Андрей Абаза

История всегда, везде и рядом

История всегда, везде и рядом.

Педагоги всегда выходят за рамки программы и, часто, предмета. Так много раз случалось и со мной. «Ничто на Земле не проходит бесследно…» пел нам Градский когда-то, неожиданное следствие любознательности отличницы предлагаю всем желающим.

Я историк, но не краевед. Работал в нескольких школах, теперь преподаю историю и сопутствующие предметы в техникуме. Не каждый год, но регулярно, проводятся у нас (и у вас, я уверен) разные чтения, конкурсы работ, конференции по изучению родного края во всех возможных ракурсах. 15 лет назад готовил я десятиклассницу, умницу и будущую медалистку к городскому краеведческому конкурсу. Тему не помню, про людей, внёсших вклад и оставивших след в культурной жизни нашего райцентра.

Показал я ей книгу Т.А. Аксаковой (Сиверс) «Семейная хроника», там много места посвящено воспоминаниям о жизни в Вятских Полянах (Кировская область). Ученицу идея увлекла, она решила дополнить текст выступления воспоминаниями очевидцев. Город не велик, все всех знают, мир тесен – нашла она людей, которые Аксакову помнят, работали с ней, хотят и могут поделиться. Работа не стыдная, выступление интересное, диплом за дело, само дело в архив не захотело, зазеленело и принесло плоды.

Выяснилось, что Т.А. Аксакова умерла и похоронена недалеко от нас, в Ижевске. Нашёлся адрес человека, который взял на себя заботу о последних годах её жизни, встало несколько вопросов, завязалась переписка. Ученица с темы соскочила, естественно, а я вписался. Деловые вопросы иссякли, пошёл обмен мнениями, воспоминаниями и вестями с малой родины. Переписка оборвалась в связи с эмиграцией в США, к сыну и внучке, но на прощание он передал мне на память часть личных вещей Т.А. Аксаковой. Были там 8 томов Анатоля Франса с ex libris Татьяны Александровны, книга Акселя Мунте «Легенда о Сан-Микеле» в переводе Аксаковой же и толстая канцелярская папка с выцветшими листами слепой машинописи. Франса я отдал любителя, книгу внуки читают по мере подрастания, а с листами я вас всех сейчас и познакомлю.

На первом листе ясным, разборчивым почерком Т.А. Аксаковой было написано, что это четвёртая копия машинописного варианта мемуаров К.И.Ровинского (1862-1942), сами материалы в виде разрозненных листов разного формата ей передал перед смертью её отец А.А. Сиверс(1866-1954) и просил их обработать, перепечатать и предложить в Государственный архив. Т.А. пишет, что волю отца она выполнила, мемуары Ровинского привела в читабельный вид, два первых экземпляра сдала в архив, один экземпляр взяли почитать и зачитали, это последняя память о товарище её отца.

Читать было тяжело, текст слепой, бумага серая, мне предложили отсканировать, помогли технически и получился такой вот результат. Прочитал наспех, отметил для себя интересные места, ещё раз прочитал тщательно и забыл. Прошлым летом купил новый ноутбук, начал наполнять бездонную память его контентом и скачал со старого диска эти мемуары, решил освежить память, зашёл, проникся и завис.

Предлагаю вашему вниманию воспоминания о жизни, службе и событиях рядового госслужащего на рубеже веков 19 и 20, т.е. век назад. Хороший язык, обстоятельность, бытовые вопросы, служебные перипетии, общественные настроения, мечты, планы и текущие события.

Есть книга «Беседы старого священника» за его авторством и с фотографией К.И. Ровинского. Прочёл, но эти тексты из разных миров, пересечений фактически нет.

Мемуары не полны, в оглавлении есть 3 часть о службе в Курляндской губернии в 1910-1916 г.г., но в моей папке этих листов нет. Нет – и не надо!

Я решил совместить авторский текст со своими комментариями в конце каждой главы. Это не комментарии специалиста, это попытка сравнения образа жизни в России с интервалом в 100 лет, Ну, представьте себе: вы читаете подписку в Дзене, тут же мнения свои предъявляете, в споры вступаете, эрудицию демонстрируете, клеймите автора и отмежовываетесь от его паскудных измышлений. То есть это моя живая реакция на тест Ровинского. Никаких поползновений к научности, чистое расширение кругозора.

Текс К.И. Ровинского будет стандартным, мои досужие измышления пущу курсивом. Исправил только орфографические ошибки и явные опечатки.

Приятного чтения, с уважением к малочисленным читателям Андрей Абаза.

Глава пятая – Визиты к Сычёвским помещикам кн. Мещерский – имение Дугино, Н.А. Хомяков – имение Липецы, О.В. Нахимова – имение Волочёк. Старообрядческая молельня. У истока Днепра.

Глава шестая – Избрание гласным Духовщинского уездного и Смоленского губернского земства. Профессор Постников. Н.А. Рачинский.

Глава седьмая – Переезд в имение Духовщинского уезда. Перевод на место податного инспектора в Духовщинский уезд. /1893 г./ Моральные причины к тому побудившие.

Глава восьмая – Передача дел в Сычёвке П.П. Корякину. Организация Приходского попечительства в селе Спас – Углы.

Глава девятая – Условие работы в духовщине. Предшественник – под. инсп. Капутовского. Честный исправник Сулимо-Самойлов. Акцизный надзиратель Фонштейн. Врачи Миклашевский и Плеханова. Трактирщик Корневой.

Глава десятая – Имение Пржевальского. Его ученик и спутник Козлов. «Святой» из Иерусалима. «Хачикоги».

Глава одиннадцатая – Смерть матери в Смоленске. Семейные обстоятельства.

Глава двенадцатая – Письмоводитель Богданов. Новое столкновение с Корецким. Приезд директора департамента Слободчикова. Участие в народной переписи 1897 года.

Глава тринадцатая – Экономичесое положение крестьян Духовщинского уезда. Вопрос пьянства. Небольшое имение Г.А. Потёмкина /село Чижёво/, дарованное крепостным. Система борьбы с пьянством в Щвеции. Разложение патриальхальной семьи. «Мироеды» и «Злыдни».

Глава четырнадцатая – Переход землевладельцев на капиталистическое ведение хозяйства. Лесопромышленники в Бельском уезде. Уничтожение лесов и обмеление рек.

Глава пятнадцатая – школьное дело в Духовщинском уезде. Проект жел.-дорожн. Ветки Ярцево-Духовщино. Реакционер Забелло. В.П. Энгелгардт. Ходатайство земства об отмене телесных наказаний для крестьян. -/ 1895 г. /

Глава шестнадцатая – Взгляды на политические и социальные вопросы, сложившиеся у автора к началу ХХ-го века.

Глава первая.

Сведения о Ровинских, выписанные из генеалогической тетради «Род Ровинских» А.А. Сиверса, находящейся в Историческом музее в Москве.

1.Александр Павлович Ровинский 1778-1838, жена – Анна Ивановна Мессинг, дочь лейб-медика имп. Екатерины 2. Брат его Викентий Павлович р. 1786 г. / участник битв при Аустерлице и Бородине /, - жена -Прасковья Яковлевна Римская-Корсакова / 1799-1877 / принесла в приданое именье Спасо-Русское, близ села Спас-Угол Духовщинского уезда Смоленской губ.

У Александра Павловича сын:

Дмитрий Александрович Ровинский / 1824-1895 / известный искусствовед, автор многочисленных трудов по русскому искусству, сенатор.

У Викентия Павловича сын:

Ипполит Викентиевич Ровинский /1835-1889 / мировой посредник, управляющий Смоленским отделением крестьянского и дворянского банка. Жена – Екатерина Михайловна Палицына / сестра декабриста Степана Михайловича Палицына.

У Ипполита Викентьевича сын:

Константин Ипполитович Ровинский / 1862-1942 / окончил курс смоленской гимназии в 1882 г., Юридический факультет Петербургского университета в 1886 г. Тогда же избран почётным мировым судьёй Духовщинского суда. В 1887 г. поступает на службу в Петербургский окружный суд, но вскоре переходит в министерство финансов. В 1889 г. назначается податным инспектором в г. Сычёвку Смоленской губ., переходит затем в Духовщинский уезд на ту же должность. Принимает горячее участие в деятельности уездного и губернского земств. В конце 90-ых годов переводится в департамент окладных сборов, переселяется в Петербург и широко ведёт публицистическую деятельность, ратуя за создание мелкой земской единицы и отделение церкви от государства. С 1910 г. – управляющий Курляндской казённой палатой.

Автор интереснейших мемуаров, охватывающий период с половины 80-ых годов до 1917 г. Мемуары остались незаконченными из-за смерти автора в г. Тарусе 5-го сентября 1942 г. Записки переданы К.И. Ровинским для редактирования А.А. Сиверсу, другу его последних лет.

Жена - Юлия Павловна Глебова умерла в 1941 г. в г. Владимире, месте их ссылки.

У К.И. и Ю.П. Ровинских дочь Юлия Константиновна род. 1890 г. / нервнобольная / замужем за Шидловским. Имела дочь Ядвигу. И сын Александр Константинович – моряк. Эмигрировал в 1918 г. Последние сведенья о нём у родителей были в 1934 г. из Алжира.

В тетради моего отца внизу помечены:

1921 г. встреча с патриархом Тихоном.

1922 г. Марфо-Мариинская обитель.

1923 г. встреча с о. Алексеем и о. Сергием Мечёвыми \ церковь на Маросейке /.

Приезжая навещать моего отца во Владимире в 1933 и 1934 г.г. я часто бывала у Ровинских, людей очень милых и гостеприимных. К.И ставший в середине 20-ых годов священником, находился в ссылке без права служения в церкви. По просьбе Ровинских я нашла в Ленинграде по адресному столу их внучку Ядвигу. Эта девица, кажется, приезжала к ним во Владимир.

Выделен текст Т.А.Аксаковой. Интересно изменение смысла слов. «Девица» сейчас в речи встречается редко и несёт оттенок негативного смысла. Т.А. употребляет его как обозначение семейного положения, т.е «не замужем». А.А.

Глава 2

Глава вторая.

Сычёвский уезд Смоленской губ. Институт земских начальников. Консервативная реформа земства 1889 года. Введение окладных сборов. Осложнение деятельности податных инспекторов.

В конце 1890 года в Сычёвском уезде были введены инстанции земских начальников и положение земских учреждений 1889 года.

Мысль об учреждении близкой к крестьянам власти в лице особых должностных лиц из местных дворян принадлежала Пазухину. За несколько лет до этого он поместил в «Русском Вестнике» большую статью под заглавием «Современное положении России и сословный вопрос», изданную потом отдельной брошюрой.

Алексей Дмитриевич Пазухин /1847-1891 г.г/ был участковым мировым судьёй в Алатырьском уезде Симбирской губ., а затем – предводителем дворянства в том же уезде. В своей статье Пазухин указывает на то, что органы крестьянского самоуправления требуют постоянного надзора, а крестьяне – твёрдой попечительной власти, что государственный строй, покоящийся на сословных началах, является жизненным, что крестьяне гораздо больше доверяют представителям поместного элемента, чем чиновникам, не связанным с местностью. С другой стороны и помещики, хорошо знакомые с местными условиями, могут быть для крестьян более полезными. Поэтому необходимо учредить должностных лиц, пополняемых из местных дворян, живущие в своих поместьях, облечённых административной властью по надзору и руководству деятельностью должностных лиц крестьянского самоуправления. Пазухин верил в существование патриархальных отношений между крестьянами и помещиками и полагал, что деревня, главным образом, нуждается в близкой твёрдой власти.

Надлежит отметить, что за несколько лет перед этим, правительством была поставлена на очередь местная реформа, т.к. сенаторская ревизия нескольких Поволжских губерний обнаружила много слабых сторон губернской и уездной администрации, а в министерстве вн. дел было собрано немало материалов о неудовлетворительной работе уездных по крестьянским делам присутствий. В связи с этим была учреждена комиссия, названная по фамилии её председателя сенатора, а потом члена гос.совета, М.С. Коханова – «Кохановский», на которую было возложено выработать основания местной административной реформы. Деятельным членом комиссии сделался А.Д. Пазухин, приглашённый туда министром вн. дел гр. Д.А Толстым. Кахановская комиссия проектировала всесословную волость, возглавляемую «волостителем». Ему должна была принадлежать в пределах волости полнота административной и полицейской власти. Кроме того, комиссия намечала целый ряд реформ, не разрешавших, однако, насущных бед и нужд.

Само собой разумеется, что реакция, усилившаяся после 1-ого марта 1881 года, не могла не отразиться на ходе работ по поместной реформе. Министерство вн. дел не было склонно к реформе на всесословных началах, а тем более, на началах истинного самоуправления, и кохановская комиссия, как не оправдавшая надежд, была упразднена. Общая судьба её работ была предрешена, но министерство ухватилось за идею Пазухина о твёрдой попечительной власти. Об этом особенно хлопотало симбирское дворянство. – выражая свои чувства по поводу рескрипта Александра 111 от 25-го апреля 1885 года, в котором, между прочим, выражалась надежда, что дворяне будут жить в своих поместьях и принимать участие в местной жизни, оно высказывалось что «предпринимаемые преобразования дадут поместному дворянству возможность жить в своих поместьях, создав ту власть, отсутствие которой заставляла страдать и дворян и крестьян».

Для достижения этой цели, министерство проектировало создать в одном лице обязанности судебные и административных в целях восстановления среди крестьян надлежащей дисциплины и доставления землевладельцам специальной охраны, которой они не находили в судебных учреждениях. Предполагалось создать суд «бытовой», свободный от формальностей, для чего проектировалось предоставить новым администраторам право издавать судебные приказы.

Вследствие основательных возражений министерства юстиции, министр вн. дел принуждён был составить новую редакцию положения о земских начальников, согласно которой им передавались лишь так называемые «аграрные» дела, но зато расширялась их административно-карательная власть. /Значительная часть их распоряжений обжалованию не подлежала/. Второй инстанцией был съезд земских начальников. Оба проекта, при этом, не предусматривали упразднения участковых мировых судей и съезда мировых судей. Вопрос об упразднении мирового института поднял сам имп. Александр 111, желавший, чтобы в лице земского начальника крестьяне имели твёрдую, единую и близкую попечительную власть. Это категорическое решение застало министерство юстиции, можно сказать, врасплох. В нём началась спешная работа по вопросу, как не дать искоренить вовсе благие последствия судебной реформы 1864 года и спасти, хотя бы отчасти, судебный аппарат на местах. – Министерству юстиции, прежде всего, удалось, в интересах правосудия, ввести во вторую инстанцию – уездный съезд земских начальников – уездного члена окружного суда, являющегося непременным членом съезда, начальником его канцелярии и заместителем предводителя дворянства в судебных заседаниях съезда. Все гражданские и уголовные дела, не подлежащие решению земских начальников в первой инстанции, рассматривал уездный член окружного суда. – В городах, и в крупных посёлках судебная власть по-прежнему принадлежала городским судьям, полномочия которых были одинаковыми с полномочиями земских начальников, /выборные мировые судьи сохранились только в столицах и нескольких крупных городах/. В таком виде вводилась утверждённая в 1889 году реформа местных судебных установлений в связи с введением института земских начальников. Любопытно, что должность «Почётных» мировых судей была сохранена, и они участвовали в заседаниях уездного съезда.

Кассационной инстанцией, вместо сената, было сделано губернское присутствие. Состав его остался прежний. В заседаниях по судебным делам принимали участие председатель и прокурор окружного суда.

В 1889 г. был преобразован и волостной суд, права которого были расширены, как по гражданским, так и по уголовным телам.

Что касается до административных обязанностей, возложенных на земских начальников, то они сводились к «Попечительству над сельскими обывателями с заботой о совершении крестьянских дел, и обязанностями по охранению благочиния общественного порядка и прав частных лиц в сельских местностях». – Они имели дисциплинарную власть над должностными лицами волостного и сельского управления и правом наложения взысканий – штрафа 5 рублей или арест на 7 дней. Обыватели /кроме крестьян/ - мещане, посадские, цеховые, проживающие в подведомственной области, в случае неисполнения распоряжения земского начальника, могли подвергаться к штрафу 6 рублей, или аресту на трое суток, причём это обжалованию не подлежало. – Наконец, в случае какого либо преступления или происшествия, требующего принятия немедленных мер, «земский начальник заменяет станового пристава, до его прибытия».

Сычёвский уезд был разделён на три земских участка. В первый был назначен судья П.И. Маевский, во второй, недавно окончивший московский /цесар. Николая/ лицей, кн. Мещерский /А.Н./ в третий – бывш. член по крестьянским делам присутствия – С.В. Квашин – Самарин.

Кн. А.Н. Мещерский был сыном попечителя моск. учебного округа. По матери, урожд. гр. Паниной, ему досталось замечательное имение – с. Дугино, где издавна и совершенно необычно для Смоленской губ., велось образцовое хозяйство. Заведено оно было дедом мещерского, гр. Александром Никитичем Паниным, братом министра юстиции, близким когда то имп. Александру 1 человеком, но потом высланным в его родовое имение за якобы высказанные имп. мысли о необходимости введения в России конституционных учреждений. Гр. Панин до смерти имп. Александра 1 безвыездно жил в имении, где вёл не только образцовое полеводство и луговодство, но и скотоводство, привезя в своей карете из Швейцарии бычка, за которым сам ухаживал всю дорогу. Кроме того на запольных землях гр. Панин занялся лесоводством / кругом на десятки вёрст не было леса/. На правильных квадратах были высеяны семена дуба, клёна, ели и сосны и, таким образом, обсеменилось более тысячи десятин земли. В моё время лес был спелый и в нём велось правильное хозяйство учёным лесоводом, немцем Гофмейстером.

Месяца два прошло, пока земские начальники освоились с порученным им делом, ознакомились с участком, произвели выборы нового состава волостных судей и наладили деятельность судов.

П.И. Маевский и С.В. Квашнин-Самарин были умными и энергичными людьми. Хотя они во многом и не сочувствовали реформе, но работали хорошо и не злоупотребляли своей дискреционной властью. – К сожалению, кн. Мещерский пил запоем. Он представлял собою тип хилого, болезненного молодого человека, очень недалёкого, что отражалось и на его лице, и крайнего реакционера. Попечительную власть над крестьянами он понимал как возможность администрирования в целях устрашения и внедрения в крестьянскую массу слепого повиновения. – Первым его шагом было распоряжение о приведении в исполнение решение дореформенных волостных судов, коим крестьяне были присуждены к телесному наказанию. Замедление в этом деле происходило по разным причинам: иногда осуждённый отсутствовал, иногда приговор не приводился в исполнение по небрежности старшин, или по несочувствию их к таким мерам. – Получив категорическое распоряжение земского начальника, старшины стали вызывать повестками бывших на заработках крестьян, и в скором времени к дверям четырёх волостных правлений, принадлежавших ко 2-му земскому участку, потянулись вереницы крестьян «сечься». Волостным старшинам и добровольцам, вызвавшимся им помогать было немало работы, - целыми днями в сараях волостных правлений стоял стон от этих унизительных экзекуций. – Это вызвало сочинённую кем-то версию, что во 2-ой участок привезли особые «секуционные машины». Слух этот распространился за пределы Сычёвского уезда и был отмечен в печати. О деятельности кн. Мещерского стали появляться заметки в газетах, и не только в «Прогрессивных». Это вынудило его поместить в «Новом Времени» письмо, в котором он оправдывал свои поступки. /Я этого письма не читал/ - Кн. Мещерский был убеждённым сторонником телесных наказаний и высказывал при этом следующие соображения: 1. Для крестьянской молодёжи, допускающей хулиганские поступки, арест при волостном правлении не представляет ничего устрашающего. 2. При аресте работника страдает вся семья, а не только один виновный. – Председатель съезда кн. В.Д. Урусов держался такого же взгляда и потому Мещерского некому было унять, и мера телесных наказаний процветала на 2-ом участке до её всеобщей отмены.

Интересно, что в соседнем Гжатском уезде, где население, благодаря отхожим промыслам, достигло более высокого умственного развития, телесные наказания почти никогда не применялись. Это произошло не без влияния земского начальника А.М. Чернова, издавшего брошюру, доказывающую бесполезность этого «сословного», унижающего человеческую личность наказания. Отмеченная прессой брошюра произвела хорошее впечатление даже в министерстве вн. дел. Деятельность этого просвещенного земского начальника была признана выдающейся, и он был назначен Воронежским вице-губернатором. Прошло немого времени, и институт земских начальников показал свою несостоятельность. В нашей губернии значительно уменьшилось помещичье землевладение и стало мало лиц, отвечающих условием для занятий этой должности. Это лицо должно было иметь не менее 25-ти лет, иметь образование не ниже среднего. Оно избиралось губернатором по соглашению с уездным предводителем дворянства и утверждалось министерством вн. дел. Служебное положение было очень зависимое и от губернатора, и от губернского присутствия и вознаграждалось совсем не хорошо /1600 р. в год и 600 р. на разъезды и канцелярские расходы/. В случае нехватки местных кандидатов, губернатор мог предоставить эту должность лицу со стороны, не владеющему землёй в уезде. Таким образом, в земские начальники стали попадать чуждые местности элементы, чаще всего отставные офицеры, которым вино власти особенно било в голову. В газетах стали появляться заметки о злоупотреблении своей дискреционной властью земскими начальниками, но после выстрела Жданова в писателя М.О. Мельникова, поместившего в журнале «Неделя» описание деятельности этого лица, министерство вн. дел запретило вообще писать чтолибо о земских начальниках в периодической печати.

В конце 90-ых годов министерство вн. дел возложило на них деятельность, совершенно не соответствующую тому доверию, которым должен был пользоваться земский начальник. Им было поручено доносить жандармской власти об образе мыслей населения по политическим вопросам. Большинство земских начальников, конечно, совершенно игнорировали этот циркуляр, и, несмотря на реакционность своих взглядов, А.Д. Пазухин не допускал мысли, что спроектированная им должность будет выполнять полицейские функции.

Ко времени Гос. Думы само министерство уже было не прочь, чтобы с института земских начальников были сняты судебные функции и был восстановлен институт мировых судей.

Уездным членом окружного суда в Сычёвке был назначен тов. прокурора этого суда Г.В. Казапольский, хороший юрист, которым население было довольно, как единоличным судьёй, но человек он был неприятный, заносчивый с подчинёнными и заискивающий перед вышестоящими людьми.

Место городского судьи в Сычёвке получил мировой судья 1 участка, В.Г. Ломоносов, исключительного благородства человек, «рыцарь без страха и упрёка», как его называли. Обладая большим умом и образованием, он относился к обязанностям судьи с исключительной добросовестностью.

Объезжая уезд по делам службы, я познакомился с деятельностью волостных правлений, пришёл в изумление от количества труда, лежащего на волостных писарях и проникся к ним уважением. Силою вещей волостные правления из исполнительных органов крестьянского самоуправления фактически превратились в низшие органы администрации. Никаких заседаний правления, состоящего, по закону, из сельских старост под председательством старшины, никогда не происходило. Все дела решались единолично старшиною. В большинстве случаев они были малограмотными. Оттуда понятно то значение, которое приобретал волостной писарь. Без него старшина не мог и шагу ступить. Он должен был подыскать закон, изложить бумагу, составить ответ на запрос. Старшина только подписывал там, где указывал писарь. Лишь по взиманию сборов старшина мог более или менее действовать самостоятельно. Проверку торговли я всегда производил с ним сам.

Делопроизводство по окладным сборам во всех волостных правлениях было поставлено хорошо благодаря постоянному наблюдению со стороны бывшего непременного члена уездного по крестьянским делам присутствия С.В. Квашнина-Самарина, но дело, которое, по закону, должно было вестись в сельских обществах, вследствие неграмотности старост и сборщиков податей, велось в волости, что ещё увеличивало объём работы писаря, которые, кроме всего прочего, должен был отвечать на вопросы учреждений, начиная с уездных, и кончая столичными. И все эти запросы требовали исполнения «без отлагательного»; ответа «с первой почтой». Употреблялись даже угрозы «для подхлёстывания», вроде: «в случае неисполнения в срок, будут приняты надлежащие меры».

Волостные писари умудрялись вносить какую-то систему в свой непосильный труд, и лишь иногда ходатайствовали о выделении им помощника. Но вот что они не выносили, это доставление всякого рода статистических сведений и данных. И кто только от них не требовал этих данных! И дирекция народных училищ, и податной инспектор, и епархиальная консистория, и, особенно часто – губернская статистическая комиссия. Волостные писаря, относившиеся ко мне с большим доверием, сознавались, что почти все цифры они «брали с потолка». – Законы волостной писарь знал прекрасно – почти в каждом волостном правлении было частное двухтомное издание «свода законов», всякого рода юридические сборники и вырезки из газет по юридическим вопросам. Волостной писарь был «маг и чародей», и без него, смею это утверждать, бумажно-бюрократическая мельница империи не могла бы вертеться, как по уставу ей было положено. И этот колоссальный труд скудно оплачивался: лишь в самых богатых волостях писарь получал 40-50 руб. в месяц. Обычный же оклад был 25-30 руб. при готовой квартире, отоплении, освещении и правом пользоваться огородом.

Главная причина того, что волостные правления обратились в низшие органы государственного управления, была в неправильной организации волостей. Редакционная комиссия, выработавшая проект положения 19-го февраля 1861 года, первоначально предполагала организовать волость на всесословных началах, как позднее были организованы «гмины» в царстве польском, но эта мысль была оставлена. Боялись, что помещики будут злоупотреблять своим положением в волости и не дадут правильно развиваться сельскому самоуправлению. Вторая причина которая свела на нет самоуправление крестьянской волости – это громоздкий аппарат, коему принадлежала полнота власти. Во главе волости был поставлен волостной сход из выборных от каждых 10-ти дворов. Этот сход вечевого характера, иногда составленный из нескольких сот человек/а на юге ещё более многолюдный/ не мог ведать всеми делами и спокойно обсуждать все нужды. Толпа всегда остаётся толпой. Даже обсуждения отчёта правления за минувший год бывало бурным всякие же предложения правления или отдельных лиц вызывали иногда эксцессы. Солидные пожилые крестьяне молчали, орудовали «горлопаны». В таких условиях волостной сход из хозяина волости обратился в простое собрание, созывавшееся для утверждения сметы и выслушивания распоряжений начальства, а волость – в низшей административной аппарат.

Если бы волость была сделана в 1861 году всесословной, то её при введении в 1864 году земских учреждений, наверное связали бы с земством и волостной сход, конечно, был бы заменен сходом выборных, состоящих из нескольких десятков как уездные земские собрания.

Замечу, что так было сделано при преобразовании крестьянских волостей в Прибалтийских губерниях, где сход выборных стал дополнять волостной сход и мог заняться местными пользами и нуждами. /оттуда – прекрасные дороги, хлебные запасные магазины и пр./ Если классовые интересы помещиков и крестьян были противоположными, то, всё же, интересы, вытекавшие из их жительства на определённой территории, совпадали. Они одинаково были заинтересованы: 1. В хорошем состоянии просёлочных дорог 2. В санитарном благополучии местности 3. В борьбе с эпидемиями 4. В борьбе с хищными животными 5. В борьбе с могущими произойти пожарами 6. В очистке рек 7. В осушке болот 8. В приближении к населению почтовых учреждений 9. В борьбе с оврагами и оползнями 10. В дешёвом мелком кредите, и т.п. И, если бы своевременно посадили вчерашнего барина и мужика рядом работать по этим делам, то они нашли бы общий язык и столковались бы, как с наименьшими затратами достигнуть лучших результатов. Тогда и волость была бы не административной, а земской единицей, необходимость коей была осознана через 40 лет после введения земства.

Закон о земских учреждениях 1889 года в корне изменил как состав земских органов, так и положение их в губернии и уезде. Из бессословных установлений, самостоятельно ведавших земским хозяйством, они были обращены в выборные общественные управления, способствующие правительству в его деятельности и тесно связанные с администрацией. – Губернатор, который ранее являлся лишь органом надзора за законностью действий земства, получил теперь право следить за целесообразностью этих действий. Председателям и членам губернских и уездных земских управ были присвоены соответственно занимаемым ими должностям классы по табелю о рангах и мундиры. Представительство было сделано отчасти сословным: гласные выбирались от дворян и частных землевладельцев, от городских обществ, от торговцев и промышленников. Что касается гласных от крестьянских обществ, то они назначались губернатором из числа выбранных волостными сходами по одному от каждой волости. Высшие чины министерства перестали употреблять выражение «земское самоуправление», а писали и говорили «земское /или городское/ общественное управление». Было учреждено губернское по городским и земским делам присутствие, куда губернатор направлял для обсуждения постановления земских собраний, которые он опротестовывал. Туда же представлялись сметы, т.к. вскоре вышел закон о фиксации земских смет, неправильно называвшийся законом о предельности земского обложения! /Нечто подобное произошло и с губернским дворянским собранием: когда-то оно выбирало уездных капитанов-исправников и целый ряд административных лиц. Теперь они стали назначаться губернатором.

Земству было запрещено производить придворные описи при статистических исследованиях, стеснялась его деятельность при оценки придворного имущества, тормозилось его влияние на народное образование, лица, работавшие в земстве по найму, или представители 3-го элемента, /как они с легкой руки вице-губернатора Кондоиди стали называться/ были явно взяты министерством под подозрение, как политически неблагонадёжные. Многие постановления земских собраний опротестовывались как «нецелесообразные», «несвоевременные», или «увеличивающие земские обложения».

Бюрократия делала всё возможное, чтобы голос с мест не доходил до центра, и даже благонамеренное дворянство было лишено издавна принадлежащего ему права ходатайствовать перед монархом об изменении общего закона, если от применения его происходят неудобства на местах. Никакого акта по этому вопросу не было издано, а просто при кодификации 11-го тома свода законов, статья, предоставляющая губернскому дворянству собранию это право, в новом издании выпало.

Некоторые предводители дворянства этого не заметили, но смоленский губ. предводитель Н.А. Хомяков, обнаружил отсутствие статьи и сделал доклад на очередном губ. собрании. Собрание ходатайствовало перед монархом о восстановлении этого права, и ходатайство было уважено.

В обложении торговли и промыслов в 1891 году произошла перемена. Кроме не существовавшего несовершенного обложения по внешним признакам путём выборки документов на право торговли или промысла, законом было введено дополнительное обложение торговых предприятий, снабжённых гильдией или свидетельством высших разрядов, путём раскладки между предприятиями назначавшийся на уезд суммы по чистой прибыли каждого предприятия. В каждом уезде были учреждены два податных присутствия под председательством податного инспектора, одно для расчётов по обложению гильдейских предприятий, другое – негильдейских. Это очень осложнило деятельность податного инспектора, но, зато, точно определило его компетенцию и права, что соответствовали его роли высшего представителя финансового ведомства в уезде или городе.

Это обстоятельство, и введение нового квартирного налога настолько осложнило деятельность податного инспектора, что потребовалось увеличение их числа по империи, и им стали отпускать деньги на канцелярские расходы и выдавать наградные, путём отчисления некоторых сумм от получаемых казной доходов от новых налогов.

В отношении же взимания окладных сборов с крестьян, податные инспекторы продолжали оставаться бесправными органами надзора за деятельностью исправников: доносить казённой палате о неправильных действиях или бездействия этих лиц, не делая самостоятельно никаких распоряжений, /как это требовал «наказ»/. К тому же никому из податных инспекторов не улыбалось вникать в это дело. – Однако я заметил, что взимание с крестьян выкупных платежей, поземельного налога и земских сборов приурачивалось исправникам, вопреки требованиям закона к последней четверти второго полугодия, когда благодаря продаже льняного волокна и льняного семени у крестьян были свободные деньги. Тогда исправник писал грозные бумаги, иногда выезжал на место, и к концу года сборы поступали безнедоимочно. Губернатор благодарил исправника, хотя в течение 9-ти месяцев ни казна, ни земство не получали ни копейки, а служащие казначейства сбивались с ног и работали ночами, чтобы успеть принять до конца года поступавшие деньги.

В 1891 году произошёл такой случай: поздно вечером, изнемогавшие от усталости чиновники казначейства объявили, что приём окладных сборов за поздним временем прекращён до завтра. Сельские старосты и сборщики податей заночевали в городе. У одного из них на постоянном дворе украли 1500 руб. вся эта сумма энергичными действиями исправника была вторично взыскана по круговой поруке. «Узнав об этом, я отправился к казначею, чтобы детально ознакомиться с этим делом. Казначей сообщил мне, что в 50-ых годах закон предусматривал такое нежелательное скопление взносов в одно время и даже отыскал устав о податях 1852 года. В 1876 г. эта статья была исключена, о чём я сделал соответственный доклад на уездном съезде и вместе с казначеем составил проект распределения селений на очереди для взноса сборов. Когда мой доклад был прочитан, выступил исправник и сказал, что я вторгаюсь в его область, что на него одного возложена обязанность взыскания окладных сборов, что во время создания устава не было не уездного съезда, ни податных инспекторов и что под словами «начальство» надо понимать только его.

Председатель съезда, предв. дворянства кн. Урусов стал на мою сторону, и мой проект был утверждён съездом.

Вот, сразу видно системного человека! Сколько деталей о тайнах и безднах бюрократии и делопроизводства, сколько сочувствия труженикам канцелярий. Ода волостным писарям! Граф, везущий бычка из Швейцарии в своей карете – точно попаданец! Они все озабочены севооборотом, лесопосадками и разведением племенного скота. А внук запойный пьяница и любитель телесных наказаний…

Кстати, давайте посчитаем чужие деньги. Зарплата земского начальника 1600 рублей в год (130 в месяц) + 600 рублей командировочные и канцелярские расходы в год (50 рубликов в месяц). Волостной писарь до 50 рублей в месяц (600 в год), но при квартире, отоплении, освещении и огороде. Льготы нашим сельским бюджетникам, похоже, проклятый царизм придумал. А.А.

Глава 3

Глава третья.

Кустарные промыслы в Сычевском уезде. Ярмарочная Панорама, управляющий смоленской казенной Палатой Корецкий. Урок по примеру Бисмарка.

Знакомясь во время служебных по уезду с экономическим положением крестьян, я слышал и наблюдал интересные вещи.

Так, проезжая через Тарбеевскую волость в разгаре полевых работ,/ жали рожь/ я узнал, что крестьяне ближайших селений работают на землях местного крупного помещика генерал-адъютанта кн. Лобаного-Ростовского, хотя на ихнадельной земле рожь созрела и скоро должна была осыпаться. Мне объяснили, что отвод наделов бывшим крепостным в 1861 году был совершен так, что во владении помещика оставались полосы земли, которые тянулись к каждому селению виде звезды так, что для того, чтобы прогнать скот к водопою, или попасть с одного поля на другое. Крестьяне обязательно должны были пересечь участки земли своего бывшего барина. Они предлагали ему хорошие деньги за право прохода или проезда, но князь требовал работы на своих полях./ У него фактически сохранилась барщина/ В Сычевском уезде были распространены кустарные промыслы - я насчитал более ста видов. Так в селе Тесове выделывались изобретенные кустарями ручные льномялки, имевшие деревянные валы и потому стоившие дешево. В других селах делали легкие одноконные плуги, хорошо отваливавшие пласты земли и получавшие не раз награды на с/х выставках. В Бехтеевской волости занимались производством валяной обуви. В других деревнях делали грабли, деревянную посуду, колеса, телеги. Как – то раз мне сказали, что в Тарбеевской волости имеются даже скульпторы. Меня это так заинтересовало, и, поехав туда, я застал человека, лепящего из глины известную группу Кановы «Амур и Психея», смотря на изображение этой группы в журнале «Нива». Свои работы он сбывал в Москве изготовителям «убогой роскоши» - гипсовых фигурок. Глиняные скульптуры служили прототипами для их продукции.

Посещая волости, я заметил, что во многих местах крестьяне на надельных землях сеют клевер. Меня это удивило, и я спросил, как это произошло. Оказалось, что начав сеять лен – долгунец, крестьяне, силою вещей, пришли к заключению, что им необходимо избавить землю от истощения. Большинство отгораживало половину ярого клина и засеивало ее клевером с тимофеевкой, имея, таким образом, четыре поля. В некоторых селениях, занявшись льноводством, крестьяне могли завести шестипольное хозяйство и, став на этот путь, начали бороться с чересполосицей, стеснявшей засев травами и вызывавшей потерю земли на межи. Для этого крестьяне или соединяли несколько полос в одну, или вновь нарезали широкие полосы поперек прежних, узких.

В описываемое время в Сычевке не было агронома, и крестьяне самостоятельно выбирались на путь улучшения своего хозяйства, наблюдая, как это делалось у помещиков, и сделали это раньше, чем крестьяне в соседних Зубцовском и Волоколамском уездах.

Об успехах крестьян Сычевского уезда я поместил заметки в «Русских Ведомостях» и в «Сычевском Вестнике»./ Выдержки из них напечатаны в книге экономиста Воронцова «Прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве на надельных землях»/

В 1891 году до меня дошло, что старшина Тарбеевской волости Науменко делает следующие операции: Берет из волостной кассы мирские сборы и раздает их крестьянам во время полевых работ, когда они более всего нуждаются в деньгах, причем вместо процентов, заставляет их работать на принадлежащей ему земле. Я решил это дело расследовать. Выяснилось, что Науменко владеет имением в 3 тысячи десятин, живет довольно широко, что у него бывает становой пристав, к нему благоволит земский начальник и в уезде он на особом положении. Решив его разоблачить, я приехал поздним вечером в Тарбеевское волостное правление для ревизии и спросил у волостного писаря, где волостная касса. Он подвел меня к стоявшему полу железному сундуку. Я немедленно опечатал сундук и послал за старшиной, находившемуся за несколько верст в своем имении. По книгам я начал выяснять, сколько денег должно быть в кассе. Когда старшина появился, и я снял печать, в кассе оказалось несколько копеек. Тогда я обратился к старшине с требованием предъявить мне сумму, которая по документам должна быть в ящике. Он обещал сделать это завтра утром или даже через три часа. На это я согласился и составил акт в котором отметил растрату мирских денег, на сумму превышающую 1500 руб. Дав делу законный ход, и предвидя, что у Науменко могут найтись защитники, я послал копию недавно назначенному непременному члену губ. Присутствия Г.В.Глинке, объяснив, почему я прибег к такой мере. Через 2-3 недели Науменко был уволен от должности, что произвело сильное впечатление в уезде, не только на волостных старшин.

Летом 1892 года ко мне явился бедно одетый человек и чуть не плача, просил его защитить: «Помилуйте, господин податной инспектор, что же это у нас происходит?! Пошел это я, конечно, панораму и заплатил, как и все, за «могущий» и, значит, выиграл, как вышло мне, дюжину очков с синими стеклами, а мне хозяин выдал только одну пару, а когда я стал требовать еще 11 штук, то он вывел меня на улицу и сказал: «А если будешь приставать – шею накостыляю!» Здесь обман, а я человек бедный! А другие выиграли, и какие хорошие вещи!»

Я ничего не понимал: что такое «могущий», и причем тут я, податной инспектор?! – Наконец я выяснил, что в город приехала панорама и поместилась на пустыре, недалеко от моей квартиры. Плата была 15 коп. причем каждый посетитель мог вынуть за плату в 25 коп. из ящика билет, «могущий доставить ему подарок» - как было объявлено в афишах, расклеенных по городу. Ясно, что здесь была замаскированная лотерея – аллегри. По закону податной инспектор должен был потребовать от содержателя панорамы выборки бумаги на право торговли, а о замаскированной лотерее – сообщить полиции. Поэтому я направил пришедшего ко мне человека к исправнику, а сам направился к панораме. Едва я прошел несколько шагов. Как встретил помощника исправника, несущего недурную лампу с абажуром. Увидев меня, он воскликнул: «Идите скорее, Константин Ипполитович! В помещении панорамы выдают замечательно хорошие вещи! Видите, какая прекрасная лампа мне досталась. А я взял всего один билет, «могущий доставить подарок» А если бы вы знали, какую прекрасную, высокую лампу выйграл исправник» - Я ответил, что иду, но не для получения подарка, а для проверки, имеет ли содержатель панорамы документ на право торговли. У самой палатки я встретил полицейского надзирателя, который выйграл большую стеклянную вазу.

Когда я вошел, налево я увидел нечто вроде прилавка, за которым были полки со стоящими на них предметами. Там был один самовар, немного стеклянной посуды, две – три лампы, куклы, гипсовые бюсты и мелкие вещицы, ценой от 5-ти коп. и выше. В помещении меня ожидал видный мужчина, оказавшийся ярославским крестьянином. Было поздно и все посетители уже ушли. Я назвал себя и сказал, что хочу осмотреть заведение.

Направо, вдоль всей палатки была перегородка, в которую были врезаны 20 круглых отверстий с двояко – выпуклыми и простыми стеклами. На второй перегородке висело соответственное количество плохих литографий, изображающих некоторые столицы и виды Швейцарии. Это была пародия на панораму, но ею никто не интересовался. Всех манила замаскированная лотерея.

Окинув быстрым взглядом убогую панораму, я спросил, что за билеты «могущие доставить подарок» у него вынимают? Хозяин, следивший за мною с некоторой тревогой, показал мне на довольно длинный деревянный ящик, пристроенный к прилавку. Почти весь он был забит сделанными из плохой бумаги билетами, на которых были обозначены или номера, или нули. «Извольте выбрать билет, сказал, продолжая улыбаться, ярославец. Едва я опустил руку в ящик, желая удостовериться, какова махинация содержателя панорамы, дающая ему возможность щедро вознаграждать нужных ему людей, и снабжая других негодными вещами, как он быстро повернул какой – то, находящийся под прилавком рычажок, и дно ящика бесшумно передвинулось вправо, так, что, если бы я стал вынимать билет, то вытащил бы его не с краю, как я наметил, а с середины. Я конечно, билета не вынул, но мне стало ясно, что все ценные выигрыши находились в середине и подавались они движением рычажка нужным людям.

«Так вот какой у вас аппарат! А есть ли у вас документ на право содержания панорамы? – обратился я к хозяину. – «Помилуйте! Мне сам исправник разрешил разрешил поставить ее на этом месте!»

Я приступил к составлению протокола, но содержатель отказался его подписывать, пришлось вызывать двух свидетелей.

Вернувшись домой, я послал исправнику бумагу с требованием закрытия панорамы, открытой без торгового документа и привлечении хозяина к уголовной ответственности за мошенничество. Исправник срочно сообщил мне, что он, к сожалению, этого сделать не может, т.к сам разрешил открытие панорамы. Через пол – часа явился городовой и передал мне словесную просьбу исправника прислать ему закон о закрытии торговых предприятий по распоряжению органов податного надзора, что я и сделал. Панорама была закрыта, но к уголовной ответственности хитроумный ярославец привлечен не был, т.к быстро скрылся из города. Я не унимался и послал протокол о мошенничестве городскому судье. Судья дал делу ход, но исправник не вручил повестки обвиняемому «за не нахождением адресата».

Я остановился на этом мелочном факте для общей иллюстрации уездной жизни того времени.

Летом 1892 вступил в должность новый управляющий смоленской казенной палатой Петр Георгиевич Корецкий, переведенный из Плоцка где он занимал должность, и приехал в Сычевку для ревизии казначейства. Я пошел ему представиться, т.к. тоже должен был принять участие в ревизии. Утро было очень жаркое. Когда я пришел, управляющий каз. палатой был уже на ногах и пил чай, сидя у открытого окна. Он был в одной жилетке и распахнутой рубашке. На кровати лежал скинутый им пиджак, а на стуле висел вице – мундир со звездой, приготовленный для того, чтобы облечься в него перед выходом на ревизию. П. Г. Корецкий был высокого роста, сухощавый, с небольшими, хитроватыми глазами и бородкой клинушком. Проговорив обычную форму представления, я получил приглашение сесть, но Корецкий продолжал быть полураздетым и даже не извинился за бесцеремонность. Мне это не понравилось – я пришел к нему не запроста, а полуофициально, и я решил скопировать Бисмарка, с которым случилось нечто подобное в 1851 году.

Бисмарк , в начале своей политической деятельности был представителем Пруссии в Германском союзе. Заседания происходили во Франкфурте и председательствовал представитель Австрии, возглавлявшей в то время союз. Когда Бисмарк приехал к нему с официальным визитом, тот принял его без верхнего платья /был жаркий день/ Бисмарк не растерялся и, приглашенный сесть промолвил: «Да! Действительно, здесь очень жарко!» и с этими словами стал снимать сюртук. Представитель Австрии, граф Тун, спохватился, изловчился и накинул на себя сюртук.

Когда началось заседание, Бисмарк заметил, что граф Тун держит себя весьма неприступно и говорит, как власть имущий. Он один курил, а представители других германских государств этого сделать не смели. Тогда Бисмарк вынул сигарету, попросил у представителя огня и тоже закурил. Представитель Баварии, государства ревниво охранявшего свой престиж, и не желавшего ни в чем быть ниже Пруссии, не знал, как ему быть. Он был некурящим, но все же взял у Бисмарка сигарету и, задыхаясь, выкурил ее во славу Баварии.

Сев, я расстегнул форменное платье и сказав: «Ваше превосходительство! Невозможно жарко!» начал стягивать вице – мундир с правого плеча. Корецкий вскочил, извинился и быстро надел пиджак.

Пригласив меня помочь ему в ревизии, П. Г. сказал, что очень хотел со мною познакомиться, т.к. получил обо мне наилучшие отзывы. Тут же он задал мне несколько вопросов о моей прежней службе и об условиях работы на податном участке. Когда надо было отправляться в казначейство, я обратился к Корецкому со словами: «Жена и я просим вас оказать нам честь и отобедать у нас сегодня». В ответ он сказал: «Благодарю Вас, но я не имею обыкновения обедать у подчиненных»

Я возмутился, но спокойно сказал: «Вы Ваше превосходительство, не в царстве Польском, где, как и на других окраинах, бывают неудачные назначения, а в центре России, где непринятие хлеба соли считается великой обидой. Кроме того я назначен властью министра и потому не являюсь уж таким вашим подчиненным, как чины вверенной Вам Палаты. Далее, я почетный мировой судья и местный дворянин, почему не думаю, чтобы между нами была столь большая разница в общественном положении». С этими словами я удалился. Корецкий сперва растерялся, но потом, догнав меня в коридоре, стал извиняться и сказал, что придет обедать, только просит не очень задерживать его «застольной беседой», т.к. вечером должен закончить ревизию. Я сухо сказал: «Как Вам будет угодно. Мы обедаем в 5 часов.» Воспитанный примером родителей в понятиях истинного гостеприимства, я принял Корецкого приветливо. Мы угостили его, как могли в условиях этого города. Гость оказался не только словоохотливым, но даже болтливым. Не мы задержали его «застольной беседой», а сам он засиделся до позднего вечера, пока казначей не прислал сказать, что все чиновники в сборе. Корецкому было лет 60, но он хорошо сохранился и был подвижен. Сразу было видно, что он человек неумный, но ловкий, с хитрецой, но в то же время добродушный, и чиновник до мозга костей. В дни молодости он служил в одном из драгунских полков. Женившись на девушке дружной по институту с женой известного гос. деятеля, бывшего министра финансов Александра Агеевича Абазы, он по требованию жены, ушел с военной службы и был назначен в одну из каз, Палат царства Польского. Кроме его трудолюбия ему, конечно, помогло знакомство с Абазой при получении должности управляющего казенной палатой. В одной из последующих глав я расскажу о моей второй стычке с Корецким.

Пытаюсь убедить студентов, что есть вещи важнее денег. Всегда говорю, что самый ценный ресурс – время. Сейчас могу добавить из прочитанного – ценнее денег труд. Вон как ловко запрягают людей поработать в счёт процентов! Кстати, вот и однофамилец попался! Но этот Абаза министр финансов. Жизнь несправедлива вообще… А.А.

Глава 5,6,7.

Глава четвёртая.

Общественная жизнь в Сычёвке.

Хотя после пятилетней жизни в столице и долголетней жизни в губернском городе, мне было трудно привыкнуть к некоторым сторонам жизни в Сычёвке, но скучать не было времени. Я находился в постоянных разъездах и рад был отдохнуть дома. Жена тоже не была без дела. В марте у нас родилась дочь, и недоставало только книг. Я поднял вопрос в Сычёвском обществе о необходимости открыть общественную библиотеку. К моей мысли отнеслись сочувственно, был выработан устав и скоро библиотека начала функционировать. На первых порах она состояла из выписываемых новых журналов. Для усиления средств, я прочитал лекцию о вреде алкоголизма, а жена городского судьи В.Г.Л. устроила любительский спектакль, что дало возможность купить книги русских классиков.

В городе был всесословный клуб, где процветали карты и очень редко бывали танцы. В частных домах в карты не играли и званых вечеров не делали, а всё ходили друг к другу запросто, «на огонёк», и даже самые передовые по своим взглядам люди жили в Сычевке обывательской жизнью, своими узкими, семейными интересами, жили тихо, дружно /но и сплетен почти не было/. Следует отметить, что жизнь в городе была дорога. Особенно дороги были древа. /Погонная сажень не менее 20-ти руб./ Зима 1891-1892 года была лютая и снежная. Вокруг деревень лежали высокие сугробы, дороги были заметены. Дрова трудно было вывезти из леса и возник дровяной голод. Около каждого проникшего в город воза начинался аукцион, и бедные люди топились крестами с кладбища.

Я уже говорил о высоких личных качествах предводителя дворянства Сычёвского уезда кн. Владимире Дмитриевиче Урусова. Его жене Марии Александровне, урожд. кн. Лобановой-Ростовской, можно было дать лет 25. – Она была некрасива, но очень мила и женственна, получила прекрасное образование, много путешествовала и вращалась не только в петербургском высшем свете, но и среди высокообразованных и умных людей Петербурга. В Сычевке она открыла училище прядения и ткачества, при котором было общежитие. Я был приглашён Марией Александровной на экзамен в это училище. Экзамен проводила известная деятельница по улучшению кустарных промыслов, София Александровна Давыдова. Ученицы совершенствовались в искусстве тонкого прядения и, главное, обучались работать на станке «самолёте». По их выходе из училища, станок, на котором они работали, становился их собственностью.

В станке «самолёте» челнок, тянущий нитку, не бросается рукой ткачихи, а движется сам взад и вперёд путём особого приспособления, движимого педалью. Это даёт возможность ткать не только узкие, но и широкие ткани.

Урусовы жили скромно и поддерживали со всеми так называемый «начальниками отдельных частей» визитные отношения. Изредка они приглашали к себе обедать. Общение с этими прекрасными людьми было очень приятным, они следили за всеми событиями, получали иностранные журналы и заслуживающие вниманию книги. Через некоторое время после того, как мы покинули Сычёвку, имение, принадлежавшее Влад. Дмитр. Урусову и его двум братьям, было продано. Влад. Дм. приобрёл небольшое имение в новгородской губ. недалеко от Петербурга и переехал туда ссемьёй. Там он устроил молочную ферму и сбывал молоко в столицу. Сначала дела шли хорошо, но потом, как мне рассказывали, начались осложнения и убытки – стали пропадать подлежавшие возврату по ж.д. бидоны и т.п. Молочную ферму пришлось ликвидировать. – Овдовев, Мария Александр. Урусова переехала на жительство в Царское село.

В Сычёвке я особенно близко сошёлся с городским судьёй В.Г. Ломоносовым, хотя он был на 25 лет старше меня. Каждый вечер он приезжал к нам на своей старой белой лошади, которой он сам правил, т.к. кучера не держал, и проводил у нас несколько часов, называя нас «счастливчиками». Ему семейная жизнь не удалась – с женой, женщиной властной, он имел мало общего, и отношения между ними были более, чем прохладными, у Ломоносовых было двое детей: девочка и сын Юрий, учившийся сначала в корпусе, а потом в московском техническом училище. Впоследствии он стал профессором Киевского Политехнического института и получил почётную известность у нас и в Европе, как изобретатель и строитель сверхмощных паровозов.

Вскоре после того как мы уехали, с В.Г. сделался удар. Будучи человеком очень деликатным, и не желая никому быть в тягость, он предпочёл умереть, и застрелился.

Через несколько месяцев после приезда мы познакомились с очень симпатичной девушкой лет 30-ти, Марией Алексеевной Шиманской, зав. школы прядения и ткачества. У неё было три брата. Два старших служили врачами /один из них был гл. врачом ж.д. больницы в Ржеве/, а младший вёл хозяйство в их общем имении, где мы с женой однажды гостили. Дом был старинный и изобиловал разными переходами, внутренними лестницами, альковами, клетушками хозяйственного назначения и комнатами для гостей. В доме была старинная мебель. В семье Шиманских сохранилось много тяжёлых и приятных воспоминаний их детства и дошедших до них преданий о жизни их предков, что могло бы дать немало сюжетов для романов.

У М.А. Шиманской мы как то встретили нач. ж.д. дистанции инженера – путейца Дмитр. Павловича Козырева и его жену Ольгу Никол, урожд. Глебову. Д.П. на вид было лет 30. В карих глазах его светился ум, он был пылким, на всё откликающимся собеседником, любившим иногда побалагурить. На службе же он был строгим, высокочестным, исполнительным инженером. /Этим т объясняется, вероятно, то, что он, без всякой протекции, стал потом тов. министра путей сообщения и членом инженерного совета./ Мы вскоре подружились с этой семьёй. Козыревы нанимали большой каменный флигель в усадьбе имения «Юшино», графини Пюклер, близ самого вокзала.

Переехав в Петербург, мы познакомились с братом О.Н. Козыревой, Ник. Ник. Глебовым, владельцем механического завода. Н.Н. инженер путей был, кроме того, деятельным гласным Ярославского губ. земского собрания и членом 3-ей гос. Думы.

Уездный бомонд с картами, но без танцев. Опять про деньги. Погонная сажень это 2,13 м в кубе, получается почти 10 кубометров дров поленьями за 20 рублей. Сейчас у нас поленья грузят по борта, грубо 2 «газона» дров, машина стоит у нас 7.000, 2- 14.000 рублей. Мне казалось, дровишки должны быть дешевле. А.А.

Глава пятая.

Визиты к Сычёвским помещикам: - кн. Мещерскому /с. Дугино/, А.С. Хомякову /с. Липецы/, О.В. Нахимовой /им. Волочок/. Старообрядческая молельня. У истоков Днепра.

Переезжая из волости в волость по служебным делам, я нередко заезжал к помещикам и частным землевладельцам, и не только с целью их навестить, но и побеседовать с ними по тем экономическим вопросам, которые интересовали меня, как податного инспектора и наблюдательного человека.

Один из первых визитов я сделал к земскому начальнику кн. А.Н. Мещерскому, о котором я уже говорил выше. Он был у меня, и я должен был отдать ему визит. Имение Дугино, которое он владел, было расположено близ станции того же названия Ржево-Вяземской ж.д. Здесь я мог наблюдать, какое прекрасное хозяйство велось когда-то в этом имении, видеть лесные насаждения, сделанные сто лет назад гр. Паниным, и знаменитый Дугинский скот симментальской породы. Дугинский парк поражал своими размерами и подбором деревьев.

Вскоре после этого я поехал засвидетельствовать своё почтение губернскому предводителю дворянства Николаю Алексеевичу Хомякову, проводившему лето и часть осени в своём родовом имении Липецы, находившемся почти в центре Сычёвского уезда. Отправились мы вместе с В.Г. Ломоносовым рано утром в лёгком экипаже, который мог вести его старый конь, и менее, чем через три часа были на месте. Николай Алексеевич принял нас со свойственным ему радушием. С Ломоносовым они были «на ты» и дружески обнялись. /У отца Хомякова – Алексея Степановича – было два сына, старшему, Дмитрию досталось другое родовое имение, находящееся в Рязанской губ./

Спросив меня о моей служебной деятельности, Н.А. предложил воспользоваться хорошей погодой и пойти до обеда на прогулку, посмотреть цветники. Крупное имение Липецы не отличалось живописностью – оно стояло в степи. Дом был большой, поместительный, простой архитектурой, но внутри находилось немало ценных вещей из мебели и бронзы. Цветники были предметом гордости хозяина. Они окружали дом с трёх сторон. Когда не было садовника, Н.А. сам ухаживал за ними, вставал рано утром и шёл поливать цветы. Кроме обычных цветов – георгин, астр, левкоев, тут были плантации роз всех оттенков. К цветнику примыкал небольшой, но хорошо содержанный парк. Хозяйственные постройки были отремонтированы, и на всём лежала печать порядка и заботы.

К обеду вышла жена Н.А., Наталья Александровна, урожд. Драшусова, болезненная, некрасивая женщина на вид лет за сорок, с поджатыми тонкими губами и выражением постоянного недовольства на лице. Дед её был француз, содержавший в Москве пансион, по фамилии Сушар. Приняв русское подданство, он переменил фамилию /читая свою прежнюю фамилию наоборот, он получил «Драшусов»/ и приобрёл недвижимость в Рязанской губ. Сыновья его занимали видное положение в администрации. Отец Натальи Александровны, известный астроном, Александр Никол. Драшусов, был профессором московского университета и, впоследствии сотрудником Н.А. Милютина и кн. Черкасского по крестьянской реформе в Царстве Польском.

Насколько Н.А Хомяков был радушным хозяином, настолько его жена была неприветлива. Она еле цедила слова сквозь зубы и казалась особо странной и неуравновешенной. Выяснилось, что со дня свадьбы она болела эпилепсией. Припадки бывали очень мучительны и происходили всегда ночью, так что Н.А. был настоящим мучеником. Она почему-то настолько возненавидела старшую дочь свою Екатерину, что её должна была взять на воспитание сестра Николая Алексеевича, Екатерина Алексеевна, вышедшая впоследствии за офицера лейб-гвардии гусарского полка Скалона.

К старости эпилептические припадки у Натальи Александровны прошли, и с ними прекратились её странности. Она стала приветлива, и даже родственна, в обращении с людьми. Перед обедом я познакомился со второй дочерью Хомяковых – Елизаветой, тонкой, изящной, миловидной девушкой лет 17-ти и её братом Алексеем, плотным, очень здоровым на вид юношей лет 16-ти. Елизавета Ник. через несколько лет вышла замуж за сына известного археолога гр. Уварова – Игоря Алексеевича Уварова, избранного предводителем дворянства Бельского уезда нашей губернии. Сын Н.А., выдержав экзамен за среднюю школу, поступил в Кембриджский университет, но проучившись там два семестра, вернулся в Россию и женился на дочери ген. Шервашидзе.

В то же лето я посетил безвыездно жившего в своём имении Тёсово /близ ст. Сергиево-Ивановское Моск. Бретск. Ж.д./ Сергея Сергеевича Иванова. Я хорошо помнил С.С., когда он, будучи пом. попечителя Моск. учебного округа, приезжал на ревизию Смоленской гимназии и посещал преимущественно уроки древних языков /он был прекрасным филологом/.

С.С. принял меня весьма приветливо, много говорил о моём отце, которого он встречал на губ. земских собраниях, и сообщил мне много ценных сведений об экономическом положении уезда. Прощаясь со мною, после того, что он узнал, что я собираюсь поселиться в деревне, он сказал «Чтобы жить в деревне, надо быть большим «философом». Я это часто потом вспоминал!

Заехал я и к приятелю моего отца, земскому начальнику Квашину-Самарину, имение которого было почти на границе Гжатского уезда. Он очень оригинально распорядился с хозяйством в своём небольшом имении: ввиду высокой арендной платы на участке, сдаваемые под лён, он разделил свою землю на участки, упразднил полеводство и стал сдавать эти участки льноводам с таким расчётом, чтобы лён не возвращался на один и тот же участок ранее шести лет, в целях предохранения земли от истощения. Таким образом, он с 100 десятин спокойно получал 7500 р. дохода в год.

Забравшись по делам службы в Коровьевскую волость, на границе Вяземского уезда, я заехал к родственнице С.С. Иванова, Ольге Викторовне Нахимовой, красивой молодой даме, недавно овдовевшей, и провёл с удовольствием несколько часов в её живописной усадьбе «Волочёк» со старинным барским домом в стиле русского ампира.

Иногда я совершал поездки с женой, которая совсем не знала деревни, прожив детство и юность в Одессе. Широкие просторы полей, синяя даль, небольшие рощицы, откуда доносился запах ночных фиалок и других цветов, росших на опушке, непрерывное стрекотание кузнечиков, всё это доставляло жене большое удовольствие.

Однажды мы совершили поездку в селение, отстоявшее вёрст за 18 от Сычёвки. В этом селении была старообрядческая молельня и тайный скит, и мы хотели осмотреть древние иконы, там находящиеся. После того как привратник расспросил у извозчика, кто мы такие, нас впустили в молельню, принадлежавшую общине старообрядцев федосеевского толка, неприемлющих священство. Вместо иконостаса, на восточной стене обширной, почти квадратной комнаты было три ряда полок, на которых стояли дивные, старинного письма иконы и медные с выпуклыми изображениями кресты. Некоторые иконы были 14-го века. Кроме оригинальности сюжета и общей концепции, некоторые иконы поражали свежестью красок. Водил нас по молельне «уставщик», одетый в длинный чёрный кафтан и остриженный в кружок. Скит и молельня служили постоянным источником дохода для чинов Сычёвской полиции, т.к. официально они числились закрытыми, также как и молельня старообрядцев, приемлющих священство в селе Паскове, где, как утверждали, священником был крестьянин Н.А. Сорокин. Замечу, что в Сычёвском уезде старообрядцы были разных толков. Незадолго до моего приезда появилась новая секта, тщательно скрывавшая своё учение. Насколько мне удалось выяснить, принадлежавшие к ней лица обязывались всех умирающих членов своих семейств подвергать второму крещению с переменой имени. Делалось это для обмана дьявола: он приходил за душою умирающего Петра, а его уже нет! Его вторично окрестили, и на смертном одре теперь лежит Семён. Дьявол должен удалиться посрамленный, а человек – не сделаться его добычей.

Отправляясь однажды в глухую восточную часть уезда, в Воскресенскую волость, я решил проехать к истокам Днепра, находящимся недалеко от этой волости, в пределах Бельского уезда. Это была волость больших лесных массивов. Лесные дачи, тянувшиеся на десятки вёрст, принадлежали казне и графу И.А. Уварову. Одна их дач примыкала к именью графа при селе Поречье, находившегося близ границы с Сычёвским уездом. Гущь была страшная, дороги отвратительные.

Узнав, какой самый ближний путь к истокам Днепра, мы двинулись в пределы Бельского уезда через село Днепрово, на деревню Клецево, где и находились истоки. В последнем селе Сычёвского уезда мы остановились, чтобы напоить лошадь и нас окружила группа пожилых крестьян. Узнав, что я податной инспектор, один сказал: «Не слыхали мы про такую должность! «Шпектор», говоришь – не слыхали! Да и кто сюда приедет? Живём, как лешие, кроме волков никого не видим. Последний становой был пятнадцать лет тому назад. – Ан, брешишь, прервал его другой, то не становой приезжал, а Пётр Матвеевич, урядник, он ещё к попу заходил пить, а становой годов двадцать пять тому назад заезжал».

На вопрос извозчика, как нам лучше проехать, крестьяне, перебивая друг друга, объяснили, что есть одна лесная дорога, которая оказалась невозможной – она шла через вековой лес, и гати в ней сменялись полусгнившими брёвнами, положенными на болотистый грунт, одно возле другого. Трясло неимоверно и из под колёс поминутно вырывались потоки воды, когда брёвна под тяжестью лошадей опускались в болото. Зато воздух был чудный.

Царила тишина, прерываемая чавканьем лошадиных копыт. Вдали куковала кукушка, бесконечно повторяя свой однотонный звук. На ближайшей ели дятел стучал своим длинным клювом и бегала рыжая белка, перескакивая с ветки на ветку. Лес был такой густой, что лучи солнца в него не проникали, несмотря на полдень, и в нём было прохладно. Через полчаса показалась полянка и на ней небольшое здание с крестом. – «Вот Днепр!» сказал извозчик. Мы вышли из экипажа. Из небольшого болота, покрытого ряской, осокой и другими болотными растениями, журча, вытекал ручеёк, шириною менее пол аршина, извиваясь между кочками. В нескольких шагах от болота ручеёк протекал уже в прямом направлении и чья-то заботливая рука уложила его на пространстве нескольких шагов галькой. Вода была прозрачна, как кристалл. Тут же, над Днепром, высилась ветхая, полуразвалившаяся часовня с покрытым мхом крышей и покосившимся крестом. На стене было несколько почерневших икон. На одной из них висело полотенце с вытканным красным узором. Я прошёл немного по течению Днепра, который в близи от истоков впадал в довольно большое узкое болото, откуда вытекал уже быстрой речкой, шириной более сажени.

Так вот он, древний Борисфен, та река, по которой шёл когда-то великий путь «из Воряг в Греки»! Вот, где начинается эта могучая река! – думал я, смотря, как блестящей лентой, извиваясь как змея, бежит Днепр по лесным массивам и скрывается на горизонте. Сколько здесь, в этом глухом краю, в седую старину прошло, волоча свои утлые ладьи от Вышнего Волочка, торгового люда, предприимчивых людей всех национальностей, стремящихся в Киев и дальше, в Византию. Сколько этим людям на их трудном пути приходилось переживать счастливых событий, радостных встреч и сколько ужасов, о которых могли бы поведать только светлые воды Днепра и окружавший меня вековой лес. Но мой экскурс в область прошлого прервал извозчик, напомнив, что пора ехать – слепни нещадно кусали лошадей. Мы ехали обратно, а я всё оглядывался назад, пока часовня над истоками Днепра не скрылась за поворотом.

Нет, К.И.Ровинский не Н.В.Гоголь. Чиновник, отчитывающийся за командировку. А вот пожить 25 лет без начальства – это славно, но сейчас невозможно, цифровизация, так её перетак…Исток Днепра, кстати, сейчас вполне окультурен. А.А.

Глава шестая.

Избрание гласным земского собрания Духовщинского уезда и Смоленской губернии. Земские собрания девяностых годов. Проф. Посников – Н.А. Рачинский.

В 1892 году на съезде дворян-землевладельцев Духовщинского уезда я был избран гласным уездного земского собрания. По полюбовному семейному соглашению, после смерти отца мне досталось имение Споруцкое, причём я должен был выделить сонаследникам доли, в размере, утверждённом дворянской опекой и окружным судом. /Дом в Смоленске и небольшой капитал получили сёстры./ В конце сентября я поехал в Духовщину, чтобы принять участие в земском собрании.

Из старых общественных деятелей, трудившихся с моим отцом, я встретил там только бывшего участкового и мирового судью, служившего теперь земским начальником, И.К. Глинку, братьев С.Ф. и П.Ф. Забелло и бывш. письмоводителя моего отца А.И. Лашкевича. Все остальные-гласные от крупных помещиков-были люди новые. Из них выделялся своей фигурой и несомненным умом, А.И. Гессаль, недавно появившийся в нашем уезде, после того как он купил недурное имение Ф.А. Коленова. До этого он служил председателем съезда мировых судей по назначению в западном крае. Из новых людей следует отметить ещё Бориса Тимофеевича Садовского, купившее доходное имение близ ст. Ярцево /Садовский был сыном железнодорожного подрядчика/ и добродушного поляка Владислава Викентьевича Мещенского. Последний, не имея права купить /по тогдашним законам/ имение в западном крае, купил толковое в нашем уезде у Д.Н. Лесли. Будучи опытным хозяином, он быстро привёл его в порядок, заведя образцовое птицеводство и разбив фруктовый сад. У меня с ним установились прекрасные отношения на долгое время.

Что касается Садовского, то он быстро ознакомился с особенностями нашего края и скоро сделался председателем ревизионной комиссии.

Из гласных от торговцев и промышленников выделялись директор Ярцевской фабрики, инженер-технолог А.Ф. Пернов и брат владелицы В.А. Хлудовой, врач В.А. Максимов, пользовавшийся общим расположением.

Гласных от крестьян было человек восемь. Меня неприятно поразило то, что в то время, как другие гласные сидели за столом, поставленным «покоем» и покрытым зелёным сукном, для крестьян была поставлена отдельная скамья. Но моему изумлению не было границ, когда во время голосования земский начальник Гессель, смотря на крестьян в упор, в случае их колебания, энергичным кивком заставлял их подчиняться и подавать голос за те предложения, которые он поддерживал.

Для непосредственного избрания дворянами-землевладельцами из своей среды главных, они должны были обладать участком земли в 250 десятин.

Председатель земского собрания предводитель дворянства В.П. Энгельгардт играл действительно доминирующую роль. При обсуждении вопросов, вытекавших из доклада уездной земской управы или предложений, сделанных кем-либо из гласных, он каждый раз делал резюме, в котором высказывал свою личную точку зрения, и только после этого ставил вопрос на голосование. Этот приём, может быть, сокращал прения и этим был полезен, но по вопросам принципиальным, или требующим детального обсуждения, он мне показался неудобным, т.к. превращал гласных в людей, требующих руководство. Слов нет, В.П. по уму был значительно выше большинства гласных, его мнение всегда было продумано, но, как говорят французы: «От столкновения мнений высекается истина».

Я, ещё мало знакомый с уездом и исполнявший в этот раз лишь обязанности секретаря собрания, успел всё же обратить внимание на то, что уездное земство совсем не интересуется разрешением экономических вопросах /в этом от него выгодно отличалось Сычёвское земство/.

На земском собрании я познакомился со старым гласным, знавшим моего отца, Александров Васильевичем Чернцовым, учившимся в 60-ых годах в смоленской гимназии и окончившим потом курс математического факультета московского университета. Он был товарищем по гимназии И.Д. Слабодчикова и с любовью вспоминал моего покойного дядю Владимира Викентьевича, преподававшего там естественную историю. А.В. Чернцов служил главным бухгалтером в частном московском земельном банке, где получал большое содержание /18 тыс.руб. в год/, но и нёс громадный труд на этом ответственном посту. Он был типичным либеральным дворянином-шестидесятником, верившим в возможность достижения политической свободы и разрешения экономических вопросов эволюционным путём. Поэтому он скорбел, что правительство стало на путь реакции и великие реформы 60-ых годов не получили должного развития, что упразднён институт мировых судей и деятельность земства ограничена.

Годовой бюджет Духовщинского земства в 1892 году достиг 150 тыс. рублей. Установленные законом источники были недостаточно. Земство могло облагать сборами лишь недвижимое имущество, сельское и городское. Облагались также здания торгово-промышл. заведений и фабрик, подвергавшиеся специальной оценке. – В начале 80-ых годов последовало благоприятное для земства разъяснения сената, дающее ему право обложения не только здания фабрики, но находящихся в этом здании машин и оборудования. Это значительно увеличило средства земств тех уездов, в коих были фабрики, и, в частности, нашего.

Для земств и городов в описываемое время не было организовано никакого гос. кредита в виде коммунального банка, что давало бы возможность осуществлять полезные мероприятия, перекладывая расходы на будущие поколения. Земство не получало никаких дотаций от казны и, наоборот, было обязано нести немалые расходы на содержание правительственных учреждений: разъезды чинов полиции, судебных следователей, а также и на содержание войск по устарелому уставу о земских повинностях. Все эти расходы по закону считались обязательными, а расходы на местные пользы и нужды необязательными.

Несмотря на некоторые вышеописанные отрицательные стороны постановки земского дела в Духовщине, всё же это было единственное живое учреждение, где можно было внести нечто своё на пользу родного уезда. Думалось, что со временем мне удастся сплотить вокруг себя единомышленников на разрешение тех назревших вопросов, разрешение которых тормозилось реакционной частью земского собрания.

Из 12-ти уездных предводителей дворянства, заметно интересовавшихся земским делом, назову: от Сычёвского уезда – кн. В.Д. Урусова, от Вяземского – М.А. Махова, от нашего – В.П. Энгельгардта, от Ельнинского – В.М. Нахимова /племянника севастопольского героя/, от Краснинского – Н.З. Краевского, от Бельского – В.О. Лутковского. Участвуя в преньях, они проявляли большое знание местной жизни и её потребностей.

Всего гласных было 47, кроме гласных в собрании участвовали представитель управл. гос. имуществами губернии и депутат от духовного ведомства.

Губернское земское собрание проходило в гораздо более торжественной обстановке, чем уездное и во время его сессии соблюдались известные традиции. Начиналось оно с избрания секретаря. По обычаю были избраны самые молодые гласные, коим оказались В.В. Аранчевский и я. /Аранчевский был из Рославля/ Мы должны были чередоваться, работая через день. Обязанности секретаря были нелёгкие, а журнал должен был быть представлен к следующему утру, т.к. заседание начиналось с чтения журнала заседания, происходившего накануне. Мне помогла выработанная в университете привычка быстро записывать и понимать понятные лишь мне сокращения.

Затем были избраны председатель и члены редакционной и ревизионной комиссии. Председателем ревизионной комиссии состоял уже два трёхлетия А. Попов – один из наиболее умных и дельных людей, которых я встречал. Он был отставным военным инженером, владел в Краснинском уезде небольшим, но благоустроенном имением и состоял редактором журнала «Новое Слово», издаваемого на средство его жены, известной издательницы научных и популярных книг О.Н. Поповой.

Губернское земство содержало большую больницу с терапевтическим, инфекционным и хирургическим отделениями, а также обширную психиатрическую лечебницу, сначала в составе главной больницы, а затем, по всем правилам науки /по системе отдельных бараков/ в сельце Генеоновке, на земле пожертвованной предводителем дворянства Порецкого уезда.

Губернское земство ведало общественным призрением /содержало питомцев воспитательного дома/, заведовало дорогами губернского значения, страхованием от огня крестьянских построек, ветеринарным и продовольственным делом, устройством арестных домов и участвовало в расходах на народное образование. Бюджет Смоленского губ. земства достиг в 1894 году 800 тыс. руб. – 23 тысячи тратились на «обязательные» расходы: на содержание правительственных учреждений. Кроме того губ. земство выдавало пособия на содержание 4-ёх мужских гимназий и губернии, реального училища в гор. Смоленске и 22-ух двухклассных министерских училищ. На нужды здравоохранения и общ. призрения тратилось без малого 100 тыс. руб. в год.

Председателем редакционной комиссии был предводитель дворянства нашего уезда В.П. Энгельгардт. Он сменил А.Д. Арбузова, пользовавшегося большим уважением в губернии. А.Д. был крупным помещиком Рославльского уезда, в молодости служил в гвардии. Его так почитали, как человека и земского деятеля, что, когда он по старости, уже не мог принимать участия в земских собраниях, в зале заседаний повесили его портрет.

В редакционной комиссии рассматривали наиболее сложные вопросы или доклады земской управы, требовавшие разработки, или наведения справок. Комиссия работала по вечерам и очень интенсивно.

Из губернских гласных я ближе всех знал моего товарища по гимназии Г.В. Глинку, А.Э. Тонцова и В.В. Гулевича. Г.В. Глинка занимал место непременного члена губ. присутствия и был деятельным участником земских собраний. А.З. Тонцов, товарищ Глинки по юридическому факультета Моск. университета, был талантлив, умён, но чрезвычайно ленив. Служил он земским начальником в Смоленском уезде.

С В.В. Гулевичем я познакомился, когда был ещё жив мой отец, с которым он был в хороших отношениях, и я был студентом. Когда он приезжал в Петербург, то всегда ко мне заходил. В 1899 году В.В. имел очень внушительный вид: был среднего роста, имел солидную осанку и носил окладистую бороду. Меня всегда поражало, с каким жаром он относился к земским делам. Он постоянно возбуждал вопросы, касающиеся его родного Юхновского уезда, и нередко брал на себя хлопоты в центральных учреждениях, по делам, касавшимся местных польз и нужд. В портфеле, с которым он не расставался, всегда лежали всякого рода проекты, сметы, брошюры, книги по земскому хозяйству и статистические сборники.

В.В. Гулевич родился в 30-ых годах прошлого столетия и происходил из дворян Юхновского уезда. Образование получил в корпусе и некоторое время служил в кавалерии. В 1851 году вышел в отставку и с 1861 года служил в мировом институте и по земству. В конце 80-ых годов он был ответственным редактором «Смоленского Вестника». Заболев психическим расстройством, В.В скончался в 1902 году в психиатрической лечебнице на Удельной.

Из гласных, которых я ранее не знал, выделялся проф. А.С. Посников от Вяземского уезда. Небольшого роста, худощавый, с густыми, седыми, вьющимися волосами, карими, проницательными глазами и чёрной бородой, он производил впечатление умного и энергичного человека. А.С. Посников ещё недавно читал лекции по политической экономии и, кажется, оставил университет не по своей воле. В описываемое время он был одним из редакторов газеты «Русские Ведомости» и постоянно жил в Москве.

Когда я ему представился, он пожал мне руку и проговорил, как всегда скороговоркой, пронизывая меня глазами: «Очень рад! Батюшку вашего хорошо знал и почитал».

А.С. Посников родился в 1849 году в Вяземском уезде, окончил курс юридического университета и был командирован за границу, где изучал землеустройства и земельные отношения крестьян в разных странах. В 1886 году получил степень магистра, защитив диссертацию «Об общинном землевладении». Некоторое время читал лекции в Ярославском Демидовском лицее, а затем был переведён в Одессу. Здесь он получил степень доктора за диссертацию «Об общинном землевладении - /часть вторая/». Выйдя в отставку, он сделался редактором «Русских Ведомостей» и состоял им до 1897 года, после чего поселился в родовом имении в Вяземском уезде. В 1900 г. он был приглашён С.Ю. Витте занять место декана экономического факультета Петербургского политехнического института, короткое время был его директором.

А.С. Посников был двоюродным братом гофмейстера, сенатора Н.П. Посникова, служившего ранее старшим председателем московской судебной палаты, но они резко расходились во взглядах на многие вопросы общественной жизни России и нельзя сказать, чтобы отношения между ними были тёплыми. Скончался А.С. в 1922 году.

Далее А.С. Посников продолжал: «Мы с вашим батюшкой сидели в этом зале много лет и во многом были солидарны. – Знаете что?! Приходите ко мне сегодня после обеда в гостиницу. Там потолкуем!»

В 6 часов вечера я был у А.С., приветствовавшего меня весьма любезно. «Отец ваш, - быстро заговорил он, - был одним из выдающихся мировых посредников 1-го призыва. Один из тех, кто соблюдал интересы крестьян и строгую законность. Таких же взглядов держался и непременный член губернского по крестьянским делам присутствия Сеньковский. Их даже всегда называли вместе «Ровинский-Сеньковский».

А.С. завёл речь о земстве, заинтересовался моими взглядами на некоторые вопросы государственной и общественной жизни России. Расстались мы, поняв, что, если даже мы не стоим на совсем одной платформе, то во многих случаях может рассчитывать на взаимную поддержку.

Председателем губ. земской управы на трёхлетие с 1893 года был избран Николай Александрович Рачинский, состоятельный помещик Бельского уезда, племянник известного деятеля по народному образованию проф. А.С. Рачинского, юрист по образованию, некрасивый собою, но прекрасный во всех отношениях человек высокой честности и благородства. В 1898 году Н.А. скончался от несчастного случая: содрав кожу в бане, он внёс инфекцию, которая быстро распространилась. Пришлось прибегнуть к операции, которую делал ст. врач губернской больницы Н.П. Энгельгардт, прекрасный хирург. По состоянию сердца Н.А. нельзя было хлороформировать. Больной всё время шутил, говорил, что не чувствует боли, а у оператора, очень его любившего, текли слёзы. Он понимал сколь глубоко зашло омертвение тканей, если пациент не чувствует боли. Вскоре Н.А. Рачинский в страданиях скончался.

Членами губ. земской управы были избраны, состоявший в этой должности прошлое трёхлетие Н.З. Краевский, Краснинский предводитель дворянства, гласный от Вяземского уезда Н.М. Лопатин – молчаливый, вдумчивый человек, и Б.Т. Садовский от нашего уезда, о котором я уже говорил. Состав управы производил впечатление работоспособного, каким он и оказался.

Наше губ. земство, к сожалению, мало занималось изучением экономических вопросов и поднятием сельского хозяйства, если не считать субсидий складу земледельческих машин, орудий и семян злаков, трав и овощей, открытому в здании смоленской земской управы. Зато врачебное дело было поставлено очень хорошо. Губ. земская больница находилась в надёжных руках доктора Н.П. Энгельгардта.

Врачом, заведовавшим психиатрическим отделением, довольно долгое время состоял В.И. Яковленко, приглашенный затем тверским земством заведовать Бурашевской колонией для психобольных. У нас его заменил врач А.А. Вахрамоев. В Смоленском земстве работало немало выдающихся врачей – у нас начал свою деятельность проф. Спасо-Кукоцкий. /Если не ошибаюсь, он живёт и здравствует в Москве/ Медицинской статистикой заведовал специалист этого дела, не так давно скончавшийся в Москве доктор Д.Н. Жбанов. Перед закрытием сессии ко мне подошёл редактор - издатель московского с-х журнала «Хозяин» и попросил у них сотрудничать. /Он читал мои заметки о прогрессивных течениях в сельском хозяйстве Сычёвского уезда/.

Никак не избавиться нам от богатых либералов – шестидесятников. Содержание 18.000 рублей в год это 1.500 рубчиков в месяц. Земский начальник столько за год получал! В остальном – прямо очерк «Будни местной власти», все умные, энергичные, деятельные, но «денег нет, а вы держитесь…». Очень знакомо, сам бывший депутат районной Думы. А.А.

Глава седьмая.

Переезд в имение Духовщинского уезда. Перевод из Сычёвки в Духовщину на ту же должность податного инспектора. Причины, к тому побудившие.

Весной 1893 года, приехав снова в Смоленск по личным делам, я узнал, что Порецко-Духовщинский податный участок вскоре будет разделён на два участка. «Вот бы вам, Константин Ипполитович, проситься в родной уезд!» - сказали мои друзья.

Я перед этим только что был у управляющего казённой палатой, но он, как оказалось, имел против меня зуб, и ничего мне не сказал о переменах. Я немедленно послал докладную записку директору департамента окладных сборов, прося переместить меня в родной уезд, где у меня имеется недвижимость. Ходатайство моё было удовлетворено, тем более, что я менял лучший участок на худший.

На два участка был разделён также г. Смоленск и его уезд, и управл. казённой палатой предоставил место податного инспектора в губ. городе совсем молодому человеку, А.О. Тогицкому, которого он привёз с собою из Плоцка. /Там Тогицкий занимал какое-то небольшое место в канцелярии каз. палаты, однако, сделавшись женихом дочери Корецкого, он знал, что о его карьере позаботятся/.

Года за два до этого на пост директора окладных сборов был назначен из вице-директоров кредитной канцелярии И.Д. Сободчиков и, оказывая ему частые услуги, как владельцу имения в Краснинском уезде, обеспечил назначение жениха дочери сразу в губернский город, куда охотно перешли бы, ради воспитания детей, заслуженные податные инспекторы. /Надо отдать справедливость, что сам Тогицкий был прекрасный товарищ, держал себя тактично и никогда не подчёркивал своего привилегированного положения./

Возвратясь в Сычёвку, я немедленно написал арендатору имения, прося его озаботиться ремонтом дома, в котором жили мои родители, ввиду моего предстоящего переезда в деревню.

Мне придётся здесь, по необходимости, коснуться моих личных особенностей: душевной организации и общего мировоззрения, сложившихся у меня к этому времени. Только тогда будет понятно, что заставило меня переехать в глухой Духовщинский уезд, чтобы заняться там кроме гос. службы, улучшением хозяйства в имении и общественной деятельностью.

У большинства людей мы замечаем с годами неуклонное ослабление сердечно-волевых элементов и часто, одностороннее развитие элементов рассудочно-интеллектуальных. У значительно меньшего числа людей можно видеть, наоборот, постепенное укрепление и преобладание сердечно-волевых элементов. Противоположностью между этими типами можно объяснить и противоположность направлений, по которым пошла их деятельность и характер её, когда они решили выступить на общественное поприще. – Мне кажется, что я принадлежу ко второй категории людей. Этим следует объяснить мои стремления, моё отношение к людям и, как достигнутые результаты, так и сделанные в жизни ошибки.

Излагая это предположение, я отнюдь не желаю возвысить себя над другими людьми, а делаю лишь вывод из фактов, которым могу теперь, на склоне лет, дать верную и беспристрастную оценку.

Ещё в то время, когда я решил поступить на юридический факультет, я думал о живой деятельности, мечтал жить среди людей и для людей. Я не понимал индивидуалистов и полагал, что уединённая личность никого не любит и потому не свободна. Далее я любил русский народ, верил в его творческие силы, думал, что, когда он будет поставлен в разумные условия, будет избавлен от нищеты и невежества, он во многом превзойдёт другие народы. Я верил, что не государственность, а только энергия лучших сил поместного населения может привести известный район к процветанию, особенно если этот район будет объединён в органы местного самоуправления, связанные с земством.

Государство, как оно сложилось, в его историческом событии, мне всегда представлялась наименьшим злом. Без государственного принуждения, опирающегося на силу, была бы постоянная война всех против всех. Но государству, как всепоглощающему личность, принудительному союзу я противополагал гражданское общество, общество экономическое земство. Изучение развития гос. учреждений западной Европы и политической жизни западных народов утвердило меня в убеждении, что лишь при развитии у нас общественных начал и постепенной передаче государственных функций органам самоуправления, возможно создание правового государства с обеспечиванием свободы личности и правильного народного представительства. К достижению всего, как к конечной цели, должны были, по моему мнению, стремиться все любящие Россию люди, работая на местах в тех общественных организациях, которые уже существовали, дабы они правильно функционировали и крепли. Затем, я полагал, что живя в деревне, я ближе познакомлюсь с местными нуждами, что даст возможность более сознательно нести обязанности гласного уездного земского собрания.

После 15-ти лет жизни в Петербурге, где я немало встречал интересных живых людей, в городе, который был центром умственной и общественной жизни России, жизнь в уездном городе, даже при той благоприятной обстановке, которая сложилась в Сычёвке, меня не удовлетворяла. Провинциальная жизнь, так хорошо описанная Чеховым в его рассказах, была мертвящей силой, от которой гаснут мысли, чувства и слова и которая многих способных и образованных людей, засевших с молодых лет в глухих уездных городах, или совершенно обезличила, сделав их заурядными врачами, учителями, чиновниками, или заставила их убивать время за азартными играми в карты. Наиболее же талантливых – от тоски и бессодержательности жизни - пить горькую.

Я чувствовал, что в деревне мне будет легче остаться самим собою и, отчасти, в тишине, пополнить свои знания. Жизнь в родовом гнезде должна была также поправить моё материальное положение, что сулило мне возможность дать хорошее воспитание и образование дочери, составить библиотеку, выписывая иностранные журналы, и хоть изредка совершать поездки по России.

Сычёвско- Духовщинский мечтатель… А.А.

Глава восьмая.

Передача дел в Сычёвке П.П. Корякину. Организация приходского попечительства в селе Спас-Углы.

В начале июня 1893 года прибыл в Сычёвку назначенный на моё место чиновник особых поручений Смоленской казённой палаты, окончивший курс московского университета Павел Петрович Корякин, которому я сдал дела, познакомив его с особенностями уезда и направлением моей деятельности. Вместе с тем, я сообщил П.П., что не успел привести в исполнение, задуманное мною, после случившегося пожара,открытие в Сычёвке вольного пожарного общества и взял с него слово, что он осуществит эту идею.

Павел Петрович энергично за это взялся, и менее чем через год пожарное общество было открыто, приобретена паровая машина с рукавом длиною более 200 аршин, что, при изобилии воды в городе, давало надежду на успешную борьбу с пожарами. Павел Петрович вскоре заслужил репутацию прекрасного податного инспектора, хорошо себя поставил в городе и единогласно был выбран в почётные мировые судьи. Он был перемещён в Петербург в 1910 г., а, когда я получил назначение управляющим казённой палатой, он заменил меня в должности ревизора департамента окладных сборов. После революции П.П. служил в Нар. Комиссариате земледелия и скончался в Москве в 1920 году, заразившись во время служебной поездки сыпным тифом. Он был прекрасным товарищем и человеком.

Через неделю после сдачи дел я, с женой и дочерью, выехал в деревню, тепло простившись с друзьями и знакомыми.

Приходя к описанию моей жизни на родине, я решил излагать свои воспоминания более кратко, обращая внимания на события, имевшие общественное значение. Для этого мои мемуары носили характер хроники, подобно воспоминаниям Болотова, но я вижу, что если я буду описывать свою жизнь таким образом, я не успею окончить своего труда, т.к. быстро приближается неизбежный конец.

Наш путь лежал по ж.д. до станции Ярцево Московско-Брестской ж.д., откуда надо было ехать до села Спасо-Руцкого 35 вёрст на лошадях. Первым человеком из земляков, которого я увидел на платформе, был мещанин г. Духовщины Друцкой, занимавшийся комиссионерствами, знавший меня с детства. Друцкой был умным и с большим апломбом человеком. Приветливо поздоровавшись, он сказал: «Слышал, слышал Константин Ипполитович, о ваших намерениях поселиться в деревне и работать в земстве. Только, простите, напрасно вы это делаете! Вы думаете, в уезде всё осталось, как было при Ипполите Викентьевиче – ошибаетесь! Где такие люди, как покойный отец ваш, как Александр Петрович Лесли, как Иван Иванович Зерак, как Александр Вениаминович Капеков?! Все они в могиле. Остался один Иван Алексеевич Глинка, но он совсем больной, старый человек. Никого не осталось из старых деятелей – одна шантрапа! Не поймут вас, не оценят!», - слишком резкую и незаслуженную характеристику дал Друцкой духовщинским общественным деятелям, среди которых были хорошие люди, но, как я убедился позднее, и они погрузились в область узких, практических интересов и, попав в гласные, смотрели на это, как на повинность. Мысль, что что-то надо делать на благо местного населения, содействовать поднятию уезда в экономическом и культурном отношении, им просто не приходило в голову.

Перед моим отъездом из Сычёвки я получил письмо от земского начальника М.Ф. Кусакова, в котором он сообщал, что крестьяне нашего прихода /села Спас-Углы/ с нетерпением ждут моего приезда и просили его содействовать открытию при церкви приходского попечительства, т.к. настоятель храма не радеет о их интересах, не допускает ремонта второго храма на кладбище, который закрыли, отняв у крестьян возможность там отпевать своих покойников. Едва я успел устроиться в деревне и наладить там свою жизнь, как ко мне явилась делегация из самых почтенных крестьян села Спас-Углов. Выразив радость, что я поселился на родине, они усердно просили, чтобы я помог им устроить приходское попечительство с тем, чтобы они могли открыть второй храм на кладбище, которое без церкви запустело. «Вокруг него нет рва, ходят коровы и свиньи, ломают кресты», - крестьяне просили меня взять на себя обязанности попечителя. Я обещал обдумать это дело, и, хотя местный настоятель и благочинный всячески тормозили наше начинание, приходское попечительство всё же было организовано. Через год был перестроен деревянный храм на кладбище, там началось богослужение. Затем попечительство постановило открыть библиотеку. Книги были приобретены у Сытина в Москве. Немного книг прислал комитет грамотности при синоде. Библиотекой заведовал второй священник, о назначении которого мы ходатайствовали. Прихожане, особенно бывшие ученики земской школы, охотно брали книги. Изредка в обширной церковной сторожке устраивались для народа чтения. – Так как Спас-Угловскон земское училище не могло дать начальное образование всем детям прихожан и очень далеко отставало от некоторых селений, входивших в состав прихода, наше попечительство решило открыть на периферии приходской территории две школы и выстроило для них здания из лесных материалов, бесплатно отпущенных по моему ходатайству из казённых лесных дач.

Удалось пригласить для этих школ весьма недурных учителя и учительницу. Последняя устроила их учащихся в хор, который пел в церкви и исполнял народные песни, что очень нравилось крестьянам. Это заставило подтянуться псаломщика, и он организовал второй хор из детей, учившихся в земской школе. Таковы были мои первые шаги на общественном поприще на родине, заставлявшие меня быть в постоянном контакте с крестьянским населением. Мне стало ясно, что крестьяне вовсе не чужды стремления к общественной деятельности. Будучи практиками, они вовсе не такие уж индивидуалисты, если и они видят реальную пользу и смысл каких-либо начинаний, то идут даже на материальные жертвы.

Церковный приход как орган местного самоуправления идея- фикс мемуариста. А.А.

Глава 9,10,11,12.

Глава девятая.

Условия работы в Духовщинском уезде. Мой предшественник Копутовский. Честный исправник Сулима-Самойло. Акцизный надзиратель Фонштейн. Врачи Миклашевский и Плеханова. Трактирщик Корневой.

Вскоре после переезда в деревню я должен был прервать свой кратковременный отпуск, получив вызов на съезд податных инспекторов в Смоленске. На съезд прибыли все инспекторы, число которых увеличилось вследствие разделения участков. Среди тех, кого я не знал, был А.П. Марков из Бельского уезда, человек лет сорока, со средним образованием /не кончил полный курс семинарий/, долго служивший в казённой палате. Место податного инспектора он получил благодаря проф. Рачинскому, помещику Бельского уезда, известному деятелю по народному образованию, просившему за него К.П. Победоносцева, с которым Рачинский был в близких отношениях. Но следует отдать справедливость, что Марков оказался прекрасным работником, хорошо изучившим свой трудный участок в 30 волостей. Он много трудился и достиг серьезных результатов.

На съезде обсуждались вопросы, связанные с применением нового квартирного налога. – На последнем заседании съезда управл. казённой палатой П.Г. Корецкий, между прочим, сообщил, что в его распоряжении имеется кредит на выдачу высшего оклада содержания ещё одному податному инспектору, деятельность которого заслуживает наибольшего поощрении. Податной инспектор Порецкого уезда Копутовский, поглаживая свою роскошную бороду, сказал: «Пока что высший оклад получаю только я. Считаю своим долгом, и в присутствии товарищей, сказать, что высшего оклада достоин К.И. Ровинский, достигший в своей деятельности выдающихся финансовых результатов. Делясь своим опытом на съездах, он помог направить на верный путь деятельность податного надзора по всей губернии». Все присоединились к словам Н.Е. Копутовского. Управляющий казённой палатой не сказал ни слова, а вскоре предоставил высший оклад своему зятю А.С. Тогицкому, служившем неполные два года. Я же получил письменную благодарность.

Мы условились с Н.Е. Копутовским встретиться в Духовщине, куда он должен был привезти все дела по Духовщинскому уезду, который прежде входил в состав его участка. Когда я выразил своё удивление по поводу безукоризненной внешности делопроизводства, Копутовский, человек очень прямой сказал, чтобы я не торопился его хвалить, что на его участке лишь «внешне-канцелярское благополучие» и что мне придётся много поработать, чтобы исправить его упущения по надзору за правильным обложением торговли и промыслов, ибо в пределах уезда он доверял это дело волостным старшинам.

Я нанял у бывш. Письмоводителя моего отца А.И. Ляшкевича удобное помещение под канцелярию, пригласил письмоводителем скромного, рекомендованного мне человека и принял делать официальные визиты.

Уездный воинский начальник, к которому я пошёл, прежде всего, был старый, болезненный полковник Лущинский. Жена его была начальницей женской гимназии. Это были простые, хорошие люди, которых можно было встретить в любом уездном городе. – Уездным членом окружного суда был мой старый знакомый, когда-то служивший судебным следователем в Смоленске, М.А. Строганов, недурной юрист, но совершенно безвольный человек, боявшийся своей жены, которая пила запоем и производила страшное впечатление. Ко мне она вышла, закутанная в белый балахон, вроде арабского бурнуса, покрывавшего её с головой. Из под складок этого бурнуса выступал длинный красный нос и очки. Разговор не клеился.

Уездным исправником служил всеми любимый старый холостяк Сулима-Самойло, простой, сердечный человек, не блиставший способностями, но добросовестно относящийся к своим обязанностям. Взяток он не брал, и потому всегда нуждался в деньгах, тем более, что был очень гостеприимен. /Между прочим, он отказался от получения вознаграждения, которое выдавалось исправнику правлением Ярцевой фабрики в размере 1200 р. в год и просил направить эти деньги на усиление средств богодельни при селе Воротысине./

В этом исправнике не было ничего специфически-полицейского. Видно было, что он когда-то имел средства и пожил в своё удовольствие.

Когда через 12 лет он принуждён был по болезни выйти на пенсию в 900 р., то стал нуждаться и сводил концы с концами только благодаря помощи помещиков, которые всегда пользовались его гостеприимством и останавливались во время приездов в город. Однажды к Сулима-Самойло пришли крестьяне и сказали: «Мы слышим, что тебя царь обидел и что трудно тебе живётся. Вот мы поговорили на сходе и собрали тебе деньжонок, потому, что всегда были тобою довольны, не обижал ты людей, каждый шёл к тебе как к отцу родному. Прими, милостивец, от нас, просим тебя!» Старик расплакался, стал уверять, что пенсия исправника большого размера, что царь его не обидел, сердечно поблагодарил крестьян, не взяв, конечно, денег.

Зашёл я познакомиться с помощником акцизного надзирателя. Ко мне вышел довольно тучный среднего роста брюнет с курчавыми волосами и одутловатым лицом, принявший меня, пока не выяснилось, кем я служу, не особенно любезно. Фамилия его была Файнштейн, но он дано начал подписываться сперва Фонштейн, а когда к этому привыкли, то смело стал изображать на частных и официальных бумагах – Фон-Штейн… У него была большая семья и жил он замкнуто.

Служебным следователем служил красивый и дельный А.Д. Снежинский, приветливый и гостеприимный. Такой же была его жена. К сожалению, они скоро уехали. Жена убедила его перейти в финансовое ведомство. Ему повезло по службе, и в 40 лет он был назначен на место управляющего акцизными сборами в одну из южных губерний.

Снежинского заменил милый, весёлый человек Б.К. Зилпер, немец из Лифляндии, окончивший Юрьевский университет. Он и его приятель Л.Я. Дудкин служили одновременно кандидатами на судебную должность и перевели на русский язык /и из дали/, очень полезный для судебных следователей труд выдающегося судьи г. Венье. В то время у нас было лишь одно, уже устаревшее пособие Макошанского, почему издание вышеупомянутой книги было очень кстати.

Председателем уездной земской управы был отставной капитан второго ранга Н.Н. Потёмкин – сын бывшего в 60-ых годах уездным предводителем дворянства Н.И. Потёмкина. Он имел прекрасным имением Никольское, в 12-ти верстах от Духовщины и был хорошим хозяином. Жена и дети Потёмкина, за исключением летних месяцев, жили в Петербурге. Это обходилось дорого, и Потёмкин постоянно нуждался в деньгах. Небольшого роста, коренастый, с круглой, посаженной на короткой шее головой, брюнет с висящими, как у моржа, усами, Потёмкин казался мне человеком «себе на уме», с которым трудно установить, несмотря на его любезность, простые, искренние отношения.

Старшим членом уездной земской управы был молодой человек лет 26-ти, окончивший курс юридических наук в Петербургском университете, но не державший гос. экзамена, А.И. Зарен, сын И.И. Зарена, служившего одновременно с моим отцом мировым судьёй. Он был умён, прекрасно воспитан и все его полюбили. Женат он был на близкой родственнице жены Потёмкина, Е.В. Гоппен, чистой Петербуржанке, стремившейся возвратиться в столицу. Это была прелестная, весёлая юная дама, и они представляли прекрасную пару.

Городской судья Нестор Евменович Краштофович принял меня как близкого человека. Ему было под 70 лет, но он был бодр и работоспособен. Жил он с дочерью и сестрой, хорошо образованной пожилой девушкой, Н.Е. хорошо знал моего деда Викентия Павловича, много о нём рассказывал и даже передал мне несколько рукописей с его произведениями в стихах и прозе.

Духовщинским казначеем в 1892 году был некто Заболотский, мрачный человек с бычьими, на выкате, глазами. Он был узкий националист, интересовался политикой, и даже организовал в Духовщине отделение пресловутого «Союза Русского народа». Единомышленников у него было очень мало, и то только среди мещан и духовенства. Духовщинское отделение «Союза» влачило жалкое существование.

Незадолго до моего приезда в Духовщину туда прибыл незаурядный человек – поляк, видный брюнет с выразительными глазами Миклашевский, получивший место врача – заведующего уездной земской больницей. Он окончил курс в Киевском университете одновременно с известным врачом Подвысоцким, впоследствии профессором Одесского университета, с которым был в хороших отношениях. Ранее Миклашевский служил в Белой Церкви, жил довольно долго за границей, сопровождая большого богатого сахарозаводчика в качестве домашнего врача. Женат он был на вдове Станиславе Юлиановне, милой, доброжелательной к людям женщине. Б.Ф. был не только прекрасным врачом, но и умным, хорошо образованным человеком. Крестьяне ему доверяли, охотно шли к нему в амбулаторию и всё меньше обращались к знахарям. Это был один из лучших земских врачей, каких я знал. Дом Миклашевских оказался центром, куда стекались наиболее образованные люди нашего уезда.

Помощником у Миклашевского была жена Г.Ф. Плеханова, Наталья Александровна, с которой он разошёлся. Так как я жил в деревне, то редко её видел. Знаю только, что она была энергичной сотрудницей Миклашевского. Скоро она перевелась в другой город. Преемницей Плехановой была молодая женщина-врач Ю.О. Грекович, любившая своё дело и вскоре ставшая другом нашей семьи.

Городским старостой был купец 2 гильдии Г.П. Краснощёков, порядочный, неглупый человек, впоследствии член гос. Думы.

Таковы были лица, с которыми мне предстояло соприкасаться по делам службы и как члену местного общества.

Вскоре после моего вступления в должность податного инспектора, состоялось очередное заседание уездного съезда, происходившее раз в месяц. На нём всегда председательствовал предводитель дворянства В.П. Энгельгардт, приехавший на этот раз из своего основного имения в Бельском уезде. Принимая меня, он выразил удовольствие, что мы будем вместе работать в родном уезде. – Сперва происходило заседание административного присутствия, а на другой день открылось заседание судебного присутствия съезда. Я решил принимать участие в нём в качестве почётного мирового судьи не только в том месяце, когда была моя очередь, но каждый раз, чтобы поближе ознакомиться с постановкой судебного дела в уезде и, в частности, с деятельностью реформированных в 1889 году волостных судов.

Для приёма просителей я назначил один определённый день в неделю, когда я приезжал в Духовщину. Остальное время я решил жить в деревне, где и составлял все бумаги, отчёты, журналы заседаний председательствуемых мною присутствий и т.п., пересылая их для переписки письмоводителю. Из деревни я предпринимал и все служебные поездки.

Начав объезд волостей, я убедился, что Н.Е. Копутовский сказал мне правду. Он почти не ездил туда, и надзор за обложением торговли и промыслов лежал исключительно на старшинах. При таких условиях мне пришлось действительно крепко потрудиться, чтобы добиться правильного обложения. Приходилось, по необходимости, заходить в трактиры с торговлей вином «распивочно и навынос», ибо чины акцизного надзора проверяли лишь патенты на право продажи вина, на обязанности же податной инспекции лежала проверка документов на продажу в трактирах закусок и пищи и выяснение оборотов этой торговли. Меня очень поразило, что все свидетельства и патенты на сельские трактиры были выданы на имя нашего предводителя В.П. Энгельгардта. Оказалось, что владельцы винокуренных заводов поступали также и в других уездах, чтобы обеспечить сбыт выкуриваемого вина, таким образом, доходность их имений покупалась ценою спаивания народа. Так продолжалось до 1895 года, когда была введена казённая продажа питей. – В.П. Энгельгардт к тому времени оборудовал на своём заводе отделение для ректификации спирта. Цены на этот спирт казна установила высокие, и владельцы заводов получали большие барыши.

Однако, чтобы показать, какие люди жили и какие нравы господствовали в глухих местах нашего уезда, я хочу описать один случай.

Я забрался как-то в отдалённую часть уезда, на границе с Порецким уездом. Производя ревизию счетоводства волостного правления, я проверил наличность кассы и предложил волостному старшине ехать со мной для осмотра торговых и промышленных заведений. Волостной старшина заявил, что у него всё обложено правильно, но что он никак не может произвести осмотра торговли у мещанина Корневого, отличающегося буйным нравом, дерзкого и почти всегда пьяного, почему он просил разрешения заехать за урядником. Я, конечно, позволил, но урядника не оказалось дома и мы поехали вдвоём.

Корневой купил небольшое имение /Маньково/, когда то принадлежащее моей тётке А.В. Путято, где он, кроме сельского хозяйства занимался торговлей и имел трактир. Прибыли мы на место, когда стемнело. Старшина пошёл в дом, который был освещён и скоро вернулся, смущённо сообщая, что Корневой отказался прийти, сказав, что он именинник, что трактир заперт, а податный инспектор пусть придёт завтра. Я послал старшину сказать, что если Корневой сейчас не явится, я пошлю за полицией и войду в его заведение, даже если бы пришлось сломать замок. Скоро появился Корневой, выпивши, он всё соображал и открыл мне трактир. Подавая свидетельство на «мелочный торг», он сказал дерзким тоном: «Могли бы завтра приехать! А не беспокоить людей вечером!» На предложение открыть стоявший рядом амбар, он ответил отказом, говоря, что в нём находятся домашние вещи. Затем он обратился ко мне со словами: «А лучше всего, бросьте это дело! Пожалуйте в господский дом. Я сегодня именинник – выпьем! Закусим!» Я обратился к старшине вполголоса со словами: «Придётся вам снова съездить за урядником для содействия. А я пока побуду здесь, благо в трактире тепло», - Корневой закричал: «Что вы меня урядником стращаете! У меня в гостях сам становой пристав! Беспокоите людей зря! Невелика птица, а тоже, куражится!» - Не вступая в разговор с владельцем трактира, я сказал старшине: «Пригласите станового пристава прийти ко мне « для содействия», объяснив, что Корневой держит себя дерзко.» Становой пристав Овчинников, пожилой человек любил выпить, но меня побаивался и тотчас же появился. Хотя он тоже был «выпивши», но на ногах держался твёрдо. Войдя в трактир, он поздоровался со мною и своё «содействие» начал с того, что крикнул Корневому зычным голосом: «шапку долой! Перед вами податной инспектор!» Тот испугался, снял шапку и продолжал держать себя в руке. Овчинников строго приказал открыть амбар, в котором оказались мануфактура, чай, сахар, всякие продукты, сбруя и т.п. Возвратясь в трактир я составил протокол о нарушении положения о патентах и о грубом обращении со мною, за что полагается штраф в 200 р.

Протокол, кроме меня, подписали старшины и пристав. Положив протокол в портфель и простившись с приставом, сел в сани. Корневой , думая, что ему грозит большая ответственность, и будучи теперь преувеличенного представления о власти податного инспектора, стал просить пощады и упал на колени. Овчинников, положив руку к козырьку фуражки и почтительно наклонившись ко мне, шептал: « Надеюсь, что начальник губернии не узнает, в каком компании и в каком виде вы меня тут застали!», на что я ответил: «Не стану же я заниматься доносами, но мой вам совет: не роняйте своего достоинства!»

Колокольчик зазвенел, лошадки дёрнули, и мы с волостным старшиной стали выезжать со двора. Корневой всё ещё стоял на коленях, становой, покачиваясь, отдавал честь, а волостной старшина, видавший всякие виды, ухмылялся в бороду.

О, и дистант не мы придумали! Работать дома, раз в неделю на работу появляться, бороться с пьянством онлайн и собирать подати оффлайн. Умеют люди жить. А.А.

Глава десятая.

Имение Пржевальского в Порецком уезде. Его ученик и спутник Козлов. «Святой» из Иерусалима. «Хачикоги».

Зимою 1894 года я начал генеральную проверку торговли по городу Духовщине и убедился в том, что там, где мой предшественник обходил предприятия лично, значительных нарушений закона не было. Между прочим, я зашёл для проверки в какой-то постоялый двор, находившийся почти на выезде из города. Он находился в новом, чистеньком домике, к которому примыкали хорошо слаженные службы. Когда я вошёл, мне на встречу поднялся высокий худощавый старик с весьма благообразным лицом. Такие лица изображаются на иконах и называются обыкновенно «ипостасями». Комната была без обоев, на стенах местами выступала смола. В правом углу было много икон и теплилась лампадка. Стены были покрыты лубочными картинками и гравюрами, вырезанными из журнала «Нива». Подавая мне выбранное на имя Козлова свидетельство на право содержания постоялого двора, старик заметил, что в комнате, где мы находимся, обыкновенно останавливается известный исследователь и путешественник Н.М. Пржевальский, с которым у него очень хорошие отношения. Это меня заинтересовало, и я разговорился с Козловым, который оказался родным дядей и воспитателем ученика и спутника Пржевальского Петра Кузьмича Козлова.

П.К. Козлов /1863-1936 г./ сопровождал Н.М. Пржевальского в целом ряде путешествий по средней Азии. После смерти Пр-ского, Козлов стал его приемником по исследованию неизвестных европейцам мест Азии. Ему принадлежит открытие в Тибете занесённого песками города Хора-Хото, где он раскопал «субурган» - могильник, в котором было найдено много интересных предметов глубокой древности. При раскопках оказались книги на языке тунгутов /письменность у них изобретена в 7 веке/. Раскопки показали влияние на тунгутов Тибета и буддизма. Хора-Хота основан в 11 веке.

Я знал, что Н.М. Пржевальский давно искал через своего брата, московского присяжного поверенного, имение в глухой, лесной местности Смоленской губ., которое удовлетворяло бы следующим условиям: 1. Было бы далеко от жел. Дороги 2. Имело бы хорошую лесную дачу, богатую зверями и дичью 3. Чтобы в близи не было ни селений, ни помещичьих усадеб. Такое имение он хотел купить, чтобы отдыхать в нём по возвращению из путешествий, обрабатывать там материалы, собранные в поездках и охотиться на досуге. Брату удалось исполнить его желание: помещик Порецкого уезда Л.А. Глинка предложил одно из своих имений – Слободу – с вековым лесом, находящееся в той части Порецкого уезда, которая соприкасается с Великим и Духовщинским уездами. В обширной лесной даче при сельце Слобода водились волки и медведи, а в окружающих казённых лесах встречались и лоси.

Н.М. Пржевальский купил это имение и чувствовал себя там хорошо, занимаясь в тиши и охотясь на диких зверей. Он жил там в полном одиночестве и не держал женской прислуги, т.к. был женофобом. Оказалось, что самый близкий путь в Слободу лежит через Духовщину., и Пржевальский останавливался на постоялом дворе Козлова для отдыха, а иногда и для ночлега. Здесь он обратил внимание на шустрого, смышленого мальчика Петю, племенника хозяина, который с интересом слушал рассказы о путешествиях в среднюю Азию. Мальчик подрастал, поступил в городское училище и всё более интересовался исследованиями Пржевальского. Н.М. предложил дяде заняться образованием Пети, на что тот с радостью согласился. По окончании мальчиком городского училища, Пржевальский взял его с собой в Петербург, достигнув 17-летнего возраста, Петя поступил вольноопределяющимся в 145-ый пехотный Новочеркасский полки, числясь там, на службе, сопровождал Н.М. в ряде его путешествий. Козлов оказался очень полезным спутником, проявляя мужество и находчивость в трудные моменты. Выдержав впоследствии экзамен на офицера и серьёзно занявшись самообразованием, Козлов стал совершенно необходим для Пржевальского, тем более, что Н.М. стал заметно слабеть. Не знавший, что такое болезнь, он от лишения и переутомления стал, в конце концов, хворать и скончался на берегу озера Иссык-Куль, где и погребён, оставив в лице Козлова достойного преемника.

Во время генеральной проверки я так же зашёл в торговое предприятие Лебедевых. Л.Т. Лебедев, о котором я упоминал вначале своих воспоминаний, уже скончался и торговлю вели его вдова и сыновья. Служивший у Лебедева приказчиком Глушков, помогавший ему «размадеривать» вина, имел уже свою торговлю бакалейными товарами.

Ближайшее знакомство с торговлей Духовщины сделало для меня ясным, что город, удалённый на 20 вёрст от ж.д. и не имеющий промышленности, потерял значение, как экономический центр и заметно падает. Посёлок Ярцево с его бумажной-прядильной-ткацкой фабрикой Хлудовых растёт и богатеет, и силою вещей, должен стать экономическим центром уезда. После революции Ярцево стало и административным центром.

Отправившись однажды ранним утром зимой из деревни в Духовщину, я имел интересную встречу. Надо сказать, что по волостям меня возил крестьянин соседней деревни Никифор, имевший хороший выезд и знавший меня с детских лет. Это был пожилой человек и большой балагур. В описываемый день он имел вид и, когда я сел в сани, обернулся ко мне и сказал: «А у меня вчера святой человек был! Да, святой, прямо из Иерусалима. Он таково жалостно рассказывал о страданиях спасителя, что мы с женой заплакали! А потом, говорит, что он там, в Иерусалиме попом состоит и у самого гроба господня покойников поминает. Ну, мы, конечно, дали ему пятёрку. Обещал, что будет пять лет поминать о здравии семейство моё, родителей, тестев и тёщ /я второй раз женат/ за упокой. Ящик с собой носит и там все крестики. Купил и я для возчиков. А на крышке ящика картинка приклеена, как есть, самый гроб изображён. Больше пятёрки я дать не мог. А вот Василь, вы его, чай, знаете, тот десятку, на вечное значит, поминовение дал. Поп то, должно, грек – черномазый, да и по-нашему чудно говорит, однако Василию молебен отмахал. У Василя он и ночевал, а возит его Тишка Углов».

После некоторой паузы, Никифор снова обратился ко мне: «Одно мне сомнительно, что святой он человек, поп то греческий, а сильно зол водку стебать. Вечер, гляжу, Тишкина лошадь у кабака, Выходит из кабака Тишка-сильно шатается, а греческий поп еле ноги волочит. Уложив его в розвальни, и повезли в Уколово, видно там, у Тишки, ночует». – «Не святой твой человек, Никифор, а мошенник и обманщик. И он даже не грек, а по всей вероятности перс» - сказал я возчику, припомнив любопытную статью Я. Абрамова, занимавшийся долго статистикой в Закавказье, и изучивший быт тамошних народностей, поехал в Персию и Турцию и был в Урши, близ озера Ван, где сходятся границы этих государств и России. Изучая быт и обычаи курдов, армян и айсаров, живущих близ озера, он мог ознакомиться со своеобразным отхожим промыслом нескольких селений на склонах гор. Земля там была каменистая, и жители занимались садоводством, скотоводством и отхожими промыслами. В пяти или шести селениях старшие члены семьи, отрастив себе волосы и захватив с собой грубого сукна рясы, брали заграничные паспорта и отправлялись в Россию. Там, выдавая себя за греческих священников, объезжали самые глухие места, и обманывали крестьян. Этим ремеслом занимались не только христиане – армяне и айсары – но и мусульмане – персы. По словам Абрамова, эти люди презирались остальным населением местности и носили презрительную кличку «хачикоги». Мне потом пришлось читать, что слово это, даже у нас в Закавказье, считалось столь оскорбительным, что человек, так названный, сразу хватались за кинжал. – Некоторые «Хачикоги» выучивались, с грехом пополам читать по-славянски и дерзали служить панихиды и молебны, запугивая стариков и старух муками ада, они выходили на заработки поздней весной, закончив работы в саду, и возвращались в конце сентября к сбору винограда с большой добычей. От границы они шли пешком, нагруженные покупками. Односельчане и родные встречали их за несколько вёрст от селения радостными возгласами. Несколько дней «Хачикоги» пьянствовали, потом жизнь входила в свою колею, они принимались за сбор фруктов и винограда, зимой ничего не делали, а весной снова приходили на промысел, рассчитанный на невежество и доверчивость русского народа. – «Что вы говорите, барин! – смущённо проговорил Никифор, - Вот так штука» - когда я ему рассказал о деятельности хачикогов – «Плакали мои денежки!»

Тем временем мы проехали уже полпути. До города осталось семь вёрст. Уже на горизонте показались шпили колоколен и маковки церквей. Стало холодно и пошёл сухой, мелкий снег. Довольно сильный ветер понёс его нам на встречу, сдувая с поле. Началась «Поземь», как это называют в нашей местности. Под однообразный звук колокольчика начало тянуть ко сну. Я поднял воротник дохи, мне стало тепло и приятно. Очнулся я от возгласа: «Барин! Барин! Глядите, вот наш святой! Должно быть, опять пьян как стелька!» Шагах в пятистах я увидел розвальни, на которых лежала какая-то чёрная туша, и знакомую фигуру плутоватого Тишки, сидящего спиной к лошади с поднятым воротником тулупа. Лошадь трусила рысцой, помахивая головой, чтобы защититься от снега. Я сказал Никифору, чтобы он догнал святого человека. Тишка, заметив это, вскочил, стал погонять и понукать лошадь. В суете он выпустил из рук правую вожжу и тянул одну левую. Лошадь на скаку круто повернула назад и побежала нам навстречу. Пока Тишка поднимал вожжу, я выскочил из саней и взял лошадь под уздцы. Лошадь встала.

Тишка, бледный как полотно, нелепо переступал с ноги на ногу и поминутно снимал шапку. Я был в форменной фуражке и, подойдя к туше, изобрази из себя «власть», закричав «Паспорт!». Из под наваленных тёплой рясы и полушубка поднялась фигура смуглого человека с чёрными, доходившими почти до плеч волосами, и пробормотала: «Чаво надыть?» - «Давай паспорт, вот что надо!! – был мой ответ. Став на колени в розвальнях, хачиког, у которого от страха хмель прошёл, вытащил из себя небольшой некрашеный сундучок и вынул оттуда бумагу, которую я поспешил прочитать. Это было свидетельство, выданное из канцелярии смоленского губернатора персидскому подданному Сеид-Магомет-Оглы, магометанского вероисповедания повсеместно свободное проживание в течении двух месяцев в пределах губернии, с тем, чтобы по истечении этого срока свидетельство было возвращено в канцелярию в обмен на национальный паспорт.

Спрятав свидетельство, я поднял крышку сундучка. Он был набит латунными и жестяными крестиками на розовых ленточках. На крышке, изнутри, была наклеена плохая литография издания Сытина, изображающая сооружение над гробом спасителя в Иерусалиме – храм воскресения. – Я приказал Тишке ехать за собою. В городе я подъехал прямо к полицейскому управлению и в коротких словах рассказал исправнику о деятельности Хачикога в пределах Зимицкой волости, и вообще познакомил его с выгодным промыслом Хачикогов, вручив ему отобранный у перса вид на жительство.

И.В. Сулима-Самойло послал на встречу Тишке двух городовых, и через полчаса перс был доставлен в полицию. После оформления протокола о его мошеннических проделках, он был направлен в тюрьму. Земский начальник М.Ф. Кусков разобрал это дело и Сеид-Магомет-Оглы был приговорён к тюремному заключению на 6 месяцев, с последующим выселением из России. Вряд ли его возвращение в Уршию было очень весёлым! – Никифор был очень смущён, узнав, что «святой человек» был не только мошенником, но и мусульманином.

Чего только не узнаешь на старости лет! Пржевальский – женофоб, надо же. А как же «железные» доказательства того, что великий путешественник – отец Сталина, и великий вождь лично приказал снять фильм о великом отце. Исследователи. А.А.

Глава одиннадцатая.

Смерть матери в Смоленске. Семейные обстоятельства.

В ночь на 24-ое ноября 1893 г. я получил от сестёр телеграмму, что моя мать умирает. Мы с женой немедленно выехали в Смоленск, но матери в живых уже не застали. Последние два года её жизнь была сплошным страданием. В то время, когда умирала мать, тяжело болела моя бабушка Екатерина Михайловна, незадолго до того ослепшая. Ей стало немного лучше, но по запаху ладана она догадалась, что скончалась её дочь, и служат панихиду, она взволновалась и к вечеру тоже умерла. Таким образом, у нас в доме оказалось две покойницы, и мы их хоронили в один день. Моему младшему брату Александру было в то время 12 лет, младшей сестре Марии -17 лет, сёстры Нина и Екатерина были совершеннолетними. Скажу несколько слов о их судьбе, чтобы в своих воспоминаниях не возвращаться более к своей семье. Сестра Нина в 1891 году вышла замуж за моего товарища по гимназии Никол. Александр. Юшкевича. Это была старая привязанность, тянувшаяся с гимназических лет. Н.А. был инженер-технолог, окончивший кроме технологического института и математический факультет. После женитьбы он служил пом. директора бумажно-прядильной фабрики в Норске Ярославской губ. Потом был директором фабрики Барановых в Кароболове Владимирской губ. и сохранил это место до 1933 г., когда перешёл на более спокойную должность консультанта при высшем совете нар. хозяйства. Брак моей сестры оказался счастливым во всех отношениях, однако в возрасте 40 лет врачи нашли у неё порок сердца и направили в Наугейм, где её застала война 1914 г. Пришлось много пережить и только благодаря счастливой случайности сестре и племяннице удалось вернуться через Швецию. Она уже не могла поправиться. Смерть старшей дочери в 1921 году её сразила, у неё сделался удар, и пролежав три года в параличе, она скончалась в 1924 г. – Сестра Екатерина была прирождённым педагогом и, по моему совету, она открыла в принадлежащем сёстрам смоленском доме подготовительную школу. Дела пошли так удачно, что училище было преобразовано в прогимназию, а затем в гимназию. Обладая недюжинным умом и не щадя своих сил, сестра добивалась прекрасных результатов. В 1913 г. её гимназия считалась образцовой и начала приносить некоторый доход. В 1914 году сестра нашла возможность подумать о себе и поехала с подругой за границу. Побывав на курортах Германии и Австрии, они оказались в Берлине в момент объявления войны. При переезде в автомобиле Фридрихштассе, они должны были остановиться от крика какого-то военного: «Руссен-хераб!» и выйти из машины, в которую немедленно сел этот военный. Сестра и её спутница остались на улице с багажом, который сами нести не могли, а русским никто из немцев помочь не хотел. По счастью, к ним подошёл какой-то русский профессор, оказавшийся в таком же положении, и помог донести вещи до вокзала. Направили их всех в Россию через остров Рюген и Швецию. – Вернувшись в Смоленск, сестра почувствовала, что здоровье её подорвано. К концу 1917 г. она не могла давать уроков, стала задумываться, говорила шёпотом, постоянно озираясь. Доктора нашли её состояние серьезным, определили её в хорошую московскую лечебницу, где она вскоре скончалась.

Сестра Ольга после смерти матери переехала в Москву, где успешно занималась музыкой и вскоре вышла замуж за соседа по меблированным комнатам Н.М. Кудрявцева, служившего в правлении электрического общества Сименс и Галлле. Они поселились в селе Владычном под Москвой, где у сестры было много уроков музыки. В 1920 году зять получил хорошее назначение ст. бухгалтером на один из новых заводов на Урале и выехал туда с женой, тремя сыновьями и дочерью. Ехали они через поражённые голодом Поволжские губернии, где свирепствовал сыпной тиф. Вагоны были так набиты пассажирами, что сестра и её старший сын, хотя чувствовали себя плохо, не могли лечь. Они заразились сыпным тифом и умерли сидя. На какой-то станции их вынесли и предали земле. Зять с остальными детьми продолжал ехать дальше, но вскоре все четверо заболели и впали в беспамятство. Пришли они в себя через несколько дней в заразном бараке какого-то уездного города, причём оказалось, что они лежат на соломе в коридоре в ожидании очереди попасть на койку, если она освободиться за смертью или улучшением здоровья какого-нибудь больного. Пробыли они в больнице два месяца. – По приезду на завод, где зятю отвели прекрасную квартиру, испытания этого человека ещё не кончились: он лишился ещё двух сыновей – один был нечаянно застрелен милиционером, показавшим ему устройство винтовки, а другой умер от чёрной оспы.

В 1923 году Кудрявцев вернулся в Москву с дочерью и второй женой и вскоре умер от припадка грудной жабы. Дочь его оставшись на попечении мачехи, через несколько лет вышла замуж.

Младший брат мой отличался слабым здоровьем. После смерти матери, лишившись её благотворного влияния, он рос с моими сёстрами, недостаточно для него авторитетными. Я жил в деревне и мог лишь наездами бывать в Смоленске. К классическим языкам брат был неспособен и, перейдя в старшие классы, не чувствовал влечения к наукам. Он рвался на гос. службу и был прирождённым чиновником. Ещё будучи мальчиком, он читал законы, расспрашивал о пределах власти и деятельности разных учреждений. Окончив 7 классов классической гимназии, брат из неё вышел. После отбытия им воинской повинности, мне удалось устроить его через А.В. Чернцова в московский земельный банк, где брат изучил счетоводство и бухгалтерию. В 1900 году он женился на милой девушке, двоюродной сестре нашего зятя Юшкевича и приехал с нею к нам в Петербург. Оба произвели на меня прекрасное впечатление. Несмотря на свои 23 года, брат, пройдя хорошую трудовую школу, имел твёрдые нравственные устои, был таким же скромным и деликатным, как наш отец. Я смело рекомендовал его управл. Пермской казённой палатой С.М. Раевскому, который был им очень доволен. Впоследствии брат служил казначеем в г. Алешки и г. Джанкое Таврической губ., всюду оставляя о себе хорошую память. Скончался он на 57 году своей жизни после тяжёлой болезни.

На фоне семейных трагедий судьба самого К.И. видится удачной, он дожил до 80 лет хотя бы, не то что некоторые. Смотрите, 100 лет прошло, а жлобская Европа ничуть не изменилась, «Руссен хераб» всё тот же лозунг, Абрамович может подтвердить. Какие новые заводы на Урале в 1920 году? Каким наивным мудаком надо быть, чтобы вывести всю семью в неизвестность на погибель. Прав был майор Пронин «Умный, умный, но дурак». А.А.

Глава двенадцатая.

Прекрасный письмоводитель Богданов. Новое столкновение с Корецким. Приезд начальника департамента Слободчикова. Участие в народной переписи 1897 г.

В 1894 году мне пришлось расстаться с письмоводителем, который не справлялся с делом и мог быть только переписчиком. В это время в Духовщину переехал на жительство некто И.А. Богданов, интересный как самородок, обязанный всецело самому себе своей дальнейшей служебной деятельностью. Это был крестьянин, с детства проявлявший исключительные способности. Научившись самостоятельно читать и писать в самом раннем возрасте, мальчик расписывался за неграмотных крестьян, а получаемые за это гроши тратил на книжки, покупаемые у офени, и жадно читаемые. Его отчим, волостной писарь Порецкого уезда, видя, что мальчик читает не только детские книги, но и газеты, стал приучать его к письмоводству, и Богданов, не имея ещё 12-ти лет, фактически стал помощником волостного писаря. В 1878 году, когда ему исполнилось 15 лет, он был уже утверждённым писарем одной из самых обширных волостей, причём он был небездушным лицом, а другом и советником крестьян. Переселяясь в Духовщину уже женатым и имеющим троих детей, Богданов, не кончивший даже сельской школы, был сведущим в законах, прекрасно излагал бумаги, знал счётную часть, но не мог получить штатного места и должен был поступить вольнонаёмным писцом в воинское присутствие. В.П. Энгельгардт оценил способности, честность и сообразительность Богданова и поручил ему, за особое вознаграждение, наблюдать за ведением хозяйства на устроенных при тюрьме по инициативе М.Ф. Кускова с/х ферме и кирпичном заводе. Богданов поставил дело так, что завод стал давать значительный доход. Работая с утра до вечера, он всё же зарабатывал менее ста рублей в месяц и пришёл ко мне с просьбою заниматься у меня в качестве письмоводителя. Я с радостью его принял и вскоре убедился, что в лице Богданова, ввиду его развития, знания крестьянской жизни и интереса, который он проявлял к порученному ему делу, я приобрёл не только хорошего письмоводителя, но и сотрудника, с которым можно было посоветоваться, и честного человека, на которого можно было вполне положиться.

В 1893 г. Н.Е. Копутовский был назначен начальником 20-го отделения Смоленской казённой палаты. Прибыв вскоре после этого в Смоленск на губ. земское собрание, я явился к управляющему казённой палаты. – П. Г. Корецкий после обычных приветствий, заявил мне следующее: «Недавно освободился высший оклад содержания. Вы, конечно, его заслуживаете, и я не могу вас к нему не представить, но я сделаю это так, что получите его не вы, а А.П. Марков из Бельского уезда. Мною будет объяснено в министерстве, что, после вас, его заслуживает он, но вы человек обеспеченный, живёте в имении, у вас один ребёнок, а у Маркова их пять». На это я возразил, что, насколько мне известно, повышенный оклад назначается податным инспекторам не за многосемейность, а за выдающуюся деятельность. К тому же я не считаю Макова бедным, т.к. он владеет в Бельске домом. – «Всё это так, но не скрою от вас, что я просто не хочу представить вам этого оклада. Вы разве забыли, что не пощадили моё самолюбие во время съезда податн. инспекторов?! я этого забыть не могу!» - «Но тогда, Пётр Георгиевич», - сказал я, - «дело идёт о простой мести, и я должен умолкнуть, т.к. мы радикально расходимся во взглядах на месть. Затем, позвольте вам напомнить, как всё произошло на съезде в Вязьме. Вы, ваше превосходительство, без всякого основания стали стращать нас – податных инспекторов, что нерадивых по службе вы будете увольнять в 24 часа и несколько раз повторили эту фразу, не считаясь с нашим служебным и личным достоинством. В то же время вы считаете себя обиженным и не можете простить, что я усомнился в возможности осуществления вами этой угрозы, т.к. мы назначаемся властью министра финансов. Таким образом, мы никогда не поймем друг друга», - заключил я, уходя.

Вернувшись домой, и обсудив положение, я решил не уступать Корецкому и добиться своего, обратившись непосредственно к директору департамента окладных сборов И.Д. Слободчикову, с которым был знаком ещё с 1888 года. Я изложил сущность дела в полуофициальном письме.

На Пасху мною была получена от Корецкого телеграмма: «Поздравляю с праздником и орденом. К высшему окладу предоставляю вас одного.» - Слободчиков переслал моё письмо на заключение управл. казённой палатой, и ему уж некуда было податься! После этого в моих отношениях с Корецким произошла метаморфоза, и он даже неожиданно приехал ко мне в деревню.

Летом И.Д. Слободчиков прибыл в Смоленск ознакомиться с положением дел и личным составом. Со мною он встретился как со старым знакомым и благодарил за усердную службу. Корецкий сообщил мне, что он собирается навестить Слободчикова в его имении и просил меня ему сопутствовать. Мы выехали рано утром, взяв обыкновенного парного извозчика. Большую часть пути мы должны были сделать по большой Краснинской дороге, по которой в 1812 году Наполеон наступал на Смоленск. Мы пересекли ту местность, где командовавший пехотной дивизией ген. Неверовский 82 года назад оказал геройское сопротивление конному корпусу Мюрата. Построив дивизию в каре, он с успехом отражал яростные атаки кавалерии и в порядке отступил к Можайску. И.Д. Слободчиков принял нас чрезвычайно любезно. Я познакомился с его женой, красивой дамой лет 40 и всей его семьёй. Имение было небольшое и служило только дачей.

В 1897 году на некоторых участках была учреждена должность помощника податного инспектора. Таких лиц первоначально было всего 200 на всю империю. Им был предоставлен 7 класс, оклад содержания в 1000 р. в год и 300 р. на разъезды. Они должны были помогать податным инспекторам в больших городах и в наиболее сложных участках.

Министерство вн. дел, по-видимому, переменило свой взгляд на податную инспекцию, что видно из следующего: по положению о первой госуд. переписи населения в 1897 г. председателем уездной переписной комиссии был назначен предводитель дворянства, а его заместителем и непременным членом – податной инспектор. Для разрешения недоуменных вопросов в каждую губернию был послан председатель центральной власти с известного рода полномочиями, разъяснения которого для переписной комиссии были обязательными. В смоленской губ. был командирован тайный советник Колошин. К его приезду мы приготовили целый ряд «недоуменных вопросов», но Колошин оказался ветхим стариком, требующим порою постороннего ухода. Ездил он со своей пожилой женой, самоотверженно за ним ухаживающей. Кроме того он не помнил инструкции. Ни на один вопрос он нам не дал ответа, иногда беспомощно шевеля губами и кряхтя. Видя это, мы не стали его утруждать, и все вопросы разрешили сами.

Перепись в Смоленской губ. прошла во всех отношениях прекрасно и все получили награды /все, кроме меня!/ Наш предводитель «устанавливающий» отношения и «предупреждающий трения» в уезде, где ему удалось установить «единодержавие», признал нужным,«по соображениям высшей политики», представить к награде за прекрасно проведенную перепись на Ярцевской фабрике её директора А.Ф. Перлова. Ходатайство Энгельгардта было отклонено, причём ему было разъяснено, что проверка переписных листов составляла обязанность директора фабрики, и что в помощь он имел всю фабричную кантору. Я ничуть не жалел, что меня миновала награда, но этим возмутился М.Ф. Корсаков, сказавший Энгельгардту, без всякого стеснения: «Вы сидели спокойно в Климове и занимались хозяйством, а на Ровинского и Богданова /я его провёл в секретари комиссии/ легла вся тяжесть организации и руководства переписью в уезде. Перепись прошла так хорошо, а вы представили к награде не их, а директора фабрики». Энгельгардт признал это, но срок представления к наградам уже истёк. Свою ошибку в отношении меня предводитель исправил иначе, как это будет видно из дальнейшего.

Самородками из крестьян давно никого не удивишь, достаточно посмотреть список маршалов СССР на 1945 год. Опять про деньги – помощник податного инспектора получал 1000 рублей в год+ 300 на разъезды, а какое высшее содержание у податного инспектора? Чувство собственного достоинства вкупе с хорошими связями по службе сильно повышает самооценку индивида. А.А.

Глава 13,14,15,16

Глава тринадцатая.

Экономическое положение крестьян Духовщинского уезда. Вопрос пьянства. Бывшее имение Потёмкина, дарованное крепостным. / село Чижёво/. Готтенбергская система борьбы с пьянством в Швейцарии. Разложение патриархальной семьи. «Мироеды» и «Злыдни».

Объезжая по делам волости своего участка, я знакомился с экономическим положением крестьянского населения. В то же время, посещая по пути знакомых помещиков, я присматривался к ведению ими хозяйства и тому влиянию, которое это оказывала на хозяйство окрестного сельского населения. Духовщинский уезд имел вид удлинённого ромба, одно остриё которого глубоко врезалось в южную часть Ельнинского уезда, покрытую сплошь вековыми казёнными лесами. Южная часть уезда, по которой протекал Днепр и несколько его мелководных притоков с прекрасными поёмными лугами, представляла весьма благоприятные условия для развития сельского хозяйства не только у помещиков, но и у крестьян, которые там отличались зажиточностью. У них процветало даже молочное хозяйство. Совсем другое приходится сказать о крестьянах остальной части уезда, которые жили в чрезвычайной бедности. Почва была хорошая /суглинок/, но требовала сильного, жирного, естественного удобрения: у крестьян же был мелкий скот, причём его плохо кормили. Было обыкновение прежде всего накормить лошадь, которая получала сено. Коровы же должны были довольствоваться яровой соломой, а иногда и «резкой» из ржаной соломы, посыпанной овсяной мукой, или отходами после молотьбы льняного или конопляного семени. Ржаной соломы не хватало на подстилку, и потому навоз был сухой и в недостаточном количестве. Этим, а также плохой обработкой земли, объяснились невысокие урожаи злаков на крестьянских землях. Мешали также чересполосица, косность и отсутствие руководства. Духовщинские крестьяне были гораздо менее предприимчивы, чем Сычёвские. Бывшие государственные крестьяне, жившие в северной части уезда, получившие большие наделы /более 10-ти десятин на душу/ были зажиточнее помещичьих, но и их хозяйство шло неважно. Одним из тормозов прогресса в этой категории была крайне неудобная конфигурация участков, отводимых крестьянам. Эти земельные участки представляли собою, чаще всего, длинные многоугольники причудливой формы, т.к. тщательно обходились, лесные массивы, принадлежащие казне. Селения, по большей части, были на краю этого многоугольника, и надельный участок тянулся в противоположную сторону на несколько вёрст. /иногда на 10-12/ Полевое хозяйство велось в подобных случаях только вблизи селения, а дальше шли плохие, пустынные луга. На них производился покос, для чего крестьяне выезжали целым табором на несколько дней. Деревья, которые росли на лугах, вырубали без всякого плана на дрова, и в моё время многие бывшие государственные крестьяне уже нуждались в топливе. Делу могло бы помочь образование «выселков», но никто не хотел уезжать из селения и начинать хозяйство на целине.

Особняком должна быть поставлена Узворская волость на севере, окружённая с трёх сторон массивами казённых лесов Бельского уезда. Почва там была супесчаная, и в земле было множество валунов, занесённых в ледниковый период. Даже при неглубокой вспашке /плуг в этой волости был совсем не известен/ на поверхность вытаскивались всякого размера камни, которые складывались на межах. К тому же часть волости была болотистой, и урожай хлебов там всегда были низкие. Крестьяне нашего уезда с марта месяца, а иногда и раньше, начинали покупать хлеб. Нуждаясь для этого в деньгах, они продавали скот, или брали у помещиков задатки, нанимаясь с весны в рабочие, а если были плотниками, под работы по ремонту или строительству. Отхожие промыслы были малоразвиты. Больше всего занимались извозом не только в пределах уезда, но и в соседних Порецком и Бельском, далеко отстоявших от ж.д. Так как приходилось покупать овёс, то этот промысел был не очень выгоден.

Близ села Узвор имеется большое озеро «Щучье» длиною в 7 вёрст и изобилующее рыбою. Крестьяне занимались рыбоводством, но не были сорганизованы в артели и лишь изредка образовывали «ватагу», чтобы тянуть или забрасывать сеть. В примыкающей к Узворской волости части Порецкого уезда есть тоже обширное озеро «Велость», в котором водились даже судаки. К западу от Велости и далее в пределах Витебской губ. было также много глубоких, богатых рыбою водоёмов, но никто этим не интересовался, не изучались имеющиеся там породы рыб. Лишь много позднее, управляющий Витебской казённой палатой Морозов. Естественник по образованию, внёс в губ. земское собрание доклад о необходимости изучения водоёмов, и дело сдвинулось с места.

Кустарные промыслы у нас были развиты слабо. Выделывались сани, телеги, грабли, щепной товар. Бумагопрядильная и ткацкая фабрика в Ярцеве давала хороший заработок крестьянам соседних волостей, которые там работали, не порывая с землёй. В нескольких деревнях уезда бывали /правда, редкие/ случаи, когда пострадавшие от неурожая, не зная никакого ремесла, отправлялись на лошадях в соседние уезды и губернии собирать подаяние. Сжигая оглобли, они иногда выдавали себя за погорельцев. Прогрессивного течения в крестьянских хозяйствах /за исключением южной части уезда/ не наблюдалось. Травосеяние не применялось, хотя у отдельных крестьян были попытки сеять клевер, не на полосках в поле, конечно, а на приусадебных участках, которые огораживались /что не спасало от потрав деревенским скотом/. Такие индивидуальные посевы трав не мешали общей системе трёхпольного хозяйства на полосках. – «Отцы и деды не знали этого, а жили не хуже, а лучше нашего! - Живи как все, выше головы не подскочишь!» Если траву сеяли молодые крестьяне, им говорили: «Прежде батьки в петлю не суйся!»

Вообще наши крестьяне не переносили, если кто-нибудь из их среды учил жить по-новому в хозяйственной области, а тем более в социальной. – Здесь, конечно, играла роль зависть.

Крестьяне Духовщинского уезда почти поголовно употребляли соху и лишь немного позднее стали приобретать легкие одноконные плуги, и не столько для улучшения обработки земли, как вследствие трудности, за уничтожением леса, раздобывать удобные для вытёсывания «рассошия» /основы сохи/ деревья. Бороны были с деревянными зубьями. Никакой сортировки семян не производилось, лишь в исключительных случаях крестьяне обменивали семена в соседних селениях, или покупали в помещичьих экономиях рожь и овёс для посева. Искусственных удобрений крестьяне не покупали. Лён у нас почти не сеяли. В редких случаях предприимчивые женщины, любившие долгие зимние вечера прясть и ткать, просили мужей отвести им клочок земли, чтобы посеять мерку льняного семени «долгунца», что те неохотно делали, говоря, что лён истощает землю.

Выясняя причину постоянной недоимности крестьян некоторых селений, - явления, которое я никогда не наблюдал в Сычёвском уезде – я проезжал однажды летом через деревню Чижёво, в 12-ти верстах от Духовщины. Это когда-то было небольшое имение в 300 десятин – родина известного фаворита имп. Екатерины 2 князя Потёмкина-Таврического. После его смерти его племянница и наследница, графиня Ероницкая, подарила Чижёво бывшим крепостным своего дяди, дав им вольную. Таким образом, этикрестьяне не платили выкупных платежей и получили земли на каждую душу больше, чем потом было дано в надел по положению 19-го октября 1861 года в нашем уезде. Казалось, они должны были бы благоденствовать, а они, как выяснилось, влачили жалкое существование. Самый внешний вид этого посёлка производил тяжёлое впечатление: покосившиеся хаты, кое-как покрытые соломой, редкие всходы яровых, плохая низкая рожь в поле, тощие коровёнки… По собранным мною сведениям, чижёвские крестьяне часть земли сдавали в аренду под покос и пастбище и арендную плату пропивали. Все они были горькими пьяницами и слыли в округе за лентяев. От усадьбы и деревянного дворца, возведённого кн. Потёмкиным, в котором он принимал императрицу, не осталось и следа.Мне даже не могли указать места, где он стоял. От парка уцелели лишь несколько вековых лип.

Недалеко от Чижёва, на отлогом холме была раскинута небольшая деревня, название которой я забыл. Чистые, крытые тёсом и дранью избы, и хорошие надворные постройки свидетельствовали о достатке жителей. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что эти крестьяне при освобождении от крепостной зависимости согласились взять дарственные /четвертные/ наделы и скоро стали нуждаться в земле. Будучи трезвыми и энергичными, они не растерялись и начали заниматься ремёслами и кустарными промыслами. Хлеб они, понятно, покупали, но жили хорошо, и за ними не числилось недоимков. Этот пример показывает, какое значение имеет в хозяйственной области трезвость и трудолюбие, и до какого состояния могли дойти даже вполне обеспеченные землёй крестьяне, не обладающие этими качествами.

Крестьяне Духовщинского уезда пили гораздо больше, чем Сычёвские. Я не мог не обратить внимание на это явление и старался выяснить причины народного пьянства в нашем уезде.

Статистические данные показывали, что душевое потребление спиртных напитков русским крестьянством было горазда меньше, чем, например, у жителей североамериканских штатов Америки, или Англии, но там происходило именно «потребление», а у нас «злоупотребление» - пьянство. Крестьяне пили не так часто, но зато, в большинстве случаев допивались до крайних пределов. Им было неизвестно регулярное употребление водки, но пьянствовать они были готовы при всякому удобном случае. С ними нельзя было заключить никакого договора, не скрепив его выдачей денег на водку. За водку крестьяне готовы были нести даже тяжёлый труд, например во время сенокоса и уборки хлебов, чем пользовались помещики, кулаки и духовенство под видом «помощи». Почти в каждой деревне было обыкновение оставлять не поделёнными отдельные лужайки или клинья, которые сдавались потом более состоятельным людям, заодно или несколько ведёр водки /смотря по размерам лужайки/. По окончанию раздела начиналось пьянство. Им же отмечались большие праздники и дни, посвящённые наиболее чтимым святым. Выпивкой сопровождались семейные торжества, особенно свадьбы, и даже похороны и дни поминовения усопших. На свадьбу старались припасти такое количество водки, чтобы каждого. Пришедшего поздравить молодых, можно было напоить до пьяна. - В нашем уезде пьянство особенно развивалось со времени введения откупной системы. Откупщики, при содействии ими чинов полиции и помещиков, преследовали приготовление крестьянами дома браги, варку пива и сычение мёда, что в старь было дело обычным, и народ по неволе пристрастился к водке.

В Сычёвке приходилось иногда слышать о варке пива в селениях, населённых старообрядцами. В селе Паскове таким пивом меня угостила ветхая старушка, славящаяся его приготовлением. Оно было настолько вкусно, что я его не сравню со знаменитым Мюнхенским.

Беседуя со многими солидными крестьянами по поводу народного пьянства, я пришёл к заключению, что это явление гораздо более сложное, чем у нас в то время думали, объясняя этот порок исключительно невежеством и некультурностью. Вкусовое ощущение здесь, конечно, не играло никакой роли: пившие вино стремились к тому, чтобы их вскоре «забрало», т.е. наступило то блаженное для них состояние, когда, как говорится, человеку «море по колено». – Появляется смелость, удаль, весёлость без удержу, когда они только и могли сказать самому себе: «Приходи, пей, барин, волоска не тронем!»

Постоянное приниженное состояние людей, ещё тридцать лет назад переносивших все тяготы крепостного права, зависимых и от общины, и от сельских и волостных должностных лиц, а экономические нередко и от своих бывших помещиков или кулаков – людей, подчинявшихся всякому полицейскому чину, которым все говорили «ты», которых ещё недавно секли по постановлению сельского схода за недоимки, не могло всё это не тяготить. Никому не было дела до того, что нужно, наконец что-то сделать для поднятия достоинства основы русской нации – крестьян, чтобы они почувствовали себя людьми и не топили в вине сознание вековой к ним несправедливости со стороны, как высших классов, так и правительства. Вторая причина тяготения крестьян к пьянству была невозможная скука. Много писалось в журналах и газетах о вреде для народной нравственности кабаков, вспоминались «царевны кабаки» и «кружала», бывшие при царе Алексее Михайловиче и позднее, но почти никто не касался вопроса о том, что кабак имел притягательную силу не одной возможностью там выпить, но что он заменял народу клуб, был такой нейтральной почвой, где крестьяне встречались с жителями других селений, узнавали новости, а не только пили и горланили песни. Ни представителям власти, ни духовенству, ни образованным людям не приходило в голову, что необходимо организовать для крестьян какое-нибудь осмысленное время препровождение.

Введение в 1895 году винной монополии, на которое возлагали, между прочим, надежду, что оно будет способствовать уменьшению пьянства, не оказалось такого благотворного влияния. С введением казённой продажи питей были упразднены кабаки и сельские трактиры с продажей водки, не только распивочно, но и на вынос, и в запечатанной посуде. Я помню наивные газетные статьи и разговоры лиц, прославляющую питейную реформу. «Теперь на крестьян не будет сказывать разлагающего влияния кабак, где брали в залог одежду и домашние вещи, где вся обстановка и кабацкие завсегдатые затягивали случайно зашедшего и он выходил оттуда пьяным. Теперь крестьянин будет приносить водку домой и будет потреблять её перед едой. Таким образом, пьянство станет редким явлением».

А произошло вот что: для общественных попоек крестьяне брали водку в «винополии» по-прежнему, но в запечатанной посуде и распивали у себя на месте. Что же касается личного употребления, то крестьяне, за исключением семейных торжеств и праздников, дома водки не пили. Зато теперь, пользуясь тем, что водка стала продаваться в мелкой посуде /1/100/, которую народ назвал «мерзавчиком», крестьяне по пути заезжали в винную лавку, покупали там водку и тут же на улице, сильно ударив дном бутылки о ладонь, удаляли пробку и пили из горлышка. Казённое вино было хорошей очисткой и было крепче /40 градусов вместо 30-ти/. Часто крестьяне забегали в «казёнку» натощак, и, выпив даже небольшое количество, быстро пьянели.

В нашем уезде было открыто, если не ошибаюсь, два общества трезвости /В Бельском уезде их было гораздо больше/. Образованные с введением монополии эти общества /под председательством предводителя дворянства/ должны были открывать чайные и закусочные без продажи спиртных напитков, заботиться о разумном проведении досуга. На расходы этих обществ отпускались гроши, и деятельность их не была эффективной. Наш комитет ограничился тем, что открыл в городе чайную и приобрёл несколько волшебных фонарей для народных чтений в земском училище. Довольно странной была идея бороться с пьянством, этим народным злом, теми же органами власти, которые, в интересах казны продавали алкоголь, причём бороться заведомо паллиативными средствами. Миллиардный доход, который сулила, а потом давала винная монополия почти целиком поглощалась расходами государственного бюджета на военные надобности.

Было бы совсем другое дело, если бы часть этого дохода ежегодно отчислялась в распоряжение земских организаций для открытия в сельских местностях общественных домов, театров, с помещениями для хорового пения, лекция по сельскому хозяйству, а также библиотек и читален. Это, конечно, не было бы радикальной мерой, но кое-что могло бы дать. Так например, в Пермской губ., сельское духовенство, по предложению своего энергичного епископа открыло довольно успешную борьбу с пьянством путём просветительных организаций. /Попутно нельзя обойти молчанием, что вскоре на имя этого епископа пришло секретное распоряжение обер-прокурора К.П. Победоносцева умерить пыл духовенства, т.к. не следует упускать из виду и доходы казны, на которые рассчитывает министерство финансов./

Упомяну, что пермские комитеты трезвости первые обратили внимание на ту пользу, которую могло бы принести в борьбе с разгулом молодёжи устройство певческих кружков по примеру Германии, Швеции и нашей Прибалтики.

Когда член комитета пом. акцизного надзирателя Фонштейн был болен, его заменял очень пылкий акцизный контролёр Нелидов. – Во время обмена мнениями он заметил, что в народном пьянстве заинтересована не только казна, но и помещики, имеющие винокуренные заводы. Предводитель дворянства В.П. Энгельгардт, имевший такой завод в своём главном имении Климове, обиделся и даже хотел сообщить о «бестактном поступке Нелидова» по начальству. Мне стоило большого труда переговорить его пренебречь словами Нелидова, сказавшего, в сущности, голую правду.

Когда вопрос о введении у нас гос. винной монополии ещё не был рассмотрен гос. советом, я почему-то ожидал, что казённая продажа питей будет организована на других началах, особенно в городе. Мне казалось, что у нас будет введена испытанная в Швеции и некоторых городах Финляндии Готтенбергская система продажи крепких напитков. – В г. Готтенберге стало усиливаться народное пьянство со всеми его прискорбными последствиями, и городское самоуправление встало на путь его искоренения. В ресторанах и харчевнях крепкие напитки стали продаваться исключительно распивочно и с условием, что потребитель возьмёт какое-нибудь блюдо. Количество подаваемых каждому посетителю напитков было строго ограничено – напитки продавались по строго фиксированным ценам и строго фиксированными мерами. Результаты Готтенбергской системы, по словам академика Янжула, превзошли все ожидания.

В 1915 году, в разгар мировой войны, признана была наконец вся безнравственность построения нашего гос. бюджета главным образом на доходе от продажи казённой водки. Выделка и продажа её была воспрещена, что было встречено сочувственно населением, особенно женщинами.

В Духовщинском уезде запрещение продажи водки было одобрено, но вскоре предприимчивые крестьяне стали привозить из Витебской губ. примитивные снаряды для изготовления спирта и уезд начал наводняться самогоном, а привычные пьяницы – отравляться денатуратом /многие на этом потеряли зрение/.

Объединение отдельных дворов на почве пьянства в описываемое время повело к семейным разделам. Патриархальный строй рухнул: молодые крестьяне рвались к самостоятельной жизни и не только братья не хотели подчиняться старшему, но и сыновья часто выходили из повиновения отцам и требовали раздела. Часто их к этому побуждали жёны, не ладившие с свекровями. Крестьянки обычно приходили в столкновение у печки и из-за детей. Нередко крепкая семья, разделившись, образовывала два-три домохозяйства, которые затем едва сводили концы с концами.

В Духовщине, как и везде, большую роль играли богатые крестьяне, из которых некоторые становились, действительно, «мироедами» /слово «кулак» в нашем уезде не употреблялось/. Они снабжали крестьян, впавших в нужду, хлебом, сеном и деньгами, требуя за это «отработки», расценивая труд должника очень дёшево, или же возврата ссуды с громадными процентами. Некоторые из «мироедов» разбогатели при следующих условиях: в положении о выкупе, введённым при освобождении крестьян, имелась 165 статья, которая предоставляла домохозяину, внёсшему в казну всю сумму выкупа за находившийся в пользовании его семья наделённый участок, право требовать выделения его из состава надельной земли селения и отвода этого участка к одному месту. /В основу положения 19-го февраля был положен принцип, что по окончанию выкупной операции, все крестьяне будут крестьянами-собственниками./ Это требование для сельского схода было обязательным. – Факт единичного выделения участка из состава земли, остававшейся в общинном пользовании, вносил большие неудобства в жизнь селения. Владелец такого участка мог всячески ущемлять односельчан, взимая штрафы за потраву, если на его участок попадала чужая лошадь или корова, или прижимая их за пользование частью его участка под выгон или покос, когда селение без этого обойтись не могло. – Зло это усугублялось тем, что селение, отвечая по круговой поруке за исправную уплату выкупных платежей, налогов и других сборов, в случае накопления за кем-либо недоимков, имело право производить скидку и накидку тягот иногда, отбирало у неисправного плательщика часть полос надельной земли, и временно передавало эти полосы одному или нескольким состоятельным крестьянам селения, с одновременным обязательством уплатить числящиеся на недоимщике окладные сборы. Бывали случаи, когда у состоятельного крестьянина, таким образом, сосредоточивалось в руках довольно много земли. Тогда он вносил сумму выкупа за всю площадь надельной земли и находящейся в данный момент пользования, а затем, по 165 статье, требовал отвода выкупного участка к одному месту, обезземеливая своих односельчан. Мне давно хотелось в своих отчётах и периодической печати коснуться зла, которое проистекало от применения в вышеуказанных условиях ст. 165-ой положения о выкупе. Это вызвало позднее целую литературу и побудило сенат приостановить столь широкое понимание означенной статьи. /Сторонники свободной мобилизации надельной земли, разрушения сельской общины и необходимости власти опереться на экономически сильных крестьян потом вспомнили мне эту статью и оставили мне в упрёк, что я приложил руку, чтобы искусственно затормозить вполне естественное расслоение крестьян в деревне и надолго задержать их в тисках общины./

Но, должен заметить, что такие «мироеды» в нашем уезде были явлением не столь частым, как у нас принято думать. Они были не во всех селениях, были хорошо известны и «славились» далеко за пределами своей волости.

Не могу не сказать несколько слов о той, правда немногочисленной, категории крестьян, которые слыли под названием «злыдней». Это были исключительно бедные люди, жившие в отвратительных условиях, вышедшие из под «власти земли», избегавшие труда и, если бы знали какое-либо ремесло, работавшие кое-как. С нуждою они не боролись, и плыли по течению, «перебиваясь с хлеба на квас». Не любя крестьянский труд, они почему-то жили в деревне, что им обеспечивало только даровой кров и полуголодное существование. Верстах четырёх от моей усадьбы была деревня, заселённая сплошь подобной «злыдней», и я имел случай наблюдать их жизнь, удивляясь тому, зачем они, все-таки, сидят на земле.

В Смоленской губернии большинство крестьян были «барские», помещичьи, в Вятской почти все «царские», государственные. М.б. привычка к подчинению и ожиданию приказов и привела к такому невесёлому положению дел. Ещё причина – нехватка земли, «выселки» у нас назывались «починками» и их было много. Прямо из Некрасова Н.А. – полоски, сохи, деревянные бороны, «кушай тюрю, Яша, молочка-то нет. Где ж коровка наша? Увели чуть свет..» Туши свет, в общем. Оказывается, для достатка надо стараться и работать, кто бы мог подумать. А он (народ- богомолец), всё на водку променял.Описание и анализ проблем с пьянством до боли напоминает воздыхания борцов с алкоголизмом образца 1985 года.120 лет назад государство «спаивало», а общество боролось, при Горбачёве государство боролось, а общество само массово «спаивалось» самогоном. Кто виноват? Что делать? Куда бежать? Кого ловить?

Сегодня никто с алкоголем не борется, производство самогона вполне легально для своих нужд, а Россия всё ещё не спилась потому, что теперь у нас мало времени на дурости и много ответственности. Власть стала мягче, а жизнь жёстче. Некогда пить. А.А.

Глава четырнадцатая.

Переход землевладельцев на капиталистические методы введения сельского хозяйства. Лесопромышленники в Бельском уезде. Уничтожение лесов и обмеление рек.

В сохранившихся руках дворянства Духовщинского уезда имениях началось заметное улучшение хозяйства, хотя и не повсеместно. Вести хозяйство «по старинке», держась трехполья и держа плохой скот, при тех дешёвых ценах на хлеб, которые тогда стояли, было немыслимо. Расходы не покрывались доходами, тем более, что с каждым годом росло обложение по земским сборам и поднимались цены на рабочие руки. Хозяйство становилось капиталистическим и более интенсивное его ведение требовало оборотных средств. У большинства помещиков их не было – выкупные ссуды были прожиты. Частные купеческие землевладения были лучше поставлены экономически, чем дворянские вотчины. Помимо этого, с начала 70-ых годов в нашем уезде стал замечаться абсентеизм помещиков, искавших улучшения своего материального положения на государственной и выборной службе и занятиях свободными профессиями в городах. Они сдавали имения арендаторам, которое вели плохое, а иногда и хищническое хозяйство.

Но были исключения. Прекрасно велось хозяйство в имении Марево Адольфом Ив. Терном, а после его смерти его сыном Иваном Адольфовичем. Хозяйство его имело большое влияние на развитие соседних хозяйств, как помещичьих, так и крестьянских. Не хуже вёл хозяйство В.П. Энгельгардт, следуя порядком и приёмам своего отца Платона Николаевича, ещё в 60-ых годах сделавшего своё имение доходным, введя там образцовое полевое, луговое и молочное хозяйство. В одном из его имений была организована сыроварня под руководством швейцара Куна, сыновья которого продолжали сыроварение и маслоделание в северных районах нашего уезда. Это обеспечило хозяйствам сбыт молока и продвинуло их на улучшение скота. Из выдающихся хозяйств нашего уезда упомяну имение Павла Францевича Забелло, учившегося на с/х факультете Рижского Политехникума /имение «Сущёво»/, и имение его брата Стефана Францевича при селе Пологи, близ Ярцева.

В конце 80-ых годов образцовые хозяйства были у А.Е. Гесселя, Б.Т. Садовского, Н.Н. Потёмкина, В.В. Мощинского, купца В.И. Лебедева, близ Духовщины, и у купца Левыкина близ Ярцева, в имении, принадлежавшем Ярцевской мануфактуре. В версте от Духовщины было маленькое имение в 150 дес., принадлежавшее секретарю предв. дворянства Д.Т. Верзжеву, который, любя сельское хозяйство, достиг того, что у него не было ни одного пустующего клочка земли. У него был фруктовый сад, были заведены фермы, птицеводство и огородничество. За предприимчивость его у нас называли американцем.

За период времени с освобождения крестьян до моего приезда в 1893 году в деревню, в Бельском уезде произошли большие перемены. Я упоминал, описывая своё детство, этот громадный по своей площади уезд, сплошь покрытый вековым лесом. Это была глушь. Имения были бездоходными, положение крестьян - незавидным. Они добывали недостающим им средствам тяжёлым трудом по сплаву лесоматериалов по западной Двине в Ригу. Наиболее болотистую часть Бельского уезда прозвали «Сибирью» по редкости населения и обилию мошек и комаров /гнуса/. Земли в «Сибири» были изумительны дёшевы – никто их не покупал, а если и наблюдались случаи приобретения по 50 коп. – 1 рублю за десятину, то только лицам, желавшим баллотироваться в мировые судьи или другие выборные должности, для ценза. Но вот, неожиданно для всех, в этом уезде появились евреи – лесопромышленники с г. Берлином во главе, которые, выбрав из Духовщинских и Порецких помещичьих дач весь товарный лес, обратили внимание на Бельский уезд, т.к. там были не только вековые, ценные деревья, но и много рек, принадлежавших к бассейну Западной Двины, что облегчало доставку лесных материалов к Рижскому порту. Лесопромышленники предлагали более высокие цены за годные деревья на краю, чем в других уездах, и когда-то бездоходные Бельские леса подверглись особому опустошению со стороны предпринимателей. За границу отсюда в течение многих лет сбывались исключительно высокого качества брусья, балки и шлипера.

Это так открыло надежды бельских помещиков развязаться со своими бездоходными именьями, или, по крайней мере, с лесными угодьями, чтобы не платить земских сборов, что произошло несколько курьёзных случаев, когда, получив от лесопромышленников деньги за проданные им на корню деревья, помещики упрашивали их взять и находившуюся под деревьями землю с оставшимися насаждениями без всякой приплаты, лишь бы им избавиться от уплаты земских сборов.

Примерно с середины 80-ых годов Бельский уезд, подобно нашему, уже не мог считаться лесным. Исчезновению лесов способствовало дальнейшее после выборочной рубки и вызова лесопромышленниками крупных деревьев, их опустошение. Лесовладельцы, не желая ждать, когда оставшиеся деревья достигнут спелости. Стремились обратить лесные площади в другой вид угодий. Они отдавали их в аренду крестьянам, нуждавшимся в лесных материалах для распиловки и расчистки под посев. Бывали также случаи массовых порубок в лесных дачах, тронутых выборочной порубкой, крестьянами соседних деревень. Мне известен такой случай: у одного помещика, имевшего более 1000 дес. лесных массивов, после эксплуатации их лесопромышленниками, опустошение докончили крестьяне, не только бывшие его крепостные, но и приезжавшие из других волостей. Пользуясь слабостью этого помещика, иногда злоупотреблявшего вином, полесовщики за деньги допускали это расхищение. Через несколько лет от леса остался один бордюр из нетронутых деревьев, так что издали, казалось, что лесная дача цела. Лесоохранительного закона тогда не существовало, а когда он появился – было слишком поздно – леса почти исчезли.

Увеличению числа порубок способствовала слабая ответственность по суду за эти проступки. Штраф, назначенный земским собранием был незначительный. Закон, повысивший эту ответственность, /тюремное заключение за третий поруб/ был издан слишком поздно. Весьма долгое время правительство не обращало внимания на уничтожение лесов. Не считаясь с тем, что результатом этого являлось не только уменьшение строительного материала, но и обмеление рек, и, местами, изменение климатических условий. Между тем, при содействии земства, всегда можно было бы сочетать необходимость увеличения запашки, вызывавшуюся приростом населения с охраной лесов и лесными посадками, особенно у истоков рек. Если так происходило в 19-ом веке, то, тем более, никто не заботился об охране лесов в древние времена. Поэтому неудивительно, что характер многих местностей в центральной России совершенно изменился. Так, например, в некоторых уездах Орловской губ., где когда-то росли знаменитые Брынские леса, в коих подвизался Соловей-Разбойник, теперь – голые пространства, напоминающие степь или пашню.

Бельский уезд, перестав быть лесным, выиграл в экономическом отношении. Болота высохли и разделанные под пашню большие участки, на которых когда-то шумел лес, стали давать прекрасные урожаи хлебов. Из потребляющих уезд к середине 90-ых годов стал производящим.

Когда в 1895-1898 г.г. неурожай постиг чернозёмные губернии, в Бельском уезде оказались такие запасы хлеба, что его закупали в громадном количестве для голодавшего населения этих губерний. Через мою землю пролегал более короткий путь от г. Белый к железной дороге, и я помню, как летом этих годов целые обозы днём и ночью везли хлеб для отправки в неурожайные местности. Многие крестьяне стали зажиточными. Образовались крестьянские товарищества, скупавшие при содействии крестьянского банка у помещиков участки земли и целые имения.

Завершив эксплуатацию частновладельческих лесов в Бельском уезде, лесопромышленники Берлин и Вяземский перебрались в Новгородскую губернию, где в северных уездах были ещё не тронутые леса. Там названные лица задержались недолго. Берлин составил себе миллионное состояние и другие лесопромышленники сделались обладателями капиталов в несколько сот тысяч каждый, считая крупные имения, которые они приобрели на имя подставных лиц, т.к. по закону они не имели права покупать землю. Следующим этапом для эксплуатации была намечена Костромская губ. где были вековые леса, так живо описанные Мельниковым-Печерским и которые произвели на меня незабываемые впечатление, когда я был там в 1909 году по делам службы. Разработка лесов здесь только началась, как произошла революция и все леса стали государственной собственностью.

Лесопромышленники свели леса, нажили миллионы и расширили площадь пахотных земель. Воистину, экономика – единственное занятие, приносящее пользу всем участникам процесса. А.А.

Глава пятнадцатая.

Школьное дело в Духовщинском уезде. Проект Ж.Д. ветки Ярцево-Духовщина.

Реакционер Забелло. В..Энгельгардт. Ходатайство об отмене телесных наказаний

на крестьян. /1895 г./

В деятельности своей Духовщинское земство преследовало, главным образом, три задачи: 1. Создать школьную сеть 2. Организовать врачебную часть 3. Содержать в порядке дороги губернского значения. В этих направлениях он кое-что сделано, но другие местные нужды игнорировались. – Число земских училищ у нас ежегодно увеличивалось, но несмотря на наличие еще и церковно-приходских школ грамоты и одного министерского училища, этого было недостаточно, и все крестьянское население не могло быть охвачено сетью школ. Крестьяне охотно отдавали в школы мальчиков, но смотрели на ученье с чисто утилитарной стороны: выучится мальчик читать и писать – письмо прочтёт, где нужно – распишется, подсчитает расходы, получку запишет и т.д. Очень часто забирали мальчиков до окончания ими курса, находя, что они уже усвоили всё, что для крестьянской жизни необходимо, а дома для них работа всегда найдется. Девочек они отдавать учиться не хотели, находя, что для них грамота не нужна. Дома же необходимо помогать матери, нянчить детей, с ранней весны пасти гусей, кормить птицу и т.п. Число девочек, в среднем, не превышало 10-ти процентов общего числа учеников. – Духовщинское земство считало, что лучший учительский персонал дают девушки, окончившие полный курс гимназии, и учительские вакансии в земских училищах занимались преимущественно этими лицами, несмотря на то, что в губернии были мужская и женская учительские семинарии. В 1895 году я был избран в члены уездного училищного совета и, объезжая уезд по делам службы, всегда попутно заезжал в земские училища. При этом я убеждался, что учительницы достигали хороших результатов. Первоначально оклад их был 25 р. в месяц, потом он был увеличен до 30-ти, затем были установлены периодические прибавки, так что, принимая во внимание дешевизну жизни в сельской местности, можно сказать, что педагогический персонал не плохо вознаграждался. – От времени до времени учительницы отправлялись земством на курсы в Смоленск или Москву, что приносило пользу и давало некоторое развлечение. Учебными пособиями земские училища были снабжены достаточно, но книг для чтения было мало и земство не обращало на это внимание, хотя ученики охотно брали книги на дом, и родители заставляли их читать вслух.

Чтения с волшебным фонарем происходило редко. – Почти во всех училищах на кухне были устроены нары для ночлега учеников, приезжавших издалека. Родители привозили для них картофель, капусту и другое питание. Обед готовили сторожа училища.

Церковно-приходские школы в уезде действовали, в общем, неудовлетворительно: преподавали там диаконы, совершенно неподготовленные к педагогической деятельности. Священники, занятые требами и своими личными делами, мало интересовались школами и последние так плохо функционировали, что земство отказалось их субсидировать. – По окончании земского училища дети попадали в обычную малокультурную обстановку, и. порвав, в большинстве случаев связь с педагогическим персоналом, не имея книг для чтения, постепенно забывали приобретённые знания, так что через несколько лет нельзя было подумать, что они когда-то обучались в училище.

Предводитель дворянства В.П.Энгельгардт как-то докладывал земскому собранию, что в воинском присутствии при приеме новобранцев можно было наблюдать громадный рецидив безграмотности – многие бывшие ученики земских училищ с трудом подписывали свои фамилии и едва читали. Это печальное явление объяснилось ещё тем, что учителя, перегруженные работой в течение короткого периода учебных занятий / 7 месяцев / с чересчур большим количеством учеников, не могли обращать особого внимания на отставших. Все помыслы их были направлены на то, чтобы возможно большее число учащихся получило выпускное свидетельство. Мне всегда казалось, что в последней группе происходила зубрёжка, а не ученье, какое-то спешное натаскивание для выпускных экзаменов. – Большинство зданий земских училищ было в хорошем состоянии и на постройку новых зданий земская управа обращала большое внимание. Поражало только то, что ни при одном училище не было устроено ни садика, ни ограды. Даже в том случае, когда учительницы никуда не уезжали на летние вакации.

Когда я переехал в деревню, врачебное дело было на втором этапе. Первоначально оно имело далеко не совершенную организацию – амбулаторную. В городе была больница с двумя врачами, затем два врача по уезду и несколько фельдшеров на пунктах с приёмными покоями для случаев острого заболевания. На фельдшерские пункты выезжали в определенные дни для приема больных, которые собирались в таком большом количестве, что врачи, изнемогая от усталости, едва успевали их поверхностно осмотреть. В остальное время прием и выезды на места производили фельдшера, в расположении которых имелись небольшие аптеки. Больные, требовавшие серьезной хирургической помощи, отправлялись в Духовщинскую земскую больницу.

В начале 90-х годов Духовщинское земство решило перейти на стационарную систему. Были выстроены больницы в селе Пречистом и в селе Копырёвщине, каждая на 20 коек, куда клали больных и рожениц, требующих медицинской помощи, и где амбулаторный приём производился ежедневно. – Самоотверженно боролся медицинский персонал с болезнями в случаях появления эпидемий, но земство ничего не делало для предупреждения болезней. Заботы о санитарном благополучии местности не было: колодцы в селениях, нередко были в таких местах, что вода в них загрязнялась от стока весенних вод и осенних дождей, реки были загружены всякими отбросами – лозовыми прутьями, суками деревьев, колодами, не производилось санитарного осмотра улиц, дворов и жилых помещений, даже в случаях эпидемий. Чтений и бесед с крестьянами на темы санитарии не проводилось.

Так называемые большие дороги, по которым шло гужевое движение, устроенные при Екатерине II и обсаженные в то время берёзами, разросшимися в большие деревья, ежегодно ремонтировались, земство тратило на это большие деньги, но всё же дороги эти заставляли желать много лучшего. При нашей глинистой почве весною и осенью они представляли собою море грязи. Особенно много земских средств поглощал так называемый ярцевский тракт, соединявший Духовщину со станцией Ярцево Моск. Белорусской ж.д. и шедший на протяжении 20-ти вёрст. Здесь местами были крутые подъёмы, которые сменялись низинами, куда стекала вода и, застаиваясь, образовала трудно проезжаемые места, ремонт затруднялся тем, что вблизи не было хорошего песчаного карьера. Земская управа, наконец, решила замостить одно из таких мест булыжником. Но тут произошло следующее: Возчики, имея часто неподкованных лошадей, и считая, что по мостовой везти кладь лошадям труднее, чем по обычной, хотя и грязной дороге, стали объезжать мостовую по обочинам дороги. Мостовой пользовались почти исключительно пассажиры, следовавшие на почтовых или на своих лошадях.

Духовщинское земство почти ничего не делало для борьбы с пожарами. Известно, что деревенские пожары в Росси были очень часты – большое число построек было крыто соломой, и избы были очень скучены. В Великороссии, кроме того, крестьяне отличались нелюбовью к древесным насаждениям, и в деревнях было мало деревьев, могущих защитить постройки от огня. Пожарные насосы были только при волосных правлениях, и то не везде. В селениях не было сажалок и искусственных водоёмов на случай пожара.

В Юхновском уезде гласный Гулевич с успехом пропагандировал через земство устройство глиносоломенных крыш, что не представляло никакой сложности, - у нас же этим вопросом совсем не интересовались. Весьма целесообразно было бы рекомендовать крестьянам через страхового агента устройство черепичных крыш, тем более, что на границе нашего уезда предприимчивых полях Толпыго, купивший имение в Порецком уезде, устроил там черепичный завод, где выделывалась прекрасная марсельская плоская черепица. Почти за полным отсутствием сбыта на месте, Толпыга эксплуатировал её в Москву. – Печи в крестьянских избах складывались прямо из глины – из кирпича выводились только трубы. Кирпич доставать было трудно и трубы часто делались из негодного, поломанного кирпича, что являлось причиною пожаров.

Агрономической помощи в нашем уезде крестьянам не оказывалось, если не считать того, что в складе при земской управе они могли покупать улучшенные семена злаков и трав и некоторые с/х орудия.

Вообще, я заметил, что Духовщинское земство слабо эволюционизировало. Во главе земства стояли лица привилегированных классов, которые в большинстве мероприятий непосредственно заинтересованы не были, и особого рвения не проявляли. Чувствовалось, что они просто не уясняли себе, что им поручено сложное государственное дело радеть о местных пользах и нуждах, и не имели перед собой ясной цели, к чему же, в конце концов, должно стремиться земство.

Между тем, наше земство, благодаря существованию Ярцевской мануфактуры, было гораздо богаче земств соседних уездов, тем более, что в конце 80-ых годов последовало благоприятное разъяснение сената, что земские учреждения могут облагать сборами не только фабричные здания, но и машины, составляющие принадлежность этих зданий, обуславливающую их назначение. А это давало возможность увеличить бюджет.

Посчитав, что за 10 лет уездное земство затрачивает на ремонт Ярцевского тракта такую сумму, которой было бы достаточно для проложения ж.д. ветки, или шоссе, и наведя справки о том, что Московско-Бретская ж.д. даст бесплатно старые рельсы для ветки, в случае его проведения земством, я сделал доклад земскому собранию о необходимости совершить для этой цели заём в 200 тысяч рублей. Я доказывал, что ветка будет иметь громадное значение во всех отношениях. – «Смущаться тем, что долг придёться постепенно погашать» - Говорил я – «не следует. Проектируемое мною предприятие рассчитано не на короткий срок и вызванные его осуществлением расходы должны падать и на будущее поколение».

Едва я сделал свой доклад, как предводитель дворянства В.П. Энгельгардт встал и, не приглашая гласных высказаться, заявил, примерно, следующее: «Никто не отрицает, что соединение г. Духовщины веткой с Московско-Бретской ж.д. имело бы большее значение, но, по моему мнению, земству не следовало бы брать на себя таких широких задач, как проведение железной дороги местного значения.

По установленной у нас практике такое предрешение вопросов Энгельгардтом означало, что его следует отклонить, но слова попросил мой сосед по имению, бывший городской голова Т.Е. Горбунов, подробно доказывая земскому собранию все выгоды проведения ветки. Ещё несколько человек поддержали мой проект, но реакционные члены собрания потребовали голосования и значительным числом голосов мой проект был отвергнут. /Потом эти «не сочувствовавшие» говорили: «Горбунов и Ровинский тянут железную дорогу к своим имениям»/.

Лет через двенадцать, когда было решено правительством выкупить Моск. – Бретскую ж.д., в Духовщину и Дорогобуж были командированы два инженера, чтобы предложить земствам этих уездов возбудить ходатайство о проведении к этим городам ж.д. и притом, что общество М.Б.Ж.Д. берёт на себя эти работы. /Правление общества полагало, что если правительство даст на осуществление этого проекта согласие, то выкуп ж.д. в казну будет отложен/. Земское собрание возложило на меня составление особой записки, которая была приложена к ходатайству. В ней я повторил все доводы в пользу этого проекта. Ходатайства земств не оказали влияния на отсрочку выкупа ж.д. в казну. Казна же не считала постройку веток делом несложным. Тем дело и кончилось

Все предложения, которые я вносил в прениях по докладу земской управы, касающиеся улучшения школьного дела, увеличения школьных библиотек и т.п., проваливались реакционной частью собрания, причём больше всех на меня ополчался гласный П.Ф. Забелло, типичный «зубр», смотревший на земство, как на совершенно излишнюю организацию, вызывающую обложение помещичьих земель сборами, на которые, по его мнению, содержались установления, нужные только крестьянам.

«Не понимаю, Константин Ипполитович, - говорил он, - о чём это вы так хлопочите! Ведь вы своих детей в земскую больницу не положите и в земскую школу не отдадите!» - Все мои предложения он в глаза, и особенно за глаза, называл «стремлением благотворить крестьянам за чужой счёт», /как будто они сами не платили земского сбора/.

Никогда не забуду, как он однажды заявил земскому собранию, что земство затрачивает большие деньги на рабочее дело, в то время как помещики, заболев, приглашают врача и платят ему гонорар, и лиши крестьяне, лечатся даром! – «Это развивает в последних свойственную русскому человеку любовь к дармовщинке». В воспитательных целях Забелло предложил ввести плату за обращение в земскую амбулаторию в размере 5-ти копеек. Врачи протестовали, однако с мнением Забелло, человека очень состоятельного, считались, и его предложение было принято /через год это мероприятие было отменено. Выяснилось, что «овчинка выделки не стоит»/.

Мною было упомянуто, что одной из причин плохого ведения сельского хозяйства крестьянами в нашем уезде было отсутствие руководительства. Вспоминая Сычёвский уезд, я понимал, что надо что-то сделать, и внёс в 1894 году большой доклад, в котором описывал прогрессивные течения в крестьянских хозяйствах на общинных землях Сычёвского уезда, я предложил учредить должность уездного агронома и возложить на него обязанность устройства под городом опытного поля и содействия крестьянам в улучшении их полеводства и развитии посевов льна-долгунца. Когда мой доклад был прочитан, встал В.П. Энгельгардт и сказал следующее: «Кто станет, Константин Ипполитович, отрицать ваши доводы в пользу того, что улучшение крестьянского хозяйства желательно?! Но предводительно надо освободить их от общинной формы землевладения. Пока крестьянин в своей деятельности всецело зависит от общины, он не может проявить самостоятельности, и какие-либо улучшения техники немыслимы. Что бы не посоветовал агроном, ни один прогрессивный крестьянин не сможет это провести без согласия «общества». Кроме того, институт уездных агрономов существует лишь в немногих уездах, и мы не можем судить о его деятельности. Предлагаю земскому собранию признать предложение К.И. Ровинского преждевременным!» Большинство гласных присоединилось к мнению предводителя дворянства.

Прошли годы. Я уже служил в министерстве финансов в Петербурге, не покидая связи с родным уездом и состоя гласным уездного и губернского земских собраний. Заболев, я не мог присутствовать в 1903 году на очередном земском собрании, но узнал, что на нём В.П. Энгельгардт сделал доклад о необходимости учреждения должности уездного агронома.

Надо заметить, что в это время министерство гос. имущества было преобразовано в министерство гос. имущества и землевладения. /директора департамента земледелия по приглашению А.С. Ермолова служил Н.А. Хомяков/. В нескольких уездах нашей губернии с успехом действовали уездные агрономы, а в уездах Зубцовском и Волоколамском, своей полезной деятельностью, приобрёл известность агроном Зубрилин. – Все эти обстоятельства и давали В.П. Энгельгардту достаточно данных для обоснования его предложения. Едва он закончил свой доклад, как гласный Н.Ф. Черевин, окончивший курс Петровско-Разумовской с/х академии, как мне потом рассказывали, сделал следующее заявление: «Около десяти лет тому назад был внесён обстоятельный доклад К.И. Ровинским по этому вопросу, но предложение не было принято и даже не подвергалось обсуждению!» - «Быть не может!» - воскликнул Энгельгардт, но Черевин принёс журнал земского собрания 1894 года, где был отмечен мой отвергнутый, а теперь принятый проект.

Поселившись в деревне, я решил посветить свои силы, между прочим, и земству. Я имел цель всеми доступными для меня средствами способствовать превращению нашего захудалого, бедного уезда возможно более передовой. Я знал, что встречу на этом пути много препятствий и даже недоброжелательства, почему и выработал у себя принцип не вмешивать в общественные дела вопросы своего самолюбия. Отвергая с негодованием иезуитское правило «цель оправдывает средства», я в то же время очень симпатизировал правилу, впервые провозглашенному генералом иезуитского ордена Аквавивой /1543-1615/ «твёрдо стремиться к цели, но осторожно /мягко/ иди к ней». Благодаря, может быть, этому правилу и большому терпению, когда мне приходилось вступать в борьбу за правое дело, как на государственной, так и на общественной службе, я, в конце концов, всегда выходил победителем. Иногда мне бывало очень нелегко, но помогало присущее мне доброжелательное отношение клюдям и выработанная мною способность прощать нанесённые мне обиды. В этом отношении я, пожалуй, проводил мысль Гизо «Моя долгая жизнь научила, что нужно много прощать, но ничего не забывать», но не доходил до крайностей писателя В.Г. Короленко, который вовсе не признавал дурных людей и знал только «хороших людей на дурных местах».

Меня не столько огорчило то, что земское собрание отклонило предложенную мною необходимую меру, как то, что это произошло только вследствие опорочивания моей верной мысли предводителем дворянства без всякого его обсуждения. Я поэтому решил поехать к В.П. Энгельгардту, чтобы откровенно с ним объясниться и оградить себя от повторения подобных действий с его стороны в будущем.

Имение Климово, где всегда проживал Энгельгардт, отстояло от моей усадьбы в 30-ти верстах. Это было громадное, благоустроенное имение, почти целиком находящееся в Бельском уезде. Усадьба была на границе нашего. Большой двухэтажной, выкрашенный в серую краску, дом с обширным мезонином был простой архитектуры, но в полном смысле слова «барский». Нижний этаж был каменный, верхний – деревянный. К дому примыкал фруктовый сад и парк из липовых деревьев.

Встреченный Вадимом Платоновичем, как мне показалось, радушно, я сразу объяснил ему, что приехал к нему не только для того, чтобы засвидетельствовать ему своё почтение, но и поговорить, как с предводителем дворянства по поводу земского собрания, которое вызвало у меня некоторые недоумения. Когда мы сели в его обширном кабинете, я, совершенно откровенно высказал ему, что признавая все его заслуги по уничтожении партийности в нашем земстве, не могу признать правильным его образ действий во время земских собраний – сообщение своего заключения о сделанных гласными предложениях прежде их обсуждения по существу, и тем, обрекая их на провал. В частности, я не жалею, чтобы так поступали с моими докладами. Переехав из Сычёвки в свой глухой уезд, я ясно показал, что стремлюсь не к карьере на гос. службе, а искренно желаю послужить на благо родины. К этой деятельности я готовился с юных лет, изучая историю развития, права на обязанности органов самоуправления в западной Европе и достижения наших передовых земств. В заключение я сказал, что едва ли правильно стеснять мою инициативу и тем охлаждать мои благие порывы.

В.П., непривыкший, чтобы кто-либо критически относился к его деятельности, как мне показалось, если не смутился, то во всяком случае сразу не нашёлся, что мне ответить. После кратковременной паузы, он стал уверять, что не преследовал цели достигнуть моего безучастия к делам земства, что он был вполне искренен, не веря в плодотворность работы агронома при господской общинной формы землевладения, что ему известен взгляд большинства гласных на это, о чём я не был осведомлён и, наконец, он считается с настроением собрания, не склонного к повышению расходной части сметы без твёрдой уверенности в пользе мероприятии. В заключение предводитель дворянства заверил меня, что впредь он не будет давать предварительных заключений по моим докладам, чем я был вполне удовлетворён. Это, данное мне обещание, никогда не было нарушено, и вообще В.П. относился ко мне корректно и доброжелательно.

Несколько слов о В.П. Энгельгардте. По окончании курса в университете, он посвятил себя исключительно практической деятельности, отрываясь для неё только для исполнения обязанностей руководителя дворянства. За течением умственной и общественной жизни он не следил, живя очень замкнуто, не выписывая книг и ограниваясь чтением журналов «Вестник Европы», «Русская Мысль» и «Исторический Вестник», имевшихся в земской библиотеке и регулярно ему оттуда посылавшихся. Те вопросы, которые тогда волновали всех образованных людей, его не интересовали. Это, как я уже говорил, был человек недюжинного практического ума, но сторонник «золотой середины», живших исключительно своими интересами и чуждый каких-либо увлечений и сильных стремлений. Неудивительно, что, когда наступил 1905 год и после манифеста 17 октября по волостям стали проходить митинги, на которых В.П. первое время считал необходимым присутствовать, он, несмотря на свой ум, постоянно пасовал перед весьма ограниченным сыном члена уездной земской управы, студентом Московского университета, социал-революционером Ляшковичем, ставшим владетелем дум крестьянского населения. В.П. мне потом сам говорил, что ему пришлось в спешном порядке пополнять свои знания по политическим и экономическим вопросам.

После вышеописанного разговора, я остался у него обедать. Комнат в доме было много. В нижнем этаже жили некоторые служащие и прислуга. Насколько дом в Климове имел барский вид снаружи, настолько он поражал своей скромностью внутри. Меблировка была солидная, прочная, но простая и безвкусная.

В.П. плохо понимал искусство – это был сухой и очень прозаичный человек. Не думаю, что он даже в юные годы, способен был влюбляться /о чём люди сохраняют воспоминания на всю жизнь/. Женился он на своей домоправительнице, молодой, высокого роста девушке, неглупой от природы, но необразованной. Анна Михайловна была прекрасной женой и матерью его детей, но она, конечно, не могла занять в обществе месса, подобающего жене предводителя дворянства. Она жила тихо, замкнуто и нигде не бывала. В необходимых случаях её заменяла сестра В.П. -Мира Платоновна Воронова.

Познакомив меня с Анной Михайловной, В.П. предложил мне осмотреть хозяйство, обширное как по размерам площади, так и по количеству скота. Земля обрабатывалась наёмными рабочими и применением улучшенных орудий и машин. Кроме естественных, применялись искусственные удобрения, луга были в прекрасном состоянии, скотный двор, чистый и светлый, содержал 1000 дойных коров. Первоначально В.П. содержал Альгуасскую породу, но затем из Климова перевёл её в другое имение /Дроздово/, а в главном завёл Зильмандстрандский скот. Винокуренный завод получал сырьё в виде картофеля, разводимого в большом количестве в Климове и в соседних поместьях, а также – ржи. В неурожайные годы из Бессарабии выписывалась кукуруза. Хозяйство велось на чисто капиталистических основах. Эксплуатации бывших крепостных не было. Они не несли никаких работ за пользование отрезанными землями и всякий труд оплачивался. В.П. принадлежало и другое родовое имение Печеничево, в 6-7 верстах от Климова и несколько благоприобретённых.

После своего избрания предводителем, В.П. принялся при всяком удобном cслучае скупать землю, парцеллировал ее, оставляя, где это было возможно, культурный центр, заводил или поддерживал там хозяйство, а парцеллированную землю продавал крестьянам через крестьянский банк, растрачивая им приплату.

Эту операцию он вел очень умно и с большой выгодой для себя, помощником его в этом деле был энергичный поляк Жижемский, сделавшийся потом главным управляющим всех его имений. Жижемский отличался высокой честностью и поражал своим бескорыстием, довольствуясь весьма скромным вознаграждением. В 1909 году В.П.Энгельгардт мне лично сказал, что он скоро будет миллионером. Крестьяне нашего и соседних уездов высоко ставили и почитали В.П.как выдающегося сельского хозяина, прекрасного администратора, высокочестного с твердым характером человека, но осуждали его за распродажу скупаемых земель. - “ И зачем только он землей торгует!” Приходилось мне слышать. Такое отношение к земле-кормилице не вязалось с их идеологией.

Гласный М.Ф. Кусаков, радеющий не менее меня о пользах и нуждах родного уезда, ежегодно приглашал земское собрание открыть в Духовщине земскую аптеку, но каждый раз собрание отклоняло это предложение. В 1895 году я встал и поддержал М.Ф., добавив, что владелец вольной аптеки перегружен работой по изготовлению лекарств и отклоняет от себя ручную продажу предметов санитарии и гигиены, дающую ему ничтожную прибыль.” Попробуйте купить в аптеке резиновую соску! Неудивительно, что крестьянки суют в рот ребенку всякую гадость, что является причиною у нас высокой детской смертности”. Тут поднялся мой вечный антагонист Забелло и, наклоняясь к соседу, сказал: “Константин Ипполитович в своем стремлении благотворить крестьянам на чужой счет, дошел до того, что желает. чтобы земство снабжало сосками их детей!” Выходка Забелло взорвала ст. врача больницы Б.Ф. Миклашевского, который привел ужасающие цифры детской смертности. Несмотря на это, собрание в пятый раз отклонило предложение Кусакова, но В.П.Энгельгардт ассигновал сумму для покупки нескольких тысяч детских сосок, для раздачи на врачебных пунктах.

Я говорю о всем этом, чтобы показать, как трудно было провести что либо новое в нашем уезде.некоторые из моих антагонистов явно выражали свое ко мне нерасположение, называя меня” красным”, беспокойным человеком, не желающим идти в ногу с представителями “объединенного дворянства”. Но я не искал популярности.

/Далее в рукописи К. И. Ровинского отсутствуют 5 листочков. Продолжение: представить ее правительству в качестве ходатайства об отмене телесных наказаний для крестьян, окончивших курс в народном училище.

Через несколько лет Пироговский съезд, собравшийся в Киеве, выслушав доклад заведующего земской статистикой по Смоленской губ, врача Д.Н.Жбанкова, решил возбудить ходатайство перед правительством об отмене всех, еще сохранившихся в то время телесных наказаний, как по суду, так и дисциплинарных, а также для крестьян по решению волостных судов. Для составления этого ходатайства была создана особая комиссия, которая, прежде чем обосновать с медицинской точки зрения вредного влияния этих мер на психическое и физическое состояние наказуемого, изложила всю историю развития в России телесного наказания, принимавшее иногда характер квалифицированной смертной казни./Аракчеевское” прогнание сквозь строй без медика”/.-Врача Д.Н.Жбанков и В.И. Яковленко, бывшие деятельными членами этой комиссии Пироговского съезда, издали в 1899 году книжку” Телесные наказания в России”,в которой помещены сведения о 28-миземствах, тщетно ходатайствовавших о их отмене. Там изложены отрывки и из моей статьи, по этому предмету, составленной по поручению Смоленского губ. земского собрания.

По закону ходатайства земских собраний подлежали рассмотрению комитета министров, который один был облечен властью отклонить их, или передать подлежащему министру для составления законопроекта.

Между тем, по прошествии нескольких месяцев смоленская губ. управа получила через губернатора сообщение министра вн. дел, что ходатайство об отмене телесных наказаний для крестьян, окончивших курс народных училищ, относится к общегосударственным вопросам, не подлежащим компетенции земских учреждений.

Очередное губ. земское собрание 1895 года, которому был доложен ответ министерства, постановило вновь возбудить ходатайство об освобождении от телесных наказаний на этот раз уже всех крестьян, добавив просьбу, чтобы дело получило законный ход и прошло через кабинет министров.

Гласный Г.В. Глинков в это время получил назначение на место старш. делопроизводителя начальника земского отдела министерства вн. дел и заявил, что вопрос должен попасть в его делопроизводство, и что он примет все меры, чтобы дело было направлено в комитет министров. - Позднее он рассказывал, что, когда министру Горемыкину был сделан доклад в этом смысле, тот сказал: “А если так, если смоленское земство настаивает на том, чтобы его ходатайство было направлено в комитет министров, то оставьте его без движения!” Дело было положено под сукно”.

Указ об отмене телесных наказаний по решениям волостных судов для крестьян последовали 11-августа 1904 года.

Годом ранее/2-го июня 1903 года/состоялась отмена” телесных жесточайших наказаний - наследия варварской старины” - наказание” лозами и плетьми”, приковывание в тачке, и бритье головы, которыми до того времени подвергались за некоторые проступки ссыльно -каторжные и ссыльнопоселенцы.

Когда император Александр 1 отменил пытки, то в манифесте было сказано, что” они составляют стыд и укоризну человечества”. Не меньшим стыдом были и телесные наказания - однако и в конце 19-го века находились люди, защищавшие их необходимость с пеной у рта!

Является совершенно непонятным, как можно было так долго откладывать решение этого вопроса и придать освобождению крестьян от позорного наказания характер какой-то особой царской милости, а не простого исправления вековой несправедливости, совершенно несоответствующей духу времени.

Во время освобождения крестьян, видные представители власти смотрели правильно на этот пережиток грубого, жесткого времени. Так Я.И.Ростовцев написал в 1858 году императору Александру 11:”В положении о крестьянах не следует вовсе упоминать о телесном наказании - это было бы пятном настоящего законодательства”.

На трехлетие с 1895 года я был снова выбран гласным, секретарем собрания и членом редакционной комиссии. Секретарские обязанности я разделял с братом нашего предводителя, Константином Платоновичем Энгельгардтом, впервые участвовавшим в земском собрании, и кажется, мы неплохо справлялись с нашими обязанностями..-Вскоре, однако, К.П.Энгельгардт заболел, и я имел неосторожность согласиться на просьбу Н.А.Хомякова нести секретарские обязанности один. Так как я, кроме того, был деятельным членом редакционной комиссии, то я настолько переутомился за три недели непрерывного труда, что серьезно заболел нервным расстройством. -Болезнь приняла столь острую форму, что врачи, использовав все известные тогда средства, сказали, что мне может помочь только лечение в гидро- терапевтическом заведении и купание в море.

Замечания к высказываниям К.И. Ровинского об Энгельгардтах.

Характеристика К.И. Ровинского Вадима Платоновича Энгельгардта не соответствует действительности. Мой отец, Вадим Платонович, очень много читал и много работал у себя в кабинете.

В Климове была очень большая библиотека – комната, не менее 50-ти кв. метров., с двумя большими окнами по одной стороне, вся в книжных шкафах от пола до потолка /высота не менее 4-х метров/. Книги были по отделам – очень много исторических книг, иностранная литература, все классики, как для взрослых, так и для детей и многое другое. Чтобы добраться до верхних полок была передвижная лестница на колёсиках. Выписывалось большое количество журналов с приложениями, как для взрослых, так и для детей и юношества.

Что касается заявлений К.И.Р., что три журнала регулярно пересылались В.П. из земства – непонятно. Никакого прямого сообщения между Климовым и Духовщиной не было. В Климове было почтовое отделение, из которого два раза в неделю почта увозилась на станцию Свищево, т.к. дорога туда была гораздо лучше, чем в Ярцево.

Кажется странным описание К.И.Р. меблировки дома в Климове. В те времена не было принято, впервые приехавшего с официальным визитом земского деятеля, водить по дому и показывать жилые комнаты. К.И.Р. был принят, как он сам пишет, - «в обширном кабинете», а затем приглашён в столовую.

Что же касается меблировки и вкуса В.П., то надо сказать, что Климово – это родовое имение Энгельгардтов, переходившее по наследству из рода в род старшему сыну и в нём всё сохранялось, как было при деде и прадеде.

Приёмные комнаты: большая гостиная со старинной мебелью, обитой синим бархатом /который по мере надобности восстанавливался таким же/. В проёмах между окон зеркало до полу. На стенах, также как и в столовой, работы бабушки и даже прабабушки, которыми с восхищеньем любовались все приезжающие. Столовая, обитая /не помню теперь/ не то тёмным деревом, не то очень толстыми обоями, в два окна и застеклённой дверью, выходящей на балкон в сторону парка. Огромный обеденный стол и массивные стулья и, очень любимый нами, огромный треугольный диван, обитый кожей. В проёмах и при входе из коридора – ломберные столики, т.к. вечерами они раздвигались перед камином и там играли в карты.

Большая белая зала в семь окон и с застеклённой дверью на боковой балкон. Атласные белые обои и на стенах только несколько гравюр в тонких золотых рамах, белые же стулья, рояль красного дерева и очень красивый, блестящий паркет.

Были также комнаты, предоставлявшие приезжающим, также уютно обставленные.

Действительно, отец не любил излишней и изощрённой роскоши и поэтому, за небольшим исключением, всё оставалось в Климове так, как было при прадедах, но безвкусицы я не видела.

Мне кажется, что человек, далёкий от моего отца и встречавшийся с ним несколько раз в жизни и только официально, вряд ли может так характеризовать Вадима Платоновича и быть в курсе его сердечных дел. В.П. был очень воспитанным и сдержанным человеком, но он был необычайно добр и мягок. Он был кумиром всей нашей семьи, самым близким другом и товарищем. Он всегда бывал в курсе дел детей, был нашим защитником перед матерью – Анной Михайловной, которая была к нам более строга.

Он также был очень почитаем, и любим всей прислугой, рабочими и крестьянами, которые шли к нему со всеми своими горестями и радостями и, уже в 10-ых годах я часто являлась посредником между ними, и В.П. и никогда он не отказывал и всегда помогал.

Теперь относительно Анны Михайловны Энгельгардт. Действительно, она была из небогатой, вернее обедневшей семьи. Но А.М. была образованным человеком, прекрасно говорила по-французски и руководила в воспитании не только нами, но и гувернантками, служившими у нас. Она обладала тонким вкусом, в нашей петербургской квартире было много высокохудожественных вещей, многие из которых, после 1917 года, были взяты в музей.

А.М. сама вывозила моих старших сестёр на петербургские балы и пользовалась всеобщем уважением. В дни приемов у нас всегда было много визитёров. Поэтому заявление К.И.Р., что «она, конечно, не могла занять в обществе места, подобающего жене предводителя дворянства» - абсолютно несостоятельно.

А.М. не могла и не хотела ездить в Духовщину, т.к. у неё была большая семья, а Мира Платоновна, в то время, постоянно жила в Духовщине, но рано овдовела и жила там с единственным сыном Михаилом. Семья у нас была большая – 8 человек детей, но двое – самый старший брат Евгений и сестра Мира – умерли детьми и я их не помню.

Кроме того, обычно летом наш дом в Климове был заполнен молодёжью, - друзьями моих сестёр и братьев, приезжавшими к нам на всё лето. Вся эта шумная ватага, то играла в теннис, крокет, купанье, верховая езда, то сбор грибов и во всём этом А.М. всегда принимала самое активное участие.

Мемуаристу следует жить долго, чтобы не быть побитым персонажами его мемуаров. К.И. Ровинского уличила в предвзятости и искажениях дочь Энгельгарта. Заодно и вспомнила счастливое детство. Однако, 1000 коров – это хороший колхоз. И опять про деньги. 30 рублей зарплаты в месяц учителю (360 в год) – это нормально с точки зрения чиновника. А 1000 рублей в год для помощника податного инспектора – это совершенно не достаточно. Обидно опять за нас. А.А.

Глава шестнадцатая.

На основании опыта службы в Петербурге и провинции мне становилось всё более ясно, что государственная жизнь России к началу 20-го века сделалась столь сложной и нужды её настолько разнообразными, что своевременное разрешение этих вопросов из центра, оказалось немыслимым. Между тем, уже отмечавшееся мною недоверие к органам местного самоуправления и реакционная внутренняя политика, наступившая после Каракозовского выстрела и главным образом после катастрофы 1-го марта 1881 года, ещё более усилили централизацию управления, и власть полиции отодвинули на долгое разрешение коренных вопросов государственной и общественной жизни России.

По нашим основным законам источником суверенной власти был монарх. Суд и все административные учреждения действовали по его полномочиям, от его имени, он же один обладал полнотой законодательной властью. Между тем, осложнение гос. жизни, различие культуры разноплеменного населения, раскинутого на обширной территории, многогранность его нужд, при полной изолированности императора от народа, вызывало всё большее и большее усиление бюрократии и появление всякого рода безответственных влияний – от великих князей до публицистов-охранителей.

«Нельзя объять необъяснимое», и все отмеченные условия делали монарха, по необходимости, пассивным, даже самый талантливый и преисполненный лучших намерений, гуманный человек на троне не был бы теперь в состоянии воплощать идеи «просвещённого абсолютизма», как это делали, например, в Австрии имп. Иосиф 2, а у нас Пётр 1, в заботах о благе народа, приносившие этому благу в жертву интересы отдельных сословий и лиц, стремившиеся своих подданных «насильно учинить счастливыми».

Этому мешало ещё и то обстоятельство, что вследствие исторически сложившихся условий государственной и общественной жизни, наши императоры были, как они сами говорили, «первыми дворянами в государстве», и до освобождения крестьян, управляли не только /как выразился имп. Николай 1/ при содействии ста тысяч столоначальников, но и 272 тыс. помещиков. И это происходило в то время, как Россия была «мужицким царством» и основу нации составляли «землеробы».

Афоризм, что Россия до реформ Александра 2, началась с 14 класса /это был низший класс в табелях о рангах Петра 1/, мог в некотором отношении употребляться и вначале 20 века, т.к. мещане, цеховые, посадские и крестьяне оставались неравноправными с лицами высших сословий, а был лишь податной силой и материалом для гос. строительства.

Между народом и царём, власти которого народ придавал мистическое значение, силою вещей, возникло, как говорил И. Аксаков, «средостенье» в лице бюрократии.

Утверждая, что везде царит единая монаршая воля и строгая законность, министры, спрашивая у государя подписи на заготовленных ими указах, могли на деле изменять их действие, или задерживать введение их в силу. Таким образом, бюрократия стала у нас не исполнительницей воли монарха, а той движущей силой, которая фактически управляла государством. Министерства не были объединены – совет министров под личным председательством императора собирался лишь в самых исключительных случаях, и наши высшие органы действовали не только несогласованно, но часто наперекор друг другу /борьба ведомств/. При таких условиях преобладающее значение получило министерство вн. дел с его полицейским и жандармскими органами, действовавшими на основании «усмотрения», а установленный Александром вторым независимый суд, был не только взят под подозрение, но и деятельность его происходила фактически под надзором министерства вн. дел. /Притом на значительной части территория местных судебных органов были в 1889 году заменены органами минист. вн. дел земские начальники и уездные съезды/

Установившийся у нас режим сделал Россию полицейским государством и горькой иронией звучали слова 1-го тома свода законов, гласившие, что «Россия управляется на твёрдом основании законов, утверждённых императором».

Высшая бюрократия, фактически правившая государством, не имела перед собою ни ясной цели, к которой надо стремиться, ни идеала, воплощение коего хотела бы видеть, ни разработанного и одобренного монархом плана деятельности. Россия была для неё «географическим понятием». Стоящая перед народом бюрократия не болела его нуждами и не доверяла его здравому смыслу.

Отдельные лица, несомненно, видели, что Россия – отсталая страна, что могущество её чисто внешнее и держится на храбрости и выносливости армии, на бесконечном количестве людского материала для её укомплектования. Но что могли сделать эти единицы? – Большинство же лиц, служивших в центральных учреждениях, старались лишь быть точными исполнителями предначертаний начальств узких пределах предоставленной им компетенции. В центральных учреждениях ценились не лица, обладающие знания местной жизни, а те, которые могли уловить мысль начальства, хорошо её изложить, приведя в подтверждение этой мысли необходимые данные и соображения, и способные быстро и ловко изменить эту аргументацию в зависимости от новых влияний и течений в высших сферах. До освобождения крестьян представители родового дворянства крайне неохотно шли на гражданскую службу, считая её уделом разночинцев, предпочитая носить офицерский мундир, чем быть «подьячим».

Известно, как, например, возмутилась родня друга Пушкина – Пущина, когда он начал гос.службу со скромного места надворного судьи.

После реформы 19-го февраля 1861 г. и местной реформы, с оскудением дворянства, в бюрократию, особенно в центральные учреждения, стало вливаться много лиц из этого сословия, но эта горсточка растворилась в безбрежием море чиновничества, которое являлось как бы особой кастой и, как каждая каста, имела свои особенности и специфические недостатки.

В бюрократии пышным цветом расцвёл сервилизм, соединённый с постоянным стремлением угадывать настроение высших сфер.

Отсюда боязнь высших сановников говорить монарху правду и указывать на необходимость тех или иных преобразований.

У нас в этом отношении всё происходило так, как это было в Пруссии до учреждения там конституционной формы правления, когда правили высшие прусские бюрократы и родовые дворяне, распинавшиеся в верности безграничному монарху.

Таким непосредственным воздействием бюрократов на императора объясняется то, что Александр 2, под влиянием министра гр. Толстого,публициста Каткого и проф. Леонтьева, утвердил проект введения с 1871-1872 учебного года классической системой среднего образования, против которой высказалось большинство членов гос. совета, и которая принесла столько зла!

Я уже говорил, что я рос в семье, где господствовало несколько славянофильское понимание власти монарха и отношений между ним и народом, за которым, в принципе, признавалось право на самоуправление и выражение мнения по гос. вопросам в течение веков /им утраченное с личной свободой/. В университете, при изучении энциклопедии права, я не мог не остановить внимания на стройной философской системе Гегеля, бывшего властителем дум образованных людей Европы в 30-ых годах прошлого века. Эта система давала общее истолкование сущего, предлагая общий метод для решения научных вопросов.

Как известно, Гегель исходил из тех соображений, что человек, при выработке своего суждения и при передаче другому своего объяснения, начинает с утверждения, выделяя существенные черты или возвышая его силу. Далее он указывает на положение, противоречащее первому, заключающее в себе отрицание первого. Нам, таким образом, приходится стоять перед двумя крайностями, взаимно исключающими друг друга, колебаться между ними.

Простое утверждение /тезис/ отвечает общей задаче, который ставит себе дух, общей, ещё не определившейся идее. Её проявление в жизни, её раздробление, расщепление в частностях, случайностях, во влечениях и поступках отдельных людей, соответствует отрицанию, второму – шагу духа, как бы утрачивающего самого себя, свою силу, становящуюся в противоречие с самим собой /антитезис/.

Полное проникновение идеи в жизнь, когда охваченные ею люди, претворив её в жизнь дела, приходят к сознанию целостности результата, отвечает третьей ступени духа – его возвращению к себе, его примирению с собою /синтез/.

Это примирение противоречивых идей, порядка и свобода, с которым вместе дух поднялся на следующую ступень сознания.

Общество и государство, согласно философско-историческому воззрению Гегеля, есть одна из стадий саморазвития абсолютной идеи, именно та стадия, на которой эта идея реализует /проявляет/ себя объективно в правовых и нравственных нормах и отношениях, из коих созидается жизнь общественная и государственная. Основною юридическое установление, которым обуславливается для каждого индивидуума возможность проявить свою свободную личность, есть, по Гегелю, собственность. Основное нравственное установление, близко для всех прочих, есть брак, - семь. Государство не может существовать без семьи, и брак есть священный долг для индивидуума. Семья порождает семью, а из семьи вырастает гражданское общество. Но гражданское общество ещё не составляет государства. Наблюдение, что жизнь есть борьба и компромисс противоположностей превращается у Гегеля, идущего, как мы отметили, логическим путём, к заключению: жизнь потом составляет борьбу и компромисс, что она есть смена и примирение противоречивых мыслей. Без подобной смены нет движения идей, нет жизни, нет прогресса.

Гегель придаёт невероятное значение этому логическому приёму – способность нашего разума расчленять понятия, создаёт, как он говорит: «Изумительную, величайшую, правильнее сказать, неограниченную его /разума/ силу», - Для исторического истолкования здесь заключается, действительно, сильная и возвышенная формула: рождение свободы из деспотизма и обратно – деспотизма из свободы, терпимость из преследований и фанатизма, анорхии из нивелировки, всё это при диалектическом объяснения гегельской философии становилось возможным в историческом прошлом и получило научное оправдание.

Но я совершенно не мог понять и разделить воззрения Гегеля на государство, на его главу и на второстепенное значение общества.

В его «философии права» государственный союз прямо обоготворен. Все атрибуты абсолютной идеи перенесены на него. Государство объявлено подобием космоса, управляемого духом. Государство – неподвижная цель в себе. Всю цену, всё духовное существование своё личность получает от государства. Но государство ест абстракция, утверждает Гегель, до тех пор, пока оно не олицетворяется в монархе, носителя его могущества и той идеи, которую оно признано осуществлять. Глава государства – это государство, ставшее человеком.

Мне всегда казалось: если примирение двух противоположностей на некоторой середине можно видеть в процессе развития природы и в историческом процессе.

Если Гегельскую систему абсолютного идеализма признали возможным применять даже к социально-экономическим теориям, базирующимся на материализме, почему же этой системе нет места при построении общественно-политического идеала государства? Казалось бы, здесь он является ещё более уместным, если, конечно, признавать за обществом подобающее ему место и значение.

Я рассуждал так: все предначертания верховной власти или бюрократии, действующей её именем /тезис/ могут не совпадать с волей, чаяниями общества /народа/, так или иначе это выражающего /антитезис/, но они всегда могут быть примирены. Может быть найден средний, наиболее правильный путь решения наболевших вопросов, лишь бы народ пользовался правилами широкого самоуправления и его голос доходил бы до верхней власти.

Изучение новых явлений европейской жизни ясно показывало, что общество существует отдельно от государства, что оно может совпадать или не совпадать с ним, что оно именно первое, более глубокое, хотя и менее заметное, образование. Общество имеет жизнь отдельную от жизни государства и свои законы развития, определить и выяснить которые являются задачей науки об обществах – социологии.

Если государство в своей деятельности выдвигает требования, а также употребляет методы управления /тезис/, находящиеся в противоречии со стремлениями, чаяниями общества, или противоречащие требованиям его совести /антитезис/ то, при нормальной жизни государства, может быть найден средний путь разрешения вопроса /синтез/.

Таким образом, я полагал, что государство может эволюционировать и к нему может быть применена формула «без борьбы противоположностей нет жизни, нет прогресса». Государство, не считающееся с обществом, подобное Китаю, обречено на застой.

Я всегда считал, что власть это – святыня, которую носители её так и должны рассматривать, употребляя её принудительную силу только на благо народа, и что властью должны облекаться только лучшие люди, понимающие свою ответственность и способные действовать «не за страх, а за совесть».

Тезис: «всё для народа» я не отделял от тезиса «всё через народ», но будучи, как было видно из своего предшествовавшего сторонником демократизации местного самоуправления, я понимал демократию не в смысле власти толпы /охлократия/, власти преобладания количества над качеством /количество переходит в качество только в химии/.

Я был убеждённым сторонником так называемой органической теории, при чём не только разделяли некоторые взгляды Спенсера на общество как на своеобразный организм, но весь космос признавал /и признаю теперь/, единым существом, единым организмом, беспредельным, вследствие сферической формы, но не бесконечным. – Каждый организм состоит из живых клеточек, тесно связанных с организмом общей жизнью, но кроме того, клеточки имеют свою отдельную жизнь.

Проф. Самойлову, умершему лет 9 тому назад принадлежит честь открытия, что так называемая «мёртвая природа» /горные породы, камни и т.п./ состоят, как и живые организмы из клеточек, причём они имеют течение жизни и её конец. Таким образов в природе всё живое!

Между клеточками живого организма и общества, по моему есть нечто общее: благоприятные условия для жизнедеятельности отдельных клеточек отражаются на жизни всего организма. В общественных клеточках и в целом обществе могут происходить сознательные стройки, и перестройки под влиянием отдельных личностей может видоизменяться всё общество, может происходить воздействие одной культурной среды на другую.

С такими взглядами на политические и общественные вопросы я начал свою службу в министерстве финансов в 1898 году.

«Тёмной ночью в телеге пробираюсь из Брянска я. Всё о нём, всё о Гегеле, моя дума дворянская». 120 лет назад считалось, что монархия – отстой, а выборная демократия – прогресс. Сейчас ясно, что в деле госуправления это только разные мундиры бюрократии. Общество гораздо старше, лучше и ближе к человеку, чем государство, но общество не имеет сил и возможностей для решения глобальных проблем, к счастью. А.А.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

История всегда, везде и рядом

История всегда, везде и рядом