Итс Мэджик

Глава 1

«Джонсон высоко прыгает, перекладывает мяч из руки в руку, дотягивается до кольца и закладывает мяч в корзину. Он летит! Магия, это просто магия!». Вовка клацнул мышкой и улыбающийся Мэджик застыл на экране.

Наверное, если кому-то в жизни и стоит завидовать, то только ему – Ирвину Эффею Джонсону. Человеку, умеющему летать. Наверное, единственному, умеющему делать такие штуки. Самому великому нападающему НБА. Только Вовка чаще привык завидовать другим. Вообще любым. Которые могут и делают то, что хотят.

Он уныло выглянул в окно – даже вон тем, кучковавшимся под кольцом во дворе. Баскетболисты, тоже ещё. Особенно длинному Мишке Портнову. Вон он, вальяжно и лениво бежит, финт-другой, прыжок: мяч стукается о щит и проваливается в кольцо. Мишка вскидывает руки вверх.

Он, конечно, не Мэджик, но всё равно круто.

Вовке тысячу раз объясняли - ему самому завидовали. Новый дом, благоустроенный и приспособленный для всего. Удобства каких «кое-кто» и не видывал: с гидромассажем и широкими дверями. Школа недалеко, отдельные пешеходные дорожки, кнопки, регулирующие переходы. Спортивные площадки во дворе, прямо под окнами. Не всем так повезло, как ему! Каждый тут может жить, работать, и раскрывать свои способности. Так говорили взрослые и умные всякие.

Двор, так вышло, среди всего этого великолепия, был самым нелюбимым местом. Но дома совсем скучно. Вовка накинул ветровку и двинул на улицу.

Заметили его появление почти сразу: дверь, вовремя не придержанная, гумкнула и захлопнулась. Под баскетбольным щитом игра умерла, потом раздался свист и улюлюканье. Вовка нахохлился, свыкаясь с прохладным ветром, пригляделся и двинулся к площадке. Не подойти значило признать себя салабоном.

А при НЕЙ Вовка на такое ни за что не пошёл бы. Звали ЕЁ – Оля.

Училась Оля в школе соседнего блока микрорайона, жила где-то в дальних «синих» домах и увидеть её можно было только на площадке с кольцом, закрытой с трёх сторон завесой из сетки. Сердце, как всегда, заколотилось о рёбра, а по нутру разлился неприятный холодок ожидания неизбежного. Сначала Вовка хотел тормознуть у качелей, но светлые Олины волосы оказались бы тогда чересчур далеко, пришлось двигать до самой кромки поля.

- Здорово, спортсмеэн! – крикнул Портнов и вокруг заржали. – Преподашь урок-другой?

Вовка промолчал – чего тут скажешь? Только открой рот, набросают по самые гланды обидных шуточек. Нет уж, знаем.

- Привет, Вовка! – ради этого стоило выйти!

- Привет, - он помахал рукой. – Как дела?

- Хорошо, спасибо.

- Вау-вау, чики-пуки, все в натуре офигительно, - вмешался Влад, не вытаскивая изо рта сигареты. - Чего припёрся?

Владу можно было не отвечать: он неопасный, только дразнит. Слов много, дел мало, это Вовка давно понял. Один на один с Владом можно было даже говорить нормально. Это не толстый Костян, по кличке «Толстый». Тот всегда какую-никакую пакость сотворит, и ему без разницы – один или при всей кодле. Слушались Костяна во дворе беспрекословно.

Из-за Толстого и произошла история, после которой во двор выходить не тянуло.

Случилась она полтора года назад. Их с мамой тогда только переселили по программе в новый «красный» дом, в отличную квартиру на втором этаже. Мама говорила: повезло, благодаря Вовке. Только нафик такое везенье, махнул бы не глядя. Вовка, окрыленный всем новым, в любимой футболке с Мэджиком, нагрянул во двор, оставив маму разбирать вещи. Светило солнце, пели птицы и площадка в середине двора с разноцветными домами вокруг, внушала какую-то дикую и совершенно чумовую жизнеутверждающую радость. Всё было отлично и иначе быть не могло.

- Ты кто такой? - несмотря на жару в серой толстовке, на лавочке у края площадки сидел Костя.

- Вован, - неуверенно ответил Вовка, чуть сбитый с конька своего оптимизма.

- Во-ван, - протянул Толстый. – Ну, ты гля!

Он тяжело поднялся и подошёл к Вовке.

- И чо ты, дерзкий? По морде давно получал?

- Нет, - стушевался Вовка. Мысли метались в голове, как-поступить-то? – То есть…

- Ладно, не ссы. Живёшь тут?

- Да, мы с мамой переехали только, - от пережитого на миг страха резко отпустило, и уши разом вспыхнули.

- А. И чо, теперь сюда ходить будешь? Баскет там, да?

- Я немножко хотел мячик покидать. Как вот он, - Вовка, надеясь, что нашёл тропу взаимопонимания, ткнул в Мэджика.

- Как о-он? – изумился Толстый. – А ты чо, спортсмен?

- Да ну нет. Так, для себя, - он не видит, что ли?

- А ну, закеж, – приказал Толстый.

Вовка вытер потные ладони о штаны и взял оранжевый мяч. Осторожно сделал проводку у ног, подхватил и покрутил мяч на пальце. На такие фокусы времени натренироваться было сколько угодно. Маме нравилось. Толстый сплюнул.

- Ты кидай давай!

Вовка глянул, чуть приблизился к кольцу, ловко лавируя. На миг замер и, молясь всем богам сразу, оттолкнул от груди ставший тяжёлым как гиря мяч.

Он потом много раз думал – а что было бы если бы он закинул? Как повел бы себя Костян? Тоже, конечно, рассказал бы всем. Но не о позоре! И порой ему казалось, что стал бы он тогда, как все во дворе, своим. Сам Толстый бы здоровался, а, следовательно, и все вообще. Им бы гордились и хлопали по плечу. Можно было тусоваться на площадке в любое время. Сидеть рядом с Олей и глядеть, глядеть, глядеть…

- Ахахаха, с’ка. Ахахаха!

- Да я первый, ещё не приноровился, - оправдывался Вовка. – Солнце.

Толстый неторопливо доковылял до мяча, подобрал и кинул в Вовку.

- Ну, закеж!

«Попади, только попади, всё что хочешь сделаю», – сам не зная кому молился Вовка. Он придвинулся чуть ближе, едва не под кольцо, до хруста вывернул кисти и бросил мяч, чувствуя треск оторвавшихся от спины рук. Мяч, словно из пушки, врезался в край щита и камнем рухнул на землю.

- А-а-а-а! – ревел от счастья Толстый.

Вовка, чуть не плача, кинул как Мэджик: одной рукой, «крюком». Оранжевый предатель поплясал на краю кольца и свалился в руки Вовке. Сразу снова полетел, движимый уже одним только отчаянием, и – наконец-то! – провалился в проклятую корзину!

Но это уже ничего не значило.

- Ну ты параолимпиец, с’ка. Как он, да? – Толстый подошёл, но Вовка видел только его серую толстовку, размытую скользкими холодными слезами, будто кривыми контактными линзами. - Чо не смотришь на меня? Деньги есть? А?

Скулу обожгло, в голове взорвалось маленькое солнце, на миг высушив влагу и сделав мир удивительно резким: Костян улыбался кривой довольной ухмылкой.

- Вали отсюда, чмо. И чтобы больше я тебя не видел. А кому скажешь, поймаю и наваляю как надо. Понял?

Не в силах спорить Вовка поднял мяч и двинул к дому, придумывая, что соврать маме. А врать придётся – скула опухала и начинала болеть. В довершение, краем глаза он успел заметить несколько пацанов, стоявших неподалеку.

- Эй, поцы, гребите сюда. Чо сейчас расскажу, уссытесь!

Самым поганым было то, что Толстому нравилась Оля. Насколько Вовка мог понять по подглядываниям из окна, взаимностью пока не пахло. Но уже то, что Костян постоянно тёрся рядом с НЕЙ: то вальяжно приобнимал, то провожал, лузгая семечки и похохатывая, то, показывая силу, задирал и бил кого, казалось абсолютно неправильным. Потом Вовкина фантазия дорисовывала несуществующие детали, делая реальными абсолютно невозможные и невообразимые вещи. И жизнь от этого становилась стопроцентно горькой и совершенно невыносимой.

- Заткнись, Владичка, не с тобой разговаривают, - Оля выхватила мяч у Портнова и подскочила к Вовке, заглянув ему не в глаза, а прямиком в душу. – Покрутишь?

Ради такого взгляда Вовка был готов стереть все пальцы, крутя мяч днём и ночью. Но маячившие позади насмешливые рожи сулили готовую вылиться лохань пакостного веселья. Вот почему так всегда? А потому, что надо было раньше проявлять ловкость и сноровку! Словно предвидя Вовкин замешкавшийся отказ, Оля осветилась улыбкой и добавила:

- Пожалуйста.

И выбора не осталось вовсе. Вовка взял мяч, провёл у ног, подхватил и закрутил на пальце. Подождал чуток, добавил вращения, а затем перекинул мяч на палец другой руки. Так не умел никто из находившихся рядом. В этом крылась и сила, и едкая неприязненная брезгливось остальных: он – и лучше? Вовка внутренне напрягся, приготовился. И лохань выплеснулась.

- Оу, мастеркласс от мастерасс, - для затравки начал Влад.

- Сейчас в кольцо кидать начнет, щибись кто может, - поддакнул чернявый Галкин.

- Ага, как этот его, Мэджик, только страшней.

- Итс Мэджик Савельев, трёхочковый! – зубоскалил Мишка Портнов.

- За игру?

- Не. Вообще трёхочковый просто Савельев.

- Может просто очковый?

Злить дальше – только увеличивать количество насмешек. Вовка остановил мяч, прижав к себе, нахмурился и протянул Оле, возвращая.

- Не слушай их, - вдруг сказала она. – Дебилы, чего уж. Ты никого не слушай и не обращай внимания. Ты классный вообще-то. А они завидуют. Ты умеешь делать такое, чего никто из них не может!

- Только то, что все умеют, не могу.

Оля, отчего-то виновато опустила глаза. Серной кислотой плеснуло обидное осознание: значит и она тайком смеётся над ним! Как остальные! И Костян этот толстый ей ближе, чем Вовка думал!

- Не обижайся, - попросила Оля.

Она откинула мяч и сказала, обрывая веселье:

- Я домой пойду. Лучше, чем с придурками тусить!

- А можно проводить? – сам поражаясь собственной отваге спросил Вовка.

- Конечно, если хочешь, - засмеялась Оля.

Обмирая от непонятного, Вовка очумело уставился на нее. То ли крайняя степень отчаяния, то ли желание выяснить для себя горькую правду – кто знает, что заставило его вытолкнуть давно и тайно хранимые слова? Он не удивился бы и, наверное, не обиделся отказу – что такого необычного-то произошло бы? А вот как теперь?

- Пойдём, раз решил.

Они медленно двинули от площадки по дорожке. Позади что-то крикнули, засмеялись. затихли. Вовкины уши слышали это, а сам он – нет. Будто оказался под непроницаемым ни для чего плохого куполом. Провожал ЕЁ, веря и разом не веря в происходящее.

Сколько длилось путешествие «под куполом» он не представлял. Кажется, не осознавал реальность даже, пока не заорали совсем отчаянно. Оля обернулась, вскрикнула. Вовка тоже повернулся, понимая, что двигается словно на замедленной плёнке. В уши врезался рёв мотора, резкий звук клаксона – на них летела оранжевая «восьмёрка». За рулём сидел Толстый.

Мир опрокинулся, встал на дыбы, сжался и разжался вновь. Купол раскололся, на гранях вспыхнула радуга, поиграла своими цветами и угасла, оставив мир в красноватом полумраке. Это, конечно, было чудным и непонятным. В другое время Вовка сразу испугался бы. Трусость – нормальная реакция человеческого организма на стрессовую ситуацию, так написано в книге «Стать непобедимым». Дурацкая книжка, но местами по-настоящему правдива.

Но теперь рядом была Оля!

Вовка вдруг осознал, что не рядом: каким-то образом они оказался довольно далеко друг от друга. Оля будто примёрзла рядом с коляской, прямо перед ней, в трёх метрах, застыла машина. А сам Вовка лежал где-то позади «восьмёрки», на полпути от площадки, примерно. Он вскочил: ничего не болело, даже ссадин, как будто, не было. Вовка ещё секунду стоял, вслушиваясь в свои ощущения и потом его словно током шибануло. Он стоял! Он… Вовка сделал шаг, другой.

- Эй, параолимпиец, с’ка!

Толстый неторопливо шёл от своей машины. Всё же успел затормозить!

- Ты чо, козёл? К моей бабе лезешь?

Страха Вовка не испытывал – слишком он был ошеломлён произошедшим, а больше того – давно забытым ощущением. С самого детского садика, когда он и вправду умел как все…

- Ты чо, глухой? Ходить наконец научился? Ща исправлю!

- Свали, - глухо выдохнул Вовка.

- Чо?

- То!

- Дерзкий?

- Проверь!

Толстый остановился напротив. Ростом он теперь уступал Вовке, да и небольно, прям, широкий какой оказался. Вот пусть только попробует ударить. Накопившаяся злость и обида переполняли Вовку. Пусть рискнет – сам огребёт люлей. Вовка чуял, что способен сейчас навешать хоть слону, хоть киту, хоть Шварцу с Брюсом, а уж Толстому-то – за всё-всё-всё произошедшее, все насмешки, толчки, щелбаны…

Костян, видимо, ощутил произошедшую с Вовкой перемену. Он хмыкнул, сплюнул едва не на кроссовок и сказал:

- Руки марать об тебя неохота, инвалид хренов. Еще мамочка прибежит за своего безногого вступаться. Или ментов вызовет, сидеть за тебя, с’ка. Такой борзый стал, ты гля. В баскет до десятки слабо? Кто победит, того и баба, кто сольёт – сам бабой будет. Зассал?

Играл Толстый неплохо, это Вовка вынужден был признать. На площадке не самый высокий, не самый быстрый, зато напористый, жёсткий. Из оконных наблюдений выяснено: он умеет пробиться к кольцу сквозь двоих, иногда и троих. Но сейчас это было неважно. Возможность доказать Костяну, расквитаться за ту самую, первую плюху, с которой начались неприятности, стоило многого. Давно мечтал Вовка о такой возможности. Пусть Толстый сам почувствует, как быть побеждённым, униженным и раздавленным. А пикнет, верняк огребёт!

- Сам не зассы.

Они, словно закадычные приятели, добрели до кольца. С каждым шагом в вовкиной голове билась ярость, отдавая толчками в ушах. Кроме них двоих на площадке никого не было, да и вокруг тоже. Только оранжево-красный мяч под кольцом. Мёртвые окна пусто смотрели на двор: ни огонька, ни отблеска стекол. Странности не волновали Вовку, подождут. Перед глазами стоял Толстый, и злость толкала Вовку: докажи!

- Салабоны начинают, - бросил Костян. – Давай, с’ка!

Вовка поднял мяч. На пробу стукнул о площадку, провёл у ног. Мяч ударялся и отскакивал почти привычно, разве что чуть сильней нужно кистью работать. Вдруг со страхом до него дошло – он никогда не водил мяч, стоя на ногах, и кидать в кольцо привык только сидя. Ненависть вытолкнула эти мысли наружу, сегодня он не проиграет! Вовка сделал шаг, другой. Он умеет играть в баскетбол! Его зовут Мэджик! Мяч звонко отбивал о поверхность площадки.

Толстый, растопырив руки, подскочил, но Вовка сноровисто оттеснил, забежал почти под кольцо, остановился, пропустив машущего граблями Толстого мимо. Шаг, второй-и-бросок!

Оранжевый апельсин мяча грямкнул щитом и отпрыгнул – слишком сильно, слишком! Не веря, что промахнулся, Вовка замешкался, а Костян выскочил из-за спины, подхватил мяч, быстро и ловко оказался под кольцом и, почти лениво, по-тренерски закинул его туда.

- Два! – торжествующе объявил он. – Давай, параолимпиец, закеж!

Уши вспыхнули. Ну ладно! Вовка подобрал мяч и отбежал к середине площадки. Мельком взглянул на Олю – та так и стояла перед машиной. Что же это она?

- Давай! – крикнул Толстый и Вовка поспешил в игру.

На этот раз он не допустил промаха, обвёл Костяна простым приёмом, и аккуратно, с классическим отскоком от среднего прямоугольника, заколотил пару.

- По два, – бросил мяч Толстому.

Тот отправился к центру.

Играл он жёстко, но уверенно и умело. Не успел Вовка как следует приготовиться, как противник уже мчался во всю формулу один прямиком к кольцу, обходя справа. Вовка попытался заблокировать направление, но оказалось – это просто уловка: едва он перенес центр тяжести на правую ногу, как Костян бросился налево и обошёл его без труда, пробравшись под кольцо. Прыжок.

- Четыре-два, - Толстый сплюнул. – Учись, как надо играть.

Вовка бросил взгляд на Олю. Что-то изменилось там, но вот что – некогда думать.

Он не спеша подбежал к дуге трёхочкового. Костян плясал перед ним, то раскидывая руки в стороны, то поднимая вверх. Остановился, приготовившись бросить. А когда Толстый подскочил, снова пошёл в атаку.

- Два ведения! – заорал тот. – Два ведения!

Вовка остановился: вот осёл! Самое простое позабыл! С досадой кинул мяч Толстому:

- Не тормози, давай!

Следующий мяч Толстый тоже забил. Трудно, едва не до смерти пихая наседавшего Вовку локтями, пробрался боком, как краб, продрался сквозь Вовкины руки и криво, с прыганьем мяча по дуге кольца, но закинул.

- Шесть! – сообщил хриплым голосом. – Два.

Мэджик умел всё, даже побеждать проигрывая. Вовка по привычке уже взглянул на Олю и машину. Кажется, Оля все же оттаяла и чуть придвинулась к авто. Значит всё хорошо. Хочешь трёхочковый? Сейчас будет! Надо вот так. Главное не спешить. Прицелиться и бросить.

- Шесть-пять!

Толстый в следующую атаку тоже попытался забить троечку, не доходя до защищающегося Вовки. Промахнулся, бросился на подбор, но Вовка опередил, подобрал и, подпрыгнув, крюком закинул «пару».

- Шесть-семь?

Толстый уже не хмыкал, только дышал тяжело, с хрипом. С Вовки пот катил градом, но он не обращал внимания. Нужно победить, во что бы то ни стало!

Следующий мяч они разыгрывали долго, ни в какую не желая уступить. В очередной раз вводя из-за боковой, Вовка отметил – Оля ещё на шаг ближе к машине. Медленно, но главное, что идёт, значит с ней всё нормально. Что-то там было ещё, вовсе неправильное: это видели глаза, а голова никак не могла сообразить, занятая лишь игрой.

Он попытался рискнуть и закончить матч снова броском из-за трёхочковой линии, но в этот раз рука дрогнула, мяч врезался в кольцо и упал. Толстый проворно подхватил, попытался закинуть, как уже ни раз закидывал, поспешил, промахнулся и теперь уже Вовка был на подборе рагьше. Даже не дав мячу упасть, в прыжке – не совсем как человек, который умеет летать, но чуть похоже – забросил.

- Шесть-девять, - объявил он. – Учись, как играть надо!

- Пошёл ты, с’ка!

Толстый положил мяч под мышку и на минутку замер, глубоко вдыхая и выдыхая. Устал, гад, сомневается и боится теперь! Даже если «тройку» забросит, всё равно два надо забивать, а Вовке один. Любой. Красивый или кривой, или хоть какой! Глаза нашли Олю. Снова – чуть ближе к машине. Толстый ринулся без предупреждения, а Вовка внезапно понял, что было не так в том, как Оля шагает к «восьмерке». Его коляска. Большая и блестящая. Замершая рядом с ней. Не изменившая своего положения ни на йоту по отношению к Оле.

Оля не движется, это…

- Восемь-девять! – заорал прямо в ухо Костян. – Тормозила! Давай, шустрей! Копаешься как баба! Всем расскажу, как параолимпиец снова просрал!

Такого Вовка не мог допустить. Он схватил мяч, добежал до середины. Злость лилась водопадом, перемешивалась с потом и жгла глаза. Он должен наказать эту мразь, должен доказать, что не хуже, а лучше. Ради себя… и ради Оли тоже!

В любом случае – последний розыгрыш, и проиграть хуже смерти!

Мяч стукнул о площадку, раз, другой. Вовка поднял глаза и встретился взглядом с Толстым. Костян улыбался. Голова его кивала – давай, давай, иди сюда. Играй, забей, промахнись, прыгай, подбирай, только давай! Иди! Закеж!

Мысли вихрем неслись в голове. Что же он делает? Машина же едет на НЕЁ! И пусть время сошло с ума, но отчего он поступает так же? Он же видит, он понимает, он знает! И неужели оранжевый мяч и гнусная тварь Толстый стоят того, чтобы потерять, может быть, последние свихнувшиеся секунды? Выиграть, победить – стоят? Ярость, злоба и ненависть – стоят?

Вовка повернулся и бросился бежать к замершей Оле и летящей прямо на нее сквозь миллионы тысяч частей секунды «восьмёрке». Он ужасно утомился, и усталость как-то разом вдруг обрушилась на плечи. Ноги были словно от каменной статуи. Вовка с ужасом понял, что снова не так уж хорошо их чувствует.

- Стой, баба! Стой, я сейчас заброшу десятку, козлина вонючий!

Вовка уже не бежал, он нёсся, чувствуя, как ноги постепенно окончательно теряют чувствительность. Он мчался и твердил только одно – успеть, успеть. А когда он добрался до машины, то осознал – всё, ног снова нет.

- Десять, баба, десять!

В последнем прыжке, будто на огромных ходулях, Вовка дёрнулся вперед. Он не мог больше бежать, мчаться и нестись – он летел. Совсем как улыбающийся на майке летающий Мэджик Джонсон, единственный человек в мире, который умел это делать.

Свет ударил тупой болью. Вовка попытался шевельнуться, но его, верняком, недавно побили камнями. Или сбросили с Эвереста. Он приоткрыл глаза снова, прищурился.

- Живой, - Оля наклонилась, и он встретился нечётким взглядом с её заплаканными глазами.

Нормально, хотелось сказать, но не получалось. Вовка кашлянул и смог, наконец, произнести:

- Ну да, что случилось?

- Ты не помнишь? – Оля смотрела на него с изумлением, а он просто откровенно пялился на неё. - Ты вскочил с коляски, шагнул и оттолкнул меня. А тебя и коляску сбило!

- Толстый! – Вовка вдруг отчего-то вспомнил, будто бы они с Костяном вроде играли в баскетбол… как бы во сне, но вроде и не совсем. Очень странные такие воспоминания. Видать, сильно его шарахнуло.

- Он в столб врезался, пацаны его вытащили, держат. Ты не волнуйся, сейчас скорая и полиция приедут.

Вовка и сам уже слышал, как неподалеку орали Мишка и остальные. «Совсем придурок? Держи его крепче, дебила!». «Если не посадят, лучше шухарись, Толстый!». «Чтоб больше тут тебя не было!». А Костян трясущимся голосом мямлил, что просто хотел напугать, «а тормоза отказали, и он не специально».

Накатывала дурнота, пришлось прикрыть глаза. Но это ничего. Вовка чувствовал, как Олины руки гладили его волосы, это было приятно.

Сознание скакало, ныли сирены, Вовку хватали сильные руки, перекладывали, тормошили. В голове, впрочем, вертелась мысль, что иногда можно и не выиграть, а все равно победить. Такая вот странная мысль. Конкретно шарахнуло, да.

А его тем временем куда-то несли.

Вернее, не так –

совсем как улыбающийся на майке летающий Мэджик Джонсон, единственный человек в мире, который умел это делать

– он летел.