** *

Глава 1

Я забежал на данный мне адрес — 5 этаж, кв. 77 —, покрываясь потом, впопыхах поправляя одежду, которая, как назло, лезла мне за спину, так что приходилось тянуть все мои лохмотья на себя, из-за чего я чуть-чуть только не падал. Возле двери с двумя семерками, я остановился, поднял лоскуток, умудрившийся все-таки с меня сползти, привязал его обратно на манер шарфа или воротника, поправил волосы и хлопнул несколько раз по карманам. Все было там! Сразу так хорошо стало; даже лампочка, игравшая дурную музыку тем, что постоянно гасла не в такт, не так уж и сильно раздражала. Хотя все-таки она немного дразнила меня, так что я решил подразнить ее и не в такт ее битому ритму начал моргать — она обиделась и перестала вообще подавать какие-либо признаки того, что она меня замечает. Только я хотел открыть дверь, как она начала гудеть, как это делают вожди, когда собирают свое племя на первую весеннюю охоту, — я посмотрел на нее нахальным взглядом, распахнул одну сторону моего пальто, пробежался по кармашкам пальцем (До-Ре-Ми-Фа-Со-Ля-Си-До), достал свою визитку, трёхкопеечную монету, и положил в плафон — теперь точно готов.

На всякий случай посмотрел на лампу еще раз, убедился, что она безразлична ко мне, и глубоко выдохнул — плечи сразу же опустились и в лицо набежала краска. Я пригладил волосы обратно и взялся за ручку, до того натертую, что как на статуях есть блестящие носы, так здесь на середине было темно-серое пятно. Выдохнув еще раз, я рванул дверь, тем самым запустил свежего воздуха в этот прозябистый коридорчик. А воздуху было откуда взяться! Прямо напротив двери было громадное окно, от пола до потолка, от стены, до стены (хоть я и не видел ни стены, ни стены); воздух так и сочился через всего него без единой щелочки, рамы или форточки, попутно потоками подрывая листы, разбросанные по огромной гостинной, и унося их в другие комнаты или за меня. В центре комнаты стоял квадрат. Квадрат стоял на табуретке и весь черный. Шеей квадрат уже был в петле, но табурет так и не отбрасывал. Он смотрел на меня, как смотрят продавщицы в магазинах, уже собиравшиеся уходить, но вы, черт бы вас побрал, задержали их. Сделав очень неприятное выражение лица, не делая никакого видимого движения, он развернулся и молчаливо уставился на город за окном. Я уныл.

Достал из кармашков своего пальто пару крошечных блокнотов, раскрыл их и решил сам перечитать.

Да, этому самое место здесь: виден весь город под моветонным небом; вот бы он только на это посмотрел. Я переступал порог, а квадрат все рос и отдалялся, нога должна была уже попасть на пол, но нога все никак не приближалачь, какая-то нотная грамота прошелестела какофонией под моей ступней, и я все-таки смог встать, остатки бумаги разлетелись, одни врезались в окно и медленно сползли, другие прилипли и неспешно поворачивались. Громадное глазное яблоко под черным веком — таким черным, что и яблока не было видно — пучило на меня. Как совестно! Хоть выбивай из-под ног табурет, но нет же: пускай он уже посмотрит; все также выпучил глазища и не произносит ни слова, только тучки, цвета шоссейного асфальта, шумят, а мне и слова незвучащие понятны. Как-будто книги читаю — плакать хочется, но это ничего — главное, что он видит: я здесь — он поймет, что все ради него.

Абсолютно ровный квадрат, без какой либо выпуклости, также испытывающе смотрел на меня, так что я положил с хлопком две тетради под его табурет; он вроде бы не заметил, но завыл тоненьким голосочком ветерок и все бумаги воздались вверх; город исчез за волохом эскизов, этюдов, сонетов, зарисовок, монографий, изодранных холстов, сценариев, заметок и маленьких любовей. Вдруг мои волосы встали дыбом, и я чуть не упал. Мои работёнки тоже взлетели и закружились, табурет трещал фугу, петлю качало в танго, меня водило по кругу в обморок, а в обратную сторону — всё наполнение комнаты. Я был меньшей спиралью фокусника, завораживающего одного человека из толпы, крутя хитрый многослойный зонт на черной-черной ножке; везде слышались хлопки и визг, никакой квартет такое не мог перебить, сколько бы он ни бил и ни дул в свои тубы и турецкие барабаны.Уже на коленях я крутился, как неваляшка на столе страшно развеселившегося ребенка, то ли я смеялся, то ли бумажный войлок так терся об себя, но везде был буква “Х” в воздухе, а иногда и “А”.

Первая загорелась кинопленка и огромные огненные мазки пошли по всем работам, некоторые из них кусали стены, потолок и оставшуюся бумагу, но она сопротивлялась и отпускала листы-богатырей, побеждавших огненных драконов, так скоро все опять погасло и опять был только ветер, ветер.

Квадрат уже дочитал — все бумаги вздохнули и начали медленно нестись вниз, так что некоторые из них взмывали. Я тоже выдохнул с облегчением и начал подниматься, но подул простой ветер, такой какой обычно появляется на море ранним утром и щекочет ваши ноги песком. Все устремилось, все закружилось, нотные станы находили своих игроков, этюды своих мастеров и все заплясало по спирали в вальсе. Еле-еле в этом танц-зале я смог найти свои тетрадки: они совещались и поглядывали своими уголками на квадрат; тот утвердительно опустил черные веки на черные глаза: мои работы утопывали по направлению к двери.

Я семь раз кувыркнулся: дважды по три вперед и один раз назад. Музыка все также играла — стояла звенящая тишина, как та которая бывает когда наступает соло-партия скрипки или тенор-сакса; все вокруг перешло в медленный и под руку, стены не то чтобы качались, а только покачивались в этом спокойном ритме тишины. Дверь уже начинала закрываться, а я успела только пять раз перевернуться, из-за чего в дверь я влетел аккуратно ударившись всею стопой об нее. Всё на меня посмотрела, я ловко — как актер немых комедий — поднялся, повернул свой лоскут на шее (так что он стал обратно галстуком и перестал быть шарфом) отряхнул весь мел, укутанный в чернила, и мраморную стружку, и, без скрипа открыв дверь, вышел во все тот же коридор не самой привлекательной внутренности.

Моя визитка аккуратно лежала в — я, правда, не знаю как это у них называется — внутреннем кармашке пиджака лампы, то есть в самом плафоне близко к её сердцу. Это меня на йоту доли обрадовало, но один только вид того, как моя работа от меня убегает, сжал во мне вообще все, что только может сжаться. Лампа мне подмигнула напоследок, а я побежал за своими блокнотами по лестницам, этажей было пять, а лестниц пятнадцать, так что на каждом этаже была а-ля сцена с лестницами на фоне. Раз пробежали мои бумаги, а я за ними; два пробежали, а я — за ними; три (одна споткнулась, и я почти смог её схватить), а я за ними; четыре, а я за ними. Обе они проскользили в форточку над дверью и понеслись с ветром. Я встал возле парадной, дернул за ручку и чуть сам не свалился, именно с такой силой меня оттолкнул громадный бугай в квадратных формах, с плечами-столами и телом-шкафом. На своем лице он почему-то носил грязно-темное лицо, что (в общем-то объясняя причину) ему шло. За ним ничего не было видно, а когда этот человек-шлюз, человек-клапан, прошел сквозь дверной проём, то я смог выбраться на улицу.

Небо на улице было, как кожа носорога, —... Да, что там как? Оно и было кожей носорога: все пыльное, измученное, непробиваемое и затертое до глубоких морщин, постоянно в движении, будто мышцы силою сотни тротиловых килотонн напрягались для разгона, и только где-то вдалеке Его подслеповатый глаз ищет куда бежать, судорожно крутясь в орбите и постоянно прикрываясь кожей век. Мои блокноты еще бежали по этому бульвару; мне всегда казалось, что он какой-то странный, будто бы здесь обитает божество моря или землетрясения: он весь стоял на склоне холма и был в ступеньках, которые сначала становились все уже пока на них половина ступни не помещалась, а потом вновь становились шире и превращались в обычную парковую землю. Деревья везде росли прямо по касательной к земле, по очереди: березы, липы, яблони, дубы — все они в разных цветах зеленого: от бирюзового до аквамарина. С центра бульвара было видно, что его окружали только четырехэтажные дома, с цокольным и первым сделанных как бы очень серьезно, будто бы это был замок, а дальше поднимались стены и никакого намека на панорамные окна не было: все было в римских ячейках и голландских тройках. По бульвару шли, на лавочках сидели, ни меня, ни блокноты не замечали, какой-то мужчина с монокольным выражением лица высунулся из третьего этажа и обсматривал день. Ветерок не дул, так что я вспотел, провонялся, прохожие зевали в тягучую тишину, собаки высовывали языки и медленно водили головой из стороны в сторону.

А я рвал когти, а точнее сверкал пятками, потому что бумаги гарцевали, перебегали, вырывались, все только чтобы быть дальше от меня. Уже в самом конце я увидел тот чертов квартет, который слышал целый день: четыре турка играли “Турецкий марш” в джазовом трёхдольнике на четырех турецких барабанах — получалось нечто похожее на инуитский обряд по возвращению солнца на круги своя. Они это так бодро делали, что даже на бегу я не мог не попасть в сей чудный ритм и не промаршировать, подпрыгивая вместе с собравшейся около толпой.

Занявшись танцами, я совсем потерялся и упустил из вида своих зайцев. Я остановился в толпе и начал думать что же мне делать; долго стоять мне не понравилось — и я пошел, пытаясь придумать, что же теперь делать. В итоге я вышел к каналу и, идя по его краю, я вспомнил. Я побежал скорее к ближайшему мосту. Это оказалась небольшая переброшенная ключица без единой подпорки и горизонтальной решеткой. Я забрался на нее и готов был уже все смывать, только когда я взглянул на гладь, никакой глади не оказалось: внизу только ехали машины по своим каким-то делам не занимаясь ничем попутно, просто ехали, а я в них не отражался.

Казалось, что конца уже не будет. Я повернулся посмотреть на людей на мосту: какие-то люди, которые просто заняты собою и друг-другом — уже все.

Но тут я увидел выходивших из-за очередной стайки парочку людей в возрасте: они были страшно похожи на моего отца и матерь, за исключением, что я не помнил как они выглядели. Мужчина был высокий, но пониженный возрастом, с таким количеством колец, что его можно было бы назвать Сатурном, с острым носом и болезненными скулами; женщина была наоборот вся круглая и с большим красным пятном Юпитера вместо глаза, а самое главное у нее была огромная двустворчатая камея на шее. “Подойди, я же тебя не укушу.” — Сказал сатурн. Я, ему в пику, подбежал, уткнул взгляд нос в нос и ударил старушенцию так, что у нее на лице теперь было два больших красных пятна Юпитера. Она с небольшим, но достаточно жалким придыханием, как ткань, слезла на землю, во время этого я успел ее дернуть за цепочку и с треском взял в руки медальон. С него на меня и сразу же в две стороны смотрел двуликий. Как бы я не напрягался, замок не поддавался и казалось, что это один целый кусок бронзы. В это время сатурн успокаивал свою жену, никто другой ничего не заметил. Через три минуты попыток в поту и с красным лицом я смог его открыть: повернул против часовой стрелки, как банку с огурцами, и верхняя часть легко повернулась на петлях. Внутри было именно то.

Там было зеркальце, а в нем отражался я и лоскут неба. Себя я узнал, небо хоть и было таким душным и громоздким, все равно было просто небом. Я отдал все и завязал цепочку на узел и попросил прощения у того мужчины, которому вмазал. Он по пьяни конечно ничего не понял и сам поспешил извиняться, но я быстро пожал ему руку и побежал с моста. Квартет все также лупил джаз, пританцовывая своим ломаным ритмам, а люди топали ногами, почти синхронно.

В четырехэтажном здании я поднялся на пятый этаж, перевел дух от беготни и широким шагом вступил в квартиру. Черный квадрат стал круглым небосвод, все бумаги разлетелись в дальние края, и только красная конница гарцевала на краю супрематического мира. А я спал и спал под светом еще не засветившихся звезд.