Из Касабланки морем

Закладка:

Мир-Хайдаров Рауль

Из Касабланки морем

Рауль Мир-Хайдаров

Из Касабланки морем

Он прилетел в Касабланку рано утром на клепаном и переклепанном "Боинге" частной авиакомпании. Страна, в которой Мансур Атаулин работал последние три года, своей авиакомпании пока еще не имела.

В Касабланке он бывал не раз: получал грузы в местном порту, провожал и встречал большие группы специалистов, прибывающих на стройку. Из этого же аэропорта не раз вылетал в Париж, а оттуда на родину, в Москву, на высокие и зачастую неожиданные, совещания.

Похоже, таможенники -- народ с цепкой памятью -- уж заприметили его, поэтому в документах не копались, а сразу проставили штамп и пожелали счастливого пути. Едва он выкатил хромированную тележку с чемоданом и дорожной сумкой из здания таможни, ему засигналили сразу несколько такси --в этот ранний час, пока не приземлились большие самолеты из Европы, каждый пассажир был желанен.

Мансур Алиевич, обходя новенькие машины, направился к старой, немало побегавшей "Вольво", чем-то напомнившей ему нашу "Волгу",-- она и по цвету была горчично-желтой, как наши такси.

-- В порт,-- сказал Атаулин, и машина резво взяла с места, вызвав удивленную зависть у двух стоявших рядом таксистов, на новых, последней модели "Мерседесах".

Таксисты в Касабланке общительны, как и везде, и всю долгую дорогу вдоль моря они говорили о футболе,-- впервые марокканские футболисты удачно выступали и отбороч-ных играх на первенство мира.

За десять лет пребывания в Африке Атаулин работал и в англо-язычных странах континента, и во франко-язычных: поэтому знал хорошо и тот и другой язык, хотя когда впервые ступил на африканскую землю, владел только немецким. Да и тот немецкий, в общем-то сгодившийся на первых порах, он не учил специально. Так сложилось, что в маленьком захолустном райцентре на западе Казахстана, где

142

он родился и вырос, жили двор ко двору русские, немцы, татары, казахи. Л соседями Атаулиных, что слева, что справа были немцы -- Вуккерты и Штраигеры. Семьи российских немцев многодетны, не были исключением и их соседи. И общаясь с соседскими Генрихами, Сигизмундами, Вальтерами, Мартами и Паулями, он выучил их язык, а может, у него и склонность к языкам была.

Порт Касабланки старейший на континенте -- кого только не принимали его гавани и причалы; вот и сейчас не только порт, но и вся обширная акватория его были забиты судами, суденышками, могучими танкерами, сухогрузами под разными флагами -- удивительно, как только лоцманы управлялись в такой толчее.

Лето -- время морских путешествий, круизов. И на дальних причалах порта, отстроенных недавно, стояли, покачиваясь на легкой утренней волне, роскошные яхты, парусники - частные суда, с самыми немыслимыми названиями, вместо привычного флага страны на корме полоскались на ветру туманные символы и геральдические знаки владельцев этих морских красавиц. Издали эти причалы напоминали знаменитые акварели Марке. И подъезжая к порту, Атаулин подумал, что в морских портах расставания и встреч гораздо острее, чем на вокзалах и в аэропортах. Однако Атаулин решил возвратиться домой из Касабланки морем вовсе не потому, что был сентиментальным или восторженным романтиком,-- все объяснялось гораздо проще. Когда он заказывал билет на самолет, ему вдруг предложили: а не хотел бы он вернуться домой морем: трехпалубный теплоход "Лев Толстой" с советскими туристами на борту как раз совершает круиз вокруг Европы, на него можно сесть в порту Касабланки. Лететь снова в Париж и больше полутора суток дожидаться рейса на Москву было тоже не совсем удобно, а маршрут теплохода оказался "северным" -- через Барселону, Марсель, Неаполь, Пирей, Стамбул, и Атаулин, почти не раздумывая, согласился. Была и еще одна причина, в которой Мансур Алиевич не хотел признаваться даже себе: он устал, а тут комфортабельный теплоход, одноместная каюта первого класса, бассейны, спортивные залы, танцевальные холлы и целых восемь дней праздник вокруг -- круиз у людей все-таки. Восемь дней повсюду родная речь, от которой, честно говоря, отвыкать стал. А какие библиотеки на наших теплоходах! Это он знал хорошо. Для человека, прожившего десять лет за рубежом, не считая коротких наездов в Москву по делам, представлялся редкий шанс адаптироваться перед возвращением на родину как тут было не согласиться.

Покидал чужой берег Атаулин без грусти и сожаления, хотя и отдал ему десять лет, а в жизни взрослого человека это немалый срок, и на море смотрел, выискивая силуэт "Льва Толстого", тоже без слез на глазах, без комка в горле. Атаулин, сорока пятилетний мужчина, которому по выправке и энергии можно было дать на десять лет моложе, принадлежал к тому типу людей, для которых работа -- все, и они в ней -- в родной стихии. Чтобы выразить себя, им нужен простор, масштабы, самостоятельность, и во имя этого они жертвуют порой всем: личной жизнью, свободным временем, комфортом и прочими благами, хотя, если поразмыслить, на самом деле ничем они не жертвуют --работа, успех дела для них и есть все.

На Западе таких работников называют технократами, они двигают вперед материальную сторону жизни, и с них за это спрос крутой. И если они не кланяются в пояс каждому лютику-цветочку в поле, не льют слезы при виде опадающего по осени платана и не числятся большими поклонниками камерной музыки, то общество к ним особых претензий не предъявляет: быть гармоничной личностью -- дело частное, но знать свое дело до тонкости -- изволь! Конечно, и швец, и жнец, и на дуде игрец -- это замечательно, да в жизни, к сожалению, такие на все руки мастера редки.

И здесь, в Африке, руководителей подобного ранга именуют менеджерами, подразумевая тех же самых технократов,-- в умении и мастерстве им не откажешь, знают свое дело не хуже западных фирмачей. Не один крупный заказ потеряли известные строительные фирмы, как только наши начали строить на континенте. Потому что строить надо не только быстро, но и с гарантией. А в строительстве крупных гидроэлектростанций и металлургических комбинатов конкурентов у нас оказалось и того меньше. Оттого и уезжал Атаулин спокойно: все, что он строил, сделано на совесть, надолго, можно было срок гарантии и вдвое увеличить. Уезжал, не преисполненный особой гордости за содеянное, хотя построенным можно было гордиться: и качеством, и количеством. Он делал то, что мог и должен был делать,-- в этом заключался смысл его жизни. Может быть, где-то в душе и теплилась гордость, но и гордость эта была особого свойства, лично-профессиональная, что ли,-- за какие-то чисто инженерные удачи в работе...

...Как ни всматривался Атаулин, ни на причалах, ни на подходе "Льва Толстого" не было, и таксист высадил его у диспетчерской порта, где ему любезно разъяснили, что теплоход пришвартуется через два часа на восьмом причале.

О том, что стоянка шестичасовая, Атаулин знал: лайнер брал на борт в Касабланке питьевую воду, продукты, а туристов ожидала четырехчасовая экскурсия.

Атаулин оставил вещи в автоматической камере хранения и вышел на портовую площадь. Солнце уже припекало, но здесь, у воды, еще чувствовалась утренняя прохлада,-- к тому же садовники поливали из шлангов клумбы и газоны, -- и неожиданно остро пахло землей и садом. Под яркими матерчатыми тентами за пластиковыми столиками завтракал, судя по униформе, технический персонал. В этот ранний час запах крепкого кофе витал над всей громадной площадью порта. Запах этот дразнил, притягивал. Атаулин за годы жизни в Африке тоже пристрастился к кофе, хотя когда-то был уверен, что вряд ли есть напиток более приятный, чем хороший чай. Присев под тент, взял чашечку кофе с бокалом ледяной воды и Атаулин. За чашкой кофе он подумал, что хотя и не раз бывал в Касабланке, по-настоящему города так и не видел: все дела, дела, и дни были расписаны по минутам, а тут целых восемь часов до отплытия теплохода!

"Устрою-ка и я себе экскурсию",-- весело решил Мансур Алиевич и махнул рукой проходившему неподалеку такси. День пролетел быстро, Атаулин не только осмотрел город, пообедал в ресторане на открытом воздухе, но даже успел часок поваляться на пляже. О том, что "Лев Толстой" прибыл вовремя, он знал: видел автобусы с нашими туристами в торговых рядах Касабланки. Туристы, возбужденные от впечатлений и покупок, возвращались шумные, веселые, не замечая жаркого послеполуденного солнца. А Атаулин, дожидаясь посадки, жалел, что не купил соломенную или мягкую фетровую шляпу, на манер ковбойских, сейчас она была бы кстати. Посадки на теплоход "Лев Толстой" в таможенном зале порта, кроме него, дожидались еще четверо испанцев, по всей вероятности коммерсанты. Из обрывков их шумного разговора Атаулин понял, что плывут они только до Барселоны. Таможенный досмотр занял минут десять, и задолго до отплытия Атаулин был уже на теплоходе. Каюта на средней палубе оказалась вполне комфортабельной. Атаулин, не раскладывая вещи, расстелил постель и, когда "Лев Толстой" отчалил от африканского берега, тут же уснул -- сказались бессонная ночь, перелет в Касабланку на. разбитом "Боинге", незапланированная экскурсия в город. Так что и последнее "прощай" он не сказал африканской земле, и за него махали руками жаркому берегу другие, земляки-туристы.

Закладка:

"Далеко шагнули наши женщины в самостоятельности, словно поменялись характерами с мужчинами",-- подумал Мансур Алиевич, не зная еще, как оценить эти метаморфозы с прекрасной половиной: то ли радоваться, то ли огорчаться. Но стоило взглянуть на возбужденные легким вином и едва заметным соперничеством между собой прекрасные молодые лица, как любая серьезная мысль об эмансипации, эволюции и прочем пропадала без следа.

Столик находился у стены, отделанной зеркалами, и девушки, чувствуя на себе внимательные взгляды, изящными движениями поправляли тщательно продуманные и аккуратно исполненные прически.

"Молодость прекрасна уже тем, что любой пустяк может обрадовать, поднять настроение, и хорошо, что я устроил сегодня и себе и им праздник",--думал Атаулин, глядя на подруг.

Когда он пригласил девушек в ресторан, одна из них шутя сказала:

-- Такой серьезный юбилей, двадцатилетие, тем более элеватора, стоит, мне кажется, отметить в валютном ресторане и нигде больше.

На теплоходе совершали круиз вокруг Европы не только соотечественники, но и многие иностранцы, и на верхней палубе располагался ресторан, где расплачивались валютой.

Атаулин согласился без раздумий и колебаний.

И сейчас девушки, давно закончившие институт и работавшие в каких-то учреждениях, радовались и веселились, как старшекласницы, впервые попавшие в молодежное кафе

Они танцевали с ним то поочередно, а то все вместе, втроем, благо современные танцы позволяют это. Но он

чувствовал, что каждой из них гораздо приятнее, когда они танцевали вдвоем. Он уловил их тщательно скрываемый интерес, любопытство к нему, и ловко гасил возникающее между ними соперничество за столом, был внимателен к обеим. И эта давно забытая игра, неожиданный пристальный интерес к нему, Волновали его, но не больше. Он ехал домой, и все его мысли были там, далеко, на родном берегу, и какой-то теплоходный роман, даже случись он, казался Атаулину пошлостью. Не с этого, совсем не с этого хотелось начинать ему жизнь дома, а теплоход казался ему частью родной земли, хотя он и не знал, с чего начнет новую жизнь, планов никаких у него не было -- он просто возвращался домой, как солдат после демобилизации. Солдат после демобилизации -- сравнение это понравилось Атаулину, все сходилось: все сначала, все с нуля. Правда, был жизненный опыт, а он многого стоил.

Оркестранты, одетые в костюмы в стиле "ретро", играли одно танго за другим -- в Европу вернулась мода на танго, а в этом зале моды придерживались. И вдруг Атаулину вспомнился оркестр Клайфа Вуккерта, ровесника и земляка. Интересно, где он, что с ним? Играет где-нибудь в одном из несчетных ресторанов, или стал, как отец, настоящим строителем? Но думать девушки ему не дали, предложили тост за этот вечер...

-- Отныне буду ходить на все юбилеи элеваторов, никогда не предполагала, что это так замечательно!-- закончила тост, кокетливо озоруя, Наталья, та, что была чуть старше.

Теплоход, сияя огнями, гремя музыкой, шел слегка штормящим морем. С каждой милей приближался родной берег, и кто торопил ход корабля, а кто хотел, чтобы праздник продлился дольше. И словно прочитав его мысли, Ксана грустно сказала:

-- Не кажется ли вам, что в последние дни наш ковчег слишком бойко пошел, родные ветра почувствовал, что ли?

-- Вам не хочется домой?-- удивленно спросил Атаулин.

-- И да, и нет. Но сегодня мне хорошо на корабле, в этом зале, где звучит такая музыка.-- Она взяла его за руку.-- Давайте потанцуем, Мансур,--хотя Атаулин помнил, что сейчас не ее черед.

Ресторан потихоньку пустел, одни уходили погулять перед сном на палубе, подышать морским воздухом, другие, записные гуляки, переходили в ночной бар, продолжать веселье. Атаулин с Ксаной и Натальей покинули ресторан последними. Проводив девушек на нижнюю палубу, где была их каюта, Мансур Алиевич поднялся к себе.

Настроение у него было замечательное, неожиданные воспоминания приблизили его к родному Аксаю, порядком уже позабытому, и впервые за много лет в нем запоздало шевельнулась гордость за свой элеватор, за зеленокрышие дома поселка, к которым он был причастен. С этими приятными мыслями он и уснул, и снился ему Аксай его молодости, парк под высоким звездным небом, и молодой Клайф Вуккерт, который почему-то наигрывал на трубе звучавшее сегодня в ресторане, берущее за душу танго. Утром, после завтрака, он с девушками на палубе смотрел, как "Лев Толстой", сбавив ход, медленно входил в Дарданеллы. Проход Дарданеллы относительно широкий, если сравнить с впереди лежащим Босфором, местами достигает шести-семи километров, но встречаются частые мели, и "Лев Толстой" осторожно шел вслед за военным турецким кораблем с развевавшимся на ветру зеленым флагом, где блестел шитый золотом полумесяц со звездой. Теплоход шел без лоцмана. Правда, когда на входе из турецкой крепости Чакаккале вышел навстречу юркий катерок, Мансур решил, что лоцман спешит на борт, а оказалось, что катер санитарный и требовали с него карантинный паспорт.

Утро было ясное, солнечное, с кормы обдувало легким, попутным бризом, и почти все пассажиры теплохода высыпали на палубы. Левый, холмистый берег, словно искусно задернованный, горел изумрудной зеленью, трава была ровной, гладкой и казалась подстриженной, как поле для гольфа, и только на самом верху холмов виделся редкий подлесок с резко выделявшимися ореховыми деревьями. Мансур знал, что там, внизу, за холмами, всего в двадцати восьми километрах от пролива, находится древняя легендарная Троя, так гениально высчитанная Шлиманом. Жаль, теплоходы не делали остановок в этих местах. Они еще долго говорили на палубе о Трое и Спарте, о лежащем впереди шумном Стамбуле, вспоминали вчерашний вечер в ресторане, попутно девушки попытались выяснить, не предвидится ли в ближайшие дни еще какой-нибудь юбилей у Атаулина. Узнав, что нет, дружно выказали неподдельное разочарование и отказались идти в бассейн, сославшись на то, что всю ночь плохо спали. Простившись, пошли к себе, пожелав Атаулину все-таки покопаться в памяти.

Купаться ему не хотелось -- по утрам он долго принимал холодный душ --загорать тоже, да и загорать уже было некуда, и так одни зубы блестели, как у эфиопа,-- загар у него накопленный годами, африканский,-- и он, вспомнив про читальный зал, отправился в библиотеку.

Еще с порога кивнул хозяйке зала, уже приметившей его и ответившей на приветствие улыбкой. Тишина зала, уют, соседство мудрых книг располагали к неспешным размышлениям, и он долго сидел в облюбованном с первого раза кресле, не притрагиваясь к подшивке "Литературной газеты", взятой с самого дальнего стеллажа.

Впервые за много лет думалось о доме с непривычной для него грустью и даже нежностью. Вспоминались письма матери. Выйдя на пенсию, старики вольно или невольно начинают чаще общаться со своими сверстниками. Есть у татар давняя традиция -- и по горестным событиям и по радостным собирать в доме старых людей; такие гости не обременительны и, приглашая их, хозяева словно исполняют долг уважения перед старшими. А если уж в доме есть свои старики, так это двойной праздник и для своих родителей и для их ровесников и друзей.

Мать, упоминая в письмах о таких визитах, несколько раз повторялась, что порой чувствует себя неловко в гостях, потому что речь заходит и о нем, Мансуре. Люди вспоминали о нем, жалели, что он и порадоваться не успел ни своему элеватору, ни новым домам, что поднялись не без его участия, а главное -- что он ни на одном новоселье не побывал, ни в одном доме чашки чая не выпил. Мол, закрутила, завертела парня жизнь и занесла аж в Африку. Но в этих сетованиях сквозила не жалость к его судьбе, а скорее гордость, потому что эта тема всегда заканчивалась мыслью, неизвестно где вычитанной или услышанной этими малограмотными стариками: "Большому кораблю большое плавание".

"Вот приедет,-- говорили за самоваром старики матери,-- большой той сделаем, быка вскладчину зарежем и не отпустим из Аксая, пока в каждом доме не побывает". Расшитые газеты лежали на столике, но он к ним еще не притронулся; несколько раз он ловил на себе удивленный взгляд заведующей, который словно спрашивал: "Что-нибудь случилось?" Эти взгляды отвлекали его, мешали Атаулину думать, и он принялся за "Литературку".

Парадоксально, но, просматривая "Литературную газету", он яснее видел состояние той или иной отрасли, чем читая профессиональную газету. Наверное, в "Лите-ратурке" материал вызревал на сотнях и тысячах читательс- ' ких писем, а главное -- такой материал подавался зачастую без посредников, самими специалистами, для которых проблема действительно была проблемой, а может, даже болью. И боль эта чувствовалась, еще как чувствовалась. Интересы газеты были поистине безграничны: от дошкольных учреждений до подробной оценки работы слесаря-водопроводчика -- извечной темы нашей печати. Иные материалы представляли готовую программу для коллегии того или иного министерства -- бери, твори, внедряй в жизнь, и выдумывать не надо. Неравнодушные люди уже продумали все до мелочей. Но материалы о коллегиях по выступлениям газеты встречались пока нечасто, хотя и были. Это напоминало Атаулину часто встречающиеся в газетах статьи о вреде алкоголизма. Кому они адресованы? Алкоголики в большинстве своем газет не читают, и взыванием к совести их не проймешь, поскольку совесть давно пропита, а трезвым такие статьи ни к чему. Получалась стрельба из пушки по воробьям, вместо того чтобы власть употребить...

Закладка:

По внутренней радиосети теплохода прозвучало приглашение на обед первой смены. Пора было и Атаулину покидать читальный зал, не мешало перед обедом пройтись по палубе, глотнуть морского воздуха. Однако его внимание привлекла статья под броским названием "Потоп". "Опять про водопроводчика?"--мелькнула мысль. Но статья по объему была слишком велика для квартирного потопа, да и' название знакомой реки заставило Атаулина отбросить мысль о прогулке перед обедом.

Статья потрясла его. В оцепенении он просидел неизвестно сколько, и опять привел его в чувство взгляд хозяйки зала. Журналист описывал трагедию, произошедшую по вине безответственных людей, где пострадавшей стороной оказалась река и земли двух районов. Материальный ущерб был настолько громаден, что с трудом поддавался подсчету. Да и кто даст гарантию, что в реке появится жизнь хотя бы через тридцать лет, и только ли во флоре и фауне дело? Как подсчитать урон от соседства мертвой реки, где теперь ни искупаться, ни напиться, от которой нужно оберегать и старого и малого. А кто убережет от воды скот, птицу, зверье всякое, которым самой природой предназначено жить у большой реки? Сколько малых рек и речушек, озер, водоемов, прудов, нерестилищ, связанных с ней кровно и многолетне, загубит по пути отравленная река? И эти беды, исходящие от загубленной реки, в сознании Атаулина множились почти в арифметической прогрессии: одна беда вела за собой другую... Что уготовит через годы своим неблагодарным детям мать-природа, никому не известно; может, и уцелеет какая рыба, приспособится к отраве, будет жить ею, выделяя и множа ее, а через много лет на стол человека попадет яд-рыба. Может, уцелеет что-нибудь из флоры: кустик, трава какая подводная, мягко шелестящая в величавом речном течении, но какая произойдет с ней эволюция? Где та лаборатория, которая даст гарантию, что не станет она отравой-травой, смерть-кустом, яд-цветком? Какие дожди, какие снега будут идти вдоль большой реки, испаряющей с тысяч квадратных метров отравленного водного пространства яд в атмосферу?

Какая беда ждет людей, живущих за сотни, тысячи верст от места злодейства, на поймах реки, и пользующихся заливными лугами отравленной реки? Может, беда эта будет и не смертельной, приспособятся люди, не сгинет и скот, но какой скрытой, непонятной хворью заплатит все живое и живущее вдоль могучей реки?

Атаулин часто встречал статьи о загрязнении рек и водоемов в газетах. "Загрязнение" -- какое мягкое, обтекаемое, удобное слово придумали журналисты. Хотя речь в статьях шла об откровенных сбросах промышленных отходов в реки и водоемы. Упоминались и случаи, чем-то напоминавшие подобную, беду, но в гораздо меньших масштабах, хотя журналисты и описывали, как сутками шла вниз по реке брюхом вверх отравленная рыба и билась на берегах в предсмертных судорогах птица. В тех статьях, Атаулин это чувствовал, местные власти крепко постарались, чтобы факты эти не получали широкой огласки, оттого и отделывались газеты любимым этим словечком --загрязнение. Вроде и есть зло, но не смертельное, переживем.

Если бы на реки и водоемы завели такую же "Красную книгу", в какую заносят исчезающие растения и животных, люди с ужасом увидели бы, какого множества рек, известных по песням, книгам, легендам, по географии, наконец,-- уже не существует в природе, и какое великое множество их стоит на грани исчезновения.

Но случай с этой рекой оказался, видимо, беспрецедентным и скрыть этот факт, при всем желании, местным властям не удалось, все вещи в статье назывались своими именами.

"А как откликнулись на эту трагедию другие газеты?"-- подумал Атаулин и кинулся к полке, отыскивая номера тех лет. Забыв про обед, он потратил более часа, пролистав подшивки шести или семи газет, которые, на его взгляд, не могли остаться равнодушными к судьбе упомянутой реки и загубленной на десятилетия земли, но ни в одной из них даже не упоминалось об этой беде.

"Потоп" -- что-то библейское чудилось в броском и метком заголовке. Ведь гибли вечные стихии: земля и вода,дающие человеку жизнь. Для человека земля и вода всегда были бессмертны, ибо олицетворяли собою жизнь. В статье не упоминалось о человеке и его беде,-- человек остался за кадром, его беда подразумевалась сама собой, ибо была понятна без слов. Конечно, людей переселят, помогут отстроиться, и, может, дома их будут краше прежних, но что с того?

Миллионы людей выросли вдоль великой Волги, но каждый из них помнит свою Волгу, знает одну, от силы две-три версты ее: свой затон, свою отмель, свою кручу, свои перекаты, свой поворот, свой изгиб, свою переправу, свои купальни, свои луга, свою рощу или лес на берегу -- ничто другое, даже похожее, на этой же реке, не дает ему полноты ощущения родного края, что впитал он с детства, босоногим отмеряя шаги на своей реке. Есть вещи ничем не заменяемые. Что заменит людям свой берег, свой дом, свою улицу, свою околицу, где впервые назначил свидание любимой, матери своих детей?

А земля? О земле, опять же чтобы не сгущать краски, было написано скупо, а может, это привычное журналистское целомудрие, зачем, мол, описывать корчащуюся в муках землю-кормилицу, любой эпитет, любое меткое и удачное сравнение в этом случае оказались бы кощунственными. Но Мансур Алиевич видел все это, будто воочию: пашни и луга, по которым огненной лавой прошла, сжигая все живое на пути, кислота с огромных, как индейские озера, очистных сооружений местного комбината химических волокон...

После обеда Атаулин расположился в шезлонге, на теневой стороне палубы -- идти к бассейну, где наверняка были соседки по столу, не хотелось. Первый эмоциональный всплеск вскоре прошел, и в нем, как обычно, заговорил инженер-прагматик: отчего это случилось, кто виноват? Статья была прочитана им взахлеб, масштаб трагедии захлестнул причины, смазал детали и фамилии, хотя, помнится, излагалось все довольно подробно и толково. Теперь же он захотел досконально проследить ход трагедии, разобраться как инженер, почему так, а не иначе, развивались события. Он пошел к себе в каюту, достал из чемодана калькулятор, с которым редко расставался, блокнот, и вновь направился в читальный зал. Ему и раньше приходилось участвовать в расследовании причин разрушений, обвалов туннелей и мостов, но с кислотным потопом он встречался впервые.

Перечитав статью вновь, он расчертил лист бумаги по понятной одному ему схеме и против каждой фамилии должностного лица или организации ставил какие-то знаки, плюсы-минусы, цифры, даты, означавшие сроки и суммы во многих тысячах рублей, а то и миллионах. На схеме появлялись названия тех или иных организаций, ведомств, служб контроля, не упомянутых в статье, хотя чувствовалось, что автор знал о их существовании, знал, что они прямо или косвенно имели отношение к потопу, однако, видимо, не стал распыляться, стремясь выделить главное.

Статья возмущала Атаулина, заставляла докапываться до сути, потому что комбинат не заслуживал ни единого доброго слова -- дармоед, захребетник, сидевший на шее государства со дня пуска, самые еще мягкие определения. Конечно, нанеси вред реке даже знаменитая "Азовсталь" или какое другое именитое объединение, было бы ничуть не легче, и никого бы случившееся не оправдало, но хоть понятно бы было: работали все же люди, есть результаты.

Комбинат химического волокна был пущен в эксплуатацию, судя по статье, пятнадцать лет назад, в расчете, что будет он производить искусственные материалы: велюр, вельвет, замшу, меха, дакрон, кожу для плащей и пальто, эластик -- ткань для спортивных костюмов, в общем то, что в последнее время прочно вошло в моду. Наверное, за стройкой этой внимательно следили фабрики и пошивочные ателье в ожидании модных тканей. Но не тут-то было. За долгих пятнадцать лет работы ни разу -- журналист дотошно докопался до всего --комбинат не выполнил план и выше двадцати пяти процентов планируемого месячного объема не выпускал. Можно было предположить, что уж эту продукцию потребители рвали друг у друга из рук. Но в том-то и беда, что и этот рожденный в великих трудах дефицит никто не брал, так и пропадало все на складах. Спрашивается, почему? Да кто же себе враг, кто станет связываться с таким горе-поставщиком. Всеми правдами и неправдами старались откреститься от неритмичных поставок, иначе пропадешь, завалишь свой план по всем статьям, и фабрики станут -- из ничего, к сожалению, шить еще не научились. Причин неритмичной работы комбината называлось несколько. Изначально проект оказался, мягко говоря, с грубыми ошибками. Проектный институт до минимума упростил сложнейшее инженерное сооружение, добившись снижения сметной стоимости объекта -- главного показателя работы проектных институтов,-- не зря же за сбереженную государственную копейку их хвалят, оделяют премиями, ставят в пример другим. На деле же экономия в несколько десятков тысяч обернулась уроном, не поддающимся подсчету. Вторая ошибка стала следствием первой и длилась долго, до самой развязки.