Из коры себе подругу выстругал

Глава 1

Не могу даже вспомнить, откель он взялся в нашей деревне со своей мамкой. Кажись, не было их раньше, а може и были. Мда…

Относились к нему, как к блаженному, как к дитяти малому. Хотя и издевались порой. Помню, как Никитка решил пошутить: ткнуть ему вилами в зад. Просто так, смеху ради. А Пахом возьми, да и сделай шаг назад. Ну, Никитка и не успел вилы-то отвести, только поднимать их начал. Пропорол тогда ему всю спину. Кровищи было — жуть! Но Пахом как-то и не испугался. Наверное, Никитка и сам от страху чуть не обделался, аж на жопу сел. И пока остальные малые за помощью бегали, ведь хватило умишка понять, что так можно и помереть от потери крови, а убивцами никто становиться не хотел, Никитка так и просидел, икая и не замечая слез, которые бежали по его грязному лицу. Ох и всыпал ему тогда батька. Никитка потом еще неделю сидеть не мог нормально, да волком глядел на своих дружков.

Помню, что жили они с матерью на самом краю деревни. То ли пришли откуда, то ли что. Просто в какой-то момент объявились. А были ли до этого, нет ли — не упомнить мне. А что, у нас деревня не такая и маленькая, так что и нового человека порой не сразу заметишь, мало ли к кому родичи приехали в гости. А может, и сваты какие — девки ладные в нашей деревни не в малом количестве. Вот то-то!

Мать его — высокая, полная, статная и справная женщина всегда нам, детям да подросткам, казалась старухой. Не потому, что была морщиниста или согнута годами. Просто волосы ее белели снегом. И лишь потом, с годами, я понял, что так выбелила, выполоскала дочиста ее жизнь. Что же такое содеялось с ней и ее сыном никто не ведал, а разговоры на эту тему она никогда не вела и не начинала. Не сказать, что держалась она равнодушно или высокомерно, нет. Но с местными языкатыми кумушками, готовыми всем и всякому перемыть кости по поводу и без, она почти никогда не болтала. За что те ее не слишком-то и жаловали. А с другой стороны, когда ей болтать-то было? Мужика нет, да и сын малолетний на шее, а прокормиться, да обустроиться, да обогреться, да скотину обиходить — все на ней.

И хотя и была у них единственная корова, которую они, наверное, с собой привели, да невеликий огород, конечно, сил у нее на хозяйство уходило много. Красивая была баба, хоть и седая. Многие мужики, кто холостые, к ней дорожки топтали. Да и некоторые женатые даже. Но она всем от ворот поворот давала. Видать, что-то такое в ее жизни было, что не могла она к себе мужика подпустить близко. Но то так и осталось ее тайной.

А сын ее, Пахом, сначала просто мнился нам странным. Он не бегал, не орал во все горло в играх немудрящих, как другие дети, у которых нет больших забот. Сызмальства для всех находилось какое-то дело по хозяйству. Но и делу время, а потехе час. А он сядет у околицы и сидит. Смотрит на всех мимо проходящих, на гусей, на собак и кошек, на солнце — и улыбается. По-доброму так, немного глуповатой, но очень искренней и широкой улыбкой.

Это только потом мы поняли, что дурачок он. Ну, кто сам дотумкал, кому мамка сподмогла понять. Так что, конечно, тыркали его порой, смеялись над ним, но особо зла почти никто не творил. Да и попривыкли к нему быстро. В деревне день короток, особенно зимой, но и летом тоже. Делов-то полно, все надобно успеть. А он… Не до него попросту. Ну, сидит себе и сидит. Иногда даже своей мамке с чем-то помогает.

Жизнь — быстротечная штука. У кого-то бежит быстрее, у кого-то медленнее. Детям все кажется, будто она тянется, как смола на солнце. Они торопят ее, желая скорее встать взрослым. Мнится, будто там, во взрослой жизни, одно только хорошее: сам все можешь, сам решения принимаешь. Хочешь пряники трескай, хочешь на завалинке лежи. И только повзрослев мы понимаем, насколько ошибались в этом своем желании. А уж повернуть ничего боле нельзя.

Вот и мы все повзрослели. Начали за девками ухаживать, жениться, детишек рожать, свое хозяйство подымать, а он… Пахом все так же сидел, правда, теперь только по вечерам, ведь днем он всегда стал помогать матери. Может, не слишком умело, не слишком быстро, но зато силушки у него имелось, хоть отбавляй. Согнуть подкову для него было не присказкой, а самой настоящей явью. А по вечерам Пахом все так же сидел у околицы, рассматривая проходящих людей, беззлобно и как-то беззащитно, невинно, совсем по-детски улыбаясь девкам в нарядных сарафанах, что шли мимо и хихикали над ним. Видать, и правда чего-то такого Господь ему недодал. А чего уж: ума ли, еще чего — не всем понять.

Сколько ему минуло в тот год, уж никто и не вспомнит, да только померла его мамка. Захворала, да и преставилась в ту же неделю. Говорили всякое — и на горячку списывали, кое-кто и чем похуже пугал, да только какая уж теперь разница. Не стало ее. Бабы уж больно за Пахома переживали, как он станет без нее жить, да зря. Он сам-то горевал долго. Скажу вам, как на духу, никто и никогда не видел его до той поры не то, что в слезах, да и вообще печальным. Казалось, он всему рад, всему счастлив. А когда матери его не стало, впервые окружающие и увидели его горе. Он все так же молчал, но будто ушла из его лица вся жизнь, что наполняла его в полной мере. Словно кто-то свечу задул.

С той поры стал Пахом сам по хозяйству управляться. Плоховато у него это выходило, да смотри — наладилось со временем. Жалела его мамка-то. А тут уж как хочешь — крутись, а не то помрешь с голодухи-то. Вот он и крутился: огород полол, то и дело вырывая с корнем не то, что надо, за коровой ухаживал, дрова рубил. Конечно, по первости случалось ему и ошибаться, но смог ведь. И помогали ему всей деревней — куда деваться, жалко было. Скорбный ведь, а Господь учит нас милосердию.

Лет пять, мне кажется, с тех пор минуло, как мать его померла. Пахом, к слову сказать, все так же по вечерам сидел у околицы, да перестал улыбаться совсем. Бывало идут мимо люди, кто-то ему что-нибудь ласковое скажет, а он молчит, да смотрит, словно пытается вспомнить, кто он, да как вообще его зовут. Не пил, конечно, просто нечего ему было. Да и не налил бы ему никто, а уж, чтобы купить, то денег у него отродясь не водилось. Но порой бывало ощущение, будто под хмелем он. Хотя это было и не так.

Помню, жаркое было лето в тот год. Ох, и жаркое. Хорошо, что воды у нас вдосталь имелось, поливать посевы, да поить скотину приходилось чаще и обильнее обычного. Костры тогда всем староста жечь запретил — боялся, как бы не полыхнуло ненароком. Вся трава высохла, да земля спеклась чуть ли не в корку. Тогда, в то лето, и пришли паломники в нашу деревню. Вернее, они шли через нее.

Не вспомнить уж, куда они путь держали, но было их человек двадцать. Потрепанный жизнью и дорогой, худой, но все равно степенный и держащийся с достоинством батюшка понравился тогда всем. Он быстро нашел общий язык со святым отцом, который обитал при нашей церквушке, да у него на постой и остановился. А остальных паломников по домам расселили. Не так уж и много их было, да и не надолго, к тому же. А в нашей-то глуши любой новый человек — дар Божий.

С ними она и пришла. Девушка милая, с лицом таким, словно она озарение какое постигла. Отец Григорий тогда только вздохнул горестно, поджав губы, когда его спросили о ней.

— Дуняша хорошая девка… Вот только немного… Не от мира сего. Но у каждого из нас свой крест, который нам выделил Господь наш.

Она поселилась в третьем от края деревни доме, у небольшой семьи, и даже старалась как-то им по хозяйству помогать. И правда, была такая добрая, все улыбалась, хоть и молчала. Дети и скотина к ней так и тянулись, словно она ангелица какая. Полюбила Дуняша гулять по вечерам. А совсем недалече от деревни у нас пруд есть большой. Всегда возле него прохладно, даже в самую жарищу. А все потому, что по берегу его растут деревья, а со дна бьют ледяные ключи, которые все время воду остужают. Хоть и купаться-то в нем не сподручно, а все потому, что вода холоднючая да спуска удобного нет. Но красиво там, это точно.

Вот и Дуняше там понравилось. Полюбилось ей сиживать на бережку по вечерам, любоваться закатом да бликами на воде. Сидит, что-то такое тихонечко мурлычет себе под нос, рассматривает, как рыба в воде плещется, хороводы водит. И улыбается.

Такую ее, наверное, Пахом и увидал. Никто из взрослых не заметил, когда это случилось, но детвора все видит. И сказали, что на пруду этом он ее и повстречал. И с той поры на губы его вернулась улыбка. Несмелая, немного глуповатая, особенно, когда он ее видел. Мечтательная какая-то, будто он о чем-то думает, а сказать то ли не смеет, то ли не умеет. Отец Григорий на то лишь покачал головой, но промолчал. Да и оставил ее в деревне-то. После тихой и абсолютно бедной свадьбы. Паломники дале пошли, а Дуняша у Пахома поселилась. Никто и не думал, что у каждого из них когда-то настолько жизнь сладится, да вот оно как повернулось.

Сказать, что они были счастливы, значит, ничего не сказать. Правда, все же, по-своему как-то. Счастье их было тихое, мирное. Какое-то спокойное, словно легкое облако, что по небосклону плывет, никуда не спеша. Дуняша научилась корову обихаживать, да за домом смотреть. А Пахом… С тех самых пор он стал улыбаться, кажется, еще шире да радостнее, чем когда бы то ни было. И все у них было, будто травинка к травинке — тихо, да мирно. Быт да хозяйство. Жизнь да дела…

А потом пришла беда, да так, что в ворота еле пролезла.

Ох, и жаркое было лето в тот год. Ох, и жаркое. И когда дымок над деревней народ рассмотрел, заблажили быстро. В такую погоду пожар — дело страшное. В один миг вся деревня выгореть может. Побегли туда, откуда он шел, а оказалось, Пахомов двор. Народ начал уж и ведра с водой таскать, да куда там? Занялось так, что подойти страшно — чуть не до самого неба. Старались, тушили, да все без толку.

Вот тут Пахом и объявился. В лес он, видать, ходил, за дровами. Как подошел с огромной вязанкой, так и уронил все, что нес, не заметивши, а сам в дом ринулся. Попытались было его остановить, да куда там — силушка-то у него какая немереная была. Рванулся так, что, кажется, все вокруг попадали от его силы. Только лицо локтем прикрыл и в дом. Бабы уж причитать начали, как он выбежал оттуда, а на руках у него Дуняша. Обгорелая, да все же, кажется, еще живая. Видать, на пол упала, а огонь как-то сверху начался. Вот и не сгорела до той поры.

Ее тут же начали водой обливать, да не уследили, как Пахом-то обратно ломанулся. Чего уж ему там понадобилось — не узнать теперь. Долго он там был, но все же ждали, что вот-вот появится его высокая фигура в проеме. Только не смог он из этого дома боле выбраться. Спустя некоторое время обрушилась крыша, а стены сложилися внутрь, словно берестяные. В тот миг, я помню, такая тишина вдруг настала. Все замерли, даже, кажется, дышать перестали. И только огонь трещал, как медведь в валежнике.

Как отпевали, как хоронили — все у меня, как в тумане. Не особо отложилось в голове. Помню только, как носились бабы с Дуняшкой, которая лежала в беспамятстве. Долго она между жизнью и смертью болталась, думали, уж не очухается, словно душа возвращаться не хотела. Да кто-то, помню, поговаривал тогда, что лучше бы и не приходила в себя. Смерть во сне — она ведь милосердна и легка. Да только не все ее удостаиваются.

Очнулась она уж спустя много дней. Долго выздоравливала, все смотрела с надеждой какой-то на тех, кто врачевал ее, кто навещал. Видать, Пахома высматривала. Никто ведь так и не набрался храбрости правду сказать. А когда встала, едва на ногах держась, поковыляла к их дому, никто остановить не посмел. Да так там и села в дорожную пыль. От дома-то ихнего только обгорелые головешки и остались, даже забор прихватило огнем, пока потушить смогли. Бабы ее увести оттуда пытались — ни в какую. Махнули рукой. Подумали тогда, что нужно ей в себя прийти, понять. Так до вечера и сидела молча, смотря и тихонько из стороны в сторону раскачиваясь.

А потом…

Как она мимо всей деревни прошла, никто уж не скажет. Словно глаза всем застило. Да только… В общем, нашли ее спустя уж долгонькое время. На пруду том, где она сиживать любила. Не зря ей там так понравилось. Видать, решила, что все, жизнь ее счастливая к концу подошла. Отправилась на пруд, да там и утопилась, прямо как была. Никто не знает, о чем были ее думы. Догадаться не трудно, да точно сказать невозможно. Наверное, без него уж для нее жизнь — не жизнь стала.

Так и поговаривают теперь, что иной ночью на пруде можно увидеть две фигуры, что сидят рядком на бережку. Дуняша да Пахом, который нежно и как-то ласково обнимает ее за плечи. И будто шепчет ей что-то такое теплое. Шепчет. А она смеется заливисто.

Вот такая она — любовь. Разная бывает…