгла.И входит последний плененный ее красотою,Высокий и статный, и шепчет в смятении он:«Тебя – как рабыню… в триумфе пошлет пред собою…»Но шеи лебяжьей все так же спокоен наклон.
А завтра детей закуют. О, как мало осталосьЕй дела на свете – еще с мужиком пошутитьИ черную змейку, как будто прощальную жалость,На смуглую грудь равнодушной рукой положить.
ИВА
И дряхлый пук дерев.
А я росла в узорной тишине,В прохладной детской молодого века.И не был мил мне голос человека,А голос ветра был понятен мне.Я лопухи любила и крапиву,Но больше всех серебряную иву,И, благодарная, она жилаСо мной всю жизнь, плакучими ветвямиБессонницу овеивала снами.И – странно! – я ее пережила.Там пень торчит, чужими голосамиДругие ивы что-то говорятПод нашими, под теми небесами.И я молчу… Как будто умер брат.
«Мои молодые руки…»
Мои молодые рукиТот договор подписалиСреди цветочных киосковИ граммофонного треска,Под взглядом косым и пьянымГазовых фонарей.И старше была я векаРовно на десять лет.
А на закат наложенБыл черный траур черемух,Что осыпался мелким,Душистым, сухим дождем…И облака сквозилиКровавой цусимской пеной,И плавно ландо катилиТеперешних мертвецов…
А нам бы тогдашний вечерПоказался бы маскарадом,Показался бы карнавалом,Феерией grand-gala…[6]
От дома того – ни щепки,Та вырублена аллея,Давно опочили в музееТе шляпы и башмачки.Кто знает, как пусто небоНа месте упавшей башни,Кто знает, как тихо в доме,Куда не вернулся сын.
Ты неотступен, как совесть,Как воздух, всегда со мною,Зачем же зовешь к ответу?Свидетелей знаю твоих:То Павловского вокзалаРаскаленный музыкой куполИ водопад белогривыйУ Баболовского дворца.
«Так отлетают темные души…»
Закладка:
«Так отлетают темные души…»
Так отлетают темные души…– Я буду бредить, а ты не слушай.
Зашел ты нечаянно, ненароком –Ты никаким ведь не связан сроком,
Побудь же со мною теперь подольше.Помнишь, мы были с тобою в Польше?
Первое утро в Варшаве… Кто ты?Ты уж другой или третий? – «Сотый!»
– А голос совсем такой, как прежде.Знаешь, я годы жила в надежде,
Что ты вернешься, и вот – не рада.Мне ничего на земле не надо,
Ни громов Гомера, ни Дантова дива.Скоро я выйду на берег счастливый:
И Троя не пала, и жив Эабани,И все потонуло в душистом тумане.
Я б задремала под ивой зеленой,Да нет мне покоя от этого звона.
Что он? – то с гор возвращается стадо?Только в лицо не дохнула прохлада.
Или идет священник с дарами?А звезды на небе, а ночь над горами…
Или сзывают народ на вече? –«Нет, это твой последний вечер!»
«Когда человек умирает…»
Когда человек умирает,Изменяются его портреты.По-другому глаза глядят, и губыУлыбаются другой улыбкой.Я заметила это, вернувшисьС похорон одного поэта.И с тех пор проверяла часто,И моя догадка подтвердилась.
ПАМЯТИ М. БУЛГАКОВА
Вот это я тебе взамен могильных роз,Взамен кадильного куренья;Ты так сурово жил и до конца донесВеликолепное презренье.Ты пил вино, ты, как никто, шутилИ в душных стенах задыхался,И гостью страшную ты сам к себе впустилИ с ней наедине остался.И нет тебя, и все вокруг молчитО скорбной и высокой жизни,Лишь голос мой, как флейта, прозвучитИ на твоей безмолвной тризне.О, кто поверить смел, что полоумной мне,Мне, плакальщице дней погибших,Мне, тлеющей на медленном огне,Всех потерявшей, все забывшей, –Придется поминать того, кто, полный сил,И светлых замыслов, и воли,Как будто бы вчера со мною говорил,Скрывая дрожь предсмертной боли.
РАЗРЫВ
1
Не недели, не месяцы – годыРасставались. И вот наконецХолодок настоящей свободыИ седой над висками венец.
Больше нет ни измен, ни предательств,И до света не слушаешь ты,Как струится поток доказательствНесравненной моей правоты.
2
И, как всегда бывает в дни разрыва,К нам постучался призрак первых дней,И ворвалась серебряная иваСедым великолепием ветвей.
Нам, исступленным, горьким и надменным,Не смеющим глаза поднять с земли,Запела птица голосом блаженнымО том, как мы друг друга берегли.
3. ПОСЛЕДНИЙ ТОСТ
Я пью за разоренный дом,За злую жизнь мою,За одиночество вдвоемИ за тебя я пью, –
За ложь меня предавших губ,За мертвый холод глаз,За то, что мир жесток и груб,За то, что Бог не спас.
«Один идет прямым путем…»
Один идет прямым путем,Другой идет по кругуИ ждет возврата в отчий дом,Ждет прежнюю подругу.А я иду – за мной беда,Не прямо и не косо,А в никуда и в никогда,Как поезда с откоса.
ПОЗДНИЙ ОТВЕТ
Белорученька моя,
чернокнижница…
Невидимка, двойник, пересмешник,Что ты прячешься в черных кустах,То забьешься в дырявый скворечник,То мелькнешь на погибших крестах,То кричишь из Маринкиной башни:«Я сегодня вернулась домой.Полюбуйтесь, родимые пашни,Что за это случилось со мной.Поглотила любимых пучина,И разграблен родительский дом».Мы с тобою сегодня, Марина,По столице полночной идем,А за нами таких миллионы,И безмолвнее шествия нет,А вокруг погребальные звоныДа московские дикие стоныВьюги, наш заметающей след.
ПОДВАЛ ПАМЯТИ
Но сущий вздор, что я живу грустяИ что меня воспоминанье точит.Не часто я у памяти в гостях,Да и она меня всегда морочит.Когда спускаюсь с фонарем в подвал,Мне кажется – опять глухой обвалЗа мной по узкой лестнице грохочет.Чадит фонарь, вернуться не могу,А знаю, что иду туда, к врагу.И я прошу как милости… Но тамТемно и тихо. Мой окончен праздник!Уж тридцать лет, как проводили дам,От старости скончался тот проказник…Я опоздала. Экая беда!Нельзя мне показаться никуда.Но я касаюсь живописи стенИ у камина греюсь. Что за чудо!Сквозь эту плесень, этот чад и тленСверкнули два живые изумруда.И кот мяукнул. Ну, идем домой!
Но где мой дом и где рассудок мой?
РЕКВИЕМ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Анна Ахматова. Художник Н. Хлебникова. 1930 г.
В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях Ленинграда. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
– А это вы можете описать?
И я сказала:
– Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
1 апреля 1957
Ленинград
РЕКВИЕМ
Нет! и не под чуждым небосводом
И не под защитой чуждых крыл –
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
ПОСВЯЩЕНИЕ
Перед этим горем гнутся горы,Не течет великая река,Но крепки тюремные затворы,А за ними «каторжные норы»И смертельная тоска.Для кого-то веет ветер свежий,Для кого-то нежится закат –Мы не знаем, мы повсюду те же,Слышим лишь ключей постылый скрежетДа шаги тяжелые солдат.Подымались, как к обедне ранней,По столице одичалой шли,Там встречались, мертвых бездыханней,Солнце ниже и Нева туманней,А надежда все поет вдали.Приговор… И сразу слезы хлынут,Ото всех уже отделена,Словно с болью жизнь из сердца вынут,Словно грубо навзничь опрокинут,Но идет… Шатается… Одна.Где теперь невольные подругиДвух моих осатанелых лет?Что им чудится в сибирской вьюге,Что мерещится им в лунном круге?Им я шлю прощальный свой привет.
ВСТУПЛЕНИЕ
Это было, когда улыбалсяТолько мертвый, спокойствию рад.И ненужным привеском качалсяВозле тюрем своих Ленинград.И, когда обезумев от муки,Шли уже осужденных полки,И короткую песню разлукиПаровозные пели гудки.Звезды смерти стояли над нами,И безвинная корчилась РусьПод кровавыми сапогамиИ под шинами черных марусь.
1
Уводили тебя на рассвете,За тобой, как на выносе, шла,В темной горнице плакали дети,У божницы свеча оплыла.На губах твоих холод иконки.Смертный пот на челе… Не забыть! –Буду я, как стрелецкие женки,Под кремлевскими башнями выть.
2
Тихо льется тихий Дон,Желтый месяц входит в дом.Входит в шапке набекрень,Видит желтый месяц тень.Эта женщина больна,Эта женщина одна,Муж в могиле, сын в тюрьме,Помолитесь обо мне.
3
Нет, это не я, это кто-то другой страдает.Я бы так не могла, а то, что случилось,Пусть черные сукна покроют,И пусть унесут фонари…Ночь.
4
Показать бы тебе, насмешницеИ любимице всех друзей,Царскосельской веселой грешнице,Что случилось с жизнью твоей <B>–
Как трехсотая, с передачею,Под Крестами будешь стоятьИ своею слезою горячеюНовогодний лед прожигать.Там тюремный тополь качается,И ни звука – а сколько тамНеповинных жизней кончается…
5
Семнадцать месяцев кричу,Зову тебя домой,Кидалась в ноги палачу,Ты сын и ужас мой.Все перепуталось навек,И мне не разобратьТеперь, кто зверь, кто человек,И долго ль казни ждать.И только пыльные цветы,И звон кадильный, и следыКуда-то в никуда.И прямо мне в глаза глядитИ скорой гибелью грозитОгромная звезда.
6
Легкие летят недели.Что случилось, не пойму.Как тебе, сынок, в тюрьмуНочи белые глядели.Как они опять глядятЯстребиным жарким оком,О твоем кресте высокомИ о смерти говорят.
7
Закладка:
4
Показать бы тебе, насмешницеИ любимице всех друзей,Царскосельской веселой грешнице,Что случилось с жизнью твоей <B>–
Как трехсотая, с передачею,Под Крестами будешь стоятьИ своею слезою горячеюНовогодний лед прожигать.Там тюремный тополь качается,И ни звука – а сколько тамНеповинных жизней кончается…
5
Семнадцать месяцев кричу,Зову тебя домой,Кидалась в ноги палачу,Ты сын и ужас мой.Все перепуталось навек,И мне не разобратьТеперь, кто зверь, кто человек,И долго ль казни ждать.И только пыльные цветы,И звон кадильный, и следыКуда-то в никуда.И прямо мне в глаза глядитИ скорой гибелью грозитОгромная звезда.
6
Легкие летят недели.Что случилось, не пойму.Как тебе, сынок, в тюрьмуНочи белые глядели.Как они опять глядятЯстребиным жарким оком,О твоем кресте высокомИ о смерти говорят.
7
ПРИГОВОР
И упало каменное словоНа мою еще живую грудь.Ничего, ведь я была готова,Справлюсь с этим как-нибудь.
У меня сегодня много дела:Надо память до конца убить,Надо, чтоб душа окаменела,Надо снова научиться жить.
А не то… Горячий шелест лета,Словно праздник за моим окном.Я давно предчувствовала этотСветлый день и опустелый дом.
8
К СМЕРТИ
Ты все равно придешь – зачем же не теперь?Я жду тебя – мне очень трудно.Я потушила свет и отворила дверьТебе, такой простой и чудной.Прими для этого какой угодно вид,Ворвись отравленным снарядомИль с гирькой подкрадись,как опытный бандит,Иль отрави тифозным чадом,Иль сказочкой, придуманной тобойИ всем до тошноты знакомой, –Чтоб я увидела верх шапки голубойИ бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Клубится Енисей,Звезда полярная сияет.И синий блеск возлюбленных очейПоследний ужас застилает.
9
Уже безумие крыломДуши закрыло половину,И поит огненным вином,И манит в черную долину.
И поняла я, что емуДолжна я уступить победу.Прислушиваясь к своемуУже как бы чужому бреду.
И не позволит ничегоОно мне унести с собою(Как ни упрашивай егоИ как ни докучай мольбою):
Ни сына страшные глаза –Окаменелое страданье, –Ни день, когда пришла гроза,Ни час тюремного свиданья,
Ни милую прохладу рук,Ни лип взволнованные тени,Ни отдаленный легкий звук –Слова последних утешений.
РАСПЯТИЕ
Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящи.
1
Хор ангелов великий час восславил,И небеса расплавились в огне.Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»А Матери: «О, не рыдай Мене…»
2
Магдалина билась и рыдала,Ученик любимый каменел,А туда, где молча Мать стояла,Так никто взглянуть и не посмел.
1
Узнала я, как опадают лица,Как из-под век выглядывает страх,Как клинописи жесткие страницыСтрадание выводит на щеках,Как локоны из пепельных и черныхСеребряными делаются вдруг,Улыбка вянет на губах покорных,И в сухоньком смешке дрожит испуг.И я молюсь не о себе одной,А обо всех, кто там стоял со мною,И в лютый холод, и в июльский зной,Под красною ослепшею стеною.
2
Опять поминальный приблизился час.Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до конца довели,И ту, что родимой не топчет земли,И ту, что, красивой тряхнув головой,Сказала: «Сюда прихожу, как домой».Хотелось бы всех поименно назвать,Да отняли список, и негде узнать.Для них я соткала широкий покровИз бедных, у них же подслушанных слов.О них вспоминаю всегда и везде,О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,Которым кричит стомиллионный народ,Пусть так же они поминают меняВ канун моего поминального дня.
А если когда-нибудь в этой странеВоздвигнуть задумают памятник мне,Согласье на это даю торжество,Но только с условьем – не ставить егоНи около моря, где я родилась:Последняя с морем разорвана связь,Ни в царском саду у заветного пня,Где тень безутешная ищет меня,А здесь, где стояла я триста часовИ где для меня не открыли засов.Затем, что и в смерти блаженной боюсьЗабыть громыхание черных марусь,Забыть, как постылая хлюпала дверьИ выла старуха, как раненый зверь.И пусть с неподвижных и бронзовых век,Как слезы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,И тихо идут по Неве корабли.
Птицы смерти стоят в зените
Анна Ахматова. Художник А. Тышлер. 1943 г.
«De profundis… Мое поколенье…»
De profundis…[7] Мое поколеньеМало меду вкусило. И вотТолько ветер гудит в отдаленье,Только память о мертвых поет.Наше было не кончено дело,Наши были часы сочтены,До желанного водораздела,До вершины великой весны,До неистового цветеньяОставалось лишь раз вздохнуть…Две войны, мое поколенье,Освещали твой страшный путь.
«Когда погребают эпоху…»
Когда погребают эпоху,Надгробный псалом не звучит,Крапиве, чертополохуУкрасить ее предстоит.И только могильщики лихоРаботают. Дело не ждет!И тихо, так, Господи, тихо,Что слышно, как время идет.А после она выплывает,Как труп на весенней реке, –Но матери сын не узнает,И внук отвернется в тоске.И клонятся головы ниже,Как маятник, ходит луна.
Так вот – над погибшим ПарижемТакая теперь тишина.
«Уж я ль не знала бессонницы…»
Уж я ль не знала бессонницыВсе пропасти и тропы,Но эта – как топот конницыПод вой одичалой трубы.Вхожу в дома опустелые,В недавний чей-то уют.Все тихо, лишь тени белыеВ чужих зеркалах плывут.И что там в тумане – Дания,Нормандия, или тутСама я бывала ранее,И это – переизданиеНавек забытых минут?
ЛОНДОНЦАМ
Двадцать четвертую драму ШекспираПишет время бесстрастной рукой.Сами участники грозного пира,Лучше мы Гамлета, Цезаря, ЛираБудем читать над свинцовой рекой;Лучше сегодня голубку ДжульеттуС пеньем и факелом в гроб провожать,Лучше заглядывать в окна к Макбету,Вместе с наемным убийцей дрожать, –Только не эту, не эту, не эту,Эту уже мы не в силах читать!
ТЕНЬ
Что знает женщина одна
о смертном часе?
Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,Зачем всплываешь ты со дна погибших летИ память хищная передо мной колышетПрозрачный профиль твой за стеклами карет?Как спорили тогда – ты ангел или птица!Соломинкой тебя назвал поэт.Равно на всех сквозь черные ресницыДарьяльских глаз струился нежный свет.О тень! Прости меня, но ясная погода,Флобер, бессонница и поздняя сиреньТебя – красавицу тринадцатого года –И твой безоблачный и равнодушный деньНапомнили… А мне такого родаВоспоминанья не к лицу. О тень!
ЛЕНИНГРАД В МАРТЕ 1941 ГОДА
Cadran solaire[8] на Меншиковом доме.Подняв волну, проходит пароход.О, есть ли что на свете мне знакомей,Чем шпилей блеск и отблеск этих вод!Как щелочка, чернеет переулок.Садятся воробьи на провода.У наизусть затверженных прогулокСоленый привкус – тоже не беда.
«Щели в саду вырыты…»
Памяти мальчика, погибшего во время бомбардировки Ленинграда
1
Щели в саду вырыты,Не горят огни.Питерские сироты,Детоньки мои!Под землей не дышится,Боль сверлит висок,Сквозь бомбежку слышитсяДетский голосок.
Постучись кулачком – я открою.Я тебе открывала всегда.Я теперь за высокой горою,За пустыней, за ветром и зноем,Но тебя не предам никогда…Твоего я не слышала стона.Хлеба ты у меня не просил.Принеси же мне ветку кленаИли просто травинок зеленых,Как ты прошлой весной приносил.Принеси же мне горсточку чистой,Нашей невской студеной воды,И с головки твоей золотистойЯ кровавые смою следы.
«Какая есть. Желаю вам другую. Получше…»
Закладка:
«Какая есть. Желаю вам другую. Получше…»
Какая есть. Желаю вам другую. Получше.Больше счастьем не торгую,Как шарлатаны и оптовики…Пока вы мирно отдыхали в Сочи,Ко мне уже ползли такие ночи,И я такие слышала звонки!Не знатной путешественницей в креслеЯ выслушала каторжные песни,Но способом узнала их иным………………………………………………Над Азией весенние туманы,И яркие до ужаса тюльпаныКовром заткали много сотен миль.О, что мне делать с этой чистотоюПрироды, с неподвижностью святою.О, что мне делать с этими людьми?
Мне зрительницей быть не удавалось,И почему-то я всегда вклиняласьВ запретнейшие зоны естества.Целительница нежного недуга,Чужих мужей вернейшая подругаИ многих – безутешная вдова.
Седой венец достался мне недаром,И щеки, опаленные пожаром,Уже людей пугают смуглотой.Но близится конец моей гордыне,Как той, другой – страдалице Марине, –Придется мне напиться пустотой.И ты придешь под черной епанчою,С зеленоватой страшною свечою,И не откроешь предо мной лица…Но мне недолго мучиться загадкой –Чья там рука под белою перчаткойИ кто прислал ночного пришлеца.
ТРИ ОСЕНИ
Мне летние просто невнятны улыбки,И тайны в зиме не найду,Но я наблюдала почти без ошибкиТри осени в каждом году.
И первая – праздничный беспорядокВчерашнему лету назло,И листья летят, словно клочья тетрадок,И запах дымка так ладанно-сладок,Все влажно, пестро и светло.
И первыми в танец вступают березы,Накинув сквозной убор,Стряхнув второпях мимолетные слезыНа соседку через забор.
Но эта бывает – чуть начата повесть.Секунда, минута – и вотПриходит вторая, бесстрастна, как совесть,Мрачна, как воздушный налет.
Все кажутся сразу бледнее и старше,Разграблен летний уют,И труб золотых отдаленные маршиВ пахучем тумане плывут…
И в волнах холодных его фимиамаЗакрыта высокая твердь,Но ветер рванул, распахнулось – и прямоВсем стало понятно: кончается драма,И это не третья осень, а смерть.
ПОД КОЛОМНОЙ
Шервинским
…Где на четырех высоких лапахКолокольни звонкие бокаПоднялись, где в поле мятный запах,И гуляют маки в красных шляпах,И течет московская река, –Все бревенчато, дощато, гнуто…Полноценно цедится минутаНа часах песочных. Этот садВсех садов и всех лесов дремучей,И над ним, как над бездонной кручей,Солнца древнего из сизой тучиПристален и нежен долгий взгляд.
«Справа раскинулись пустыри…»
Справа раскинулись пустыри,С древней, как мир, полоской зари,
Слева, как виселицы, фонари.Раз, два, три…
А над всем еще галочий крикИ помертвелого месяца ликСовсем ни к чему возник.
Это – из жизни не той и не той,Это – когда будет век золотой,
Это – когда окончится бой,Это – когда я встречусь с тобой.
«Это рысьи глаза твои, Азия…»
Это рысьи глаза твои, Азия,Что-то высмотрели во мне,Что-то выдразнили подспудноеИ рожденное тишиной,И томительное, и трудное,Как полдневный термезский зной.Словно вся прапамять в сознаниеРаскаленной лавой текла,Словно я свои же рыданияИз чужих ладоней пила.
О своем я уже не заплачу
Анна Ахматова. Комарово. 1962 г.
ПРИЧИТАНИЕ
Ленинградскую бедуРуками не разведу,Слезами не смою,В землю не зарою.За версту я обойдуЛенинградскую беду.Я не взглядом, не намеком,Я не словом, не попреком,Я земным поклономВ поле зеленомПомяну.
«Опять подошли „незабвенные даты“…»
Опять подошли «незабвенные даты»,И нет среди них ни одной не проклятой.
Но самой проклятой восходит заря…Я знаю: колотится сердце не зря –
От звонкой минуты пред бурей морскоюОно наливается мутной тоскою.
На прошлом я черный поставила крест,Чего же ты хочешь, товарищ зюйд-вест,
Что ломятся в комнату липы и клены,Гудит и бесчинствует табор зеленый
И к брюху мостов подкатила вода? –И всё как тогда, и всё как тогда.
«…А человек, который для меня…»
…А человек, который для меняТеперь никто, а был моей заботойИ утешеньем самых горьких лет, –Уже бредет как призрак по окрайнам,По закоулкам и задворкам жизни,Тяжелый, одурманенный безумьем,С оскалом волчьим…
Боже, Боже, Боже!Как пред тобой я тяжко согрешила!Оставь мне жалость хоть…
«Кого когда-то называли люди…»
Кого когда-то называли людиЦарем в насмешку, Богом в самом деле,Кто был убит – и чье орудье пыткиСогрето теплотой моей груди…
Вкусили смерть свидетели Христовы,И сплетницы-старухи, и солдаты,И прокуратор Рима – все прошлиТам, где когда-то возвышалась арка,Где море билось, где чернел утес, –Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркойИ с запахом священных роз.
Ржавеет золото, и истлевает сталь,Крошится мрамор – к смерти все готово.Всего прочнее на земле печальИ долговечней – царственное Слово.
«И увидел месяц лукавый…»
И увидел месяц лукавый,Притаившийся у ворот,Как свою посмертную славуЯ меняла на вечер тот.
Теперь меня позабудут,И книги сгниют в шкафу.Ахматовской звать не будутНи улицу, ни строфу.
«Забудут? – вот чем удивили!…»
Забудут? – вот чем удивили!Меня забывали сто раз,Сто раз я лежала в могиле,Где, может быть, я и сейчас.А Муза и глохла и слепла,В земле истлевала зерном,Чтоб после, как Феникс из пепла,В эфире восстать голубом.
ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА
Нет, я не выплакала их.Они внутри скипелись сами.И все проходит пред глазамиДавно без них, всегда без них.
Без них меня томит и душитОбиды и разлуки боль.Проникла в кровь – трезвит и сушитИх всесжигающая соль.
Но мнится мне: в сорок четвертом,И не в июня ль первый день,Как на шелку возникла стертомТвоя страдальческая тень.
Еще на всем печать лежалаВеликих бед, недавних гроз, –И я свой город увидалаСквозь радугу последних слез.
ЧЕРЕПКИ
You cannot leave your mother an orphan.
1
Мне, лишенной огня и воды,Разлученной с единственным сыном…На позорном помосте бедыКак под тронным стою балдахином…
2
Вот и доспорился, яростный спорщик,До енисейских равнин…Вам он бродяга, шуан, заговорщик,Мне он – единственный сын.
3
Семь тысяч три километра…Не услышишь, как мать зовет,В грозном вое полярного ветра,В тесноте обступивших невзгод,Там дичаешь, звереешь – ты милый,
Ты последний и первый, ты – наш.Над моей ленинградской могилойРавнодушная бродит весна.
4
Кому и когда говорила,Зачем от людей не таю,Что каторга сына сгноила,Что Музу засекли мою.Я всех на земле виноватей,Кто был и кто будет, кто есть,И мне в сумасшедшей палатеВаляться – великая честь.
Вы меня, как убитого зверя,На кровавый подымете крюк,Чтоб, хихикая и не веря,Иноземцы бродили вокругИ писали в почтенных газетах,Что мой дар несравненный угас,Что была я поэтом в поэтах,Но мой пробил тринадцатый час.
«Особенных претензий не имею…»
Особенных претензий не имеюЯ к этому сиятельному дому,Но так случилось, что почти всю жизньЯ прожила под знаменитой кровлейФонтанного дворца… Я нищейВ него вошла и нищей выхожу…
СОН
Сладко ль видеть
неземные сны?
Был вещим этот сон или не вещим…Марс воссиял среди небесных звезд,Он алым стал, искрящимся, зловещим, –А мне в ту ночь приснился твой приезд.
Он был во всем… И в баховской Чаконе.И в розах, что напрасно расцвели,И в деревенском колокольном звонеНад чернотой распаханной земли.
И в осени, что подошла вплотнуюИ вдруг, раздумав, спряталась опять.О август мой, как мог ты весть такуюМне в годовщину страшную отдать!
Чем отплачу за царственный подарок?Куда идти и с кем торжествовать?И вот пишу, как прежде, без помарок,Мои стихи в сожженную тетрадь.
«Не повторяй – душа твоя богата…»
Закладка:
СОН
Сладко ль видеть
неземные сны?
Был вещим этот сон или не вещим…Марс воссиял среди небесных звезд,Он алым стал, искрящимся, зловещим, –А мне в ту ночь приснился твой приезд.
Он был во всем… И в баховской Чаконе.И в розах, что напрасно расцвели,И в деревенском колокольном звонеНад чернотой распаханной земли.
И в осени, что подошла вплотнуюИ вдруг, раздумав, спряталась опять.О август мой, как мог ты весть такуюМне в годовщину страшную отдать!
Чем отплачу за царственный подарок?Куда идти и с кем торжествовать?И вот пишу, как прежде, без помарок,Мои стихи в сожженную тетрадь.
«Не повторяй – душа твоя богата…»
Не повторяй – душа твоя богата –Того, что было сказано когда-то,Но, может быть, поэзия сама –Одна великолепная цитата.
ГОРОДУ ПУШКИНА
И царскосельские хранительные сени…
1
О, горе мне! Они тебя сожгли…О, встреча, что разлуки тяжелее!..Здесь был фонтан, высокие аллеи,Громада парка древнего вдали,Заря была себя самой алее,В апреле запах прели и земли,И первый поцелуй…
2
Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,Чтобы в строчке стиха серебриться свежее стократ.Одичалые розы пурпурным шиповником стали,А лицейские гимны все так же заздравно звучат.Полстолетья прошло… Щедро взыскана дивной судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов,И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собоюОчертанья живые моих царскосельских садов.
«Я над ними склонюсь, как над чашей…»
О.Мандельштаму
Я над ними склонюсь, как над чашей,В них заветных заметок не счесть –Окровавленной юности нашейЭто черная нежная весть.
Тем же воздухом, так же над безднойЯ дышала когда-то в ночи,В той ночи и пустой и железной,Где напрасно зови и кричи.
О, как пряно дыханье гвоздики,Мне когда-то приснившейся там, –Это кружатся Эвридики,Бык Европу везет по волнам.
Это наши проносятся тениНад Невой, над Невой, над Невой,Это плещет Нева о ступени,Это пропуск в бессмертие твой.
Это ключики от квартиры,О которой теперь ни гугу…Это голос таинственной лиры,На загробном гостящей лугу.
МУЗЫКА
Д.Д.Шостаковичу
В ней что-то чудотворное горит,И на глазах ее края гранятся.Она одна со мною говорит,Когда другие подойти боятся.Когда последний друг отвел глаза,Она была со мной в моей могилеИ пела словно первая грозаИль будто все цветы заговорили.
ПРИМОРСКИЙ СОНЕТ
Здесь все меня переживет,Все, даже ветхие скворешниИ этот воздух, воздух вешний,Морской свершивший перелет.
И голос вечности зоветС неодолимостью нездешней,И над цветущею черешнейСиянье легкий месяц льет.
И кажется такой нетрудной,Белея в чаще изумрудной,Дорога не скажу куда…
Там средь стволов еще светлее,И все похоже на аллеюУ царскосельского пруда.
«Ты напрасно мне под ноги мечешь…»
Вижу я,
Лебедь тешится моя.
Ты напрасно мне под ноги мечешьИ величье, и славу, и власть.Знаешь сам, что не этим излечишьПеснопения светлую страсть.
Разве этим развеешь обиду?Или золотом лечат тоску?Может быть, я и сдамся для виду.Не притронусь я дулом к виску.
Смерть стоит все равно у порога,Ты гони ее или зови,А за нею темнеет дорога,По которой ползла я в крови.
А за нею десятилетьяСкуки, страха и той пустоты,О которой могла бы пропеть я,Да боюсь, что расплачешься ты.
Что ж, прощай. Я живу не в пустыне.Ночь со мной и всегдашняя Русь.Так спаси же меня от гордыни.В остальном я сама разберусь.
«И снова осень валит Тамерланом…»
Борису Пастернаку
И снова осень валит Тамерланом,В арбатских переулках тишина.За полустанком или за туманомДорога непроезжая черна.Так вот она, последняя! И яростьСтихает. Все равно что мир оглох…Могучая евангельская старостьИ тот горчайший гефсиманский вздох.
«Все ушли, и никто не вернулся…»
Все ушли, и никто не вернулся,Только, верный обету любви,Мой последний, лишь ты оглянулся,Чтоб увидеть все небо в крови.Дом был проклят, и проклято дело,Тщетно песня звенела нежней,И глаза я поднять не посмелаПеред страшной судьбою своей.Осквернили пречистое слово,Растоптали священный глагол,Чтоб с сиделками тридцать седьмогоМыла я окровавленный пол.Разлучили с единственным сыном,В казематах пытали друзей,Окружили невидимым тыномКрепко слаженной слежки своей.Наградили меня немотою,На весь мир окаянно кляня,Окормили меня клеветою,Опоили отравой меняИ, до самого края доведши,Почему-то оставили там.Любо мне, городской сумасшедшей,По предсмертным бродить площадям.
ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Одно, словно кем-то встревоженный гром,С дыханием жизни врывается в дом,Смеется, у горла трепещет,И кружится, и рукоплещет.
Другое, в полночной родясь тишине,Не знаю откуда крадется ко мне,Из зеркала смотрит пустогоИ что-то бормочет сурово.
А есть и такие: средь белого дня,Как будто почти что не видя меня,Струятся по белой бумаге,Как чистый источник в овраге.
А вот еще: тайное бродит вокруг –Не звук и не цвет, не цвет и не звук, –Гранится, меняется, вьется,А в руки живым не дается.
Но это!.. по капельке выпило кровь,Как в юности злая девчонка – любовь,И, мне не сказавши ни слова,Безмолвием сделалось снова.
И я не знавала жесточе беды.Ушло, и его протянулись следыК какому-то крайнему краю,А я без него… умираю.
«Подумаешь, тоже работа…»
Подумаешь, тоже работа –Беспечное это житье:Подслушать у музыки что-тоИ выдать шутя за свое.
И чье-то веселое скерцоВ какие-то строки вложив,Поклясться, что бедное сердцеТак стонет средь блещущих нив.
А после подслушать у леса,У сосен, молчальниц на вид,Пока дымовая завесаТумана повсюду стоит.
Налево беру и направо,И даже, без чувства вины,Немного у жизни лукавой,И все – у ночной тишины.
ЛЕТНИЙ САД
Я к розам хочу, в тот единственный сад,Где лучшая в мире стоит из оград,
Где статуи помнят меня молодой,А я их под невскою помню водой.
В душистой тиши между царственных липМне мачт корабельных мерещится скрип.
И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,Любуясь красой своего двойника.
И замертво спят сотни тысяч шаговВрагов и друзей, друзей и врагов.
А шествию теней не видно концаОт вазы гранитной до двери дворца.
Там шепчутся белые ночи моиО чьей-то высокой и тайной любви.
И все перламутром и яшмой горит,Но света источник таинственно скрыт.
«Другие уводят любимых…»
Другие уводят любимых, –Я с завистью вслед не гляжу.Одна на скамье подсудимыхЯ скоро полвека сижу.Вокруг пререканья и давкаИ приторный запах чернил.Такое придумывал КафкаИ Чарли изобразил.И в тех пререканьях важных,Как в цепких объятиях сна,Все три поколенья присяжныхРешили: виновна она.Меняются лица конвоя,В инфаркте шестой прокурор…А где-то темнеет от знояОгромный небесный простор,И полное прелести летоГуляет на том берегу…Я это блаженное «где-то»Представить себе не могу.Я глохну от зычных проклятий,Я ватник сносила дотла.Неужто я всех виноватейНа этой планете была?
ПАМЯТИ БОРИСА ПАСТЕРНАКА
Как птица, мне ответит эхо.
1
Умолк вчера неповторимый голос,И нас покинул собеседник рощ.Он превратился в жизнь дающий колосИли в тончайший, им воспетый дождь.И все цветы, что только есть на свете,Навстречу этой смерти расцвели.Но сразу стало тихо на планете,Носящей имя скромное… Земли.
2
Закладка:
2
Словно дочка слепого Эдипа,Муза к смерти провидца вела,А одна сумасшедшая липаВ этом траурном мае цвелаПрямо против окна, где когда-тоОн поведал мне, что перед нимВьется путь золотой и крылатый,Где он вышнею волей храним.
ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ ОДА
ДЕВЯТИСОТЫЕ ГОДЫ
А в переулке забор дощатый…
Настоящую одуНашептало… Постой,Царскосельскую одурьПрячу в ящик пустой,В роковую шкатулку,В кипарисный ларец,А тому переулкуНаступает конец.Здесь не Темник, не Шуя –Город парков и зал,Но тебя опишу я,Как свой Витебск – Шагал.Тут ходили по струнке,Мчался рыжий рысак,Тут еще до чугункиБыл знатнейший кабак.Фонари на предметыЛили матовый свет,И придворной каретыПромелькнул силуэт.Так мне хочется, чтобыПоявиться моглиГолубые сугробыС Петербургом вдали.Здесь не древние клады,А дощатый забор,Интендантские складыИ извозчичий двор.Шепелявя неловкоИ с грехом пополам,Молодая чертовкаТам гадает гостям.Там солдатская шуткаЛьется, желчь не тая…Полосатая будкаИ махорки струя.Драли песнями глоткуИ клялись попадьей,Пили допоздна водку,Заедали кутьей.Ворон криком прославилЭтот призрачный мир…А на розвальнях правилВеликан-кирасир.
«Так не зря мы вместе бедовали…»
Так не зря мы вместе бедовалиДаже без надежды раз вздохнуть.Присягнули – проголосовалиИ спокойно продолжали путь.
Не за то, что чистой я осталась,Словно перед Господом свеча,Вместе с вами я в ногах валяласьУ кровавой куклы палача.
Нет! и не под чуждым небосводомИ не под защитой чуждых крыл –Я была тогда с моим народом,Там, где мой народ, к несчастью, был.
РОДНАЯ ЗЕМЛЯ
И в мире нет людей
бесслезней,
Надменнее и проще нас.
В заветных ладанках не носим на груди,О ней стихи навзрыд не сочиняем,Наш горький сон она не бередит,Не кажется обетованным раем.Не делаем ее в душе своейПредметом купли и продажи,Хворая, бедствуя, немотствуя на ней,О ней не вспоминаем даже.
Да, для нас это грязь на калошах,Да, для нас это хруст на зубах.И мы мелем, и месим, и крошимТот ни в чем не замешанный прах.Но ложимся в нее и становимся ею,Оттого и зовем так свободно – своею.
«Вот она, плодоносная осень!…»
Вот она, плодоносная осень!Поздновато ее привели.А пятнадцать блаженнейших весенЯ подняться не смела с земли.Я так близко ее разглядела,К ней припала, ее обняла,А она в обреченное телоСилу тайную тайно лила.
«О своем я уже не заплачу…»
О своем я уже не заплачу,Но не видеть бы мне на землеЗолотое клеймо неудачиНа еще безмятежном челе.
«Не пугайся, – я еще похожей…»
Против воли я твой, царица, берег покинул.
Не пугайся, – я еще похожейНас теперь изобразить могу.Призрак ты – иль человек прохожий,Тень твою зачем-то берегу.
Был недолго ты моим Энеем, –Я тогда отделалась костром.Друг о друге мы молчать умеем.И забыл ты мой проклятый дом.
Ты забыл те, в ужасе и в муке,Сквозь огонь протянутые рукиИ надежды окаянной весть.
Ты не знаешь, чту тебе простили…Создан Рим, плывут стада флотилий,И победу славославит лесть.
ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Какое нам, в сущности, дело,Что все превращается в прах,Над сколькими безднами пелаИ в скольких жила зеркалах.Пускай я не сон, не отрадаИ меньше всего благодать,Но, может быть, чаще, чем надо,Придется тебе вспоминать –И гул затихающих строчек,И глаз, что скрывает на днеТот ржавый колючий веночекВ тревожной своей тишине.
В ЗАЗЕРКАЛЬЕ
O quae beatam, Diva,
tenes Cyprum et Memphin…
Красотка очень молода,Но не из нашего столетья,Вдвоем нам не бывать – та, третья,Нас не оставит никогда.Ты подвигаешь кресло ей,Я щедро с ней делюсь цветами…Что делаем – не знаем сами,Но с каждым мигом нам страшней.Как вышедшие из тюрьмы,Мы что-то знаем друг о другеУжасное. Мы в адском круге,А может, это и не мы.
«А я иду, где ничего не надо…»
А я иду, где ничего не надо,Где самый милый спутник – только тень,И веет ветер из глухого сада,А под ногой могильная ступень.
Примечания
1
Визави (фр.).–Ред.
2
Моя красавица! (фр.) –Ред.
3
«Господь, смилуйся над нами» (фр.). –Ред.
4
Дорога в царскосельском Екатерининском парке.
5
Мой прекрасный Сан-Джованни.Данте(итал.).
6
Пышное торжество (фр.).
7
Из бездны (взываю) (лат.).
8
Солнечные часы (фр.).
9
Ты не можешь оставить свою мать сиротой.Джойс(англ.).
10
О богиня, которая владычествует над счастливым островом Кипром и Мемфисом.Гораций(лат.).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге