«Из птиц там одни снегири.»

Глава 1

13 января 1944 года.

Я смогу сделать это лишь один раз. Других попыток не будет. Я понимаю это очень ясно. Руки, покрасневшие от мороза, слегка дрожат. Я должна приехать к сестре и рассказать. О бабушке, маме, Саше, о том, как было страшно и больно. Она же не знает. Я повторяю это себе каждый раз, когда хочется расплакаться и сдаться.

Высокий солдат, наверное, не сильно старше моей сестры, загружает последний ящик с оружием в заднее отделение машины. Он обходит грузовик вокруг, осматривая на предмет опасности. И наконец, в последний раз парень проверяет всё и накрывает тёмно-зелёной тканью. Его движения слишком медлительные. И я покусываю до крови губу, волнительно заламываю пальцы рук, так что они белеют, становясь похожими на снег. Я выжидаю, пока он не подойдёт к кабине грузовика и не достанет сигарету. Мне кажется, это происходит целую вечность. Секунды и минуты длятся слишком медленно. Тихо, как мышка, выбегаю из-за большого сугроба и забираюсь в машину. Сердце отбивает бешеный ритм, дыхание прерывается, но я всё же улыбаюсь. Я справилась. Смогла. От радости по холодным щекам бегут обжигающие слёзы. Я сильнее сжимаюсь комочком, прячась за ящиками.

«Мама, братик, бабушка, я справилась», — тихо шепчу и вздрагиваю, боясь того, что меня раскроют. Я больше не могу позволить себе плакать.

«Варя, ты уже не маленькая девочка. Ты уже большая, тебе целых одиннадцать лет», — звучит в голове голос бабушки.

«Мы тебя любим, милая», — шепчет нежный голос мамы, и я фантомно ощущаю её объятия, несуществующее тепло.

Ладошками утираю слёзы и шмыгаю носом. Я не могу себе этого позволить, только не сейчас.

Машину качает из стороны в сторону, на дороге явно кочки. Глаза болят, и, чтобы снизить боль, я их закрываю. Совсем не замечаю того, как они слипаются и меня утягивает в сон.

***

Мама ласково улыбается и поглаживает светлые волосы брата: он маленький комочек на её руках, ему даже нет года. Сашка смеётся и тянется своими маленькими ручками к её щекам. Она смеётся, и этот звук отскакивает от ярких нежно-голубых стен. Мамины яркие лучистые глаза с любовью смотрят на нас. Мама слишком давно в последний раз улыбалась. Чаще плакала. Мама не смеялась, она из последних сил старалась делать вид, что всё как раньше. Моя мама не была такой последние три года. Я так от этого отвыкла, что по телу проходят мурашки, и первая мысль в голове — то, что это не она.

Из радио звучит голос диктора, он что-то говорит об экономике в стране, я не понимаю странных слов. Бабушка что-то бормочет себе под нос, явно недовольно комментирует, пока вяжет. Я слышу что-то похожее: «Раньше было лучше», — тихо смеюсь, боясь нарушить хрупкий мир. Это мало похоже на реальность. Но и этого достаточно, чтобы на душе стало легче. Спицы в её старых, морщинистых руках быстро двигаются, кажется, она вяжет белые варежки для меня. Помнит, какая я мерзлячка. Васелина забегает в центр зала и громко смеётся, пока кружится, показывая новое платье. Её длинные каштановые волосы развиваются, зелёные глаза отражают свет люстры. Я всегда так хотела быть похожей на неё. Невероятно красивая в моих глазах, умная и храбрая. Такой в своих мечтах однажды хотела стать и я. Слишком странно, думаю я, смотря на всё происходящее. Как бы мне и не хотелось верить, что это всё наяву, я не могу переубедить мозг. Он знает — это ненастоящее и растворится, стоит мне открыть глаза.

Смотрю в окно. Оно закрыто, старые занавески собраны лентами по бокам. На улице то ли весна, то ли лето. Солнце светит ярко, а на зелёных деревьях сидят воробьи. Стараюсь улыбнуться, но даже улыбка получается не так, как должно быть.

В маленьком городке у границы всё засыпано снегом, а из птиц одни снегири.

Когда я вновь поворачиваю голову к родным, всего за одно мгновение всё меняется. Мама лежит на коричневом коврике. Её красивые золотистые волосы обезображены красными пятнами крови. Руки худые, бледного трупного цвета, прижимают к сердцу маленькое тельце, что не подаёт признаков жизни. Глаза голубые, стеклянные, отрешённые — делают её непохожей на неё саму. Я не могу на неё долго смотреть. К горлу подходит ком. Глаза застилают слёзы. Становится трудно дышать. Воздуха словно не хватает. На кресле-качалке лежит бабушка. На белоснежном лице проступают голубые и сиреневые вены, глаза плотно закрыты. Губы бледные, словно мел, и сжаты. Халат её любимый, яркий, в розовый цветочек, залит кровью.

Это неправда! Не может быть! — хочу закричать я, но голос меня не слушается, и получаются только хрипы.

В бабушкиных руках всё ещё сжаты спицы. Очки разбиты и лежат рядом на полу вместе с радио, из которого звучит голос диктора. Меня охватывает оцепенение, когда в воздухе появляется этот запах. Он врезался в меня настолько глубоко, что я различаю его из сотен. Запах разложения. Гниения и засохшей крови. Именно так пахло дома, когда я нашла их. Я помню, как сейчас: как закричала и бросилась сначала к маме с братом, а потом к бабушке. Судорожно открыла окно и прижалась к маме. Она всё ещё была тёплой.

Медленно опускаюсь на пол — ноги не хотят меня держать. В руках сжато письмо в конверте. Я знаю, что в нём написано и от кого оно. Это о нём я радостно хотела рассказать семье. Это оно уберегло меня от участи лежать вместе с ними. «Это ты, Васелина, спасла меня тогда. Я обязательно скажу это, когда тебя увижу». Письмо в моих руках становится красным, и тогда я смотрю на свои ладони. Они залиты кровью, что течёт из моего сердца.

Меня пронзила пуля.

А из открытого окна снег залетает в гостиную, медленно скрывая все четыре тела.

---

Я просыпаюсь резко от кошмара, что обрывает мой сон. Холодный пот стекает со лба. Я даже больше не стараюсь уснуть. Они всё равно придут вновь.

Судорожно ищу в своих карманах письмо. Спросонья не сразу вспоминаю, в каком оно кармане, а когда нахожу — выдыхаю.

Оно всё такое же белое.

Я слышу, как машина тормозит, а потом звук тяжёлых шагов. Всё внутри меня замирает, и я перестаю дышать. Это не помогает скрыться от взгляда тёмных карих глаз.

Глава 2

Дядь Дима останавливает машину только тогда, когда мы почти десять часов беспрерывно едем. Его белки глаз краснеют от недосыпа. Движения вялые, а слова тихие в тишине машины. Хотя сон сейчас роскошь, совсем без него, к сожалению, нельзя. Дядька засыпает быстро, как только убеждается в том, что мы стоим в скрытой местности. Даже очки-половинки свои не снимает, настолько устал.

Я не хочу его случайно разбудить и выхожу из машины. Прохладный морозный воздух опаляет щёки и руки. Когда выдыхаю, в воздух вылетают облака пара. Эта зима выдалась не такой сложной, как в другие годы войны. Дядь Дима говорит, что немного и война закончится. Мы возьмём Берлин. Я уже в это не верю. Впрочем, я не знаю, буду ли завтра жив; как я могу утверждать о том, когда закончится война?

Лёгким становится теплее, когда я затягиваю сигаретный дым.

В этом городе было странно много снегирей.

Кажется, отсюда приехала Васька, жаль, не удалось передать её письма семье. У неё, насколько помню, бабушка, мама и брат, а нет, точно ещё сестрёнка. Со временем я начал забывать сотни имён близких своих товарищей, от этого было лишь паршивее. Своей семьи я с рождения не знал и семьёй считал своих людей, что нашёл на фронте.

Сашка, что вечно ходил хмурым и улыбался лишь тогда, когда говорил о своей дочери Але и сыне Мишутке. Рассказывает о том, как гордится дочкой. Делится воспоминанием, как учил её стрелять из ружья. Надеется, что их забрала тётя. С волнением ждёт их писем. А потом они прекращают приходить. И его улыбка становится настолько редкой, как и обезболивающие в нашем подразделении.

Он самый старший в нашем отряде, высокий и тучный. Всегда строг и относится к нам скорее как к сыновьям. Особенно нежно по-отцовски ведёт себя с девочками, как только они присоединяются к нам. И мы, многие потерявшие отцов, никогда не были против этого. Даже смеясь, сами называли его «отцом» нашей группы. Александр хмурил свои чёрные брови, но взгляд его теплел.

Улыбчивый Вадик, несмотря на самые паршивые ситуации, что мы прошли, продолжает вселять в нас надежду. Мы знаем, что друг плачет ночами. Когда его в три-четыре часа ночи одолевают кошмары о погибшей на его руках невесте Любе. Вадик кричит надрывно, как раненоe животное. «Люба, моя Люба!!! Люба!!! Нет, Люба!!!» – зовёт, не прекращая её, и скулит, словно побитая собака. И все мы молчим об этом. Стараемся не показывать того, чьими свидетелями стали. И лишь сильнее замечаем каждое изменение во взгляде друга. Недостоверность улыбки. Фальшивость смеха. С щемящим сердцем молчим. Вадик справляется по-своему, но справляется.

Лёшка, самый молодой из нас, на каждой миссии лезет в эпицентр без мыслей, чтобы прийти в лагерь живым. Даша на это долго ругает Лёшу, а потом обнимает. Крепко, так что большому высокому парню тяжело дышать. «Дурак, настоящий дурак!!! Кому нужна твоя жертва?? Кто запомнит твоё геройство? Мы, мы как будем? Ты думал об этом?» Она кричит и впервые за долгое время плачет. И в её словах столько боли, что у меня самого в глазах слёзы. Отец Саша подходит к ней и обнимает как родную дочь.

И с не присущей ему горечью в словах говорит: «Твоя смерть обрадовала бы тех, ради кого ты так хочешь попасть к Богу?» И мы все уходим, оставляя Лёшу одного. Товарищ всегда был таким. Он нам не рассказывал, почему так не цепляется за жизнь, а мы и не спрашивали. Только вот смотреть на то, как живой человек умирает, мы больше не могли.

Дашка не раз вытаскивала нас из рук смерти. Она пришла к нам в марте прошлого года вместе с Васькой. Медсёстры закрепились за нашей группой. Нас тогда было двадцать. Сейчас лишь четверо, не считая их. За жизнь каждого из парней девчонки бились, не жалея себя. Теряя каждого из ребят, Даша записывала новое имя в свой блокнот. У неё закончились почти все страницы. Когда блокнот заполнился полностью, мы вместе подарили ей новый. Надеясь, что она его не откроет.

Дашка старше меня и Лёшки с Васей всего на три года и, кажется, всегда знает, что делать. Она отчаянно оберегает Васелину. Заботится о ней как о сестре и, иногда даже забываясь, называет Аней. Вася, да и мы, никогда так и не набрались смелости, чтобы спросить, кто она такая.

Все мы были такими. И никто не хотел, чтобы ему лезли в душу.

Но Васелина была другой. Она говорила очень много, без устали. Говорила тогда, когда у других не было слов. Говорила, когда была на краю жизни. Тогда, когда была готова пойти следом за уже мёртвыми товарищами. Сверкала своими лесными глазами и продолжала.

Рассказывала нам, воющим от боли, сказки, пела детские песни и говорила о своей семье. И так часто мы слышали эти рассказы, что в сознании появились вполне реальные образы.

Анна Борисовна, светлая женщина сорока лет, с добрым и мягким взглядом. Светлана Аркадьевна, вяжущая варежки внучкам и вечно критикующая власть. Маленький Сашка, которого Васелина ещё не видела, но о нём писали в письме из дома. Кудрявая краснощёкая Варя, мечтающая скорее вырасти и стать балериной. Мы, совершенно чужие и разные люди, стали частью чего-то большего, светлого и сокровенного. И это давало надежду на настоящую жизнь после непрекращающегося кошмара. Всё же жаль, что я не навестил её семью. Жаль. Наша «небесная часть отряда» хотела бы этого.

Сигарета дотлевает до фильтра. Я выкидываю окурок в блестящий на солнце снег. Вдыхаю свежий морозный воздух полной грудью.

– Нужно проверить оружие. – бормочу себе под нос и, стараясь не шуметь, наступаю на хрустящий снег.

***

Холодный металл неприятно касается и так замёрзшей кожи рук. Я хмурю брови и одним резким движением, держась за стенку грузовика, поднимаюсь на грузовую платформу. Свет не попадает сюда, и я щурюсь, чтобы хоть что-то разглядеть в темноте. Здесь неприятно пахнет промокшим деревом и ржавым металлом.

Делаю шаг, затем второй. Странные всхлипывающие звуки доносятся где-то из глубины платформы. Рука сама тянется к оружию и сжимает его крепко в руках. За годы на фронте это происходит быстрее, чем ты об этом подумаешь. Я медленно, контролируя каждый шаг, иду на звук. И чем я ближе к существу, что его издаёт, тем громче и яснее я его слышу. Это голос. Детский. Девочка лет десяти-одиннадцати. Я в этом убеждаюсь, стоит мне приблизиться к ней. Она плачет. Или делала это до того, как я её нашёл.

Выглядит девчушка до странного знакомо, хотя я уверен, что её раньше не видел. Зелёные насыщенные глаза до странного похожи на Василины. А волосы отливают золотым, если присмотреться. Я вижу это чётко, светя на неё фонариком, – не зря всё же взял его. Нос чуть вздёрнут и весь красный от долгого плача. Лицо бледное, под глазами залегли синяки. Щёки красные, наверное, от мороза. На них блестят слёзы. Так не должны выглядеть дети. Проклятая война.

Этого бедного ребенка я точно раньше не видел. Да и что он мог забыть в нашей машине?

Девочка замолкает. Внимательно своими большими глазками смотрит на меня, начиная с сапог, пока не доходит до лица. Глаза говорят громче слов. Она до ужаса меня боится. И от этого мне становится безумно стыдно. Как это я, взрослый мужик, пока ребенок плачет, могу просто стоять и смотреть? Стоит только подумать, что сказали бы мне девчонки, если бы узнали об этом. Поэтому спешно сажусь на колени и опускаю оружие. Не в ребенка же мне стрелять, Господи?

— Я... Варя... Ситникова. А вы, дяденька? – девчушка почти шепчет эти слова... Сама подрагивает, но смотрит прямо мне в глаза с завидной храбростью. Сердце охватывает странная гордость за неё. Приподнимаю уголки губ. Василина говорит, что когда я не улыбаюсь, то похож на глыбу льда, да и у той больше эмоций. Варю это может только испугать.

— Я – Кирилл Владиславович. Но что ты делаешь в моём грузовике? – Надеюсь, звучу я не так страшно, но лицо девочки всё ещё не меняется. Чёрт, нужно больше улыбаться. Ещё детей всех пугать буду.

– Я к сестре еду. К Васелине... Сестра военной медсестрой служит. Я к сестре. Мне нужно... – Варя не договаривает, судорожно протягивает мне письмо. Оно шершавое, я сначала нежно провожу по нему пальцами. Письмо было сложено треугольником, но угол размок от снега. Бумага вся измята, но даже так я могу разобрать почерк нашей Васьки. «Как ты, Варя? У меня хорошо сегодня, Кирилл...» Дальше не могу вчитываться. Но и этого мне хватает.

Я так и замираю с письмом в руке. Сердце замирает, а потом бешено стучит, так, что отдаёт в висках. Во рту пересыхает, будто я не пил больше суток. Хочется броситься к Варе и обнять её, сказать и сделать хоть что-то. А ничего не могу, словно калекой стал. Онемел. Шок, вина, неверие – всё смешивается вместе, заставляя меня сдаться под их напором. Я слышу, как просыпается дядь Дима и громко зовёт меня: «Куда же ты делся, Кирилка?». Слышу, как Варя сбивчиво повторяет, что едет к сестре.

Вот почему она мне показалась знакомой. Такой же я представлял маленькую Варю, сестры Василины. Лишь с изменениями того, что она была здоровым счастливым ребенком, а не неистощённым комочком с тихим голосом.

Опоздал. Мы все опоздали до одного. Говорю я сам себе и не знаю, вслух или нет. А внутри меня словно рушится маленький выстраданный мир. Не знаю, что видит в моих глазах Варя, но она подходит ко мне. Своей худенькой ручкой берёт мою большую ладошку и старается улыбнуться.

— Что вы, дядь Кирилл... Не плачьте... Ну же, не плачьте...

Глава 3

Дядя Кирилл очень странный. Таких взрослых я никогда не видела. Он большой и хмурый, и глаза у него такие... такие грустные. Должно быть, он страшный и злой, но когда он начинает плакать и повторяет: «Мы все опоздали. До одного», — и пускай я не понимаю, почему он так говорит, сердце сжимается от жалости. Он плачет так же, как и я, или Васелина. Такой же, как и мы. А значит, и бояться я его не должна. Мы же с сестрой не страшные?

Поэтому я и обнимаю его и стараюсь говорить так, как мне бы говорила мама: «Что вы, дядь Кирилл... Не плачьте... Ну же, не плачьте...»

Он тёплый. И это странно, ведь вокруг так холодно. Его большие руки прижимают меня ближе. Он пахнет дымом и железом, а ещё табаком — его когда-то курил мой папа. А я всё продолжаю повторять: «Всё хорошо, ну что вы...» А капли его слёз капают на мою старенькую шинель. И мне больше не холодно, как раньше. И не страшно...

***

На улице холодно. Снег падает хлопьями прямо на лицо и шапку. Ладошки мёрзнут и краснеют. Я вздрагиваю: ветер пробирается даже через мою одежду. Я осторожно беру за руку дядю Кирилла. Это так странно, что он на меня даже не ругается, а, наоборот, улыбается. Снег хрустит под ногами, как пенопласт раньше. Я вдыхаю воздух, а выдыхаю пар, как маленькие облачка.

Солнце светит на снег, и он блестит, как в сказке. Оно хочет обрадовать и нас, поделиться теплом, и отражает его, попадая прямо в глаза. Я щурюсь. И дядя Кирилл, мне кажется, тоже. Так странно, что раньше я этого никогда не замечала. И пахнет здесь иначе, чем дома: морозный воздух и сосна с елью.

Дядя Кирилл открывает потёртую зелёную дверь грузовика. Берёт меня на руки и сажает на большое сиденье. Теперь он не плачет, но глаза его всё такие же красные. А лицо уставшее — такое было у мамы, когда она ночами не спала.

— Эй, ты где бродил-то, Кирилла? — громко спрашивает дяденька, и я вздрагиваю. Нерешительно поворачиваюсь к нему лицом. Слышу, как сзади в машину забирается Кирилл Владиславович. Он сажает меня к себе на колени и со скрипом закрывает дверь. Прижимает к себе и обнимает. Меня так давно никто не обнимал. Сердце бьётся спокойнее, а дышать всё легче. И мне не так страшно, как раньше.

— Курил, дядь Дим. Оружие проверял. Вот, смотри, кого я к нам привёл.

Дядь Дим поворачивает ко мне голову и долго, внимательно смотрит прямо в мои глаза. И я тоже рассматриваю его лицо. Он не улыбается, а я повторяю всё за ним. Даже взгляд. Это была как игра, и если бы я уступила, то проиграла бы. Но первым дрогнул дедушка Дима.

— Видимо, это наш подарок на Новый год, Кирилла, — усмехнулся он, надел свои очки-полукольца и нажал на кнопку. Машина загудела. — Ну что, снегирёк, поедешь с нами?

Дядь Дима — это дедушка с почти полностью седыми волосами и бородой и морщинками по всему лицу. Бабушка однажды рассказывала, что седеет она не от старости, а потому что скоро придёт Дед Мороз и заберёт её к себе, ведь на голове у неё — настоящий будущий снег. Может, и у дедушки Димы так же? Глаза у него светлые-светлые, как хрусталики льда. Кожа белая, с голубыми венами и синяками под глазами. Если бы только дедушка надел красную шубу с шапкой! Ох, он стал бы самым настоящим Дедушкой Морозом! Мама говорила, что он приносит подарки хорошим детям. А я хорошая? Я же пробралась в чужую машину... Значит, плохая. Но я же не просто так, а ради Василины. И если бы я была плохая, тогда бы меня поругали, да? И в кабину бы тёплую, как печка, не посадили. Тогда получается, я хорошая? Значит, он меня ругать не будет.

— Поеду, — решительно отвечаю я. — Мне к сестре нужно. Я везу важное письмо.

Дядя Кирилл улыбнулся и протянул мне кусочек хлеба. Пах он очень вкусно, и мой живот заурчал. Рот наполнился слюной, и мне стало так стыдно, что, кажется, я вся покраснела. Поэтому я сделала первый укус. Хлеб не был свежим или тёплым, но вкусным настолько, что я счастливо прикрыла глаза.

А когда доела весь хлеб, вновь посмотрела на дедушку Диму.

— А почему я снегирёк, дедушка Дима?

Дедушка вёл машину и не мог посмотреть на меня, но в зеркале я видела его улыбку.

— Снегирёнок ты потому, что щёчки с носом у тебя красные, как грудки снегирей. А ещё... — он, я уверена, специально задумался, — ты маленькая, как птичка.

Дядя Кирилл рассмеялся, дедушка Дима улыбнулся шире. И почему это я маленькая? Я уже совсем большая! Сама пробралась в машину и почти доехала до сестры. И мне почти двенадцать! Сердце неприятно сжалось. Как после этого меня можно было назвать маленькой?

— Тогда, — я, как и дедушка, специально задумалась, — вы будете Дедушкой Морозом! — на душе даже стало теплее, и я, не удержавшись, засмеялась.

Дядя Кирилл смеялся вместе со мной.

— Видишь, дядь Дим, ты Дед Мороз! Какая честь!

Дедушка нахмурил брови и сжал губы.

— И почему же я Дедушка Мороз, снегирёк? — недовольно спросил он, сведя брови к переносице и поджав губы.

— Потому что глаза у вас как ледышки, борода и волосы как первый снег, а кожа узорчатая, прямо как снежинка! — я продолжала говорить, а дедушка становился всё веселее и веселее. — А самое главное — вы очень большой!

— Ну, раз так, то я согласен быть для тебя Дедушкой Морозом.

Он своей морщинистой ладошкой повернул руль в правую сторону. Щурил глаза-льдышки, всматриваясь в дорогу.

— Только давай, Дедушкой Морозом я буду только для тебя?

— Хорошо, я сохраню наш секрет!

В машине тепло и громко говорят взрослые, а мне мерещатся холод маминого тела и скрип петель окна. Мне кажется, я осталась там, на холодном полу, и та я, что весело смеялась с дедушкой Димой, была другим человеком. Та я, что никогда не видела тела семьи и мечтала танцевать на сцене. Она была нормальной.

Дядя Кирилл зовёт меня и тормошит за плечо.

— Мы остановимся где-то через часика два, хорошо, Варя?

И мне хочется притвориться, что я такая же, как она. Нормальная. Хотя бы ненадолго.

– Конечно! – я улыбаюсь, а внутри всё так же холодно и, кажется, пусто. Я не смогла обмануть даже себя.

***

Солнце уже ушло, и его сменила большая полная луна вместе с сестричками-звёздочками. Ёлочки тёмные и кажутся почти чёрными. Я вздрагиваю от хруста снега. Смотрю в сторону и вижу дедушку Диму: он несёт небольшое железное ведёрко.

– Ну что, снегирёк, я тебе вот ягодок принёс, сейчас чай будем варить. – Дедушка подходит к небольшому костру, что развёл дядя Кирилл, и в котелок сыплет ягоды с иголочками сосны или ели.

– А какие это? – я ёжусь от холодного ветра, но улыбаюсь, с интересом глядя в котелок.

– Брусника, клюква и шиповник, сосновая хвоя. Такой чай мне в детстве бабушка Зоя варила. Не поверишь, но она все травы знала и только ими лечила. – Дедушка грустно вздохнул и сел на корточки, помешивая единственным слегка погнутым черпаком. Огоньки весёлого пламени отражались в его глазах. – Эх, сахара бы, да последний как месяц назад потратили... Знал бы то... – дедушка продолжал сетовать, как вновь захрустел снег и из той стороны, где мы оставили машину, вышел дядя Кирилл. В руках он нёс две железные кружки.

— Что это такое вкусное вы тут без меня варите? – весело спросил он и, макнув кружки в снег, сел рядом со мной на поваленное дерево.

— Дедушка Мороз варит чай! Из брусники, хвоинок, клюквы и... – я запнулась и задумчиво свела брови. Я же точно помнила, что говорил дедушка.

— И шиповника, – улыбаясь, подсказал дедушка.

– Точно! И шиповника! – стало так холодно, что щёчки начало щипать.

Дядя Кирилл снял свою шинель и набросил на мои плечи.

— Это чтобы ты не заболела, — сказал дядя, когда присел на колени и застегнул её на пуговицы. – Что я твоей сестре скажу, если ты больная приедешь? — Говорил дядя Кирилл как никогда серьёзно, и даже голос его стал другим. Взрослым. Я правда даже успела испугаться, пока дядя не дотронулся весело до моего красного носа и не улыбнулся.

— Дядь Дим, а правда нам достался самый настоящий снегирёк!

В холодном воздухе так необычно пахло ягодным чаем, что я заметила это сразу. А какой он будет? Кислый из-за ягод? Или, может быть, горький из-за хвоинок?

Я даже в ожидании прикрыла глаза, пока мне в ладошки не дал кружку дедушка. Она была очень-очень горячей, но на морозе грела руки.

– С моим чаем снегирёнок точно не заболеет, — усмехнулся Дедушка Мороз, вручая и дяде Диме кружку. Самому ему её не хватило, и он подошёл к черпаку, зачерпнул чай, поднёс к губам, слегка подул и сделал первый глоток. Дедушка довольно прикрыл глаза, а потом спросил:

– Молодёжь, чего не пьёте мой чай? Или вы меня обидеть решили, а?

Мне стало очень неприятно. Так бывало, когда мама старалась для нас с сестрой, а мы этого не замечали. Тогда Васелина сказала, что мы виноваты. Сейчас я была виновата перед дедушкой. Он старался ради меня, а я даже ещё не попробовала. Если я сейчас же это исправлю, можно будет притвориться, что этого не было. И как никогда решительно я сделала глоток.

Глава 4

Дядя Дима уходит через десять минут в грузовик, перед этим строго наказывая долго не сидеть на морозе. А я с Варей остаюсь вдвоём с кружками чая и небольшим костром между нами. Девочка с удовольствием пьёт горячий напиток, прикрывая глаза. Чай кислый, но её это, похоже, не волнует.

Тишину прерывают звуки из леса. Это и уханье сов, и вой волков. Не стоит задерживаться, здесь всё так же небезопасно. Сейчас никогда нельзя терять бдительность. Холод металла оружия успокаивающе утяжеляет карман.

— Дядя Кирилл, а вы видели, как умирают? – спрашивает Варя, и её вопрос задан так привычно. Мурашки табуном пробегают по моей коже. Нормальный ребёнок не может задавать такие вопросы… Хотя о какой нормальности может идти речь, когда идёт война? Если быть честным, никто из нас уже не нормален. Только на ребёнке это особенно заметно и ужасает. Показывает, как прогнил этот мир.

Раньше Варя была такой правильно-детской? Такой, какой должен быть ребёнок. Такой бы Варя и была в нормальном мире, без войны. А была ли она такой на самом деле, или я старался не замечать того, чего не хотел видеть?

Я слишком долго молчу, но Варя с несвойственным её возрасту терпением смотрит на небо. В костре трещат ветки.

— Видел. Так много раз, что очень хотел бы это забыть. – Мне казалось, это будет тяжелее сказать, но слова идут ровным строем. Варя хмыкает, видимо, она предполагала такой ответ.

— Я тоже видела. – Говорит она спокойно и отрешённо. Сердце у меня в груди пропускает удар — эти слова всаживают в него нож. А Варя продолжает: — Это так странно, да? Я же не должна была этого видеть… Это неправильно. – И проворачивает его.

Девочка передо мной не просит утешений и не кричит, даже не плачет. Передо мной сидит не ребёнок, а не по годам уставший и сломленный человек. Такой же, как и я. Это абсурдно, но это так. Варя в одиннадцать разбита войной так же, как двадцатипятилетний я. И несёт это гораздо с большим достоинством. Боже, что же мы натворили, раз я могу так сказать о маленькой девочке?

— Неправильно и очень несправедливо. Этого не должно было никогда быть. И виноваты в этом только мы, взрослые. – Слёзы появляются в моих глазах, и я поднимаю голову к небу, чтобы их скрыть. Их огромное множество — горящих горошин на огромном чёрном небе. – Не хватит и десятилетий, чтобы это искупить… Прошу, нет, молю тебя, Варя, прости нас…

И я прошу о прощении не от своего лица, а от лица нашего поколения, что разрушило детям мир.

— Все мы можем совершать ошибки, да? Я тоже ошибалась, делала ошибки, но мама никогда меня не ругала… — её голос затихает. — И вы тоже их совершили, нужно лишь исправить их, дядя Кирилл. – Голос Вари меняется, и я замечаю в нём отголоски грусти с горечью.

Боюсь, этого мы никогда не сможем исправить. Думаю я, а говорю:

— Обязательно, Варя, исправим.

И это самая болезненная ложь за всю мою жизнь. Ведь этого никогда не произойдёт. Варя, мы испортили этот мир, и, кажется, исправлять его придётся таким же детям, как ты, что однажды вырастут.

— Эти звёзды похожи на сердце! – очерчивает созвездие девочка и смеётся. — Знаете, я думаю, что все мы очень-очень хотим, чтобы нас любили. А те люди, что совершают плохие дела, просто никогда не были любимы… Я их понимаю, это очень грустно и больно. Поэтому я люблю всех-всех людей, что просто есть! – Голос Вари теплеет, и она делает глоток чая.

Так странно слышать эти слова, когда в мире идёт война. Хочется сказать, что эти люди убили твою семью и, возможно, однажды убьют тебя. Но когда я смотрю на неё, эти слова не могут сойти с языка. Она правда в это верит. Невозможно подделать блеск глаз.

— А за что ты их любишь? Нельзя же любить просто так?

Девочка замирает и поворачивает голову прямо на меня.

— А разве любить нужно за что-то, дядя? Мама с папой любили меня просто так, потому что я — это я! Потому что улыбаюсь я, и потому что когда обижаюсь — хмурюсь… Но если ты говоришь, что просто так нельзя, то… Я буду любить их потому, что они живут и улыбаются! Потому что каждый — особенный человек. Может, только для меня, но особенные же!

Просто так… Всё же, какая ты смешная, Варя… Любить просто так, что за бред?

— И меня ты тоже любишь тогда? — с улыбкой спрашиваю и смотрю, как на щеках Вари появляются ямочки.

— Конечно! Вы же хороший! – восклицает девочка, и это звучит так, будто известно всем, кроме меня. Я ещё шире улыбаюсь и тихо смеюсь.

У нас впереди ещё много будет таких ночей.

Васелина, какая у тебя удивительная сестра. Я обязательно довезу её до тебя.

Варя поправляет шинель. Дует холодный ветер, и костёр гаснет.

— Варя, пора собираться. – Встаю, иду к котлу.

Девчушка вскакивает и подбегает ко мне.

— А завтра тоже будем пить ягодный чай? Он мне понравился!

— Ох, это нужно спросить у твоего Деда Мороза.

Мы идём, и под нашими ногами хрустит снег.

Глава 5

Я плачу. Как совсем маленькая девочка. Слезы всё не останавливаются. Вокруг темно. Места слишком мало. Воздуха не хватает. Когда пытаюсь сделать вдох, под ребрами невыносимо колит. Что это?

Мама, где ты? Мамочка, мама?.. Забери меня... Мне страшно и больно без тебя... Мама... Мамочка.

Я, кажется, делаю шаги в эту темноту. От движений отдает в ребрах, колит еще сильнее. Пахнет железом, и что-то льется из-под раны. Странно, я не помню, чтобы ее получала. Но боль очень сильная, и я не могу этого не принять. Ничего не вижу и не слышу. Ступаю в неизвестную, бесконечную, холодную пустоту, где шаги сопровождаются болью. Ком сдавливает горло, и я даже не могу позвать дядю Кирилла или дедушку Диму.

Я совершенно одна.

Почему я не могу свернуться комочком и просто плакать? Потому что больно и страшно, одиноко... Почему мне никто не может сказать, что всё будет хорошо, как раньше это делала мама? Я же... Я же ребёнок!!! Я же не должна быть одна, когда плохо!! Не должна же, да??? Почему, почему, почему я опять неправильная...?

Я падаю на колени и не чувствую пола или земли. Боль нарастает. Она кажется везде. Но вставать не хочется. Кажется, у меня больше нет сил.

Я пытаюсь кричать. Хочется вопить так громко, сквозь слёзы и боль в груди, чтобы меня услышали все и помогли. Но я лишь хриплю и шиплю. В груди странно хрипит.

— Мама! Мамочка, где ты? Вернись, пожалуйста, я буду хорошей дочкой, правда-правда!!! Я... даже почти не плачу, мама! Это я сейчас плачу, а так я не плачу! Мама, забери меня отсюда!.. Мамочка, пожалуйста, мне холодно и страшно. Мама, обними меня, ненадолго, просто приди... Я всё-всё сделаю! Я... — говорить больно, дышать еще сложнее. В груди, когда вдыхаю, кажется, что-то булькает. — Мама, я люблю тебя! — и в эти слова я вкладываю всю свою боль. Голос эхом отдаёт мне в уши.

Мне никто не отвечает.

Мама даже в этой пустоте не отвечает. Как и во время кошмаров.

Я слишком долго плачу. Но странно: боли теперь нет. Словно и меня самой вовсе нет. И больно в груди не мне, а другой, незнакомой мне девочке, что по ошибке зовут как меня. Пустоты тоже нет. Нет ничего, кроме слёз, что, кажется, пропитали всю шинель.

А потом, потом я вижу светлый силуэт. Знакомые светлые волосы и глаза. Мамины, мамины глаза!! Она садится рядом и кладёт свои руки на меня. Она пришла! Услышала меня, больше не будет больно и плохо! Я стану нормальной! Но мама молчит, а потом громкие звуки выстрелов разносятся в самой моей голове. Мамочка улыбается и убирает волосы за ухо. Нет. Нет, нет! НЕТ! НЕТ, мама, ты не можешь уйти без меня! Я не справлюсь, не смогу...

— Доченька, — шепчет мама и гладит меня по щеке. — Милая, ты еще не услышала последнюю сказку. Я попросила её рассказать Кирилла. Ты её услышишь, и я приду за тобой, хорошо? Что ты, золотце, я никогда тебя не брошу.

— Правда, мам? — я сжимаю её руку так, как ничто раньше. От неё зависит целый мой мир. Пальцами двигать тяжело, они словно вовсе и не мои. Ледяные и почти неподвижные.

— Конечно, Варюш, мы тебя ждём. А теперь иди. Тебя ждёт сказка.

Выстрелы всё громче, и пахнет так же, как в тот день. И становится очень светло. А в голове всё больше и больше звуков. Они не хотят прекращаться.

***

Солнце режет глаза. Мысли путаются, а рёбра и грудь жгёт. Красного слишком много на белом снегу. Лужица тёмно-алого цвета есть и на моей шинели.

Надеюсь, письмо не намокло. Мне нужно отдать его сестре и рассказать всё. Я не могу лежать, не могу...

Какой-то дяденька кричит от боли. Мне его жалко. Я тоже, кажется, так кричала, когда во время нападения в меня попали. Не могу быть уверена, было ли это точно, в голове всё расплывчато. Но рана влажная, и когда я её дотрагиваюсь, шиплю от боли. Резкая боль вновь появляется в груди. Кажется, лучше не двигаться. Вязкая кровь остаётся на моей ладони. Под рукой тепло и липко. Каждый удар сердца выталкивает новую струйку — раз, два, три... Руки голубоватые и очень-очень холодные, даже больше снега. Наверное, это и правда произошло.

У того дяди, что стрелял в меня, были красивые зелёные глаза, как листочки. Ещё были выстрелы и запах дыма и гари. Наверное, они подожгли брёвна, что были рядом. И крики. Они были повсюду и отбивались в голове эхом. Взрослые кричали совсем как мои друзья, когда им было больно. Интересно, а Пете с Любой было больно умирать? Надеюсь, нет... Я так не хочу умирать, но им, наверное, так одиноко одним на оболочках. Ведь их мамы и папы ещё здесь, на земле. И мама с бабушкой и братиком меня ждут... Наверное, и я скоро попаду к ним? А как же дядя Кирилл и дедушка? Они останутся вдвоём? Не хочу, чтобы они грустили.

Снег холодный, и когда попадает на кожу, неприятно щиплет. Шинель почти промокла. Она тёмно-красная от крови и пропиталась водой. Интересно, а меня заберут отсюда?

Небо очень красивое. Я только и могу его видеть, но не расстроена. Солнце почти не светит. А может, ему также больно, как и мне?

Где-то недалеко кричит дядя Кирилл. Слова слышать сложно. Теперь всё приглушённо. Словно я опять в той пустоте.

Кажется, ещё раньше дедушку Диму окружило трое человек. А тот улыбнулся мне и крикнул: «За родину! За мир! Снигерек, потерпи, всё будет хорошо!» А потом бросил что-то странное в снег, и раздался громкий взрыв. Он и трое солдат лежали в красном снегу, как теперь я. Значит, дядя останется один...?

Там, где рана, всё продолжает течь кровь. Когда попадает на кожу, становится теплее... Она когда-нибудь закончится? Её слишком много вокруг. Она в воздухе, на снегу и пропитала шинель.

Снег падает мне на лицо снежинками. Я совсем как снеговик!

Глаза становятся тяжёлыми, как камни, и я вновь вижу темноту. А мама там будет...?

***

Темнота кажется уже не такой уж и страшной. Там, где слепило солнце и кричали от боли, было намного хуже. Мамы нет. Она скоро придёт, нужно только подождать.

Дышать всё так же больно. Но голосов почти не слышно. Только один почему-то всё повторяет моё имя. Зачем ему я? Меня же больше нет, я в пустоте.

— Варенька, подожди, сейчас я тебя до Василины довезу. Она тебя вместе с Дашкой вылечит. Они и не такие ранения штопали. — голос мужской и усталый прямо рядом с правым ухом. Но рядом со мной же никого нет. Или есть? И кто такая Даша...? И почему он говорит о сестре?

Что-то похожее на руки меня поднимает. В груди боль всё нарастает. Я хриплю.

— А о какой... мама говорила сказке? Вы знаете, голос?

Он резко замолкает. Перед глазами всё смазывается. Даже темнота плывёт. И в голове странно пусто.

— Конечно, знаю. Я же мастер сказок. — голос странно говорит, а потом меня кладут на что-то твёрдое.

— А... расскажите? — больно говорить, в лёгких булькает кровь. Я уже так хочу обнять маму. Пожалуйста, расскажите мне сказку. Я тогда уйду.

Что-то прикладывают к ране и нажимают на неё. Сил нет даже кричать. Я сиплю. Захожусь в приступе кашля. Каждый вздох отдаёт острой болью в рёбрах. Во рту привкус железа. Мне помогают лечь. А по губам всё ещё что-то течёт.

— Конечно, расскажу.

Голос стучит в голове глухим стуком. Или их несколько? Не могу понять.

— Однажды на небе родилась маленькая звёздочка. И была она одна. Не было у неё подруг и семьи, что составили бы большое созвездие. Варя, ты знаешь, что такое созвездие? — голос замолчал.

А что это такое — созвездие? Звучит так знакомо. Кажется, я раньше знала, что это.

— Ничего страшного, я тебе расскажу. Созвездия — это когда много звёздочек рисуют на небе фигуры. И наша звёздочка была одна. Была у неё только одна собеседница — луна. И рассказывала она ей сказки. Так, когда звёздочка выросла и настал момент падать на землю... — голос стал слишком тихим и обрывистым. Как радио, когда плохая связь. Дышать очень больно, а тело я совсем не чувствую. Я, наверное, уже где-то далеко.

— И луна рассказала ей последнюю сказку. Про то, что каждая звёздочка — это душа ребёнка, и когда падает звезда, в мире появляется один малыш. Тогда звёздочка перестала бояться и спустилась на землю.

Как странно, я, кажется, вновь вижу Петю и Любу. Друзья смеются, и между ними бегает пятнистый щенок Ткач. Света в темноте всё больше, а в груди болит меньше. Мама с братиком на руках встаёт рядом с Любой и Петей. К ним подходит и бабушка, и дедушка Дима. А затем и мой папа! У него в руке кулёк конфет.

— Там звёздочку встретили её семья и друзья. — закончил голос.

— Я могу идти, мама? — просипела я, собирая воздух в лёгких из последних сил.

— Конечно, можешь, Варенька.

И тогда я побежала к ним. Мама, я услышала последнюю сказку.

— Звёздочка больше никогда не была одинокой.