История всегда рядом. Главы 20-35

Глава 20-25

Часть 2. Глава 20. Вооружённое восстание в Москве. Восстание прибалтийских крестьян и беспорядки на Сибирской ж.д. Рев. движение в Польше, Финляндии и Грузии.

Мною было упомянуто, что с конца 1905 года в разных местах нашего отечества начали проходить движения, ясно показывающие, что недо­вольство и революционная волна охватили как отдельных лиц, так и об­щественные группы.

Но кроме изложенных выше фактов, надлежит отметить следующее: после возмущения матросов в Кронштадте, быстро подавленного в октябре 1905г. произошло восстание в черноморском флоте, возглавляемое лейтенантом Шмидтом. После подавления этого восстания лейтенант Шмидт и нескольку матросов были преданы суду и расстреляны. В конце ноября в Москве образовался совет рабочих депутатов, которому пришлось играть большую роль в последующих событиях, тогда как петер­бургский совет всё более терял своё значение. Этимвoспoльзовался С.Ю. Витте,распорядившийся 26 ноября арестовать председателя Совета рабочих депутатов Хрусталёва- Носаря, что не вызвало особого волнения среди рабочих. 3-го декабря был арестован весь совет, только что выпустивший обращение к народу о неплатеже налогов. В начале декабря московский совет решил объявить забастовку, а конфе­ренция партии большевиков признала своевременным начать вооружённое восстание, и всеобщая забастовка в Москве вылилась в вооружённое выступление рабочих.

В нескольких местах были сооружены баррикады. Особен­но сильно укреплены они были на Пресне около мебельной фабрики Шмидта, Московские войска (гренадерский корпус) были настолько ненадёжны, что генерал-губернатор Дубасов просил высылки войск из Петербурга и дру­гих городов.

Баррикады Пресни были взяты петербургскими войсками, с Л.Гв. Семёнов­ским полком во главе, при содействии артиллерии, выстрелами которой были разрушены здания фабрики Шмидта и несколько домов. Московское восстание начало ослабевать, после чего последовали карательные экс­педиции командира Семёновского полка ген. Мина и полковника Римана, разъезжавших со своими отрядами по линиям жел. дорог в пределах мо­сковского района и суровыми мерами прекратившие там революционные вы­ступления. Начало 1906 года ознаменовалось тяжкими событиями в Прибалтийском крае и на Дальнем Востоке. Начавшееся в декабре 1905 г. крестьянское движе­ние в Лифляндской, Эстляндской и, особенно, в Курляндской губ. приняло в январе 1906r. огромные размеры. Как известно, крестьяне Прибалтики были освобождены Александром 1 без земли и вынуждены были арендовать землю у местных помещиков или служить батраками. Немцы-помещики, счи­тавшие латышей низшей расой, подчёркивали это в своих взаимоотношени­ях, что вызывало у тех не только чувство обиды, но и ненависти. Восстав­шие крестьяне разоряли хозяйства и жгли усадьбы. Всего сожжено более 360 усадеб. Сгорело много старинных замков. Помещики бежали в Герма­нию, где у них были родственные связи(некоторые из них состояли в двойном подданстве).Движение крестьян было подавлено войсками, применявшими жестокие ме­ры. Были случаи, когда помещики и члены их семей поступали на службу в полицию, чтобы руководить действиями карательных отрядов. При усми­рении погибло около 10 тыс. человек. Не меньшую жестокость проявляли и крестъяне и батраки. Достаточно вспомнить зверскоеуничтожение ла­тышами отряда драгунов в г. Туккуте. Тяжёлая обстановка создалась и на дальнем Востоке. После заключения мира с Японией, оставалась демобилизованная армия. Здесь распропаган­дированной солдатской массе удалось вступить в связь с местными желез­нодорожными стачечными комитетами, в руках, коих с ноября 1905 г. фактически находился сибирский железнодорожный путь. Настроение сол­дат было революционное и они выраженно вышли из повиновения начальст­вующему составу, устраивали митинги, открыто угрожали восстанием и требовали отправления на родину, железнодорожные комитеты взяли в свои руки организацию возвращения демобилизуемых запасных, которые, выйдя из повиновения командному составу, по пути митинговали, грабили вокзалы и жилища, иногда совершали убийства, являя пример полной анархии. Но железнодорожные комитеты, составленные из пришлого про­летариата, совершенно чуждые зажиточному сибирскому крестьянскому на­селению, не могли вызвать местного движения, и, наоборот, вызывали враждебное к себе отношение. Этим и объясняется наблюдавшееся в не­которых местах Сибири сочувственное отношение к действиям карательных отрядов генералов Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, которые в короткое время водворили спокойствие по всей сибир­кой жел. дороге, жестоко расправляясь с революционерами. Русское революционное движение, казалось, нашло отклик и на наших западных окраинах. Оно пробудилось в губерниях царства Польского, здесь рабочее движение возникло ранее, чем в Европейской России, но это дви­жение приняло сразу характер национального с ясным стремлением до­биться в конце концов независимости Польши. Масса войск, сосредоточенных в царстве Польском и военное положение, там почти не отменявшееся, не давало возможности революционным парти­ям делать массовые выступлений и революционное движение стало выра­жаться преимущественно в террористических актах против представите­лей администрации, войск и полиции. Такой же характер носило револ., движение и в Финляндии, здесь, как известно, русское правительство с 1899 года постепенно стало умалять и отнимать у местных жителей дарованные им ранее политические права, уничтожило финские войска, и наконец, распространило на Финляндию действие общеимперского уставе о воинской повинности, стремясь к упразднению финляндской автономии и полному слиянию финляндских губерний с русскими.

Для проведения в жизнь намеченной русификации Финляндии туда был на­значен генерал-губернатором ген. Бобриков

Жители Финляндии увидели в распространении на них общего указа о во­инской повинности, покушение на автономию их страны и решили этому воспротивиться: на следующий год в призывные участки не явился ни один человек.

В ответ на пассивное сопротивление русское правительство ответило усилением русификации края: местный язык остался только в школе и в суде. Ответом на это были террористические акты. В 1904 году ген. Бо­бриков был убит. Было совершено ещё одно покушение на губернатора, но на этом дело и закончилось. Террористические акты, как мера борьбы за свои права, не соответствовали духу финляндцев. Зато рабочее движе­ние скоро перешло в политическую борьбу. В 1905 году образовались вооружённые отряды красной гвардии, получавшие оружие контрабандой из-за границы, морским путём. Назначенный на место Бобрикова кн. Оболенский (в 1902 году усмиряв­ший харьковских крестьян) убедил имп. Николая 11 пойти на уступки. Указом от октября 1905 г. восстанавливалась Финляндская автономия, но устарелый сословный сейм преобразовывался на демократических началах (путём всеобщего, тайного и равного голосования.). Красная гвардия продолжала существовать, но через год была разгромлена во время подавления Свеаборгского восстания при участии белой гвардии , организованной финляндской буржуазией, большая часть которой принад­лежала к шведской национальности. Таким образом, отмеченные революционные движения в царстве Польском и в Финляндии развивались совершенно независимо от движения в России, и вполедствии, как мы знаем, приняли характер открытой борьбы за со­хранение революцией буржуазного характера. Совсем иное следует сказать о революционных выступлениях в Закавказье. Здесь революционное движение, начавшееся в городе Баку с разноплемен­ным населением, перекинулось в Грузию, где нашло благоприятную почву для своего развития. Им были охвачены не только промышленные рабочие, но местами и крестьяне. Освобождённое в 1864 году от крепостной зависимости грузинское крестьянство получило ничтожного размера наделы и сохранило более чем где либо, своё зависимое положение от бывшего хозяина (в пользу коего крестьяне были обременены множеством натураль­ных повинностей).Чтобы иметь возможность существовать, они вынуждены были идти на заработки. Особенно много отлучалось из дому крестьян в Горийском уезде Кутаисской губ., занимавшихся самыми разнообразными профессиями, в приморских больших городах Кавказа и Средней Азии. Соприкасаясь с людьми разных национальностей и революционно настроен­ными пролетариями, приморских и промышленных городов, хорошо грамот­ные горийцы в значительном числе сделались членами соц- демократ. партии. Уже с 19ОЗ года революционные выступления в Горийском уезде принимают организованный характер, даже в деревнях. Так как в войсках Закавказья служило много грузин, то, несмотря на объ­явленное там военное положение, русской власти на первых порах было трудно сломить сопротивление горийцев , тем более, что местные помещи­ки, опасаясь за свою жизнь, сами вошли в сношения с восставшими кре­стьянами , согласившись значительно понизить арендную плату. Поэтому неудивительно, что в Горийском уезде народ вскоре прогнал или уничтожил всех чинов полиции и организовал на всём пространстве уезда революционное народное самоуправление и выборный суд. Только в декабре 1905 года, когда наместнику Кавказа были присланы ничем не свя­занные с Кавказом войска, пришла возможность подавить восстание. Распоряжавшийся усмирением горийцев ген. Алиханов был убит революционерами.

120 лет назад немцы уже относились к прибалтам как к низшей расе, а они всё ещё рвутся в Европу. Ну, не придурки ли? Перечисление убитых высших чиновников и генералов заставляет умилиться гуманности и долготерпению имперской администрации. Горийский уезд Кутаисской губернии как центр организованного самоуправления интересен ещё и как родина И.В. Сталина. А.А.

Часть 2. Глава 21. Политические партии и группировки в момент открытия Гос. Думы.

Таковы были события, происходившие на наших окраинах, в то время, когда в коренной России отдельные лица и общественные организации начали образовывать политические партии, группируя людей одинаковых воззрений. 12-гo октября 1905 г. окончательно сконструировалась партия народной свободы (конституционно - демократическая партия). Происходившее в Мо­скве общее собрание этой партии открылось программной речью проф. П.Н. Милюкова, из которой было видно, что члены партии "народной свободы" не разделяют взглядов соц.-демократов на необходимость учреждения в России демократической республики и обобществления орудий производства, тем не менее намерены быть с ними в контакте и действовать в согласии. При этом учредительный съезд к-д партии выразил полную соли­дарность с забастовочным движением рабочих. Партия народной свободы относилась враждебно ко всем партиям, стоящим правее её, и выразила полную готовность вступить в союз, если это будет целесообразно, даже с элементами противоправительственными. Это отсутствие прямоты в намечаемой деятельности к-д партии, неискрен­ность (члены её были в душе республиканцами, а открыто признавали не­обходимость сохранения монархии) стяжало в известных кругах прозви­ща кадетам «политических иезуитов». Таким образом, кадетская партия, являлась не только партией оппозици­онной правительству, но открыто стала на революционный путь, отличаясь от соц-демократов только тем, что не была открыто враждебна религии. Всё вышеуказанное заставило многих общественных деятелей, искренно желавших народной свободы, воздержаться отвступления в кадетскую партию, тем более, что они считали, что с изданием манифеста 17 ок­тября революция кончилась и наступила пора мирного строительства государственной жизни на новых началах. Следует сказать, что программа к-д. партии предусматривала при аграрной реформе, принудительное отчуждение части помещичь­их и частновладельческих земель за вознаграждение по справедливой оценке. Среди этих лиц особенно выделялись известный земский деятель, бывш. председатель московской губ. земской управы Дмитрий Николаевич Шипов и А.И. Гучков, разделявшие мнение о необходимости установления в России конституционного образа правления, но отрицательно относившиеся к агрессивному настроению земских конституционалистов. Этим лицам главным образом и принадлежали идея объединения тех чле­нов съездов, которые были недовольны направлением большинства. Сравнительно небольшая группа, выделившаяся из состава съезда зем­ских и городских деятелей, решила создать, в противовес партии кадетов ,новую партию «союз 17-го октября». Эта партия ставила главной целью осуществление в возможно скором времениобщественного строя на точном основании манифеста 17 октября, на началах конституционной монархии, прочного правового порядка и скорейшего созыва гос. думы. Воззвание «Союза» было подписано его учредителями: гр. Гейденом П.А., Д.Н. Шиповым, А.И Гучковым, М.Б.Красовским, М.А.Стаховичем, кн.П.С. Волконским, С.И. Четвериковым, Г.А. Крестовниковым, Н.А.Хомяковым, М.В. Родзянко, С.Н.Масловым и Н.И.Гучковым. Вместе с тем была опубликована программа, которой намерен был руководиться союз. Призыв «Союза», обращённый ко всем людям, желавшим мирного преобразования России ,нашёл отклик в сердцах многих общественных деятелей и состоявших на государственной службе лиц. В большинстве губернских и крупных городов были образованы отделы "Союза», в Москве же нахо­дился и действовал центральный комитет, председателем которого был избран Д.Н. Шипов, вскоре сложивший свои полномочия из-за разногла­сие с А.И.Гучковым. В дальнейшем в "Союз» влилась торгово-промышленная партия, сущест­вовавшая до него. А.И.Гучков, ставший во главе центрального комитета, увлёкся политической борьбой и невольно начал защищать интересы круп­ных промышленников, оправдывая иногда неконституционные действия пред­седателя сов. министров П.А.Столыпина по введению положения об усиленной охране и даже военно-полевых судов в целях добиться скорей­шего успокоения страны. Одобрение соединённым собранием центр, московского комитета и петер­бургского его отделения действий Гучкова , в коих не было найдено отступления от основной задачи «Союза» , вынудило проф. кн. Е.Н.Трубецкого, Д.Н.Шипова и Гр. Гейдена выйти из «Союза», получившего с лёгкой руки кн. Е.Н.Трубецкого прозвище «партии пропавшей грамоты». В январе 1906 г. состоялся первый съезд возникшей в 1902 г. при де­ятельном участии Гершуни и Бориса Савинкова, довольно многочисленной партии соц.-революционеров (в которой видную роль играли Мартов, Дан и др.) объединявшей радикально мыслящих людей, считавших, что революция должна быть внеклассовой, Партия соц-революционеров была очень активна, особенно популярна среди крестьян, и её члены решили включиться в кампанию по выборам в Гос. думу. Соц-демократы же, как из­вестно, в феврале 1906 г. высказались за бойкот гос. думы, чем и объясняется безучастное, на первых порах, отношение в выборам ча­сти рабочих.

Однако после Стокгольмского съезда соц-демократов и большевиков было решено изменить тактику и принять участие в выборах в гос. думу, с тем, чтобы образовать в ней соц-демократическую фракцию.

Надлежит упомянуть о сравнительно небольшой группе лиц прогрессивного направления в Петербурге, во многом разделявших взгляды кадетской партии, но сторонников сохранения в России монархического строя и желавших идти рука об руку с правительством для обновления нашей страны, не считая возможным стать на революционный путь и во многом не сочувствовавших партии "народной свободы».

Среди них были: профессора Посников А.С., Н.Д. Кузьмин-Караваев, К.К. Арсеньев, присяжный доверенный Д.В.Стасов (брат известного художест­венного критика) и другие общественные деятели и учёные. Эта группа сделала попытку образовать «Партию демократических реформ», но на учредительное собрание, на котором был и я с одним из моих друзей, явилось только 300 чел. Программа была одобрена собранием, но министерство вн. дел отказалось эту партию зарегистрировать, из-за её малочисленности. Эта «профессорская» партия позднее влилась в пар­тию "мирного обновления".

Из правых партий отмечу немногочисленную партию "правового порядка», которая хотела «согласовать несогласуемое» - за монархом сохранить неограниченную власть, в России -старый строй и в то же время установить в ней строгую законность и правовой порядок. В эту партию входи­ли главным образом чиновники и обыватели, никогда ранее не интересовавшиеся политикой. Во главе её стоял некто Половцев. Помню, что он пригласил меня через моего приятеля Карпова про­читать близкому ему кружку членов партии лекцию об ораторах западно­европейских парламентов, ознакомить с теми приёмами, которые они упо­требляют для достижения желательных результатов.

Правее партии "правового порядка" стояла партия врача А.М. Дубровина, носившая странное название "партии русского народа". Репутация Дубровина была очень плохая - орудовал он на деньги вдовы Полубояриновой и цели его партии были повернуть колесо истории обратно и тем упро­чить своё благосостояние. Не стесняясь средствами, Дубровин всячес­ки доказывал, что только он один и члены его партии истинные патриоты, истинные монархисты, любящие Россию, желающие ей блага, хотящие её спасти от "еврейского засилья» и "гнилого запада». Если они думали и говорили о величии России, то имели в виду только её внешнее могущество, а отнюдь не её внутреннее величие. Их девиз был «Россия должна быть для русских!». В Союз русского народа входили отставные военные из «ура-патриотов», мелкие чиновники, представители духовенства, торговцы, приказчики, церковные старосты и т.п.(иногда волостные старшины и писаря, а местами и настоящие подонки общества).Правление этой партии поддерживало связь с департаментом полиции, от которой получало субсидии. Вскоре после своего назначения на тост председателя сов. министров С.Ю. Витте получил сведения, что в департаменте полиции печатаются по­громные прокламации и сам направился в здание у Цепного моста. Там он действительно застал жандармского офицера Комиссарова печатаю­щим в спешном порядке на переносном печатном станке, отобранном при аресте у революционеров («бостонке») погромные прокламации, призываю­щие русских людей стать на защиту исконных русских начал и неограни­ченной власти императора, которой его хотят лишить "кадеты и евреи". В начале же прямо было сказано, что Витте потворствует евреям т.к. женат «на жидовке». Союз русского народа был очень активной партией, открыто выступавшей в борьбу с кадетами, с началами, возвещёнными манифестом 17 октября и с С.Ю. Витте, считая его главным виновником издания манифеста. Орга­ном этой партии был погромный журнал "Русское Знамя", редактором которого одно время был К.Глинка- Янчевский. Старые сотрудники "Нового Времени" знали Глинку-Янчевского работавшим в редакции этой газеты по внутренним вопросам, это был живой, образованный, хорошо сохранившийся брюнет, поляк по национальности, бывший когда то выдающимся офицером (ему, кажется, принадлежит мысль устрой­ства «полевых укреплённых лагерей»). Пo своим политическим убеждениям Глинка- Янчевский был крайне правым, и ему даже в «Новом Времени» было тесно. Этим я и объясняю то, что он стал во главе "Русского Знамени». «Союзом русского народа» были организованы убийства талантливых со­трудников газета «Русские Ведомости» - Герценштейна и Иолосса, членов кадетской партии, а также два неудачных покушения на жизнь С.Ю.Витте.

Интересно следующее: когда следователь петербургского окружного суда Александров с жаром принялся за выявление виновных, устроивших в пе­чи особняка С.Ю. Витте адскую машину, то его пыл вскоре умерили и дело было прекращено по высочайшему повелению. Витте не успокоился и написал бывшему тогда предc. сов. мин. и мин. вн. дел. П.А.Столыпину, объясняя, что покушение на его жизнь было организовано охранкой, и прося дать делу ход. На это письмо от Столыпина последовал сухой ответ, что дело прекращено по высоч. повелению. Вскоре после этого Столыпин, войдя в зал заседания гос. совета, подошел к Витте с протянутой ру­кой, но тот повернулся к нему спиной, премьер-министр обратился к императору разрешить вызвать Витте на дуэль, но в это время положение Столыпина начало колебаться и разрешения не последовало. Вскоре после основания "Союза русского народа" М. Пуришкевичем был образован немногочисленный «Союз Михаила Архангела» . Оба союза были в полном единомыслии в стремлении всячески дискредитировать Госу­дарственную думу. По своей идеологии эти партиистремились охранять своеобразно пони­маемые ими «исконно русские начала», социальную неподвижность Рос­сии, а также узконациональную внутреннюю политику, и демократически­ми были только по своему составу. Таковы были у нас политические группировки к моменту открытия Госу­дарственной думы.

Часть 2. Глава 22. Опасность многопартийного парламентаризма. Опубликование Свода Основных законов. Открытие 1-ой Гос. Думы. Не могу сказать, чтобы меня восхищало такое обилие политических партий, объявившихся в России. Ещё так недавно ни одна политическая партия не могла у нас легально существовать, а теперь открыто действо­вали более десяти партий, хотя они не все были зарегистрированы министерством вн. дел, и из них четыре были революционными. И это в государстве, где народ, принадлежавший к разным национальностям, был неграмотным, где лишь недавно пробудилась политическая мысль, где сравнительно немного было людей, способных понимать важнейшие вопросы внутренней жизни России во всей их широте и разрешать их в государственном масштабе (имея в виду благо всего народа и отрешившись от узко-классовых или сословных интересов или интересов «своей колокольни».

Как манифест 17 октября, так и опубликованное 20-го февраля 1906 г. положение о государственной думе, не оставляли сомнения в том, что император Николай 11 добровольно решил ограничить свою власть в области законодательной. Актом 17-го октября он вводил в России умеренно-конституционную форму правления, весьма схожую с прусским государственным устройством, предоставляя новому общественному строю развиваться и совершенствоваться по мере укрепления новых правовых начал, правильного взаимопонимания между властью и народными пред­ставителями.

Делая уступки революции 1905 г.; имп. Николай 11 находился в гораздо более почётном положении, чем когда то английский король Иоанн Без­земельный , вынужденный в Рунимерской долине подписать "Великую хартию Вольности", уступив силе.

Несмотря на свое прогрессивное направление, я не был поклонником пар­ламентаризма с его борьбой партий, обязательным избранием министров из состава партии, стоящей у власти, и с их ответственностью перед палатой депутатов и потому искренно приветствовал новый государст­венный строй в России. Пример Франции, сравнительно недавно установившей у себя парламентар­ный строй, делал для меня ясным, какое зло приносят многочисленные партии, из которых каждая считает, что она одна обладает теми сред­ствами, которыми можно сделать народ счастливым.

В Англии, этой родине парламентаризма, вреда от существования партий не наблюдалось, так как там издавна за власть боролись лишь две пар­тии- либералы и консерваторы (виги и тори), причём последняя пар­тия не была ретроградной, не отрицала прогресса, но стремилась к по­степенному движению вперёд без резких скачков и с сохра­нением уважения к традициям прошлого. При этом англичане, привыкшие к парламентаризму в течение многих веков и более хладнокровные, чем французы, обсудив все стороны вопроса, часто находили возможность ком­промиссного решения} почему выражение недоверия министрам в Англии было явлением гораздо более редким, чем во Франции. (Лишь недавно в Англии возникла третья партия «лейбористы»). Партии возникли во Франции после реставрации Бурбонов в 1815 году, после октроированной королём Людовиком 18-ым конституции среди возвратившихся эмигрантов и при дворе началось движение против народных прав и конституционных гарантий, что вылилось в борьбу избирательного пpaвa с правом наследственным - власти собрание -с властью короля, закона-с «указами». С этого времени и начинается борьба политических партий во Франции. Об этих партиях истину, сказал известный французский государственный деятель Жюль Симон: «Партии создают свой символ веры и своё предание, которые они обязы­вают принимать со всей суровостью правоверной церкви». Став у власти, партии, как это можно было наблюдать во Франции, оказа­лись способными не только навязывать народу, опираясь на реальные силы, свои доктрины и взгляды, но и управлять государством, преследовать своекорыстные цели, не гнушаясь при этом даже преступлением. Никогда еще высшие классы во Франции не падали так низко в нравст­венном отношении как перед началом революции 1848 года, что дало право Мишле сказать, когда он открыл свои лекции, что все совершившиеся в истёкшем году в палате депутатов скандалы являют­ся "нравственным Ватерлоо".

Показателем этого может служить Панамский процесс, показавший до какой степени коррупции могут доходить случайные люди, вознесённые на высоту господствующей партией, облечённые властью. Процесс Дрейфуса во Франции тоже служит примером того, как можно при­носить в жертву партийным целям и интересам элементарные требования правды и справедливости.

Как видно из всего вышесказанного, я всегда был сторонником "мелкой земской единицы" и развития в России демократических учрежде­ний, но народ я не отожествлял с толпою и демократию не смешивал с охлократией, т.е. господством толпы. Я разделял взгляды лиц, полагав­ших, что политическое значение демократии должно быть совсем другое: господство избранных лучших, честнейших, талантливейших людей не име­ет ничего общего с властью толпы, т.е. с преобладанием количества. Политический смысл демократии заключается именно в торжестве качества над количеством, т.к. она признаёт преимущество за неоспоримыми лич­ными достоинствами. Правы те люди, которые говорят, что не будь этой основы демократического строя, он не заслуживал бы такой упорной, ве­ковой борьбы, какую выдерживал Запад по пути к нему. Мало того, пример Франции показывает, что стоящая у власти партия, производя давление на суд ,всегда имеет возможность задушить свободу печати и, следовательно, помешать раскрытию преступной деятельности поставленной ею администрации.

А.С.Суворин в своём дневнике приводит пример такого бессилия свободной по закону печати во Франции: в начале 90-ых годов прошлого века, один французский журналист обличил стоявшего тогда у власти Бойо и был за это присуждён к уплате штрафа в 20 тыс. франков и к тюремному заключению. Не приходится и говорить о той министерской чехарде, которая наблюдалась во Франции после утверждения в ней парламентарного строя, когда министры, получив недоверие палаты депутатов, так быстро сменялись, что не успевали ознакомиться с порученным им делом. Если всё это наблюдалось в гораздо более культурной стране, чем Россия, то какие могли быть гарантии, что и у нас не произойдут подобные явления. В марте 1906 г. состоялись выборы в Государственную думу, причем большая часть голосов высказалась за констит-демокр, партию, которая 3-го апреля созвала съезд своих членов и свою победу на выборах озна­меновала тем, что начала в Париже агитацию против предоставления Рос­сии займа. Импер. Николай 11, особенно невзлюбивший Витте после подписания манифеста 17-го октября, находя, что тот вовлёк его «в невыгодную сделку», неожиданно для всех, и особенно для самого Витте, уволил его 22 -го апреля, за несколько дней до открытия гос. думы, от должности предсе­дателя совета министров.

Не помогло Витте и то, что, учитывая усилившееся влияние на императо­ра союза русского народа и объединённого дворянства, он, по выраже­нию кн. Святополк-Мирского, «вилял», внушая государю, что, несмотря на манифест, власть его остается неограниченной, что он может в любой момент взять данные обещания обратно . В январе 1906 г. Витте прямо высказал эту мысль нескольким солидным лицам, о чём появилась замет­ка в «Новом Времены», что было очень знаменательным. Редакция «Нового Времени», где я давно уже ничего не помещал, вскоре после издания манифеста 17 октября собрала всех сотрудников на совещание для разрешения вопроса, какого направления должна держаться газета - выжидательного , т.е. смотреть на манифест, как на обещания, данные императором и его не связывающие, или признать, что отныне Россия - конституционная монархия. Председательствовал А.С.Суворин. Возникли прения и разноголосица, т.к. большинство из сотрудни­ков не было достаточно знакомо с государственным правом, чтобы понять, что манифест 17 октября является ничем иным, как конституционной гра­мотой, октроированной императором хартией, которая должна быть приня­та народом с благодарностью и без всяких кривотолков и сомнений в не­рушимости царского слова. Высказавшись в этом смысле, я выразил мнение, что единственный достойный для газеты путь - бросить выжидательную по­литику и признать, что Россия отныне конституционная монархия. На меня обрушился известный музыкальный критик М. Иванов. Он начал с того, что я -не настоящий публицист, т.к. не живу на литературный труд, как большинство сотрудников, поэтому я не заинтересован в судьбе газеты. Далее он заметил «как бы чего не вышло», если «Новое Время» - газета умеренная и лояльная, начнёт проводить мысль, что теперь у нас кон­ституция и свобода, поэтому он рекомендует действовать в зависимости от того, как развернутся события .Это мнение было принято большинством сотрудников. В тот же лень я написал письмо, в котором просил А.С. Суворина не считать меня в числе своих сотрудников. (Таким образом пожелание Н.В.Гессена осуществилось).

Вместо С.Ю.Витте председателем сов. министров стал старый бюрократ Горемыкин. Назначение это, конечно. было большой ошибкой и никого не могло удовле­творить. Принимая в конце 1905г. депутацию от Союза Русского народа имп. Николай 11 , на просьбу сохранить незыблемой неограниченную власть отвечал, что «самодержавие его останется каким было встарь, и что ско­ро будут изданы основные законы империи, где всё будет установлено». 23 апреля, действительно, были изданы в порядке верховного управления основные законы, в которых император именовался по прежнему самодержав­ным, но слово «неограниченный», следовавшее вслед за этим в прежнем издании тома свода законов, было опущено, т.к. монарх ограничил свою власть, разделяя её, согласно с манифестом 17 октября, с народными представителями. В Готском альманахе, в заметке о России указывалось, что у нас была установлена "самодержавная конституционная форма правления». На другой день последовало издание в том же порядке "положение о гос. совете" причём никаких изменений в структуре его не произошло. Он сохранил прежнее деление на департаменты, сохранил некоторые судебные фун­кции и другие присущие ему права в области финансово-экономической, но общее число его членов было пополнено членами по избранию дворян­ства, земства, академии наук, а также высшего духовенства. При этом сохранялся порядок, по коему каждый год должен был публико­ваться список членов гос. совета по назначению, призывавшихся к не­сению обязанностей в департаментах и в общем собрании. Лица, не попавшие в этот список, участия в деятельности госсовета не принимали и были лишь его "титулярными членами». При таких условиях всегда являлось возможным устранять тех членов, по назначению, которые проявят известную независимость (или окажутся очень прогрессивного направления), что и случилось с двумя членами гос,совета по назначению, не попавшими в список в сессию 1907 г.

Таким образом, наш госсовет по характеру деятельности и по правам лишь

несколько напоминал верхние палаты западно-европейских государств. Этo было своеобразное, искусственно - слепленное установление, в кото­ром главную роль должны были играть «в приказах поседелые» бюрократы (за редкими исключениями), не привыкшие и не способные реалистично мыслить и более всего боявшиеся разойтись во взглядах с верховной властью, и разного направления люди, избранные от дворянства, земства, духовенства и научных учреждений, ничем между собой не связанные и никогда вместе не работавшие. По своей структуре и личному составу гос. совет не мог иметь, как верх­ние палаты Западной Европы. характера и значения учреждения, сдерживавшего и умеряющего порывы и центростремительные действия гос. думы, но, зато с большим успехом мог служить тормозом для всех демократичес­ких начинаний- и помехой для развития правильного взаимопонимания между народными представителями и властью. Утверждение "положения о гоо. совете* и "основных законах" без уча­стия в обсуждении их гос думой, было явным нарушением положений ма­нифеста 17 октября.

В новом издании "основных законов" империи (свод законов, том 5) между прочим были сохранены положения, определявшие отношение верховной власти к православной церкви, считавшейся по закону господствовавшей, но сведённой реформой Петра 1 к простому ведомству православного ис­поведания, управляемому "добрым офицером" - обер-прокурором Синода. Интересно, что в новом издании сохранились и следующие указания утверждённые имп. Павлом 1: «В православной церкви самодержавная импе­раторская власть действует через святейший синод ею учреждённый, и что в сём смысле император именуется главой церкви».

Таким образом в православной церкви всё осталось по старому и еписко­пы продолжали приносить присягу, установленную регламентом Петра 1 в том, что в церковных делах они признают «крайним судьёй всероссийского монарха, государя нашего всемилостивейшего». Как известно, митрополит ростовский Арсений при императрице Екатерине 11 имел смелость возвысить в заседании синода свой голос против такой присяги, могущей связать совесть епископа признанием главой церкви не Христа, а императрицу, за это он был заточён в равелин Ревельской крепости под именем «враля Ивашки», где он и скончался.

На 27-ое апреля было назначено торжественное открытие государственной думы, которое должно было происходить в Зимнем дворце, в присутствии царской фамилии, министров, членов гос. совета, сенаторов, придворных чинов и дипломатического корпуса, а в газетах было напечатано, что лица, желающие быть в это время близ Зимнего дворца, могут получить для этого билеты в тех полицейских участках, где они прописаны. Моё настроение было таково, что, естественно, хотелось в день открытия гос. думы быть с народом, чтобы разделить с ним радость наступления часа, когда должно пасть средостенье, разделявшее монарха от его поддан­ных. Я отправился к приставу участка, в пределах которого я проживал. Принял он меня весьма любезно, но на мою просьбу о выдаче пропуска, он, несколько смущённый, уклончиво ответил, что у него все билеты уже разо­браны и посоветовал обратиться непосредственно к полицмейстеру от­дела. Я отправился к последнему, но результат был тот же. Было ясно, что выдача пропусков к Зимнему дворцу всячески тормозится и что ни­какого народа я там не увижу. Я решил, тем не менее, сходить к своему знакомому В.И.Сосновскому, пом, петербургского градоначальника и рассказал ему всё, что произошло при попытке получить пропуск. Через пять минут билет был у меня в руках. На другой день, задолго до времени открытия гос. думы, я отправился че­рез летний сад на набережную Невы. Меня поразило, что на набережной и на тротуарах близ дворцов не было ни одного человека. Виднелись только полицейские посты. Я шёл по набережной буквально один, причём городовые, стоявшие вдоль парапета набережной, по мере моего прибли­жения к.Зимнему дворцу, поминутно требовали предъявления пропуска. Когда я поравнялся с Мраморным дворцом, из его двора вышла группа двор­ников, человек в 200, сопровождаемая околоточным надзирателем и напра­вилась к Зимнему дворцу. Я не терял её из виду и вскоре увидел как её выстроили по обе стороны салтыковского подъезда Зимнего дворца. Когда я подошёл к Зимнему дворцу, полицейский полковник, ознакомившись с моим пропуском, сказал, что я могу остаться на набережной против дворца, остальную немногочисленную публику он оттеснил к решётке Александровского сада. Кроме меня на набережной стояло человек 15. Было жаркое апрельское утро, солнце палило немилосердно. К дворцу постепенно подходили и подъезжали члены гос думы и совета и приглашённые на торжество лица. В ожидании приезда императора, я сел на парапет набережной близ пристани, к которой должна была подойти императорская яхта. Моему примеру последовала стоявшая со мною рядом молодая дама и ещё несколько чело­век. В этот момент к нам подошёл сопровождаемый околоточным надзира­телем фотограф и направил на нашу группу объектив своего аппарата. Чepeз несколько дней в иллюстрированном прибавлении к московской га­зете «Русское Слово» -«Искре» появились наши изображения с поясне­нием : «На набережной Невы в ожидании приезда государя императора на открытие гос. Думы». Мы изображали народ.

В точно назначенное время к пристани подошла яхта "Стрела", откуда вышел государь с великими князьями и свитой и пешком направился во дворец, где и состоялась торжественная церемония открытия первой гос. Думы .России. До нас доносились громкие крики "ура!" раздававшиеся во дворце.

Настроение у меня было приподнятое и мне представлялась в радужных цветах будущая деятельность народных представителей. Верилось, что будет избран истинный путь прогресса, законности и порядка. Когда император вышел из зимнего дворца и отбыл на яхте в Петергоф, к пристани был подан большой пассажирский пароход, на котором должны были проследовать по Неве к Таврическому дворцу народные представи­тели, среди которых я увидел нескольких земляков и знакомых. Все они мне показались весёлыми и оживлёнными, и были встречены громким «ура» людей, сбежавшихся от Александровского сада. Такое же "ура" неслось из запруженного народом биржевого сквера, с набережной малой Невы и с петербургской стороны. Мужчины махали шапками, женщины- платками, на пути парохода народ тепло приветствовал своих представителей. Дальнейшее показало, как мои надежды не оправдались и как много мне пришлось пережить разочарований!

Отделить демократию от охлократии никак не удаётся до сих пор, ибо «выбирают не лучших, а похожих». Вся эта суета политологов с классификацией сортов и оттенков говна и попытка убедить электорат, что данный сорт самый качественный не кончится до тех пор, пока не будут восстановлены элементарные социальные цензы для избирателей. Сейчас они чисто биологические. На мой взгляд избирателями могут быть граждане, имеющие налоговую историю не менее 5 лет. А право быть избранным нужно обусловить налоговой историей не менее 10 лет и только для лиц, состоящих в законном браке. А.А.

Часть 2. Глава 23. На ревизиях в царстве Польском. Беловежская Пуща. Военное положение в Варшаве. А.А. Манжос.

В апреле 1906 г. директор департамента окладных сборов утвердил предложение ревизоров о необходимости обревизовать рад казенных палат и подведомственных им чинов податной инспекции и сделал доклад министру финансов, кого из ревизоров и в какую из намеченных губерний надлежит командировать. Мне было назначено обревизовать вторые отделения Гродненской, Варшавской и Калишской казённых палат и подчинённых им податных инспекторов.

Во главе Варшавской казённой палаты стоял тогда Алексей Александрович Манжос, человек лет шестидесяти, но очень хорошо сохранившийся. Он окончил курс Александровского лицея, имел звание камергера, и получил такой сравнительно высокий пост в губернской администрации благодаря связям.

Он был, между прочим, в дружеских связях с пользовавшимся известным влиянием при имп. Александре Ш. кн. Р.П. Мещерским, издателем «Гражданина». Манжос был человек неделовой и производил впечатление сноба. Он был всегда корректен и приветлив, но с нужными ему людьми эта приветливость иногда переходила в ухаживание. Манжос был мастер устанавливать отношения с сильными мира сего, чему немало способствовало то, что он окончил курс лицея и был членом «английского клуба» в Петербурге. Манжос был всегда элегантно одет, любил широкую жизнь, теплую компанию и брал от жизни всё что мог для своего удовольствия.Такая жизнь требовала средств, а их у Манжоса, кроме приличного содержания, не было. Когда я заведовал назначениями податной инспекции империи и был для управляющих казёнными палатами очень нужным человеком, Манжос оказывал мне знаки исключительного внимания. Узнав о моем назначении ревизовать казённую палату Варшавской губ., А.А.Манжос прислал мне любезное письмо, в котором выражал удовольствие, что я буду ревизовать подведомственных ему лиц и приглашал меня остановиться в здании казённой палаты, где имеется комната для приезжающих по делам службы. Поблагодарив за приглашение, я всё же от него отказался, считая, что это может меня до известней степени связать. В ответ я получил второе письмо, в котором сообщалось, что предлагаемая мне комната не у неге в квартире, а в казённой палате ,что в ней останавливались и министр финансов и директор департамента гос. казначействами что он, Манжос, будет считать для себя личной обидой и т.д. Мне очень не понравилась такая настойчивость и, зная, что Манжос не принадлежит к числу управляющих каз.палатами , состоящими на хорошем счету, я решил просить Н.Н.Покровского назначить для ревизии в Вар­шаву вместо меня более опытное лицо. «У меня же это будет первая и очень сложная ревизия» -говорил я. Н.Н.Покровский нашёл мои опасения неосновательными, и мне пришлось подчиниться.

Во главе Гродненской казённой палаты, с которой я начал свою ревизию, стоял дедовой и прекрасный человек Александр Васильевич Ласточкин, мой товарищ по университету, недавно назначенный на это место. Приехав в Гродно в конце мая, я уже на первых шагах ревизии убедился, что А.В. Ласточкин-выдающийся руководитель. Состав служащих был очень хорошо подобран и податная инспекция заслуживала только похвалы. Я провёл в Гродненской губ. больше месяца и эти поездки доставили мне большое удовольствие- прекрасный климат, живописная местность. Особенно мне понравился г. Слоним и его окрестности. Проревизовав податных инспекторов г. Белостока и его уезда, я посвятил некоторое время посещению местных фабрик , желая ознакомиться с техникой Дархота, плюша и известных белостоцких плотных одеял. Когда мы обходили с податным инспектором г. Белостока торговые и промышленные заведения, чтобы убедиться в правильности их обложения, он показал мне тот дом, с балкона которого, по его словам, был сделан провокационный выстрел по проходившей по улице процессии в день католического праздника «Божьего Тела», что вызвало белостококий еврейский погром.

Попутно я осмотрел императорский охотничий дворец в Беловежской Пуще (самую пущу и зверинец при ней, видел зубров, лосей, диких коз и ланей на свободе). Дворец – двухэтажный в норвежском стиле с двумя башнями по бокам. На одной из них флагшток, на другой-шпиль, на котором в горизонтальном положении укреплено колесо. На этом колесе свил себе гнездо аист. Обстановка во дворце очень простая. Посередине- громадная комната в два света- столовая Над дверью и в простенках помещены трофеи императорских охот -препарированные головы убитых зверей.

Я проехал всю пущу насквозь на автомобиле по дороге в г.Бельск и мог видеть всё необъятное пространство этого массива векового леса, который берегли ещё польские короли и в котором только и сохранились в диком состоянии зубры. Все зубры были на счету, и убивать их можно было только во время императорских охот и то с особого разрешения самого царя. Некоторые отдельные деревья лиственных пород - дубы, каштаны, грабы- поражали своей толщиной, но было видно (или мне так показалось при быстрой езде), что беловежская пуща не везде эксплуа­тировалась выборочным путём рубки спелых и переспелых деревьев и делянками со сплошной на них вырубкой деревьев при оставлении лишь семенников. Беловежская пуща занимала площадь почти двух уездов. Интересно заметить, что крестьянам селений, окружавших пущу, было запрещено иметь охотничьи ружья в интересах сохранения зверей и дичи. (Заметка А.А.Сиверса хорошо знавшего дела Беловежской Пущи: : Мужички, поверьте, в накладе не были. Браконьеры были!») Для продовольствия зубров зимой заготовляли стога сена на окраинах и внутри десной дачи, но зубры иногда делали набеги на ближайшие селения и уничтожали запасы сена. Претензии обычно оставлялись уездными инстанциями без последствий, т.к. зубры считались дикими животными и не имели хозяина.

Окончив ревизию в Гродненской губ.в середине июня я отправился в Варшаву. Из газет и сообщений лиц, щриезжавших из Варшавы, я знал, что местной организацией еврейской партии «Бунд» там в это время осуществлялся индивидуальный террор и что ещё недавно было совершено неудавшееся покушение на варшавского генерал-губернатора Скалона. То, что я увидел, прибыв в Варшаву, превзошло мои ожидания. Поезд прибыл утром и, когда я ехал на извозчике по Рыморской улице, где находилось здание казённой палаты, мимо государственного банка, то увидел окровавленных труп еврея, лежащий против будки часового у входа в банк. Как мне пояснили, этот еврей вступил с часовым в какие то пререкания и затем, пытался отнять у него винтовку. Тогда солдат пронзил его штыком. Городовые, попадавшиеся мне по пути, имели вид обречённых. Они стояли на своих постах или прохаживались по улице, имея двух солдат с заряженными винтовками по бокам. Городовые храбрились, но их лица выдавали их душевное состояние. Город был на военном положении и к вечеру жизнь замирала. В 10 часов вечера на улицах уже никого не было, кроме патрулей солдат и чинов полиции. Постоянно раздавались выстрелы: это были покушения на городовых и солдат, или же выстрелы солдат, охранявших городовых.

А.А.Манжос принял меня чрезвычайно любезно. Он занимал казенную квартиру при палате, помещавшейся в прекрасном стиля ампир, бывшем дворце польского министра финансов, упразднённого после восстания 1863 г. Отведённая мне удобная комната оказалась, действительно, в помещении казённой палаты, рядом со служебным кабинетом управляющего, так что я мог возвращаться домой, когда мне желательно, не беспокоя А.А.Манжоса и его семью. В Варшаве жила в то время вдова моего дяди Владимира Викентьевича Ровинского со своей племянницей В.П. Поржецкой, служившей начальницей женской гимназии. Мы были с ней почти что ровесники и учились одновременно в средних учебных заведениях в Смоленске, часто виделись, и между нами с юных лет установились дружеские отношения. С детства я также любил свою тётку, прекрасную, умную женщину. Обе они приняли меня очень сердечно и я часто отдыхал в этой семье после больших трудов, с которыми было сопряжено моё поручение.

К ревизии я приступил немедленно по приезде. Мне сразу бросилось в глаза видимое канцелярское благополучие в казённой палате: бумаги исполнялись быстро, даже черновые бумаги (отпуски) были чисто переписаны, одним словом «бумажная машина» работала хорошо и отчётливо. Но совсем не виделось руководства со стороны управляющего каз. палатой деятельностью податных инспекторов, которые никогда не проверялись на месте. Мне было ясно, что живое налоговое дело, от правильной постановки которого зависел наш бюджет, было взято в Варшаве в тиски бумажного делопроизводства. Это вполне подтвердилось, когда я приступил к ревизии деятельности податных инспекторов. Почти все они работали спустя рукава, но в отдельных случаях я натолкнулся на такие дефекты их деятельности, которые ясно свидетельствовали о сознательном мирволении торговцам и промышленникам, а также об обдуманно-неправильном исчислении чистой доходности недвижимых имуществ, с которым я встретился в двух податных участках. Один же из податных инспекторов, порядочный и честный человек, так пил запоем, что его жена, чтобы спасти положение (у них было несколько человек детей) изучила налоговое дело и несла обязанности письмоводителя у своего мужа. Часто, когда он был в невменяемом состоянии, она составляла за него бумаги, срочные донесения и т.п., так, что с внешней стороны казалось в податном участке всё обстоит благополучно. Собранные мною материалы с несомненной очевидностью свидетельствовали о злоупотреблениях нескольких податных инспекторов своим служебным положением в интересах торговцев и домовладельцев, несомненно с корыстной целью.

Особенно отличался своей беззастенчивостью податной инспектор Феоктистов, бывший сельский учитель, окончивший только учительскую семинарию.

Ревизия деятельности податных инспекторов по обложению основным промысловым налогом торговых и промышленных заведений дала возможность ещё легче обнаружить злоупотребления или полную бездеятельность с их стороны. В одном участке владелец магазина, торговавший посудой и изделиями из стекла, прямо заявил мне, что податной инспектор по видимому, вымогал у него взятку, требуя от него выборки свидетельства заведомо завышенного разряда.

Были и всякого рода другие нарушения торговцами положения о гос. промысловом налоге, оставляемые податными инспекторами без внимания. Я не посвящал А.А.Манжоса в ход ревизией, он ни разу не задал мне вопроса о ходе моих занятий. Но когда я окончил ревизию последнего податного инспектора Бржеского, он меня спросил, как я нашёл его деятельность. Я ответил: «На участке Бржеского у Вас, Алексей Алек­сандрович, очень неблагополучно. Я скажу одно для характеристики этого инспектора-сегодня я обошёл с ним самую торговую улицу Варшавы- Маршалковскую- где более 100 магазинов, и ни одно из этих торговых предприятий не было обложено правильно». Манжос нахмурился и с недовольным видом скороговоркой проговорил: «Я не понимаю сущности Вашего замечания. Ревизия торговых заведений производится по моим распоряжениям неукоснительно. Каким образом могут быть такие нарушения?». «Я вовсе не делаю Вам замечания, А.А., я только отвечаю на Ваш вопрос»- был мой ответ. Из этой беседы Манжос мог ясно увидеть, что результаты моей ревизии далеко не утешительны и что моя ревизия далеко не поверхностная. Мы простились довольно сухо и я поехал ревизовать уездные участки, где всё оказалось сравнительно благополучно, а затем, для той же цели в Калишскую губ. Калиш, небольшой город с населением в 20 тыс. чел. содержался очень чисто. В нём был театр, где шла польская оперетта и прекрасный парк, устроенный губернатором Дороганом, площадью в несколько гектаров. Парк был так хорош и содержался в таком порядке, что он украсил бы любой столичный город. Как во 2-ом отделении, так и в податной инспекции Калишской казённой палаты, всё оказалось более или менее в порядке, и я в середине сентября возвратился в Петербург Мне ещё придётся вернуться к изложению результатов моей ревизии, теперь же несколько отклонюсь в сторону, чтобы поделиться моими впечатлениями от жизни в Варшаве и в царстве Польском.

Какое неторопливое время! Ревизовать месяцами, посещая заповедники и общаясь с родственниками! Какое странное военное положение с выстрелами в полицейских! Кстати, самое время вернуть Белосток белорусам, обменяв его на Львов. А.А.

Часть 2. Глава 24.Жизнь в Варшаве в 1906 г. Террор «Бундовцев». Историч. Обзор отношений русского и польского населения. Восстание 1863 г. Экономический расцвет польских губ.

Почтн вся торговля в Варшаве была в руках евреев. Они или торговали или занимались ремёслами, меньшинство имело промышленные предприятия. В Варшаве сохранилось бывшее еврейское «гетто» -Налевки - улица с прилегающими переулками, густо населённая одними только евреями, примыкающая к «старому городу», древнейшей части Варшавы. Прикреп­лённые чертой оседлости, не имея возможности переселяться в другие губернии империи „евреи были обречены на полуголодное существование. Большинство из них были пролетариями в полном смысле слова. Даже мелкие торговцы, хотя и занимались коммерцией, торговали на ссуженные им капиталы, не могли расширить своей торговли потому, что жи­ли среди таких же бедняков, как и они сами. Я видел среди еврейского населения такую нищету, о которой жители центральной России не имеют никакого понятия. Никогда не забуду, как, обходя в Налевках жалкие лавчонки, принадлежавшие евреям для проверки правильности их обложе­ния, я зашёл в одну из таких лавчонок, представлявшую собою узкую, длинную щель. Окон в ней не было и она освещалась через стёкла, вставленные в верхнюю часть входной двери. Она разделялась на две части грязной ситцевой занавеской. Лавка занимала меньшую часть по­мещения. В этой лавке было 2-3 полки, на которых лежало на несколько десятков рублей товару, подобие стойки и две табуретки. В тёмном по­мещении за занавеской, которая отдёргивалась только после прекраще­ния торговли, ютилась вся семья, состоявшая из хозяина, его жены и шести детей. Там все они спали, готовили пищу, там сидели, бегали и ползали по полу в полутемноте маленькие дети. Во время моей беседы с хозяином предприятия, занавеска отдёрнулась и из этого логовища вышла его дочь, худенькая, измождённая гимназистка лет 14-ти в фор­менном платье, села на табуретку и стала готовить уроки. Из-за зана­вески протянулась рука матери, передававшая только что вернувшейся из гимназии девочке её завтрак. Он состоял из куска чёрного хлеба, намазанного селёдочным рассолом. Как теперь вижу эту картину нищеты и прекрасные грустные глаза бледного подростка, утолявшего свой голод таким скудным завтраком! Быт и нравы в Налевках были своеобразны, вся жизнь происходила вне дома: сидевшие у окон женщины перекликались через улицу. Через переулки были протянуты верёвки на которых сушилось бельё. Помои и всякого рода жидкостивыливались прямо на улицу, в желоба, идущие вдоль тротуаров, и всё это выносилось в Вислу дождём. В праздничные дни и после занятий я знакомился с городом и осмотрел всё, что было интересного в Варшаве, которая во многом напо­минает Вену. Та же окраска домов, те же широкие тротуары, то же обилие кафе и кондитерских (цукерен), та же оживлённая уличная жизнь. По окончании занятий все жители устремляются на улицу, в парки и сады. Цукерни всегда переполнены, оттуда слышны звуки неболь­ших оркестров и весёлые голоса посетителей. Но теперь, ввиду военного положения, с наступлением темноты, веселье в Варшаве кончалось и улицы пустели. Мне иногда случалось возвращаться домой после 10 –ти часов, и я был единственным прохожим, который осмеливался ходить в эти часы по городу. Неоднократно меня обыскивали солдатские патрули после окрика: «Руки вверх!» и каждый раз извинялись «за беспокой­ство». Однажды я поехал с знакомыми осматривать дворец и парк в Вилянове (загородная резиденция польских королей). Мы там долго пробыли и возвращались, когда было темно. Когда мы проходили вбли­зи костёла св. Стефана, из -за угла улицы вынырнула группа людей и крикнула нам поднять руки, чему мы немедленно подчинились. Нас было трое, их-пять солдат. Они обыскали нас снизу доверху и нача­ли снимать с нас шляпы. Унтер-офицер объяснил потом, что в по­следнее время было несколько случаев, когда при обыске на улице « бундистов» у них не находили оружия, а едва солдаты отходили, они снимали шляпы и стреляли в солдат из спрятанных под шляпами револьверов. Каждый вечер, находясь в казённой палате, я слышал стрельбу то в одной, то в другой части города и почти каждый раз были жертвы. Однажды произошёл такой случай: по Маршалковской улице проезжал учитель гимназии или городского учили­ща, вёзший своего сына для определения в гимназию. Вдруг мальчик заметил, что отец как- то опускается вниз и падает: он был убит пу­лей стрелявшего в солдат бундиста. А вот другой случай: я иногда делал покупки в прекрасной кондитерской, находившейся в узком переулке около театра, прихожу однажды туда и вижу, что окна разбиты и на стенах заметны следы пуль. Вхожу в кондитерскую и встречаю бледных, перепуганных продавщиц, которые рассказали мне, что только что бундисты открыли стрельбу по проходившим городовому и солдатам. Те ответили, и началось сражение ,в ходе которого кто-то был убит. Среди убитым бундистами солдат многие принадлежали к Л.Гвардии Волынскому полку, что вызвало негодование и в полку и в городе. Но вот однажды, примерно через месяц после моего приезда в Варшаву, когда я был у А.А.Манжоса, туда входит жених его племянницы, рот­ный командир Волынского полка и сообщает следующее: когда к нему ве­чером пришёл с рапортом фельдфебель, то, кончив свой доклад, замял­ся, по видимому. желая что то доложить, и стесняясь это сделать. Когда тот приказал сказать всё по правде, фельдфебель сообщил: «Так что Ваше Высокоблагородие, у нас солдаты нехорошо говорят, да и в других ротах тоже." Оказалось, что солдаты постановили, что как только бундистами будет убит хоть один солдат или офицер, то весь полк, какое бы наказание их не ждало, выйдет из казарм и разнесет Налевки, не оставив камня на камне. Командир полка и офи­церы, конечно, приняли все меры, чтобы солдаты не вышли из повиновения, но слуха о таковом решении солдат было достаточно, чтобы на стенах, столбах и фонарях появились рукописные и легкографированные поста­новления соц-демократической партии, гласившие, что если члены партин будут производить покушения на жизнь солдат и офицеров, то ви­новные будут подвергнуты по постановлению исполнительного комитета партии суровому взысканию, вплоть до расстрела. С этого момента, как по щучьему веленью, в Варшаве прекратились все террористические акты и я прожил время, остававшееся до окончания ревизии совершенно спокойно, не слыша ни стрельбы, ни слуха об убитых и раненых.

Жизнь в Варшаве в описываемое время была очень дешева. В ресторанах недурно кормили за весьма умеренную плату, в цукернях тоже цены стояли дешёвые. По городу было много «млечарен, где всегда можно было получить свежее молоко, сметану и другие молочные продукты, съесть яичницу, а также варенец, который поляки едят с отварным

картофелем. Глубокая тарелка простокваши с 5-6 отварными картофелинами стоила всего 15 копеек и как много занимавших скромное поло­жение служащих забегали туда позавтракать этим любимым и дешёвым блюдом. В Варшаве всегда можно было найти прекрасное венгерское ви­но у Фукара, притом за недорогую цену. Дрезденское пиво было лю­бимым напитком варшавян. Отличные квартиры в центре города и на новых улицах стоили довольно дорого, но в старом городе и на окраинах поражали своей дешевизной. Хорошо и изящно одеться в Варшаве стоило небольших денег. Также дешева была и обувь. Варшавянки щеголя­ли хорошей обувью и даже приезжавшие на базар крестьянки варшавско­го уезда, одетые в национальные костюмы, были прекрасно обуты. Они носили высокие замшевые «венгерки» отличного фасона. Толпа на ули­цах и в садах Варшавы была всегда нарядной.

Особых развлечений для народа, какие я наблюдал в Брюсселе или в саду Тиволи в Копенгагене, в Варшаве тогда не было. Единственным публичным местом, где можно было отдохнуть бы­ли Саксонский сад и так называемая «Швейцарская долина» -очень небольшой сад с чахлыми деревьями, где играл симфонический оркестр и был хороший ресторан. Тут можно было встретить все варшавское общество и всех служащих в административных и судебных учреждениях. А.А. Манжос бывал в «Швейцарской Долине» каждый вечер, и соблазнил меня туда пойти. Мне, однако, показалось скучным вести обывательские разговоры с малознакомыми людьми, мешающие слушать музыку, и я больше туда не ходил.

Из посещения Варшавы я вынес впечатление, что все поляки ,даже представители низших классов, очень корректны и вежливы Я ни разу не видел польских крестьян паяными и ни разу не слышал от них грубой брани. Они только поразили меня своей нечистоплотностью. В деревнях совсем нет бань и в народе ходит поговорка: поляк моется лишь два раза в жизни, когда его моют при рождении и обмывают после смерти. То же можно сказать и о горожанах: мне приходилось видеть изящ­ных полек, переходящих улицу после дождя. Они приподнимали платье, обнаруживая прекрасно обутые ножки и грязные нижние юбки.

Я присматривался к общественной жизни коренного польского населения и к его взаимоотношениям с русскими к пришёл к заключению, что сбли­жению этих обширнейших ветвей славянского племени препятствовал, кроме старых между ними счётов, следующее: 1. Разница культур. Поляки о давних пор усвоили западно-европейскую культуру, чем, меж­ду прочим, объясняется их вежливость. Кроме того польский народ испо­ведовалримско- католическую веру, относясь с фанатической нетер­пимостью к православной религии, считая её схизматической. Право­славное духовенствосчитало себя представителями господствующей церкви и, в свою очередь, стремилось внедрять, где только возможно, православие, опираясь при этом на представителей власти. Достаточно вспомнить, как происходило в 1875 году обращение униатов в пра­вославие в Холмской Руси и дальнейшие мероприятия великороссийского духовенства по уничтожению привычных обрядов, особенностей богослужения бывших униатов, вызвавшие массовое отпадение от православия в 1905 году, после провозглашения свободы вероисповеданий, и возвращение их в католичество. Русские были победителями и, соответственно вели себя в царстве Польском, хотя в культурном отношении были гораздо ниже. В тол­щу народных масс западно- европейская культура только ещё начала проникать, да и интеллигенция наша, надо сознаться, усвоила, глав­ным образом, лишь внешнюю сторону западной цивилизации. Этим обсто­ятельством, да и тем, что в России за всё брались, кроме как за борьбу за уважение человеческого достоинства, и объясняется то, что мы казались полякам грубыми , неотёсанными и неделикатными. Следует сознаться, что грубость -это старый грех русской нации (особенно великороссов, причины коей лежат в тяжёлом историческом прошлом нашего народа. Любопытно отметить, что представители польской интеллигенции, хранившие в душе ненависть к русским, принимали в соображение то обстоятельство, что при образовании московского государства и его расширении были покорены разные народы тюркского и финского племён, которые местами, путём браков, ассимилировались с русскими и что великороссы, таким образом, утратили чистоту расы и не могут считаться славянами. Были польские учёные, которые («Безуспешно!» - прим. А.А. Сиверса) пытались доказать это научно.

2. Русское правительство после восстания 1863 года ,объявив цар­ство Польское "Привисленким краем» (это название не привилось!) крепко ударило по национальному чувству поляков, а последующая руси­фикация ( все правит, учреждения и учебные заведения стали только русскими, был изгнан польский язык) - вызывала у поляков не толь­ко недовольство, но и злобу. Даже столица царства Польского- Варшаве- наша бюрократия старалась придать облик русского города. На одной из центральных площадей был воздвигнут величественный собор своими размерами заслонявший древний варшавский кафедральный католический собор - в напоминавший полякам, что Варшава теперь не их город. После мировой войны 1914-1918 г. и образования Польского государства этот собор был взорван.

Варшавские генерал-губернаторы, следует заметить, неодинаково отно­сились к польскому населению: одни туго натягивали вожжи, как напри­мер генерал Гурко, который преследовал польскую речь в присутствен­ных и общественных местах, другие, как напр. князь Имеретинский, снисходительно относился к проявлению поляками их национальных чувств.Ген. Гурко требовал, чтобыпольские магнаты, состоявшие в двойном подданстве, как напр. Радзивилл, и имевшие русское придворное зва­ние, обязательно приезжали из Германии, чтобы присутствовать на официальных русских празднествах и торжествах, причем всегда гово­рил с ними по-русски.

3. Представители русской власти на местах были, в большинстве случаев, не на высоте. Объясняется это тем, что наши центральные учреждения усвоили почему-то обыкновение назначать на окраины чиновников низко­го разбора, как по своим личным качествам, так и по служебному достоин­ству, или же переводить туда из центральных губ. чем либо провинив­шихся служащих, иногда даже ожидавших увольнения от службы. Надо, впрочем, оговориться: при введении в царстве Польском судебных установлений 1864 года, на должности по судебному ведомству были назначены и переведены лучшие люди. То же следует сказать о комис­сарах по крестьянским делам, введённых в 1864 году после освобождения польских крестьян от крепостной зависимости, и о чиновниках финансового ведомства, среди которых лица сомнительной нравст­венности составляли редкое исключение.

4. Польская интеллигенция стремилась всегда и во всём подражать дворянству , желая ничем от него не отличаться, усваивая все куль­турные навыки, обычаи, взгляды и даже манеру себя держать в обществе и в семье, присущие шляхетству. Ей были совершенно чужды идеи демократизма, всё более и более утверждавшиеся в России и в Европе. Большинство интеллигентов ставило себя над народом, и если уже не называли представителей низших классов «быдлом» и «холопами», то во всяком случае, давали им понять о том расстоянии, которое их отде­ляет от людей образованных, а тем более имеющих власть.Какой нибудь необразованный шляхтич, или полуобразованный писец нотариуса и те, щеголяя европейским костюмом и внешним лоском, величался над наро­дом, едва удостаивая его беседой в необходимых случаях. В этом отношении в царстве Польском всё оставалось как оно было до 1863 года. За крестьянством и горожанами, составлявшими основу на­ции, шляхетство и интеллигенция не признавала никакого значения и им отводилась скромная роль следовать за высшими классами. Когда в 1863 г. известному польскому магнату графу Замойсксму, недавно перед этим избранному председателем польского сельско- хоз общества, было предложено стать во главе восстания и повести поляков против русских, он горделиво ответил: « Чтобы я стал во главе чер­ни? Никогда!». Невольно вспоминаются слова, сказанные на сейме ко­ролю Сигизмунду примасом католической церкви в Польше: «Помните, государь, что Вы должны быть королём шляхты и духовенства».

5. Если русское правительство было повинно в стремлении русифициро­вать польский край, то и у поляков было всегда желание ополячить литвинов и русских, это подтверждается историей Галиции, литовской зем­ли и юго-западного края. И поляки, в этом отношении, пожалуй, ещё бо­лее грешны, т,к, русификация исходила только от русской бюрократки, а ополячиванием занималось всё польское общество.

6. Польская вежливость, доходящая в средних классах иногда до притор­ности, а иногда и чрезмерная угодливость, не нравилась русским, счи­тавших поляков неискренними. Многие находили, что каждый интеллигент поляк «с лакеем -важный барин, а с важным барином-лакей». Делая без всякого основания обобщения, русские люди нередко сторони­лись польского общества, тем более, что там говорили только по польски. (Liberum veto просуществовало до 1788 года, но после отмены, снова было восстановлено, и окончательно упразднено 3-го мая 1791 года, когда сейм без обычных формальностей, единодушным вотумом принял новую конституцию польского государства (Костюшко). Русское правительство после так называемой Торговицкой конфедерации восстановило Liberum veto, но в конституции, дарованной имп. Александром 1 этого права польская шляхта была лишена).

Как известно, в высших сферах и в русском обществе в 60-ых годах поднимался вопрос о даровании Польше автономии. Это дело горячо поддерживали Ю. Самарин и К. Аксаков., склонявшиеся к взглядам на этот вопрос имп. Александра11. Эту идею пропагандировал в сферах известный и почитаемый в части польского общества маркиз Велепольский, не отличавшийся такой нетерпимостью и нелюбовью к русским, как его антагонист граф Замойский.

Отношение к России гр. Замойского видно из следующих фактов: когда / незадолго до восстания 1863 г. при открытии земледельческого общест­ва, представитель русской власти Муханов в конце своей речи до­бавил «Будем любить друг друга!» гр. Замойский сказал: «Да, но каждый у себя». Когда канцлер кн. Горчаков спросил Замойскего после 1864 г., что нужно сделать, для того, чтобы поляки сделались лояльными , тот ответил : «уходите вон!»

Маркиз Велепольскнй считал возможный идти на известные уступки и компромисс для блага родины. Он был близок ко двору и пользовался благосклонностью имп. Александра 11, почему его стремление видеть Польшу автономной не являлось бесплодным мечтанием, если бы не помешали события: сперва террористическое движение, вылившееся в ряд покушений на представителей русской власти в Варшаве, а затем и восстание 1863 г., перекинувшееся также и на юго-западный край, и на литовские губернии и принявшее весьма серьёзный характер. Восстание привело к ликвидации всех начинаний маркиза Велепольского и поддерживавшего его наместника вел. князя Константина Николаевича и покончило с политической ролью их обоих. Польскому восстанию очень сочувствовали во Франции, и поляки серьёзно рассчитывали, что Наполеон 111 , освободивший в 1859 году северную Италию от власти Австрии, вмешается в это дело и ока­жет поддержку восставшим. Надежды эти-,как известно, не осуществились, но происшедшее ,тем не менее, по поводу Польши дипломатическое вмешательство Франции и Англии во внутренние дела Россия, при­чинило немало забот русскому правительству. Эти события вызвали в патриотически настроенной части русского об­щества негодование, выразителем коего в печати явился влиятельный в то время редактор «Московских Ведомостей» М.Н.Катков. Этот публи­цист, сделавшийся позднее известным ретроградом, проповедовал в арендуемой им университетской газете, что необходимо «доконать» Польшу, слив её в порядке управления с другими губерниями России. Свои статьи он иногда заканчивал как некогда в римском сенате су­ровый Терций Катон, фразой: Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть раз­рушен». Эту точку зрения, после восстания, разделяло и русское правительст­во и потому неудивительно, что царство Польское было превра­щено в Привисленский край».

Но в то же время русской властью в этом крае было проведено несколько благодетельных реформ. Известный гос. деятель Н.А. Милютин был послан в Варшаву в качестве статс-секретаря для завершения дел внутреннего устройства польского края. С разрешения императора Милютин пригласилв качестве ближайших сотрудников таких людей, как кн. В.А. Черкасский, Ю..Ф. Самарин, Я.А. Соловьёв. Положение о крестьянах в Привисленском крае от 19 февраля 1864 года было резуль­татом их труда. Польские крестьяне, освобождённые Наполеоном 1 (при образовании Варшавского герцогства) от крепостной зависимости без земли, получили теперь право собственности на обрабатываемые ими участки, причём в известных случаях импредоставлялось право поль­зования помещичьей землей (сервитута), напр. право пасти скот в помещичьих лесах и т.п. Образование всесословных сельских управлений и другие реформы в местной жизни и в суде Привнсленского края, под руководством вышеприведённых просвещённых деятелей, были при­ветствуемы не только крестьянами. После неудачного восстания 1863 г. в польском обществе наступило несомненное отрезвление. О великой Польше «от моря до моря» продолжали мечтать лишь немногие пылкие патриоты, преимущественно из представителей выс­шего дворянства. Среди же образованных людей, в деловых кругах и в печати раздавались голоса с призывом к «организованному труду», проводилась мысль, что надо больше прислушиваться к голосу рассудка, что необходимо прежде всего заботиться о поднятии духовного и ма­териального благосостояния народа. В печати стали появляться выска­зывания о том, что Польше не надо кичиться своей западно-европейской культурой, не надо выделять себя из семьи славянских народов. До 1864 г. крестьяне за пользование помещичьей землей платили отра­ботками, т,е, существовала барщина. После реформы помещики перешли на обработку земли наёмными рабочими, и их хозяйства с половины 19 века вступили на путь капиталистического развития. С конца 70-ых годов наблюдается значительный сельскохозяйственный подъём на всём протяжении царства Польского. Этому, между прочим, способствовало следующее обстоя­тельство: после Берлинского конгресса Германия перестала быть естественной союзницей России , ей перестали доверять и в царстве Польском, особенно близ границы, было расквартировано много войск. Число их было доведено, по мирному времени, до 400 тыс человек, были воз­ведены новые крепости и переоборудованы старые.

Войска требовали громадного количества припасов для питания и фу­ража для лошадей. Спрос на эти предметы повысил ценына рожь, пшеницу, овёс, сено и солому в польских губерния, что для сельского хозяйства было весьма рентабельным.

Из картограмм и диаграмм «Вестникафинансов и промышленности» видно, что цены на продукты сельского хоз. на востоке России были более чем в три раза, а в центральных губ. в два раза дешевле, чем в царстве польском.

После уничтожения таможенной черты в 1851 г. и аграрной реформы в 1864 г. в царстве польском начинается также и бурный рост промыш­ленности и торговли. Этому содействовал ряд благоприятных условий: низкие цены на земли и на рабочие руки, дешёвый германский кредит, возможность для предпринимателей покупать дёшево и в рассрочку германские паровые машины и другое оборудование, русской сырьё и русский рынок для сбыта продукции промышленных предприятий. Я уже упоминал о том, как были распространены в России дешё­вые, хотя и недоброкачественные изделия лодзенских текстильных фабрик, но у нас находили хороший сбыт и прекрасные полотняные изделия громадной Жирардовской фабрики близ Варшавы По данным податного инспектора Плоцкой губ. Дружинина ясно видно, что промышленность польских губ. процветала главным образом благодаря русскому рынку. С увеличением количества ж.д. линий, ведущих к западным границам России, торговые связи между центральной Россией и польскими гу­берниями укреплялись. Многие фабриканты Лодзи и Варшавы имели постоянную связь с Нижегородской ярмаркойи приспособлялись к требованиямрусского потребителя. В то же время в польские промыш­ленные центры начинает поступать донецкий уголь, а Лодзинские текстильные фабриканты стали принимать участие в посевах средне­азиатского хлопка. Наконец в царство польское проникла Бакинская нефть. К концу 19 века польская промышленность была уже тесно связана с русским рынком и с тем вместе стали совпадать интересы русских и польских банков. Этим экономическими причинами следует объяснить, то что мне неодно­кратно приходилось слышать от уроженцев царства польского: «Если бы русское правительство прекратило русификацию, разрешило бы открыть учебные заведения с преподаванием на польском языке, даровало бы широкое городское и земское самоуправление - мы были бы вполне удовлетворены и не стали бы домогаться автономии».

Русские либералы удивительны во все времена! Преклонение перед западноевропейской культурой затмевает разум. Писать о культурном превосходстве поляков после своих же наблюдений их бытовой нечистоплотностью … Немеет разум! В Кирове стоит бывший католический собор с органом, а «культурные» поляки взрывают православные храмы. Похоже, что Польша тогда для Запада была тем же, чем Украина стала сегодня. И идеи те же: русские не славяне, и потому хохлы всегда праввы. А.А.

Часть 2. Глава 25. Последствия и окончательные результаты ревизии Варш.каз. палаты. Генерал Толмачёв.

Как я уже упоминал, я вернулся из своей ревизионной поездки в середине октября. За время моего отсутствия в департаменте окладных сборов произошли перемены: директор департамента Н.Н. Покровский получил назначение на пост товарища министра, а на его место был назначен вице-директор А.А. Вишняков, преемником которого в скором времени сделался скромный труженик, начальник статистического от­дела Сверчков.

А.А. Вишняков и его заместитель С.И. Терцкасов были в отпуску и департаментом управлял вице-директор Г.М. Куриллло, которому я сделал доклад о результатах произведенных ревизий и приступил к составление отчёта. Не прошло и недели, как из Варшавы приехал столоначальник местной казенной палаты Левинский, заведывавший обложением основным налогом торговых и промышленных заведений и явился конфиденциально ко мне на дом, желая сделать некоторые сообщения о положении дел в Варшавской каз. палате.Я отказался слушать его дома и предложил ему прийти в департамент, что он и сделал. Здесь он стал мне рассказывать о тех злоупотреблениях, которые поз­воляли себе делать некоторые податные инспекторы, добавив, что я шел верным путем и правильно заподозрил 5 податных инспекторов ,но под.инсп. Феоктистов очень ловко ведёт дело и, с внешней стороны, у него всё в порядке. О его махинациях хочет мне доложить его помощ­ник Хоромонский. К сказанному он добавил, что в Варшавской каз.пала­те важную роль играет близкий управляющему человек, некто Альберг, имеющий «налоговое бюро» и принимающий на себя ведение дел по обло­жению недвижимых имуществ торг. и пром. предприятий. Альберг, по его словам, каждый день бывает в казённой палате и, благодаря близости с Манжосом, держит себя там очень развязно, третирует служащих и , будто бы на дверях открытого им «налогового бюро» висит объяв­ление с перечислением дел за ведение которых берется это бюро. Далее на объявлении следует примечание: «Дела в варшавской казенной палате ведутся с ручательством за успех». Цель этого разоблачения для меня была не совсем ясна, т.к., когда я ревизовал его стол, он мне ничего не говорил, теперь же с возмуще­нием отзывался об Альберге и заподозренных мною под. инспекторах. Я предложил ему повторить всё мне сказанное в присутствии и.д. директора департамента Г.М.Курилло, что он и сделал. Когда Левин­ский удалился, Курилло спросил, что я думаю теперь делать. Я ответил, что признаю необходимым немедленно вернуться в Варшаву, продолжить ревизию , свидеться с Хороманским и выслушать его разоблачения. Курилло совершенно согласился с моим предложением. На другой день возвратился вице-директор Терцкасов и вступил в управление депар­таментом. Я доложил ему о происшедшем и выехал в Варшаву. Остано­вился я на этот раз не в каз. палате, а в гостинице. Мое возвраще­ние вызвало переполох, особенно у податных инспекторов. Управл. каз. палатой встретил меня с каменным лицом. Вечером я пригласил к себе в гостиницу Хоромонского, который подтвердил, что глубоко возмущён действиями своего начальника Феоктистова, которого он решил разоблачить открыв мне искусную маскировку его злоупотреблений. От ряда домовладельцев своего участка Феоктистов получает ежегод­но крупные деньги и за это делает им послабления, исчисляя на­лог в значительно приуменьшенном размере. Чтобы все казалось благо­получным, Феоктистов в одних случаях при описи доходных статей заведомо пропускает часть этих статей, в других - по его совету домо­владелец подает неправильную докладную о стоимости сдающихся в наем квартир. Знающие об этом квартиранты не протестуют, т.к.это им выгодно (они благодаря этому платят меньше квартирного налога), а домовладелец платит уменьшенную сумму государственного налога. Сделав это разоблачение, Хоромонский дал мне список домов в участке Феоктистова, где была произведена такая махинация. Теперь я понял, какую я совершил ошибку, остановившись в первый раз не в гостинице, а в каз. палате. Прежде всего я пошёл осматривать те недвижимые имущества, доходные статьи которых игнорировались. Это были большие старые дома, на обширных дворах которых, по древнему варшавскому обычаю 3 раза в неделю происходили база­ры. В эти дни от б -ти час. утра до полудня открывались находившиеся в доме (внутри двора)лавки с разнообразными предметами торго­вли, преимущественно мясом и др. съестными припасами. В небазарные дни лавки не торговали. Приезжавшие на такие базары крестьяне плати­ли домовладельцу от 5 кон. до 1 рубля с воза. Феоктистов и другие податн. инспекторы «игнорировали» наличие в этих домах лавок и плату, вносимую крестьянами за право въезда во двор. Мне было легко выяснить ущерб, нанесённый казне от этого злоупотребления. Труднее было выяснить истинную плату, взимаемую за квартиры. Я обратился к управл. палатой с просьбой, откомандировать в мое распоряжение чиновника, знающего польский язык.Он придал мне одного из столона­чальников- поляка. Я решил обойти с ним все дома, указанные мне Хоромонским. Столоначальник, входя в квартиру, объяснял хозяевам, что «уженик» (чиновник из министерства финансов) хотел бы лично ознакомиться с размерами вносимой ими квартирной платы по пись­менному договору для своих служебных целей. Квартирохозяева бес­прекословно предъявляли заключённые ими с домохозяином контракты, и я убедился, что Хоромонскнй сказал правду - в подава­емых ведомостях квартирная плата была значительно меньше, чем в контрактах. Наличие злоупотреблений было ясно, и доказаны были размеры убытка казны .Что касается личности Альберга, то Хоромонский сказал мне, что он «фактотум» управляющего каз. палатой. Он- единственный советник по хозяйственным делам и ему одному сдаются подряды по ремонту зданий казённой палаты. В год моего приезда на капитальный ремонт бы­ло ассигновано 40 тыс., а была покрашена только одна кровля (Так как я не имел поручения ревизовать деятельность управл. каз. палатой, то никакого расследования по этому вопросу я не делал и не ручаюсь за достоверность сообщения Хоромонского). Однако мне удалось получить копию, вывешенного на дверях «налогового бюро» и помещенного в газетах объявления Альберга о том, что все дела по налогам в варшавской казенной палате им ведутся с ручательством за успех. Со всеми этими материалами я вернулся в Петербург. Дня через два прислуга доложила, что меня желает видеть какой- то господин. Войдя в гостиную, я увидел прекрасно одетого, красивого, полного, обритого человека, представившегося мне: «Альберг» , объяснив при этом, что приехал из Варшавы, чтобы сообщить мне серьёзные факты, имеющие отношение к произведённой мною ревизии. Я ответил, что это дедам службы принимаю в департаменте, а дома ни­каких служебных разговоров вести не буду. Если же он хочет сделать какое нибудь сообщение, я могу свести еге к директору департамента окладных сборов, которому он всё и доложит. Альберг удалился, не идя в переднюю, вынул из бокового кармана объёмистый бумажник, от­крыв его показал множество векселей и воскликнул: «Вот здесь у меня вся варшавская казённая палата!». В департамент он, однако, не при­шёл и я не знаю, какое разоблачение он собирался сделать.

А.А.Манжос отлично понимал, что когда только данные моей ревизии станут известны в министерстве финансов, должен, естественно, возникнуть вопрос о том, соответствует ли он тем требованиям, которые начали предъявляться к управл. казенными палатами с введением новых налогов. Каким-то образом (только не от меня) Манжос проведал, что у меня есть копия объявления Альберга о деятельности его «бюро». Единственное, что ему осталось сделать, чтобы спасти своё положение - это перейти самому в наступление, дискредитировать меня и мою ревизию в глазах моего непосредственного начальства, приезжал ли он для этой цели в Петербург, или писал конфиденциально А.А.Вишня­кову, мне неизвестно, но своей цели он вполне достиг. Через несколько дней после моего возвращения, директор департамента прислал курьера, прося немедленно прибыть к нему на квартиру «по служебному делу». Когда я вошёл в кабинет, Вишняков встретил ме­ня с каменным лицом и спросил, не глядя в глаза: «Будете ли вы в состоянии доказать, что некоторые податные инспекторы г. Вар­шавы- взяточники и что их служебная деятельность не соответствует требованиям закона?». Я отвечал, что собранные мною материалы это вполне подтвердят, почему я так резко о них и выразился в моём докладе вице-директорам. «Вы, Константин Ипполитович, совершенно забыли, что служите не в департаменте полиции, а в департамен­те окладных сборов»» резко сказал, волнуясь А.А.Вишняков.Ясно было, что он недоволен, что я добыл компрометирующие варшавскую каз, па­лату документы и обратил внимание на роль Альберга при палате. «Я вижу, Алексей Александрович, что Вы очень недовольны и мною, и произведенною мною в Варшаве ревизией. Я предчувствовал послед­ствия этой ревизии} почему и отказывался туда ехать, согласившись только после настояния Н.Н. Покровского. Прежде всего, заявляю Вам, что в какой бы форме Вы мне не выражали своё неудовольствие, я в отставку не подам, не чувствуя за собой никакой вины. Действовал я по совести, открыл несомненные злоупотребления и прошу Вас вооружить­ся терпением: мой отчет даст полную картину положения дел в варшав­ской казённой палате. До окончания отчёта я просил бы разрешения представить Вам краткое изложение того, в чём главным образом, по моему убеждению, виновны податные инспекторы Варшавы». На это последо­вало разрешение .и через неделю я подал директору департамента крат­кое изложение того, что увидел в Варшаве и описание условий, в которых мне пришлось работать, подавая этот доклад, я сказал: «У каждого порядочного человека верховным судьёй является его совесть. Моя совесть, на основании неоспоримых данных позволяет мне говорить,что они взяточники !». Вишняков на это сказал: «Но ведь и совесть человека может ошибаться!» «Вы забыли, что я сказал у всякого порядочного человека совесть -верховный судья. Я человек порядочный, следовательно, моя совесть не может ошибаться». После того как мы обменялись такими «приятными» речами, я вышел из кабинета, поняв, что в лице директора департамента я имею крайне недоброжелательно настроенного человека. Через три месяца мой обширный отчёт был готов и я его представил Вишнякову. Отчёт распадался на две части: в первой давалась общая характеристика ревизуемых лиц, а во второй подробно излагались все упущения и недостатки их деятельности, с приведением конкретных данных и фактов, подтверждённых документами и цифрами. Узнав через некоторое время, что мой отчёт о ревизии в Варшаве возвращён директором департамента в ревизорское отделение, я потре­бовал его для ознакомлением с теми замечаниями, которые сделал на нём директор департамента. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что им было прочитано лишь 7 страниц, на которых не было сде­лано никаких отметок, если не считать того, что А.А. Вишняковым был поставлен вопросительный знак после слова, которым я характеризовал податного инспектора Дзеваншевского «potato». Этот общеизвестный медицинский термин я употребил, не желая писать в отчете, что он «пьяница». Весь остальной обширный отчёт не был даже прочитан. Ему надлежало быть положенным «под сукно». Он авансом был обречён и все сообщенные там факты взяты под сомнение. Начальник инспекторское отделения В.И. Шпаковский был очень недоволен, что служащие дали мне мой отчет и потребовал его к себе, и затем отчёт исчез. Таким образом и волки были сыты, и овцы целы. С точки зрения моих недоброжелателей, получил неприятность один я , т.к. не пожелал считаться с влиятельным положением Манжоса . Вишняков же затаил против меня нехорошие чувства, говоря, что в Варшаве я сделал ряд промахов, охарактеризовав как взяточников ряд старых и опытных подат. инспекторов. В 1907 году я был командирован для производства гербовой ревизии в крупнейшем предприятии по экспорту заграницу хлеба в Одессе и в не менее крупное предприятие по экспорту икры в Астрахани, прина­длежавшее венской фирме. По приезде в Одессу, по предложению упр. херсонской казённое палатой А.А .Стрекалова, я остановился в осо­бом флигеле при одесском казначействе . В этом городе со мной про­изошёл следующий инцидент: Одесским градоначальником был в то вре­мя ген.лейтенант Толмачёв, временно исполнявший обязанности ге­нерал-губернатора. Это был типичный представитель администраторов, своеобразно понимающих «твёрдую власть». Хотя он и не вытворял та­ких вещей, как один из его предшественников, контр-адмирал Зелёный или его современник ялтинский градоначальник ген. Думбадзе, всё же немало его деяний было отмечено печатью. По установившемуся обы­чаю, мы, ревизоры, по приезде в губ. город или градона­чальство должны были сделать официальный визит губернатору или градоначальнику, и по обычаю, эти лица немедленно, часто в тот же день, отдавали визит. Хотя я приехал не для ревизии податных инспекторов, а с особым поручением, но ввиду отмеченных «особенностей» ген. Толмачёва, я признал необходимым ему представиться. Так как он был временным ген.-губернатором, то, облачившись в виц-мундир, я надел белый галстук, как это мы делали, представляясь министру финансов. Ген. Толмачев принял меня корректно, спрашивал, долго ли я пробуду в Одессе, давно ли я служу в министерстве финансов, но визита мне не отдал.

Я не придал этому значения, полагая, что Толмачёв, которому вино власти вообще било в голову, мог считать меня лицом, стоящим слишком низко на иерархической лестнице, чтобы оказывать мне такое внимание. Но однажды, поздно вечером, за три

дня до моего отъезда, возвращаясь на свою квартиру, я увидел, что казначейство ярко освещено и что там чиновники занимаются, и решил зайти, чтобы повидать казначея. Едва я вошел в обширный зад, как услышал громкий голос казначея, что-то выговаривавшего околоточному в смущении выскочившему из-за решетки, где занимались чиновники, торопясь закончить какую то отчетность. «Представьте себе, градоначальник усумнился, действительно ли Вы - ревизор департамента окладных сборов и командированы министром фи­нансов и приказал это расследовать. Околоточный, которому, наконец поручили «настоящее» дело, явился в казначейство, и не переговорив сначала со мною, с глаза на глаз, начал расспрашивать о Вас в присутствии чиновников, не соображая, что такое его действие уронит в их глазах Ваш престиж. Возмущенный этим и удостоверив, что Вы настоящий ревизор, я указал ему на все неприличие его образа дейст­вий" - рассказал мне казначей. Я решил это дело не оставить без внимания, и накануне своего отъезда препроводил управляющему канцелярией ген. губернатора свои документы при официальном письме, добавив, что я вижу, что ген. Толмачёв усомнился в моей личности, во-первых, потому, что он не отдал мне ви­зита, и, во-вторых, потому, что околоточный надзиратель в присутствии всех чиновников производил расследование обо мне. В за­ключение я сообщил, что не премину довести до сведения министра финансов о всём происшедшем и буду просить оградить меня во время служебных поездок от действий, унижающих моё личное и слу­жебное достоинство. В Петербурге меня ожидала телеграмма: «Прошу извинить. Произошло недоразумение. Сейчас был у Вас ответным визитом, но Вы уже отбыли. Генерал-лейтенант Толмачёв». Этим я был удовле­творён.

Отмеченные две ревизии отняли у меня много времени и труда. Пришлось внимательно изучить все сделки, просмотреть множество документов. Финансовые результаты ревизий были весьма удовлетворительными: фирмам пришлось доплатить в казну более 20 тысяч гербового сбора. В Астрахани я остановился у моего приятеля, управляющего казённой палатой Тогицкого и хорошо провёл свободное от занятий время, не говоря уже о приятном возвращении по Волге. Пока я отсутствовал в столичной газете "Речь» появилась корреспонденция из Варшавы, в которой сообщалось, что там была произведена в прошлом году ре­визия казённой палаты ревизором министерства финансов Рачинским (вместо Ровинским), который, будучи человеком порядочным и добро­совестным, обнаружил злоупотребления некоторых податных инспекторов, но что невзирая на это, упомянутые лица оставлены министерством финансов на местах. Министр финансов В.Н. Коковцев, ознакомившись с этой корреспонденцией, отчеркнул её красным карандашом и потре­бовал от директора департамента окладных сборов объяснений по её существу. Неизвестно, что говорил по этому делу Вишняков министру, но в сентябре старшему ревизору Д.Н.Киреевскому было предложено ехать в Варшаву. Киреевский, человек весьма порядочный и благород­ный, прежде, чем туда отправиться, захотел ознакомиться с моим отчё­том, Но Шпаковский сказал, что не может его найти. Тогда Киреевский отказался производить расследование после чего отчёт нашёлся и был ему вручён. Когда Киреевский появился в Варшаве, смущённый Манжос прежде всего подал ему пять прошений об увольнении в от­ставку от податных инспекторов, обвинённых мною в злоупотреблени­ях по службе. Тем не менее Киреевский, следуя указаниям моего от­чёта, произвёл расследование на месте. А своём кратком, всего в несколько листов отчёте, он привёл все конкретные случая преступных действий подати, инспекторов, прибавляя каждый раз, «как об этом говорит на такой то странице ревизор- Ровинсккй» . В результате А.А.Манжосу пришлось покинуть пост управляющего казённой палатой. На его должность был переведён из Минска один из лучших управляющих казенными палатами- Ястржемский, умный, высокочестный человек; приведший скоро Варшавскую казенную палату в прекрасное состояние.Манжос, благода­ря содействию кн. Мещерского. получил какую то синекуру в Варшаве, кажется в одном из кредитных учреждений.

Прошло недели две после описанных событий. Я сидел в нашей обширной ревизорской комнате, когда все мои товарищи уже разошлись. Вдруг входит вице-директор С.И.Торцкасов и обращается ко мне со словами: «Вас, Константин Ипполитович, можно поздравить с победой. Всё. что Вы утверждали относительно Варшавской казённой палаты подтверди­лось». «Я вовсе не торжествую, Соломон Исаевич, но меня радует, что истина восторжествовала" сказал я и прнбавил : «А на Ваше поздравле­ние отвечу словами поэта: «А за что же вы, чёрные вороны, очи вы­клевали мне?». «Ну разве можно так говорить, К.И,?». «Можно и даже должно. Хорошо, что я человек независимый, не робкого десятка, служа­щий делу, а не людям. После изъявления мне неудовольствия А.А. Вишняковым, другой бы немедленно вышел в отставку, даже будучи правым, я же только, невольно взорвавшись, выразилсвое негодование на обиду в непривычной для меня резкой форме».

Где же черта оседлости? Вице-директор департамента Соломон Исаевич – это такая форма антисемитизма? Привычные будни разборок в налоговой инспекции любой страны в любое время, и даже «решала» есть и тоже Альберг. А.А.

Глава 26-30

Часть 2. Глава 26. Первая гос. Дума. Выборгское воззвание. П.А.Столыпин. Д.Н.Шипов. Попытка создадь коалиционный кабинет.

Уже первые дни деятельности государственной думы принесли мне новые разочарования, Председателем первой гос. думы был избран один из самых видных членов конституционно -демократической партии, бывш. профессор московского университета, вынужденный не по своей воле пре­кратить чтение лекций, всеми уважаемый сторонник строгой законности, умный и корректный А.С. Муромцев. Он был преисполнен лучшими намере­ниями установить правильные взаимоотношения между народными пред­ставителями и властью и совместной деятельностью достигнуть успо­коения, строгой законности, порядка и удовлетворения коренных народ­ных нужд. И не его вина, что деятельность гос. думы пошла не по это­му руслу. Уже на первых порах проявилось взаимное непонимание, от­сутствие доверия и искренности между правительством и Думой. На­родные представители жаждали обновления лика России, ожидали, что на их рассмотрение будут прежде всего представлены законопроекты для укрепления тех политических свобод, осуществление которых, как было сказано в манифесте 17 октября, являлось «непременной волей монарха», а затем дана возможность разрешить аграрные и другие острые вопросы нашей жизни. Но вместо этого первым законопроектом, внесённым в гос. Думу, был законопроект об устройстве прачечной при Юрьевском университете. Уже один этот факт мог услужить достаточным поводом для недоволь­ства т.к. он показывал, как низко расценивала высшая бюрократия законодательные способности членов гос. Думы, что не могло не способствовать тому, что члены думы из кадетской партии поспешили ещё бо­лее сблизиться с представителями революционных партий и во мно­гом начали следовать их тактике. Это сделалось особенно ясным во время обсуждения в Думе ответа на тронную речь императора Николая 11.

В этом адресе Дума допустила ряд категорических требований к императору, да ещё выразила желание представить этот адрес через особую депутацию, совершенно не считаясь с тем положением, которое занимает конституционный монарх и с теми отношениями, которые должны быть между народными представителями и им.

В адресе императору были требования 1. Аграрной реформы 2. Отмены смертной казни 3. Уравнение в правах всех национальностей 4. автономия Польши.

Крайне неуважительный и неконституционный образ действий гос. Думы не может быть ничем оправдан, но ещё большего осуждения заслуживает изумительно бестактный и грубый поступок правительства: 13 мая в гос. Думе в ответ на её адрес была прочитана императорская декларация, которая по своему тону и выражениям была явлением совершенно недопустимым при нормальных отношениях между законодательной и исполнительной властями. Членам Думы, как школьникам, было сделано в резкой форме наставление, дающее ясно понять, что за Думой не признаётся тех прав, которые были ей предоставлены манифестом 17 октября. Эта декларация вызвала взрыв негодования и положение председателя Думы было крайне затруднительным, т.к. каждую минуту во время заседаний могли возникнуть между членами Думы и правительством нежелательные инциденты, чему немало способствовали представители крайних партий, объединившие депутатов- крестьян в «Трудовую группу» и державшие себя по отношению к правительству крайне вызывающе (Аникин, Аладьин и др.).

Аладьин был сыном крестьянина, мелкого чиновника удельного округа. Исключённый из Симбирской гимназии, он блестяще выдержал экзамен на аттестат зрелости экстерном и поступил на естественный факультет петербургского университета, но был вынужден по политическим причинам эмигрировать. Он поселился вначале в Бельгии, потом в Лондоне, ведя трудовую жизнь. Пребывание на западе, по видимому, не дало ему той шлифовки и того уважения к достоинству человека, которые там наблюдаются даже в самых низких классах и он на заседаниях употреблял совершенно недопустимые и непарламентские выражения, характеризуя членов правительства и их действия. От него не отставали и другие «трудовики». А.С. Суворин писал в своём дневнике об этих депутатах, что у них «душа желает бранить министров «по-матерному» и сообщает, что один из них говорил: «Меня не пугает городовой, а министр ещё меньше. Надо, чтобы боялись!». Невольно вспоминаешь Герцена, который говорил: «Европа нам нужна как идеал, как упрёк, как благой пример. Коли она не такая – её надо выдумать!».

В заседаниях гос. Думы происходили постоянные пререкания между её членами и дававшими объяснения министрами. Защита правительством незакономерных действий высшей администрации являлась прямым вызо­вом. государственной Думе. Таким же вызовом было правительственное сообщение, опубликованное в «Правнт. Вестнике» о том, что вопрос о ши­рокой аграрной реформе в России с отчуждением в потребных случаях части помещичьих земель не подлежит компетенции гос. Думы. (Это решение было принято в связи с постановлением съезда объединённого дворянства, которое, вместе с союзом Русского Народа, оказывало всё большее влияние на монарха) Несмотря на декларацию правительства, Дума продолжала обсуждать аграрный вопрос, и посвятила ему 11 заседаний. 49 речей было произ­несено народными представителями и 4 - членами правительства. Гос. Дума полагала, что для успокоения сельского населения нужно из­дать от её лица обращение к народу, в котором сообщить, что Дума не отступила от намерения осуществить аграрную реформу и немедленно приступит к составлению законопроекта об отчуждении в потребных слу­чаях помещичьих земель. Об этом упоминалось и в адресе императору. Члены Думы всё чаше и чаще выступали с резкой критикой действий правительства и требовали объяснений по своим запросам. Раздавались воз­гласы: «Исполнительная власть да покарается законодательной!». В думских комиссиях, однако, не было той интенсивной работы, которую можно было бы ожидать от народных представителей, столь резко отзы­вавшихся об инертности высшей бюрократий, заведшей Россию в тупик. Это отчасти объяснялось тем, что, по положению о гос. Думе и наказу Думские комиссии были лишены права приглашать на свои заседания экс­пертов, что ставило членов Думы в большое затруднение, т.к. даже самые образованные люди, приехавшие с мест, не могли знать всех за­конов и инструкций к ним и обнять какой нибуль вопрос во всей его широте- без справок и разъяснений. Таким образом, не одно только правительство топталось на месте и бы­ло много данных, позволявших врагам народного представительства упрекать гос. Думу в неработоспособности. Чувствовалось, что необходим какой то решительный сдвиг с авторитет­ным признанием верховной властью прав народного представительства и с устранением всех препятствий для плодотворной деятельности гос. Думы. В начале лета 1906 г. И. Л. Горемыкин был освобождён от обязанностей министра внутр. дел и на его место был назначен саратовский губернатор П.А.Столыпин, рекомендованный императору членом государственного совета Нейдгардтом (на сестре которого Столыпин был женат). Человек смелый, решительный и, как все Столыпины, с сильным характером, способный, но не обладавший широким образованием и кругозором, веривший в возможность реформ сверху и недоверчиво относящийся к общественным си­лам. Вступив в управление министерством вн. дел , Столыпин пришёл к заключение, что единственным выходом из создавшегося положения является немедленный роспуск гос. Думы, но что этот решительный шаг должен быть сделан не правительством, возглавляемым Горемыкиным, акоалиционным кабинетом во главе коего должно стоять лицо, об­лечённое общественным доверием, а в числе его членов – несколько общественных деятелей. П.А. Столыпин считал наиболее подходящим человеком Д.Н. Шипова, о чём он и доложил императору.

Накануне аудиенции, назначенной на 28-ое июня, Д.Н. Шипов посетил мин внутр. дел . Во время беседы выяснилось, что они стоят на раз­ных течках зрения. Прежде всего, Шипов высказался против роспуска гос. Думы. Далее, Д.Н. Шипов не являлся сторонником коалиционного кабинета и высказал мысль, что приглашение им в состав кабинета нескольких своих единомышленников, напр.гр. Гейдена и кн. Г.Е. Львова, не сделает кабинет в глазах Думы более авторитетны, чем кабинет И.Л.Горемыкина. В состав кабинета должны быть приглашены члены кадетской партии, к которой принадлежит большинство членов Думы. Этот шаг Столыпин считал рискованным и предоставил Д.Н. Шипову доложить Императору на аудиенции свои соображения о составе кабинета. Шипов в тот же день предложил лидеру кадетов П.Н. Милюкову вступить в коалиционный кабинет, но тот не признал это для себя возможным, считая, что кабинет должен быть образован из руководящего большинства гос. Думы и что он готов образовать таковой кабинет. Точно так же отнёсся к образованию коалиционного ка­бинета и С.А. Муромцев. Хотя Д.Н. Шипов доказывал С.А., что его уча­стие обеспечило бы доверие императора к коалиционному кабинету, что во главе кабинета будет, конечно стоять он – Муромцев, а П.Н. Милюков, в таком случае, не будет вовсе приглашён в его состав. Муромцев выразился так: «Двум медведям трудно ужиться в одной бер­логе, а Милюков и сейчас уже ведёт себя как премьер». Во время аудиенции у имп. Николая 11 Шипов категорически высказался против роспуска гос. Думы, выразив мысль, что умиротворение может наступить, если будут изданы законы, осуществляющие начала манифе­ста 17 октября. Если же Думу распустить, то новый её состав будет еще левее первого. Д. Н. Шипов доложил императору о предложениях сде­ланных им П.Н. Милюкову и С.А. Муромцеву и рекомендовал назначить премьер-министром Муромцева. Что касается Милюкова, то, хотя он пола­гал возможным предоставить ему пост министра иностр. дел, но не скрыл от императора взглядов на это Муромцева. Имп. Николай 11 высказался в том смысле, что в принципе он признаёт возможною такую комбинацию, находя, что при её осуществлении могут установиться правильные соотношения духовных и умственных сил. После аудиенции у императора, Д.Н. Шипов снова был у Столыпина. Уже с первых слов, сказанных при этом свидании, было ясно, что Столыпин крайне недоволен докладом Шипова императору, и будет всеми мерами противодействовать образованию кадетского министерства. Дальнейшие переговоры в этом направлении прекратились. Решение Столыпина о рос­пуске гос. Думы взяло верх, и 8-го июля 1906 г. Дума была распущена, а П.А. Столыпин был назначен председателем совета министров. Созыв гос. Думы нового состава был назначен только на 20 февраля 1907 года.

Всё это произвело на общественных деятелей крайне тяжёлое впечатле­ние, т.к. не предвещало ничего доброго. Как известно, значительная часть членов гос. Думы не подчинилась повелению императора и со­бралась в Выборге. Здесь С.А.Муромцев, заняв председательское мест, объявил: ««заседание Государственной Думы продолжается». Вслед за этим состоялось известное постановление, призывавшее народ не платить налогов и не давать солдат для армии, если не будет соз­вана гос. Дума («Выборгское Воззвание»). Через некоторое время мне пришлось провести 2 дня в Выборге, причём я остановился в той самой гостинице, где происходило заседание. В обширном помещении ресторана были уже прибиты мемориаль­ные доски, на которых об этом событии сообщалось на шведском, финском и русском языках.

Лица, подписавшие Выборгское воззвание, в числе 183 человек. были преданы суду и приговорены к тюремиому заключению, но вскоре бы­ли амнистированы. Вслед за роспуском гос. Думы, П.А. Столыпин обратился к гр. Гейдену, кн. Львову и А.И. Гучкову с просьбой уговорить Д.Н. Шипова вступить в коалиционный кабинет и передать ему, что он согласен видеть в числе министров и кн. Львова, состоявшего во главе земского союза. Шипову пришлось, таким образом, по необходимости, иметь вторую беседу с П.А. Столыпиным по вопросам внутренней политики, т.к. без солидарности во взглядах на этот предмет не могло быть и речи о вступлении его в кабинет Столыпина. Они вторично разошлись по принципиальным вопросам.

Д.Н.Шипов находил необходимым дать каждой группе на­селения в ближайшее время удовлетворение их насущных потребностей, опираясь на общественные силы. Столыпин держался мнения, что «время слов миновало, а нужно дело», и что высшая государственная власть вполне компетентна разрешить вопрос, какие мероприятия явля­ются неотложными и существенно необходимыми, проводя мысль высказанную когда-то Плеве: «Сначала успокоение, а потом – реформы». ( Когда в гос. Думе поднималась речь об общей амнистии политическим заключенным и эмигрантам, Столыпин отвечал: «тогда осудите террор!»). Шипов не выдержал и сказал: «Так чем же Ваша политика будет отличаться от политики Сипягина и Плеве?"

Вскоре в газете «Новое Время» появилась официальная заметка, в которой вкратце сообщалось о попытке правительства составить коалиционный кабинет при участии общественных деятелей, но что комбинация эта встретила затруднения не в доброй воле правительства, а самих общественных деятелей. Д.Н. Шипов, гр. П..А. Гейден и кн. Г.Е. Львов на страницах той же газеты категорически возразили против такого утверждения, объясняя истинные причины их отказа вступить в кабинет П.А. Столыпина. Редакция «Нового Времени» снабдило их возражение заметкой (очевидно инспирированной П.А. Столыпиным), что предложение Д.Н. Шипова, сделанное им председателю совета министров носило «ультимативный характер» и что правительство намерено провести аграрную реформу «не капитулируя перед К-Д партией». Далее говорилось, что теперь не время разговаривать о подробностях программ, и что представителям общественности надо было приступить к работе, идя рука об руку с правительством: «Этот опыт был необходим, как патриотический подвиг».

Так закончилась последняя попытка общественных деятелей весьма умеренных политических взглядов найти общий язык с правящей бюрократией и наметить путь к осуществлению общими силами необходимых коренных реформ. Каждая сторона, как мы видели находила только свой путь правильным.

Что за чудный край эта Симбирская губерния, какие там люди родятся: Аладьин, Ленин и Керенский! Удивительна обидчивость юных преобразователей России, хотят Польшу автономизировать, а им предлагают начать с устройства прачечной, да это же оскорбительно! Все эти пляски с бубнами очень напоминают манеру поведения Г.А. Явлинского и ему подобных «прорабов перестройки». В борьбе с царизмом и правительством потеряли государство – и они никогда ни в чём не виноваты! А.А.

Часть 2. Глава 27. Партия «Мирного обновления». 2-я Гос. Дума. Изменение избирательного закона. 3-я Гос. Дума Аграрная реформа. Л.А. Тихомиров.

Граф П.А. Гейден, принадлежавший к левому крылу «союза 17 октября», сделался центром, вокруг которого стали группироваться члены 1-ой гос. Думы и люди прогрессивного направления, враждебно настроенные как против реакции, так и против революции, стремившиеся к широким демократическим реформам и к установлению конституционной формы правления в России мирным путём. Нейтральная группа, состоявшая кроме гр. Гейдена, из М.А. Стаховича, И.Н. Ефремова и вышедшего из кадетской партии Н.Н. Львова ,приняла для новой образуемой ими партии наименование «партия мирного обновления». В неё вошли 29 членов 1-ой гос. Думы и такие выдающиеся общественные деятели, как кн. Е.Н. Трубецкой, кн. Г.Н. Трубецкой, предводитель дворянства Духовщинского уезда, избранный членом гос. совета от Смоленского земст­ва В. П. Энгельгардт, П.П. Рябушинский, председатель Орловской зем­ской управы С.Н. Маслов и др. Основными положениями партии были:1. Определённое оппозиционное отношение ко всяким антиконституцион­ным действиям, откуда бы они ни исходили. 2. Постановка на первый план освободительного движения этических начал. В своем воззвании партия осуждала кровавый террор, как правительственный, так и ре­волюционный. Несмотря на мирный характер этой партии, ее устав был зарегистрирован мин. вн. дел весьма неохотно. В скором времени лицам, учредившим эту партию. стало ясно, что надежда объединить значительное количество людей в её рядах неосуществима, большинство избирателей входило в состав уже ранее образовавшихся партий и группировок и не считало возможным с ними порывать. Значительная часть видела причину всех бед и неурядиц в бюрократическом правительстве, не желавшем выпускать власть из своих рук, и не верила в возможность достижения новой жизни мирным путем. Революционные партии убеждали народ в том, что режим может быть сломлен только насильственным путём. При таких обстоятельствах центр, комитет, партии мирного обновления пришёл к заключению, что она не может выступить самостоятельно на выборах во вторую гос. Думу и названной партии не суждено было выполнить своего назначения. В назначенное время собралась вторая гос. Дума. Состав её был чрезвычайно пёстрый. Значительная часть её членов состояла из представителей духовенства, игравших, впрочем, незначительную роль. Доминирующее же поло­жение заняли члены, принадлежавшие к кадетской и к социал-де­мократической партиям. Лица, подписавшие Выборгское воззвание, не могли участвовать в выборах и, потому, может быть, общеобразователь­ный и культурный уровень членов 2-ой гос. Думы был гораздо ниже, чем первой. Председателем был выбран Ф А. Головин, видный член ка­детской партии, состоявший председателем московской земской упра­вы. Положение его было еще более затруднительным, чем положение С.А.Муромцева, т.к. 2-ая Дума, прозванная «Думой народного гнева», была явно враждебной правительству. (опускаю описание неудавшегося покушения на жизнь П.А. Столыпина на министерской даче на Аптекарском острове, вызвавшее его обращение в Думе к представителям крайних партий: «Не запугаете!» и не при­вожу других его крылатых слов, которые он употреблял во время своих неоднократных выступлений в Думе, как фактов общеизвестных и свидетельствовавших о несомненной смелости и прямолинейности председателя совета министров). Головин, к тому же далеко не обладал таким авторитетом, как его предшественник. Неудивительно поэтому, что на заседаниях 2-ой Думы происхо­дили постоянные конфликты с представителями правительства и бур­ные сцены между её членами О совместной работе с правительством не могло быть и речи. П.А. Столыпин был слишком властный и уверенным в себе человеком, чтобы идти на компромиссы и найти общий язык с Думой.

Bо 2-ой гос. Думе 11 заседаний тоже был посвящено аграрной реформе, причём от правительства с возражениями выступал главный управляющий земледелием и землеустройством кн. Васильчиков. Для разработки законопроекта Думой была составлена комиссия под пред­седательством Кутлера. Вопрос о принудительном отчуждении, поме­щичьих земель вызвал большие споры и был в конце концов разрешён в утвердительном смысле. Депутаты от крестьян требовали немедленного разрешения аграрного вопроса. Это вынудило правительство выступить по этому вопросу с декларацией, вызвавшей рез­кую критику со стороны представителей разных партий. К сожалению, желая получить «работоспособную» думу, П.А. Столыпин пошёл не конституционным путём, а напролом, убедив императора, что из создавшегося положения нет другого выхода, как распустить вторую Думу и изменить избирательный закон таким образом, чтобы обеспечить выборы членов Думы из более консервативных и состоятель­ных групп населения.

Во время существования 2-ой Думы был убит правыми силами видный кадет Иоллосс. В результате главному помощнику начальника гл. управления по делам местного хозяйства С.Е. Крыжановскому, о котором я уже упоминал, человеку способному, умевшему улавливать чужую мысль, и работать чрезвычайно быстро, было поручено составить в экстренном порядке проект нового положения о выборах в гос. Думу. В Петербурге говорили, что Крыжановсккй составил несколько вариантов этого положения и довольно скоро был назначен на пост государствен­ного секретаря.

Затем, как известно, 1-го июня 1907 года гос Думе было доложено постановление судебного следователя по особо важным делам о привле­чении 56-ти членов гос. Думы принадлежащих к соц-демакратической партии, к следствию по обвинению их в преступлениях против госу­дарственного управления, причём 16 из них подлежало взятию под стражу. Гос. Дума собрала особую комиссию для ознакомления с этим делом и для вынесения своего заключения, комиссия просила дать ей отсрочку для исполнения поручения до 4 июня, но 3-го июня Дума была распуще­на и одновременно было опубликовано новое положение о выборах. Этим актом были, несомненно, нарушены основные положения манифеста 17 октября. Подписав его имп. Николай 11 видимо, радикально изменил своё мнение о необходимости сохранения избирательного закона, о чём он говорил во время аудиенции Д.Н. Шипову.

Новым положением некоторые города были лишены самостоятельного представительства, а жители восточных окраин были вовсе лишены из­бирательных прав. В 32 земских губерниях новое расписание выборщиков предоставляло абсолютное большинство землевладельцам и т.п. Таким образом. в губернском избирательном собрании было обеспечено преобладание представителей имущих классов. Кроме того, представители от крестьянской и рабочей курий, участвуя в губернском избирательном собрании вместе с представителями других классов, в большинстве случаев, не имели возможности влиять на то, чтобы в члены гос. Думы, которых они желали иметь своими представителями от волостей и рабочих, т.к. избрание членов Думы происходило из среды общего собрания выборщиков вне зависимости от классовой группировки. Председателем 3-ей гос. Думы был избран Сычёвский уездный предводи­тель дворянства Николай Алексеевич Хомяков, правый октябрист, ум­ный, тонкий и находчивый человек. Члены правых партий и союза 17 ок­тября считали, что они являются победителями и ясно это показывали, при сношениях с радикальными партиями. Некоторые из них не скрывали своей радости, что наконец избрана работоспособная Дума и исчезнут поводы к постоянным конфликтам с правительством. Был также доволен и император, считавший, что П.А. Столыпин вывел его и страну из весьма тяжелого положения.

На первых порах, действительно, казалось, что между гос.Думой ново­го созыва и исполнительной властью налаживаются нормальные отношения. Доминирующее положение в гос. Думе заняли октябристы, избранные в большинстве случаев из местных общественных деятелей, искренно желавших при обсуждении законопроектов использовать свой опыт и своё знакомство с местными пользами и нуждами в интересах народа. К этой же цели, не­сомненно стремились бесспорно и члены Думы, принадлежавшие к кадетам и партии мирного обновления, бывшие нередко солидарными с октябристами при обсуждении разного рода вопросов. Так как по положению, заседания думских комиссий были закрытыми и в них не разрешалось приглашать экспертов и сведующих лиц, то союз 17 октября обошёл это затруднение, образовав из принадлежащих к нему членов Думы фракционные комиссии, собиравшиеся не в здания гос. Думе, а в незадолго до этого открытом клубе общественных деяте­лей. Для участия в этих «октябристских» фракционных комиссиях приглашались профессора, общественные деятели, публицисты, представители других думских фракций, а также правительства и в них предварительно рассматривались внесённые в Думу законопроекты и разного рода вопросы, возникавшие во время заседаний. Затем принятое в фракционных «октябристских» комиссиях при участии сведующих людей решение вносилось в думские комиссии, где преобладающее число октябристов обеспечивало их принятие. Работа если не кипела, то, во всяком случае, начала идти нормальным путем, В заседаниях третьей гос. Думы вначале не поднималось острых вопросов, и некоторые общественные деятели находили даже, что Дума слишком «законопослушна» и идёт на поводу у Столыпина. В свою очередь и новый премьер держал себя вначале как председатель совета министров конституционного государства, охотно и подробно отвечал на запросы и, казалось, считался с мнениями общественных деятелей. Но, по мере того, как укреплялось его положение, П.А. Столыпин стал круто изменять свой образ действий, всячески отмежёвывая себя от лиц, считавших, что в России нужно всячески укреплять конституцион­ные начала, а, следовательно, и от октябристов. Столыпин сделался сторонником пожеланий и постановлений "союза объединённого дворян­ства" и начал отрицательно относиться к началам манифеста 17 ок­тября. В своих обращениях к гос. Думе он стал употреблять выраже­ния и фразы, вроде: «Нельзя к нашим русским корням и к нашему русскому стволу прикреплять какой то чужеземный цветок!" и т,п. И, если в «междудумии» он позволял себе проводить в жизнь законы в порядке 87-ой статьи основных законов без чрезвычайных обстоя­тельств, простым указом императора. Такой образ действий во время деятельности Думы уже ничем не мог быть оправдан. С начала августа 1906 г. по 20-ое февраля 1907 г. им было проведе­но в таком порядке более 50 законов. Когда принятый гос Думой закон «О введении земства в западных гу­берниях» был отвергнут Государственным Советом, П.А. Столыпин до­бился от императора, угрожая в противном случав подать в отставку, роспуска Думы на три дня, чтобы провести этот закон в порядке 87 статьи основных законов. Этот поступок вызвал возмущение правых партий. Действуя таким образом, Столыпин вскоре сделался всесиль­ным, С тем вместе у него росло число врагов не только среди чле­нов Думы, но и в Государственном Совете и среди придворного об­щества. В порядке статьи 87 осн. законов Столыпиным был, между прочим, ведён закон о военно-полевых судах в целях борьбы с революционными выступлениями, а также указ «О дополнении некоторых постановлений касающихся крестьянского землевладения и землепользования». Одним росчерком пера разрушалась крестьянская община, допускалась свободная мобилизация крестьянской надельной земли, насаждались хутора и отрубное землевладение в деревне, делался крутой поворот в бытовых условиях и устоях жизни народа. Делая ставку на «креп­кого мужика». Столыпин преследовал главным образом политическую цель. Разрушив общину и сделав крестьян собственниками их земельных надельных участков, он хотел получить в деревне устойчивый консерва­тивный элемент. Но он не учёл будущего: результатом введения в действие (самым решительным путём) приведённого законоположения явилось, в скором времени сосредоточие земельных надельных участков в руках наиболее состоятельных и ловких односельчан и полное обезземелива­ние слабых или впавших во временную нужду землеробов. Во многих местах империи увеличилось количестве сельского пролетариата, го­раздо более «неблагонадёжного» элемента, чем крестьяне-общинники, тем более, что в местностях со слабо развитой промышленностью и где было мало помещиков, пролетарии не могли найти на родине постоянного и прочного заработка. Неконституционный образ действий П.А. Столыпина и методы, которыми он расправлялся с революционерами при помощи весьма примитивного судебного аппарата -временных полевых судов-.вызвали протесты и за­просы в третьей гос. Думе, причём в этом принимали участив не только члены союза 17 октября но и представители правых партий, даже такой реакционер как член Думы от Бессарабской губ. В.М. Пуришкевич. Пуришкевич и член гос. Думы от Курской губ. Марков 2-й своим недостойным поведением во время заседаний имели целью дискредитиро­вать в глазах населения народное представительство. Я не могу забыть как, посетив однажды заседание гос.Думы, я был свидетелем выходок и гаерства Пуришкевича, человека несомненно умного и способного, свистевшего в большой свисток и громко делавшего всякие возгласы, Помню, как он поощрял огромного, похожего лицом на Петра 1-го,туго-умного Маркова 2-ro возгласом "Марков, валяй!" Последнего в печа­ти так и стали называть «Валяй-Марков». Редактор-издатель газеты "Слово"-бывш. министр торговли в кабинете Витте М.М. Фёдоров, член партии мирного обновления, задался целью предавать гласности все отклонения действий П.А. Столыпина от конституционных начал и открыл страницы своей газеты для заметок по этому предмету. Памятно столкновение, происшедшее у П.А. Столыпина с членом Думы от Тверской губ. Ф.М. Родичевым, который, осуждая ши­рокое пользование премьер-министром военно- полевыми судами в деле борьбы с революционными выступлениями, бросил фразу о повсеместном употреблении в России выражения «Столыпинский галстук» (петля при повешении), что повлекло за собою вызов Столыпиным Родичева на дуэль. Дуэль эта не состоялась, т.к Родичев принёс публичные извинения. Резкий поворот во внутренней политике, проводимой П.А. Столыпиным в сторону реакции, произошёл, помимо других причин, несомненно, под влиянием Льва Александровича Тихомирова.

Л.А. Тихомиров в 70-ых годах прошлого столетия принимал участив в революционном движении, охватившем часть русского общества, стре­мившуюся путём индивидуального террора ниспровергнуть государст­венный строй России. Он был членом исполнительного комитета пар­тии «Земля и Воля» и им была составлена известная прокламация по поводу убийства имп. Александра 11. Тихомиров был деятельным сотрудником прогрессивного ежемесячного журнала «Дело», издававшего­ся Б.Г. Благосветловым (под псевдонимом И. Кольчугина). Его перу принадлежит ряд статей по политическим и экономическим вопросам В начале 1881 года он эмигрировал за границу, где сделался редакто­ром «Вестника Народной Воли». В конце 80-ых годов Л.А. Тихомиров, неожиданно для всех его знавших, отказался от идей, которые он не только исповедовал, но и проводил в жизнь : в книге второго издания «Русская политика и общество» появилось написанное им предисловие, в котором он доказы­вал всю нецелесообразность и невоз- можность революции в России, призывая всех образованных людей прогрессивного нап- равления стать на путь постепенного улучшения политической и общественной жизни нашего отечества путём эволюции. Когда же Тихомиров выпустил в 1888 году в Париже брошюру «Почему я перестал быть революционером», ему было разрешено возвратиться в Россию. Здесь он сделался сотрудником реакционных газет «Московские Ведомости» и журнала "Русское Обозрение», издававшегося А. Александровым. Как все ренегаты, Тихомиров, подобно маятнику, выведенному из состоя­ния покоя, качнулся в противоположную сторону. Он стал проповедовать в печати, следуя идеям Гегеля и взглядам М.Н. Каткова, что вся власть в государстве должна быть сосредоточена в руках неограниченного мо­нарха, причём не только в России, но на Западе. Для незыблемости этой власти Тихомиров признавал достаточным наличие «умной и сильной» полиции. Он восхвалял реакционную политику печальной памяти мини­стра вн. дел гр. Д.А.Толстого. Обществу и населению Тихомиров от­водил удел слепого повиновения власти не только в политической области, но и в области религиозно-нравственной, за что его осуж­дали даже консервативные органы печати. Судьба Тихомирова напоминает судьбу В.И. Кельсиева, ,который в 60 -ых годах был революционером , эмигрировал, сотрудничал в "Колоколе Герцена, потом разошёлся с ним, написал свою "Исповедь" и был прощён правительством. Возвратившись в Россию, стал сотрудником реакционной прессы (псевдоним «Желудков»).

Гегель в своей «Философии права» обоготворяет государственный строй, Все атрибуты абсолютной идеи он переносит на него. Государство-подобие мира. управляемого духом. Государство- абсолютная неподвиж­ная цель в себе. Оно истинное божество. Всю цену, все духовное су­ществование свое личность получает от государства. Когда П.А.Столыпин сделался министром вн. дел, Л.А. Тихомиров состо­ял редактором "Московских Ведомостей". Столыпин предложил ему перейти в возглавляемое им ведомство, приблизил его к себе, совето­вался с ним, но на первых порах не предоставлял ему солидной долж­ности, что, как видно из воспоминаний Тихомирова, очень его раздражало, и он где только мог, бранил Столыпина. Когда же последний обе­щал назначить его членом совета главного управления по делам печати, Тихомиров начал петь министру дифирамбы. (Воспоминания Тихомирова произвели на меня вообще неприятное впечатление!)

Когда назначение это состоялось, Тихомиров стал добиваться аудиенции у императора, на что он, по видимому, возлагал большие надежды. Аудиенция была дана, но из нее ничего не вышло. Поселившись в Петербурге, Л.А.Тихомиров делал попытки объединить все правые партии, но токе ничего не достиг. Во время бесед со всесильным министром вн. дел, он убеждал Сто­лыпина, что рада спасения монархии тот должен принести себя в жерт­ву и стать во главе охранительных начал . В своих воспоминаниях Тихомиров, между прочим, пишет, что он якобы хотел выяснить себе способен ли Столыпин играть роль «вождя реакции» или он, быть может не тот, кто нужен, что, может быть, придёт кто то другой! Столыпин, по словам Тихомирова, говорил, что он верует в Бога, что он имеет мистическую уверенность, что Россия воскреснет. Он- русский, любит Россию кровно и живет для неё. На себя смотрит, как на тень, живущую на свете: каждую минуту ждёт смерти. Что он такое, он не знает, но уверен, что сделает всё, что угодно Богу. В Петербурге говорили, что в бытность свою в Париже, Л.А. Тихомиров изучил историю масонства, знакомился на западе с деятельностью масонских лож, особенно после того, как масоны слились воедино с «Обществом Израиля» и составил для Столыпина о них записку. После смерти Тихомирова осталась рукопись, посвященная вопросу о той роли, которую играли в революциях во всех стра­нах евреи. Мы слышали, что рукопись эта приобретена у его доче­рей каким то государственным хранилищем.

Сочувствовать мирному обновлению и называть ренегатом человека, именно к нему и призывающего – это логично, не зря учились либералы в лучших университетах. Картинки из практики 3-й Думы живо напоминают аналогичные казусы депутата Маркычева из 5-й Думы (1993-1995 г.г.), а Владимир Вольфович многое перенял у Владимира Митрофановича, только прожил дольше. А.А.

Часть 2. Глава 28. 1907 г. Фракционные «октябристские» комиссии. Каменский, Караулов, еп. Евлогий, В.Н. Львов. Клуб общ. деятелей. М.М. Ковалевский. А.И. Гучков. Н.Н. Львов. М.А. Стахович.

В конце 1906 года мне пришлось познакомиться с несколькими видными членами Союза I7 октября, а через них и с членами гос. Думы- октябристами. Союз 17 октября, решив приглашать экспертов и сведующих лиц в фракционные комиссии, разрешил и членам других партий принимать в них участие. Я был приглашен первоначально в комиссию по делам свободы совести и вероисповеданий. Из моих печатных трудов, члены комиссии знали моё убеждение в том, что населению России должна быть предоставлена законом полная свобода совести, что церковь должна быть отделена от государства, как свободный союз верующих и что приходской общине в православной церкви должно быть возвра­щено ее древнее значение основной церковно-общественной единицы с правами юридического лица . Сочувствуя этим взглядам, члены ко­миссии меня тепло приветствовали. Кроме меня экспертом был пригла­шён A.A. Попков. Он был избран председателем фракционной комиссии, а я - его помощником. На втором заседании Попков заявил, что, страдая болезнью сердца, он не может вести дела спокойно и хладнокровно, и комиссия просила меня быть председателем. Фракционная комиссия по делам свободы совести и вероисповеданий проявила особо интенсивную деятельность в 1908 году. Членами её были члены гос. Думы : В.А. Караулов, П.В .Каменский, В.Н. Львов, ар­хиепископ Евлогий , священники о. Титов и о Тимофеев и др. В ней участвовали и представители правительства: обер- прокурор Синода кн. Ширинский - Шихматов , а после него П.П. Извольский и тов. министра вн. дел Харузин. В комиссии было рассмотрено и разрешено несколько принципиальных вопросов, казавшихся свободы совести и немало времени было посвящено обсуждению приходского вопроса. Члены комиссии считали правильным освобождение церкви от порабощения её государством и несвойственной ей политической роли, и восстановление приходской общины на демократических началах, что могло бы снова сделать церковь той великой культурной силой, ка­кой она была в древней Руси. Всё это, казалось, обеспечивало правильное разрешение вопроса как во фракционной, так и в думской комиссиях, но встретились препятствия извне: по смыслу наших основных законов, как мы уже говорили, самодержавныйимператор считался фактическим главой церкви и действовал через Синод. Разреше­ние церковных дел составляло такую же прерогативу монарха, оком которого был в синоде обер- прокурор, с правом VETO, как ему принадлежало высшее командование армией и флотом. Вскоре стало ясным, что Думе не дадут решить ни один из назревших церковно- общественных вопросов. Сохранив самые лучшие воспоминания о своём участии в этой комиссии, я не могу не упомянуть о некоторых её членах.

П.В.Каменский, видный член 3-ей гос. Думы, был крупным екатеринославским помещиком, Губернским предводителем дворянства и земским деятелем. Ему на вид можно было дать лет за сорок. Живой, хорошо образованный, он в молодости увлёкся радикальными идеями , имел знакомство с революционерами и дал 6000 р. К. Поссе на издание за­границей журнала «Жизнь». П.В.был верующим человеком и возлагал надежды не только на пересоздание государственных учреждений, но и на нравственное перевоспитание народа, путём его участия в жизни обновлённых, свободных церковных общин. П.В.Каменский всегда интере­совался вопросом борьбы с бедностью и на международном конгрессе в Париже выступил с докладом на эту тему. Жизнь показывает, что одно государство не может разрешить проблему бедности, даже если в нём произведены коренные реформы по борьбе с пауперизмом. Всегда будут существовать отдельные лица, впавшие по тем или иным причинам в острую нужду. Государство может призревать только увечных, больных, престарелых и нетрудоспособных, выдавая им самого небольшого размера пенсии и пособия, которые, в конечном итоге, вызывая громадные суммы ежегодного расхода, не в состоянии дать этим лицам обеспеченного существования. Это будет лишь «видимость» благополучия впавшего в нужду человека. Единственная страна, где государству удалось до известной степени благополучно разрешить этот возрос, это - бывшая колония, теперь -доминион Англии -Новая Зеландия. Как сообщал проф. В.В.Святловский, лично посетивший Новую Зеландию (статья его в журнале " Русская Мысль за 1901 или 1902 г.) местный парламент лет 50 тому назад издал закон, по которому каждый трудящийся житель достигший 55-ти лет получает пенсию в 5 фунтов стерлингов ежемесячно. При чудесном климате, обилию рыбы, съедобных черепах и моллюсков в океане и реках, дичи в лесах, дешёвых овощей, фруктов и съедобных плодов на дикорастущих деревьях этой благодатной страны -5 фунтов стерлингов -это безбедная старосты Не приходится и говорить о том, что бедность имеет массу видов и от­тенков, причём на степень её влияют семейное положение, местные экономические условия, индивидуальные особенности человека, впавшего в нужду и т.п. Поэтому только совместными усилиями государства и общественных организаций, стоящих близко к населению, вопрос о бед­ности сможет быть когда нибудь разрешён не формально, а по существу. П.В. Каменский рассказывал мне, что он объехал на велосипеде значи­тельную часть Франции, знакомясь с организацией помощи бедным в ка­толических приходах и собрал интересные материалы, исполь­зованные им в докладе думской комиссии. В.А.Караулов, депутат 3-ей гос. думы от Забайкальской области дво­рянин Саратовской губ. был видным членом кадетской партии. В молодо­сти принимал участив в "Народной Воле», в 1880 г. эмигрировал за­границу и работал в международном обществе Красного Креста. В февра­ле 1884 г. вернулся в Россию, был арестован в Киеве, судился по процессу 12-ти (ноябрь 1884 г.) и приговорён к каторжным работам, ко­торые отбывал в Шлиссельбургской крепости до 1888 года, когда был сослан на поселение в Сибирь, где и остался жить. В.А.Караулов был коренастый человек с внешностью артиста, имел густые, доходившие до плеч волосы и замечательно выразительные глаза. Он был верующим человеком, сторонником веротерпимости и свободы пра­вославной церкви с упразднением «ведомства православия», видя в этом залог нравственного обновления России. Караулов мало говорил, но суждения его были чрезвычайно обстоятельны, причём он употреблял очень меткие слова и оригинальные выражения. Помню его отповедь депутату от Киевской губ. пожилому священнику о. Вароксину, бывшему членом «Союза русского народа». Во время за­седания Думы, этот старик крикнул выступавшему Караулову: «Молчи, каторга!». «Да, почтенный отец, я шел с бритой головой и звенящими цепями на ногах по «Владимирке »за то, что желал, чтобы мы все были собраны здесь. В той могучей волне, которая вынесла нас в эту залу, есть капля моей крови и моих слёз». В.А. Караулов скончался в 1910 году, оставив хорошую память у всех его знавших. Друзья на поставленном на его могиле памятнике начерта­ли слова, сказанные им Вараксину, но полиция покрыла их металлической доской.

Архиепископ Евлогий, депутат от Холмской Руси, высокого роста брю­нет с длиннейшими редкими волосами, был крайне правых убеждений . В октябристской фракционной комиссии он держал себя очень осторожно, не высказывал в полном объёме своих убеждений , обходил острые во­просы так, что могло казаться, что он не против назревших церковных преобразований. Беседуя со мной во время перерыва он даже согласил­ся, что при присоединении в 1875 г. к православной церкви униатов холмщины, было сделано немало ошибок и, даже превышения власти. «Вот теперь мы не только не запрещаем, но и поощряем всенародное пение в храмах и во внебогослужебное время, к которому привыкли бывшие униаты и издали сборник песнопений «Богогласник».(Архиепископ Евлогий эмигрировал в Париж и управлял православной церковью заграницей).

Владимир Николаевич Львов, октябрист, был членом Думы от Саратовской губ. Брюнет с пронзительными, беспокойно бегающими глазами, он от­носился чрезвычайно страстно к каждому вопросу, возражая оппонентам, ёрзал на стуле, жестикулировал и производил впечатление невропата, коим несомненно и был. Но он стоял на правильном пути при обсуждении вопроса о необходимости снять с церкви опеку государства. В.Н. Львов был первым обер-прокурором Синода при Временном правительстве и вскоре после вступления в должность, уволил «на покой» митрополита Петербургского Питирима, получившего это назначение при содействии Распутина. В.Н.Львов написал воспоминания о своей крат­ковременной деятельности в качестве обер-прокурора, напечатанные в "Красном Архиве".

Священник о. Титов, член Думы от Киевской губ. был человеком умным, прогрессивных взглядов и очень осторожный. Его заключения были весьма основательны и фракционная комиссия слушала их с большим вниманием.

Кн. Ширинский- Шихматов был типичным ретроградом, считавшим ,что в церкви и в государстве всё обстоит благополучие. Он больше молчал, и произвёл на меня бесцветное впечатление. Совсем другим был его преемник, П.П. Извольский, живой, энергичный человек, принимавший близ к к сердцу нужды России и сочувствовавший реформам. Поэтому то он и был уволен от должности обер-прокурора в 1909 году. Очень мне понравился тов. министра вн. дел А.Н. Харузии, спокойный, уравновешенный человек, скромный и мало говоривший. В его ведении состоял департамент духовных дел иностранных вероисповеданий. Его заключения были всегда обоснованы и хорошо аргументированы.

Иногда на заседания фракционной комиссии приходил видный октябрист Ю.Н.Милютин. С мягкими манерами, приветливый, он не производил впе­чатление очень одарённого человека, но был весьма приятен в обра­щении. Однажды в каком то общественном собрании ко мне подошли несколько видных членов кадетской партии со словами: « Мы Вас не понимаем К.И.! Вы, такой прогрессивный человек, и возитесь с церковными дела­ми, поднимаете приходский вопрос и вопрос о свободе церкви!». На это я ответил, что считаю свободную церковь очень большой культур­ной силой и в свою очередь удивляюсь, как они не видят, что обра­щенная в «ведомство» православная церковь является оплотом реакции. После этой беседы центральный комитет кадетской партии постановил: образовать в Москве комиссию по церковным делам, чтобы исполь­зовать православную церковь в интересах партии. Затем я был приглашен участвовать в качестве эксперта во фракцион­ную комиссию октябристов по делам местного самоуправления и при­влечён к содействию по составлению законопроекта о создании мелкой земской единицы. Больше всего мне здесь пришлось иметь дело с Юрием Николаевичем Глебовым, членом Думы от Черниговской губ.,где он был уездным предводителем дворянства. Ю.Н.был совсем молодым статным, красивым человеком, вдумчивым и прекрасно воспитанным. Он очень сочувствовал реформе земских учреждений и приближению их к населению, много работал над составлением законопроекта и несколько раз приезжал ко мне на совет. Мы только один раз разо­шлись с ним во мнениях: я находил, что там, где на обширных территориях разбросано редкое население, иногда малокультурное и не русской национальности, исполнительный орган мелкой земской едини­цы в виде коллегии явится слишком громоздким, и можно ограничиться упрощённым управлением с одним лицом во главе. В том же 1908 году я неожиданно для себя получил приглашение от члена Госсовета, избранного от университетов империи проф, Макси­ма Максимовича Ковалевского пожаловать к нему для участия в совеща­ниииз нескольких членов гос. совета и гос. Думы, которые соберутся у него для обсуждения вопроса о введении в России самоуправления на правильных началах. Я не был знаком с М.М.Ковалевским и, не скрою, что мне было лестно получить это приглашение. Меня давно влекло познакомиться с этим выдающимся профессором московского университета, который не по сво­ей вине прекратил чтение лекций несколько лет назад и был приглашён в высшие учебные заведения Англии, Франции, Швеции и Бельгии. М.М. был не только блестящим юристом, солидным историком, но и извест­ным этнографом, знакомым со сравнительным языкознанием. Придя к М.М.Ковалевскому, я застал у него нескольких членов гос. совета по выборам от земства, и, в том числе, Духовщинского уездного предводителя дворянства В. П. Энгельгардта, трёх-четырёх знакомых мне членов гос. Думы, проф. Посникова и др. В обширном кабинете меблированной квартиры профессора, куда мы про­шли, был прекрасно сервированный чай, во время которого завязалась живая, интересная беседа на злобы дня и о политической жизни запад­ной Европы. М.М. был, как говорится, «в ударе» и охотно делился с нами воспоминаниями об этой жизни и о политических деятелях, которых он там встречал. В суждениях, выводах, прогнозах, сообщаемых им, нельзя было не заметить его большого ума, но, кроме того, он об­ладал способностью вплетать в свою речь блёстки остроумия и меткие характеристики. Когда мы выходили из-за стола, несколько близких знакомых М.М. без стеснения стали спрашиватъ его, удалось ли ему «совлечь минувшим летом лишний жир, который он накопил на своём чреве за год» . С раскатистым смехом профессор поведал, что он ста­рается каждый год посетить Карлсбад, что сделал и летом, и что там он не только пьёт воду, но и делает массаж всего тела, после чего худеет и чувствует себя некоторое время легко, но потом, увы, скоро опять полнеет.

М.М.Ковалевский был богатым помещиком Харьковской губ. Кроме того, ему принадлежала прекрасная вилла в Швейцарии. Высокий, широкоплечий, он был чрезмерно тучен (он любил покушать и мало ходил). На могучем теле покоилась голова мыслителя с боль­шим, открытым, покатым лбом и умными серыми глазами.Неприятное впе­чатление производил только рот - как то выдвинутая вперёд нижняя челюсть и оскал зубов придавали рту что- то звериное. Впечатление это пропадало, когда М.М. от души смеялся молодым смехом. (С.А. Елпатьевский,хорошо знавший Максима Максимовича,говорил, что у него был шрам, оставшийся после операции «заячьей губы»). После чая М.М. объяснил, с какой целью он нас пригласил, и началось обсуждение вопроса какой характер должна иметь местная реформа, необходимость которой всеми ощущалась. Большинстве из присутствующих находило, что органам самоуправления в России должна быть предостав­лена полная самостоятельность, а за администрацией должно быть ос­тавлено лишь право надзора за деятельностью этих органов, а не ру­ководство ими. Для разрешения конфликтов надлежит образовать вместо губ. присутствия по земским делам, независимый орган административной юстиции. Все сошлись на необходимости установления мелких земских единиц и упразднении крестьянской волости. Поздно ночью я простился с М.М.Ковалевским, унеся радостное, чувство что имел случай познакомиться с одним из самых выдающихся современных ученых, не только России, но и Европы. Клуб, в котором собирались фракционные «октябристские» комиссии, был открыт для лиц, занимавшихся общественной деятельностью, а также состоявших на государственной, земской и городской службах. Силой вещей, во главе его стали лица умеренно – прогресссивного направления, и клуб особенно процветал во времена 3-ей Думы. Насколько я мог заметить, в карты там не играли, и он служил той нейтральной зоной, на которой могли сходиться люди различных политических убеждений для обмена мнениями. Клуб помещался в прекрасном большом доме на Моховой улице и занимал чуть ли не целый этаж. Там было два боль­ших зала и прекрасная столовая, причём цены были дешевле, чем в ресторанах и других клубах. В клубе получались все русские га­зеты и журналы на иностранных языках и это место давало возможность приезжающим их провинции общественным деятелям ознакомиться со всеми сторонами столичной общественной жизни. Старшины клуба заботились о том, чтобы в его стенах читались и обсуждались ре­фераты по экономическим и другим вопросам русской жизни. Они, с М.В.Красовским во главе, обратились ко мне с просьбою помочь им в этом деле, и я был представлен А..И. Гучкову, который был со мною весь­ма любезен и просил меня сотрудничать в издаваемой им газете "Голос Москвы»». Не могу сказать, что он мне очень понравился - у него был какой то надутый вид человека, избалованного почитателями и весьма высоко расценивающего себя, как политического деятеля. Вместе с тем он был энергичен и обладал сильной волей. Прекрасное впечатление на меня произвёл член гос. Думы Н.Н. Львов , с которым меня тогда же познакомили. Он, как и его брат Владимир Николаевич, был помещиком Саратовской губ. и земским деятелем, но был гораздо умнее и выдержаннее брата. Очень моложавый, выше средне­го роста, с небольшой русой бородкой, Николай Николаевич, пользо­вался общей симпатией и любовью. Видя его скромный облик, никто не мог бы сказать, что это- недюжинный человек, два раза имевший случай сделаться министром, если бы он был способен идти на компро­миссы. Н.Н. вышел из кадетской партии, не разделяя некоторых положений её программы, и не сочувствуя неискреннему образу действий и соглашательству с революционными партиями. Будучи сторонником коренных реформ в России, Н.Н. в то же время не сочувствовал революции. К. Поссе в своих воспоминаниях сообщает, что Н.Н.Львов сочувственно относился к журналу «Жизнь» и приехал в Париж, намереваясь передать ему 30 тысяч руб., по видимому собранных среди богатых земцев на продолжение издания этого журнала. Но,

ознакомившись с первой книжкой журнала, не захотел даже повидаться с Поссе, и, как он предполагает, передал деньги Струве на издание «Освобождения» . В клубе общественных деятелей я познакомился с М.Д.Стаховичем , бывшем ранее Орловским губ. предводителем дворянства , и неоднократ­но с ним и позднее встречался. М.А. был высокого роста полный, красивый мужчина, с закинутыми назад густыми, волнистыми волосами и холёной, расчёсанной на две стороны бородой- богатырь, независимый человек! Мягкий, обходительный человек, не чуждый прогрессивных те­чений, он имел много друзей среди общественных деятелей и связи в придворном высшем петербургском обществе, в котором он вращался. До встречи с М.А. я много о нём слышал и помню его выступление в 1905 г. на орловском епархиальном съезде, когда он поднял вопрос о необходимости свободы совести, что повергло в смущение епископа и сельских священников и было отмечено печатью, как знаменательное событие.(при Временном правительстве М.А.Стахович был назначен послом в Испании. Скончался в 1923 г.). Припоминаю ещё двух октябристов членов Думы, с которыми я часто встречался как во фракционных комиссиях, так и при рефератах - И.И.Ефремова и М.Я. Капустина. И.И. Ефремов - представитель Донской обл., со смуглым лицом, с тём­ными, строго смотрящими через очки глазами, производил впечатление серьёзного, знающего, что он хочет человека. Он много работал в дум­ских комиссиях. М.Я. Капустин был доктором медицинских наук и профессором Казанского университета и приходился родным племянником Д.И.Менделееву. Видно было, что члены гос. Думы относятся к нему с большим уважением. Клуб навещал по вечерам председатель 3-ей Думы Н.А. Хомяков. После рефератов и сообщений некоторые из гостей оставались там ужинать Меня несколько раз сопровождала жена, и мы обычно садились ужинать за большой круглый стол, стоявший посреди столовой. Н.А. Хомяков, держащий себя очень просто, нередко подсаживался к столу и между присутствующими начиналась оживлённая беседа, обсуждались инциденты,

происходившие на заседаниях Думы и выступления членов правительства, делились новостями международной жизни, которые предавались гласно­сти значительно позднее.

В конце 1908 года я отказался от председательствования во фракционной комиссии, считая, что на этом месте должен быть член Думы. На мое место был избран П.В.Каменский, а я остался членом- экспер­том.

Столыпин – монстр и нарушитель законов, разогнал две Думы, хотел получить работоспособную. Ровинский её и описывает, купается в воспоминаниях о высшей точке своей общественной карьеры: участие в комиссиях, знакомство с политическими и гос. деятелями, учёными, ужины за одним столом с председателем Думы, обсуждение нужных и важных дел. Всё это счастье появилось у К.И. после разгона 2-й Думы Столыпиным, но автор этого не хочет ни видеть, ни понимать. И кто вам доктор после этого? А.А.

Часть 2. Глава 29. На ревизиях: Тверь, Седлец, Плоцк. Религиозная секта марианитов.

В 1908 году директор департамента окладных сборов Вишняков уже не чинил никаких препятствий моим ревизиям казённых палат, хотя отноше­ния между нами оставались натянутыми, и я был направлен в Тверскую, Седлецкую и Плоцкую губернии. Управляющим Тверской каз. палатой был Александр Иванович Иванов, мой земляк, установивший со мною во время своих приездов в Петербург, пре­красные отношения. Это был. красивый человек, лет 50 -ти, с седыми ку­дрями и небольшой окладистой бородкой, умный и образованный. По окон­чании московской духовной академии А.И. поступил на гражданскую служ­бу и вскоре получил место податного инспектора. Там на него обратил внимание управляющий казённой палатой Август Казимирович Жизневский, более полувека занимавший эту должность, и добился назначения Иванова на должность начальника отделения палаты. Умерший в 1898 г. А.К Жизневский был любителем исторических наук, особенно археологии, состоял бессмен­ным председателем тверской учёной архивной комиссии и его сблизила с Ивановым не только служебная деятельность, но их общий интерес к археографии и краеведению. В Твери в 1866 году, по инициативе гу­бернатора кн. Багратиона, был основан музей, не имевший своего поме­щения и ничем особым не блиставший А.К. Жизневский, по приезде в Тверь, сумел заинтересовать местное общество прошлым родного края. Сделавшись директором музея, он собрал до 15 -ти тысяч самых разнообразных предметов, связанных с историческим прошлым тверского края.

(Интересно, что кн. Багратион, открывший музей в Твери, надо полагать, потому, что такая деятельность поощрялась, сделавшись прибалтийским генерал-губернатором, проявил себя вандалом, продав на бумажную фа­брику множество драгоценных для русской истории бумаг рижского архи­ва канцелярии ген.-губернатора и губ. Правления

(об этом- в Истори­ческом Вестнике за 1903 г. стр. 400)

В лице А.И. Иванова Жизневский встретил деятельного и просвещённого помощника, и достигнув преклонного возраста усиленно хлопотал, чтобы А_К. стал его преемником на посту управляющего каз. палатой, имея в ввиду интересы не только службы, но и любимого дела - археологии. Выбор этот был удачным во всех отношениях! А.И.Иванов был дельным и знающим представителем финансового ведомства в губернии, а музей при нем получил отдельное здание. Пo числу экспонатов, их научной систематизации и экспозиции, тверской музей считается одним из лучших местных музеев России.

Постановка дела в казённой палате была правильна и, закончив ревизию, я поехал в г. Седлец, где была небольшая каз. палата, руководимая Олферьевым, человеком очень бо­лезненным, так что главную роль в ней играл нач. 2-го отделения, способный и трудолюбивый Я.Р.Косцельский. Органы податной инспекции Седлецкой губ. работали хорошо, и я мог вскоре переехать в древний польский город Плоцк.Казенной палатой там управлял почтенный старец С.А.Кудрявцев, ещё вполне бодрый и работоспособный, дело во 2-ом отделении было поставлено образцово. Особенно выделялся столоначаль­ник Берёзкин, ведавший квартирным налогом и оказавшийся моим земля­ком. Он окончил курс Смоленской гимназии, но должен был уйти со 2-го курса медицинского факультета москов. университета, будучи замешан в каком то политическом деле. Тогда же ему не повезло и в другом отношении: у Берёзкина был чудесный голос. Ему предсказывала что он затмит Карузо, но он заболел дифтеритом и голос пропал. Пришлось смириться и поступить на госуд. службу в одну из Петербургских сберег, касс. Жандармы имели за ним неусыпный надзор, очень ему надоели, и он решил расстаться со столицей. Благодаря содействию сенатора Кудрявцева- брата упр. каз. палатой- он получил место сто­лоначальника в Плоцке. Обратив внимание на то, в каком порядке находится его делопроизводство, я с ним разговорился. Оказалось, что он только что вернулся из Испании и восторженно рассказывал мне о музеях Мадрида и испанских художниках как старой, так и новой школ, о замке Эскуриала, о бое быков. В.П. Берёзкин оказался умным, начитан­ным человеком и, несмотря на молодые годы, пользовался уважением со­трудников. Я попросил его сопроводить меня по достопримечательностям города. Прежде всего мы посетили древний католический собор, низ­кое, приземистое, но всё же большое здание. Незадолго до того было торжественно отпраздновано тысячелетие со дня его освящения. В со­боре было немало древних ценных предметов, преимущественно серебря­ных и находящийся при соборе музей содержался в большом порядке. Недалеко от собора был приют для девочек -сирот и полусирот, устроенный одним католическим ксендзом, пожилым человеком, отдававшим этому приюту всё свободное время. Там призревалось белее двухсот девочек и в основу приюта было положено трудовое начало, как в опи­санном мною петербургском приюте З.Д.Масловской.Маленькие дети делали из бумажных полос разные коврики, закладки и т.п., которые затем продавались в писчебумажных магазинах Плоцка и Варшавы. Стар­шие делали более сложные работы. Кроме того, приют пользовался не­большой субсидией от городских приходов. Когда мы осмотрели приют, В.Л. спросил меня, не желаю ли я по знакомиться с «мариавитами», объяснив, что это новое движение в римско-католической церкви в царст­ве Польском, во главе которого стоят ксендзы Ковальский и Прухновский. Я знал из газет и журналов об этом движении, преследовавшем, как мне казалось, в конечном счёте, осуществление лозунга «Прочь от Рима!» и создание в царстве Польском национальной церкви. (В Польше давно наблюдалось стремление порвать с Римом, добиться ре­форм и богослужения на польском языке. Местами там, в своё время, распространялось учение Иоанна Гуса (чешские братья). При короле Сигизмунде –Августе(1548-1572) стало распространяться реформационное движение, подготовленное гуманистическим образованием высших клас­сов. Особенным успехом пользовалось учение Лютера, проникавшее через Данциг(/Гданьск). Некоторые известные польские роды открыто перешли в лютеранство. В малой Польше при этом короле стало распространяться учение Кальвина и Цвинглия . Против этого выступил король Сигизмунд, ревностный католик, тем более, что при его дворе появились сторонники крайней протестантской секты «антитри- нитариев». Выдающиеся шляхти­чи, члены сейма, составили группу реформистов («экзенуционисты»). В 1555 г.- проект учреждения польской национальной церкви, управляющейся синодом под главенством короля, но их постигла неудача. Хотя польская протестантская шляхта, распадавшаяся на секты, и объединилась (Сандомирское соглашение) в 1570 году, королю в конце концов удалось одержать победу и дело образования в Польше национальной церкви погибло). Движение мариавитов началось следующим образом: в начале 90-ых го­дов ксендз Фурманик и ещё несколько ксендзов, только что окончившие курс римско-католической академии в Петербурге (к ним позднее присоединились ксендзы Ковальский и Прухновский), и получившие места настоятелей церквей в разных городах Польши, решили дать ро­дине в своём лице тип священнослужителей, заботящихся о своей пастве, вполне бескорыстных и всецело преданных идее поднятия нравственного уровня прихожан. Это привлекло сердца верующих и храмы, где служили помянутые католические священники-новаторы, вскоре стали переполнен­ными, в ущерб другим приходам. Эти священники-энтузиасты были, к тому же, прекрасными проповедниками. Все это вызвало неудовольствие соседних священников. Их раздражало бескорыстие и безупречное поведение новаторов.Начались преследования со стороны высшего духовенства римско-католической церкви в Польше и фанатически настроенных мирян. Дело кончилось тем, что новаторы и их прихожане отделились от римско-католической церкви, образовав секту «мариовитов», которая, после издания указа о свободе вероиспо­веданий, окрепла и стала распространяться в городах, особенно среди рабочих. Понятно, что я выразил желание познакомиться с ксендзами Ковальским и Прухневским и мы в тот же вечер к ним отправились. Названные ксендзы жили в скромном доме на краю города, окружённом большим фруктовым садом. К дому примыкали флигеля и в одном из них была устроена церковь, в других жило несколько десятков молодых монахинь, занимавшихся рукоделием, прислуживавших и певших в храме. Во главе их стояла немолодая интеллигентнаянастоятельница, дочь лесничего, по фамилии Козловская. Ксендзы, прекрасно говорившие по-русски, встретили меня исключительно приветливо. На вид им было лот 35. У ксендза Ковальского было типичное славянское лицо с большими серыми глазами и густой копной светло-каштановых волос. Он стоял во главе мариовитов. Ксендз Прухневский, его помощник, казался немного старше, был брюнет с темными глазами и лицом напоминал римского сенатора. Он был более молчалив, чем Ковальский. и чувствовалось, что «сердцем» нового движения был Ковальский, а его «мозгом» был Прухневский. Они мне объяснили, что название «мариовиты» происходит от латинских слов Mariae vita (жизнь Марии). Сторон­ники нового движения старались подражать жизни Божьей Матери. Далее они мне сообщили, что, когда высшая римско-католическая церковная власть узнала о их деятельности и после жалоб соседних настоятелей, они были вызваны к епископам, которые предложили им жить как живут другие католические священники, ничем от них не отделяться и не вносить никаких изменений в богослужение и в отношения с прихожанами. Признавая свою деятельность правильней, новаторы решили апеллировать к римскому пaпe. Пaпa Лев 13 дал им личную аудиенцию. Они могли объяснить ему свой образ действий, и сказать, что не вносят никаких изменений в общественную жизнь цер­кви и не допускают отклонений от церковных правил и дисциплины. Лев 13, по словам ксендзов, принял их очень благосклонно, признал их желание послужить народу и быть ему образцом, похвалил и, благословляя, сказал: «Нe бойтесь!. Не бойтесь!». Познакомясь в Риме с жизнью высшего, среднего и низжего католического духовенства и с порядком ведения дел в папской канцелярии, Коваль­ский и Прухневский вынесли мало утешительного. 0ни чувствовали, что ни у кардиналов, ни в учреждениях папского престола, они не найдут поддержки и того сочувствия, которое высказал им лично папа. Враги тем временем не дремали. Из Варшавы в Рим направился какой-то епископ с докладом о новаторах и о том вреде, который они приносят римско-катол. церкви. В результате из Рима пришло грозное повеление новаторам подчиниться требованиям епархиальной власти, не вводить никаких новшеств - в противном случав они будут отлучены от церкви.

Тогда у священников мариовитов и у некоторых прихожан возникла мысль самим порвать с Римом, Эту мысль первая подала настоятельница Козловская и она была поддержана многими верующими. Таким образом, в связи с указом о свободе совести, объявленной манифестом 17-го ок­тября, возник союз «мариовитов» в пределах царства Польского на началах христианской любви милосердия и взаимопомощи. Священники обязаны были жить в кельях при церкви, не иметь не только личной жизни, но и одежды, которая принадлежала приходу. Они были монахами и строгими вегетарианцами (не ели даже рыбы). Союз мариовитов имел устав и управление (Применительно к уставу св. Франциска, но призна­вались, как я уже говорил «сектой». Это было время расцвета деятель­ности мариовитских священников, вокруг них сплотились лучшие люди трудящихся классов и им предоставлялось широкое поле деятельности в царстве Польском, где не было земства. В мариовитских приходах шла успешная борьба с бедностью, возникали просветительные учреждения, технические и агрономические школы, кредитные товарищества.

Этим объясняется то, что в г. Лодзи более трети всех рабочих стали мариовитами. В описываемое время их число в царстве Польском достигло 200 тысяч человек. Наконец на это движение обратила внимание поль­ская интеллигенция, главным образом благодаря статьям писателя Немоевского. Сам Немоевский был неверующим, но он придавал большое значение отделению мариовитов от Рима и возлагал надежды на их содействие в решении некоторых социальных проблем. Мариовиты призна­вали все католические догматы, за исключением догмата о папской непогрешимости, установленном на Ватиканском соборе в 1869 году. Как известно, духовенство и миряне, не признавшие этого догмата, образовали в Швейцарии и Баварии старокатолическую церковь. Подобная церковь возникла ещё раньше в Голландии (в Утрехте), куда бежали из Франции янсенисты. Богослужение совершалось на польском языке . Были ещё некоторые отличия от римских католиков, показывающие, что мариовиты лю­ди не узкие и не фанатичные. Национальная рознь и шовинизм им были соверщенно чужды, По внешности их священники отличались от като­лических: вместо черных сутан (однорядок) они носили серые рясы и сандалии на босу ногу. Я провёл у ксендзов несколько очень приятных и интересных часов. В их лице я увидел умных, простых, глубоко верующих людей, желавших усвоить не только внешнюю сторону христианства, но его дух. Под конец они мне сказали, что их очень огорчает неопределенность их положения: «Мы от одного берега отстали, а к. другому не пристали, т.к. закон нас признаёт сектой, а мы хотим быть церковью как армяно-грегорианская, лютеранская и реформатская.». Тогда я им объяснил, что, состоя председателем фракционной комиссии от союза 17 октябри, я договорю с председателем гос. Думы Хомяковым, П.В.Каменским и другими членами Думы, и высказал надежду, что они могут им помочь. До своего отъезда из Плоцка я ещё раз побывал у ксендзов и мы расстались друзьями. По возвращении в столицу я рассказал П.В.Каменскому и другим членам Думы о союзе мариовитов и о тех надеждах, которые они возлагают на Государственную Думу.

Удивительно, как мелко нашинковали бывшее Царство Польское! Седлецкая губерния площадью 13.000 кв.км и Плоцкая с территорией в 9.000 кв.км затерялись бы на просторах нашей Кировской области (121.000 кв.км). А.А.

Часть 2. Глава 30. По ревизиям: Кострома, Буй, Галич, Варнавин. Венгерские цыгане. Астраханские рыбные промыслы.

В 1909 году мне выпало на долю произвести ревизию податной инспек­ции и казённой палаты в Костромской и Астраханской губ.Недавно на­значенный управляющий Костромской каз. палатой А.Н.Калинин был че­ловек довольно бесцветный, не обладал инициативой, но хорошо знал налоговое дело и в своё время был прекрасным податным инспектором.

В Костромской казённой палате всё было вполне благополучно, и мне не пришлосьиспытывать неприятных переживаний, неизбежных, когда ревизия открывает какие нибудь неполадки, а тем более- злоупотребле­ния. Мой приятель Тогицкий производил ревизию костромской податной инспекции в l905 году. Возвратясь в Петербург, он рассказывал, что ему пришлось испытать во время этой служебной поездки. Притоки Волги Унжа и Ветлуга так обмелели в это жаркое лето, что навигация по ним прекратилась- пришлось ехать в уездные города на лошадях через дремучие костромские леса. Дороги, были ужасные- через болотистые ме­ста был положен или настил из брёвен или повалены деревья с ветками. Такие сооружения сменялись гатями, тянувшимися иногда на несколько вёрст. От тряски у Тогицкого появились сильные боли в спине. Приехав в г. Буй, он обратился в больницу, врач нашёл у него смещение почки и уложил на неделю в постель. Мне уже предстояла такая же доро­га в г. Буй, когда, на моё счастье, выпали такие сильные дожди, что навигация возобновилась. Я отменил почтовых лошадей и взял билет на пароход, отходящие в Буй в 11 час. утра. Когда я подходил к пристани, выглянуло солнце и я увидел старый, невзрачный колёсный пароход, из трубы которого шёл чёрный дым. Вскоре мы тронулись по Волге до устья Унжи и менее чем через три часа уже плыли по довольно широкой Унже, казавшейся после дождя многоводной.

Я сидел на палубе, за­гружённой ящиками и всякой кладью, и товарами, покрытыми брезентом. Был прекрасный, тёплый июньский день. Пароход шёл очень медленно, шлепая по воде лопатами колёс. Я подошёл к рулевому, здоровому, крас­нощёкому ярославцу и спросил его, когда мы прибудем в Буй. Мне было важно это, т.к. пароход отправлялся в обратный рейс в 1 час. ночи, а мне надо было успеть обревизовать делопроизводство податной инспекции и закончить ревизию не позднее 11 часов, т.к. податн. ин­спектор был человек больной- в последнем градусе чахотки. Если бы пароход пришёл позднее 7 часов вечера, я не успел бы ничего сделать. Следующего парохода мне пришлось бы ждать двое суток. «Как Вам сказать, господин! Видите, какая «посуда». Пароход еле живой. Будем стараться приехать к семи, но сумлеваюсь. Чересчур много клади везём». -ответил мне рулевой. «Ну, а если дать машинисту «благодар­ность» - сказал я,вкладывая ему в руку две зелёненькие бумажки, прибавив : «поделитесь с ним!». «Ну тогда постарается, угля подкинет. Чичас сбегаю к нему и дело уладим. Будьте, господин, благонадёжны!». Передав рулевое колесо подручному, он спустился в трюм и вскоре вернулся с сияющим лицом, заверяя меня, что мы будем в Буе никак не позднее 7-ми часов. Пароход, действительно, пошёл быстрее, но видно было, что это даётся ему нелегко: он содрогался мелкой дрожью, пар белою струей с шипеньем вырывался из его трубы, все металлические части его скрипели и лопасти колёс более часто и гулко шлёпали по воде. Мне захотелось чаю, и я спустился вниз, где помещался буфет. Он занимал небольшое изменение на корме. Полукруглая лавка, обитая ковром, тянувшаяся вдоль изгиба кормы, круглый стол и два-три стула были всей его меблировкой. Посередине скамьи сидела пожилая, очень тучная женщина с необыкновенно добродушным лицом, одетая в шёлковое платье. Около неё сидел человек лет сорока, недурной собой, с типичным лицом приказчика, остриженный в скобку и с большой шейной часовой цепочкой. Я сел и спросил у буфетчика чаю. «Дозвольте, господин» -обратилась ко мне пассажирка –«просить Вас составить нам компанию и выпить с нами чайку. Чай у меня хороший- везу с Нижегородской ярмарки, только что прибыл с Кяхты. Угощу Вас и нашим костромским вареньем из поляники. Я имею в Буе железно-скобяную торговлю, вот ездила с племянником за товаром. Он приказ­чиком у меня состоит и мой наследник. Скоро, скоро и дело ему при­дётся передать: стара становлюсь, а дело, как Вы, господин, чай слышали, у меня большое: крупная торговля на весь уезд. При этом она назвала свою фамилию. Я объяснил, что живу не в Костромской губ. и ни разу в Буе не был, а еду туда по служебному делу и потому о ней, к сожалению, ничего не слышал. Пока моя спутница передавала мне све­дения о себе, её племянник несколько раз выбегал на пaлубу, каждый раз возвращался встревоженным и садился нить чай. Наконец тётка обра­тила внимание на его исчезновения и с неудовольствием сказала: «Ска­жи на милость, юла ты этакая, что тебе не сидится!?». «Тётенька, простите! Тут кто то «смазал» машиниста, чтобы попасть в срок в Буй, так он очень разогрел котёл, бросает туда, кроме угля, старые ящики и разный хлам. Вы слышите, пароход весь трясётся и скрипит, все в нём ходуном ходит. Вот я и беспокоюсь, как бы, неровен час, чего не слу­чилось. Пароходишка старый, а трюм набит товаром до отказу, и сколь­ко ещё на палубе!». Тут он рассказал, как он был очевидцем известной катастрофы, происшедшей на Волге в 90-ых годах, с пароходом ком­пании «Надежда». Рассказчик следовал на быстроходном пассажирском пароходе общества «Кавказ и Меркурий». Пристани обеих компаний были расположены рядом, и случилось так, что пароход компании «Надежда" отошёл несколькими минутами раньше, чем двинулся лёгкий пароход компании «Кавказ и Меркурий». Вскоре последний начал догонять товаро- пассажирский пароход, капитан которого, то ли из-за какого то профессионального самолюбия, то ли желая показать, что пароходы компании «Надежда» ходят не хуже пароходов компании «Кавказ и Меркурий", стал поднимать пары на своём пароходе, бросая в топку всякие горючие предметы. Котёл не выдержал давления пара, взорвался и пароход затонул посреди Волги, из пассажиров спаслось лишь несколько человек. (я вспомнил описание этой катастрофы в газетах). Этот рассказ, признаюсь, меня несколько взволновал, и я поспешил под­няться на палубу. Подойдя к рулевому, я спросил, не опасно ли, что машинист так поднял пaры. «Посуда вить никуды не годится! Болты едва держатся, котёл старый. Долго ли до греха! Одначе Бог не без милости. Да вот и Буй виден. Будем раньше семи. Теперь рукой подать.» Пароход действительно пришёл раньше семи, и в 1 час ночи я выехал обратно, успев обревизовать делопроизводство податного инспектора оказавшегося, действительно, выдающиеся работником.

Мне предстояло ещё в дальнейшем посетитъ г. Солигалич, но податной инспектор Н.В. Марин сообщил мне письмом, что он перевез всё делопроизводство податного участка в принадлежавшее ему именье в 20-ти вер­стах от Костромы и приглашал для производства ревизии приехать к нему в деревню. Меня это избавляло от дальней поездки по лесным до­рогам в г. Солигалич. Н.В.Марину было лет за сорок. Открытое лицо и полная достоинства ма­нера себя держать сразу к нему располагали. Н.В. был энергичным зем­ским деятелем, гласным уездного и губернского собраний, пользовался прекрасной репутацией и общим уважением и был почти единогласно из­бран в члены гос. Думы. Мною он был по всей справедливости аттесто­ван как прекрасный податной инспектор. Беседуя по окончании работы с Н.В. по вопросам местной жизни, я убедился в том, как он радеет о пользах и нуждах родины и подумал: «Больше бы таких людей!». Закончил я свои поездки по Костромской губ. посещением сперва древнего Галича с его громадным озером и развалинами дворца Шемяки, за­тем города Варнавина, находившегося в одной из самых глухих местностей юго-восточной части губернии, где она граничит с Вятской и Нижегород­ской губерниями. Мне снова повезло: перепадавшие дожди дали возможность проехать туда на проходе по реке Ветлуге.

Варнавинский уезд- край вековых труднопроходимых лесов. Пейзажи, которые разворачивались по мере движения парохода, являли картины су­ровой природы этого мрачного края, столь живо описанного в романе Мельникова-Печерского«В Лесах». Г. Варнавин - небольшой городок, имевший менее 3-х тысяч жителей, сто­ял на ровной прогалине среди нетронутого леса на крутом берегу Вет­луги. Над рекой, на самом крае обрыва, высился единственный -если не считать кладбищенской церкви- небольшой, деревянный, простой архитек­туре храм. В нём прежде лежали мощи преподобного Варнавы. В год мо­его приезда мощи были перенесены в кладбищенскую церковь, т.к. Ветлуга сильно подмывала откос, на котором стоял приходский храм. Площадка перед его входом явно угрожала опасность сползти в реку. Вокруг церкви я заметил ложбину, как будто чем то выдолбленную- мне объяснили, что эта ложбина образовалась от того, что крестьянки Варнавинского уезда, страдающие бесплодием, обходят на коленях несколь­ко раз вокруг церкви, веруя, в простоте сердца, что это поможет им иметь детей. От церкви открывался вид на лежащие по ту сторону Ветлуги заливные луга, за которыми синели бесконечные вековые ле­са. За неимением в Варнавиие гостиницы, я остановился в клубе, где у меня немедленно спросили паспорт. Несмотря на ранний час (было 9 часов утра) пришёл исправник, чтобы мне представиться, думаю, что он это сделал движимый любопытством увидеть свежего человека, от скуки, которую, наверное, испытывали все жители Варнавина. Исправник оказался очень пожилым, но бодрым и неглупым человеком, рассказав­шим мне много интересных эпизодов из своей полувековой государст­венной службы. Через час я ему отдал визит, идя к податному ин­спектору. Последний оказался образованным финансовым работником, приведшим свой участок в прекрасное состояние. Получив приглашение прийти к нему обедать, я вернулся в свой клуб, находившийся на обширной городской площади, сплошь заросшей травой. День стоял очень жаркий и все жители, по видимому, сидели по домам. Внезапно моё внимание было привлечено появлением окрашенных в тёмно-серый цвет лёгких, длинных телег, запряжённых каждая парой прекрасных першеронов в шо­рах. На некоторых телегах лежала какая то кладь, на других были сде­ланы из брезента на обручах покрышки в виде кибиток и там виднелись молодые и старые цыганки, одетые в яркие платья с цветными платками на головах и множество детей, причём маленькие были совсем го­лыми. Телеги, которых было более двадцати, сопровождали хорошо оде­тые в синие суконные куртки с серебряными шарами вместо пуговиц и широкие шаровары с поясами из полосатой материи мужчины. На головах их были чёрные фетровые шляпы, у некоторых-с перьями. Народ был креп­кий, здоровый, широкоплечий. Старики держали в руках высокие трости с серебряными набалдашниками. Кортеж был окружён несколькими кон­ными стражниками и его замыкал исправник, с которым я недавно по­знакомился. Когда все телеги въехали на площадь, стражники их выстроили в одну линию, а исправник начал отбирать у цыган какие то документы. Увидев меня стоящим у окна, он попросил разрешения зайти на минутку и что-то приказал уряднику, который махнул рукой стражникам, и весь кортеж цыган двинулся с площади.

Войдя в комнату, исправник бросил на стол целую кучу удостоверений, выданных начальником Каменец- Подольской губ.взамен отобранных у цыган национальных венгерских паспортов. Удостоверения эти давали право проживать во всех городах Российской империи до ноября месяца. «Вот, посмотрите, каких людей занесла в наш медвежий угол- это тран­сильванские цыгане. Они едут из Нижнего, где пели и танцевали в од­ном из увеселительных заведений ярмарки. Теперь они едут в Вятку, куда их пригласили выступать на эстраде. Едут на своих венгерских лошадях. Дают представления в городах, а во время остановок в пути занимаются ковкой лошадей, лужением медной посуды и т.п. Они просили меня позволить им устроить дневку, чтобы дать отдохнуть лошадям. Я побоялся разрешить им остановиться табором на выгонной земле близ города, хотя они и не наши цыгане, а народ самостоятельный, а вдруг, думаю, в городе начнут пропадать куры и другое имущество! Вот и пришла мне мысль позволить им провести сутки на «змеином острове». Никаких змей там нет. Образуется он рукавом Ветлуги близ самого города. Только одно место в рукаве переходимо вброд. Я думаю, когда цыгане переедут на остров в указанном им месте, доставить там стражников, чтобы никто из цыган не мог перейти вброд в город, пока не кончится срок днёвки. Цыгане остались очень довольны, благодари­ли и просили приехать вечером- они обещали показать их номера с пе­нием и пляской. Я пришлю за Вами линейку. Поедем вместе в табор и прихватим податного инспектора с женой. Сам я поеду верхом». Я выра­зил согласие. После обеда у податного инспектора, когда стало уже тем­неть, мы отправились на «змеиный остров». Пришлось проехать лугами более версты, чтобы попасть к броду. В таборе исправника уже ждали. Было разведено два костра, вокруг которых резвились дети, бросая в огонь хворост и бегая с хохотом взапуски. Близ двух больших деревьев стоявших на лугу было кинуто несколько подушек. Против них был разослан старый ковёр. Нас встретил весь табор, приветливо снимая шапки и приглашая сесть на подушки. Скоро детей загнали спать в телеги с брезентовыми кабинами. Эти телеги стояли с поднятыми оглоблями. Тут же было разбито несколько палаток, откуда раздавался детский плач и гортанный, ворчливый голос старух. За рекой стала всходить большая красноватая луна, освещавшая своим безжизненным светом тёмную полосу леса и луга, одетые в низинах туманом. Старый цыган, недурно гово­ривший пo русски, объяснил нам, что не весь табор будет участвовать в пении и пляске, т.к. мужская молодёжь ушла в ночное сторожить ло­шадей, а более пожилые люди очень устали. Вскоре из палатки вышел небольшой- человек в 20, хор цыган и цыганок. На цыганках поверх накинутых платьев были накинуты роскошные яркие шали. в руках у цыган были гитары и мандолины. Став полукругом на ковре, они пропели несколько старин­ных песен на родном языке. Мы услышали не тихую меняющую мелодию, но яркое и иногда бурное выявление чувств, которые не вполне могут быть выражены словами, даже без знания цыганского языка можно было ронять, когда песня говорила о счастье. , когда, на против , оттеняла муки ревности или жалобы на .отвергнутую любовь , когда в ней звучало простое, безудержное веселье. Свежие звонкие голоса прекрасно допол­нялись тихим рокотом гитар и мелодичным звуком мандолин. При исполне­нии этих песен, цыгане не прибегали к искусственным приемам наших сто­личных цыганских хоров - ни разу мы не слышали взвизгивании и вскрикиваний, которыми наши цыгане подменяют свойственную истинным чувст­вам непосредственность. Мы получили полное удовольствие, и цыгане тоже, кажется, были очень довольны, что мы оценили их искусство. После этого две пары цыган сплясали венгерский чардаш, и наконец на ковёр вступила дивной красоты девушка лет 16-т.и, со смуглым румянцем на щеках, чудесными черными глазами и множеством длинных волос, ниспадающих на спину. Она была одета в длинную, до пят, сорочку из зелёной тафты, застёгнутую под подбородком и длинными рукавами, застёгнутыми у кистей рук.Под ти­хую музыку гитар и мандолин она, скромно опустив глаза, и медленно обходя ковёр, начала неведомый танец, полный неги и грации. Девушка довольно медленно кружилась, иногда отступала, поднимая руки или красивым жестом отводя их в стороны. Наклонялась всем станом вперёд и вдруг, окинув всех быстрым взглядом дивных глаз, откидывалась назад, касаясь косами пола, чтобы снова воспрянуть и начать кружить по ковру с опущенными ресницами. Это был не обычный цыганский танец, а. скорее принятие под музыку пластических поз, импровизация в стиле Айседоры Дункан, иллюстрирующая меланхолические звуки гитар и мандолин. Впечатление было испорчено последним номером- на ковёр выскочил кра­сивый цыганенок лет 10-11-ти в красной феске и с тросточкой в руках и стал лихо «отхватывать» негритянский «кэк-уок», что было совсем некстати. Было поздно. Костры догорали. Мы простились с гостеприим­ными цыганами, проводившими нас до экипажей, поблагодарили их за доставленное удовольствие, луна стояла уже довольно высоко, отражаясь в спокойной воде рукава, покрытой серебряными бликами. На лугах стоял уже сплошной туман. Со «змеиного острова» доносилось фырканье лошадей. Где то недалеко дергач непрерывно повторял своё «Прень-прень», а перепёлки настойчиво повторяли «спать пора, спать пopa». В воздухе было тепло, но, когда мы стали спускаться с откоса берега к броду, нас охватил туман. и мы почувствовали сырость. Вдруг что-то блеснуло над рекой: испуганная лошадьми дремавшая в омуте большая щука выскочила из воды и вновь бултыхнулась в реку. Застоявшиеся ло­шади позванивая бубенцами, бодро ввезли нашу линейку на крутой берег городского выгона. Первое время мы ехали молча. Импровизированный концерт, который мы услышали в чудный летний вечер, среди природы, произвёл сильное впечатление, и это не располагало к разговорам. Когда мы подъехали к зданию клуба, я простился со своими спутниками и горячо поблагодарил старика-исправника за доставленное удовольствие. На следующий день я решил выехать из Варнавина с первым пароходом, опасаясь, чтобы на­вигация снова не прекратилась.

Верстах в 20-ти от Варнавина, в дремучих лесах Семёновского уезда Нижегородской губ. имеется озеро, с которым соединено предание, что на его месте стоял город Китеж, когда то освобождённый от напав­шей на него татарской рати Ильёй Муромцем. По народному поверью город Китеж опустился на дно озера, со всеми храмами, домами и жи­телями. К озеру ещё недавно совершались паломничества, причём оно особенно почиталось старообрядцами всех толков. Паломники садились на берегу озера и погружались в созерцательное настроение. Часто их заставала на месте ночь. Они пели стихи религиозного содержания и молились. В народе твёрдо утвердилась вера, что некоторые удостаиваются в ночной тишине слышать звоны колоколов погрузившегося города. Озеро Светлояр, поглотившее мифический город, и паломничество к не­му прекрасно описаны в романе Мельникова- Печерского «"В лесах», а также С.Н.Дурылиным « Град Китеж». Предание об озере Светлояр вдохновило композитора Римского-Корсакова на создание прекрасной оперы. Мне очень хотелось побывать на этом озере, но я боялся задержаться на лесных дорогах и опоздать в Астрахань.

Возвратясь в Кострому и закончив там все дела, я на прекрасном комфортабельном пароходе «Крылов» выехал вниз по Волге. Погода стояла отличная. На пароходе ехало несколько приятных лиц и среди них девушка, окончившая курс Петербургской консерватории, прекрасная пианистка Баринова. При таких условиях путешествие было очень прият­ным. Приступив к ревизии, я убедился, что мой приятель Тогицкнй - человек, хотя и не очень способный, но вдумчивый,трудолюбивый и знающий налоговое дело, внёс свежую струю в деятельность казенной палаты, где до него царили рутина и формализм. Он подтянул налоговых инспекторов, требуя от них выездов на места, а не одних канцелярских отписок. Вообще же инспекторский состав Астраханской палаты оставлял желать лучшего. Выделялись лишь инспектор Бромберг и помощник инспектора Николаев. Последний был довольно любопытной личностью. Уроженец Астрахани, он прекрасно знал город и весь край и сообщил мне много интересного об экономических условиях и быте калмыков и жителей деревень, занимавшихся рыболовством.

Николаев был человек умный, знающий, но с хитрецой. Однако, когда он чего либо недоговаривал, у него как то непроизвольно поднималась бровь, в глазах появля­лись искорки и это его выдавало. Кроме крупных промышленников, имевших рыбные промыслы или на соб­ственных или на арендованных у казны участках и продававших рыбу в свежем и засоленом виде, в Астрахани имелось немало скупщиков обладающих одной или несколькими большими лодками-рыбницами (или прорезями) с глубокой осадкой и с узкими, для пропуска воды, щелями вдоль трюма, который они наполняли до отказа рыбой, приобретаемой на месте во время тоней, производимых крестьянами деревень, распо­ложенных вдоль берегов волжской дельты. Этa рыба, обыкновенно, продавалась скупщиками в Астрахани на рынке, а иногда в лавках. От податной инспекции требовалась чрезвычайная бдительность и подвижность для выявления этих скупщиков. В этом деле пом. податного инспектора Николаев достигал хороших результатов. Он всегда умел нанять вовремя лодку, чтобы обнаружить скупщиков рыбы и обложить их соответст­вующим налогом. Для проверки рыбных промыслов необходимо было знать точное количество работающих на них рабочих, а иногда эти промыслы отстояли далеко от Астрахани. В следующем году А.О.Тогицкий добился разреше­ния приобрести моторную лодку для поездок чинов податной инспек­ции по Волге , мне же, когда я выразил желание осмотреть наиболее крупные промыслы, был предоставлен пароход губернского распоряди­тельного комитета. Меня заинтересовал процесс обделывания и засолки рыбы. Две женщины в кожаных шароварах и передниках вооружались острыми ножами, садились друг против друга на скамейке, уравновешивая её тяжестью своего тела. Третьей женщиной им подавалась выкидываемая из «прорези» частиковая рыба. (Осётр, белуга, севрюга, шип ( помесь севрюги и осетра), стерлядь именовались «красной» рыбой). Все остальные породы назывались «частиковой» рыбой. В Волге больше всего ловились судак, лещ, вобла, окунь. Выше Жегулёвых гор- стерлядь.)

Ей моментально отхватывалась голова, одним взмахом ножа разрезывалось брюшко и одновременно выкидывались все внутренности. Четвертая жен­щина мыла рыбу в баке с проточной водой и бросала её в громадный чан для засолки, где две стоявшие на его дне женщины укладывали рыбу рядами и посыпали солью. Получался как бы конвейер. Ловкость и быстрота, с которой работали женщины, была поразительна, и т.к. они получали за работу сдельно, то заработок их был очень хороший. Проверив обложение нескольких промыслов, я попросил капитана от­везти меня на самый большой промысел Беззубикова, вёрст за 12-15, чтобы присутствовать на тоне. Беззубиков, человек очень состоятель­ный, прославился на всю Россию устройством «рыбных кладбищ». Беззубиков, боясь, что изобилие рыбы при удачных тонях может вызвать понижение цен на неё, распорядился, что всю маломерную рыбу, которую обыкновенно везде бросали обратно в воду, обязательно вы­гружали на берег и складывали в длинные, высокие валы. Она вскоре начинала гнить и по запаху можно был узнавать о близости Беззуби­ковских промыслов. Когда наш пароход подошёл к промыслам, там толь­ко что приступили к тоне: громадный невод, длиною более 300 саже­ней постепенно опускался в воду, передвигаемый моторной лодкой, и вскоре занял широкое пространство на реке. Так как к неводу были привязаны грузила, то он образовал как бы полукруглую стену, доходя­щую до дна. В середине невода находился большой сетчатый мешок (мотня или корна) с широким входным отверстием. Когда был дан знак вытаскивать невод, оба его конца, снабжённые длинными палками, начали вытаскивать из воды, сближая их у берега. Когда концы оказались на берегу, их прикрепили к двум, стоявшим близко один от другого воротам. Эти вороты принялись крутить калмыки, напевая заунывную песню. Некоторым из них приходилось заходить в воду, чтобы регулиро­вать движение невода по направлению к воротам, которые наматывали его на валы. Калмыки были одеты в кожаные комбинезоны и поражали своей грязью и безобразием. Пока вороты наматывали невод, служащие рассказывали об удачных тонях последнего времени, и, в частности о том, что накануне была поймана белуга в несколько десятков пудов ве­сом, давшая очень много икры. (Насколько я мог заметить, икра на беззубиковских промыслах не сортировалась по породам рыб, а смешивалась. По видимому, наш оптовый рынок не предъявлял таких строгих требований, как заграничный, что я заметил, производя гербовую ревизию венской фирмы. которая смешанной икры не покупала. Далее, все жестяные банки, в которые складывалась приобретённая икра предварительно вулканизировались. Об этом наши торговцы и покупатели не заботились.

Менее чем через час к берегу стала приближаться корна- вода бурли­ла от множества кишащих в ней рыб. По распоряжению начальника кал­мыки вошли в воду и дружно, одним взмахом вытащили на берег полную рыбы корну. Пойманную рыбу стали быстро вынимать и сортировать, от­правляя на стоящие на якорях баржи, где находилась сараи, в которых производилась описанная засолка рыбы. Улов был очень хороший по количеству и по качеству, но не попалось ни одного экземпляра красной рыбы- вся она была частиковая. К капитану, по знаку распорядителя тони, подошёл рабочий и вручил ему, согласно обычаю; для команды и пассажи­ров «презент» - несколько десятков великолепных судаков. Матросы тут же приступили к варке ухи, устроив треножник и принеся с парохода большой котел. Скоро мы ели жирную уху и разварную рыбу, пока­завшиеся нам особенно вкусными. Отобедав, мы двинулись на юг; мне хотелось ознакомиться с дельтой Волги и характером промыслов в устье реки. Наше путешествие совершалось в сентябре, когда на Волге быва­ют туманы и холодные ночи. В описываемый день туман появился очень скоро после захода солнца и был так густ, что в двух шагах ничего не было видно. Наш пароход двигался медленно, постоянно давая свистки.

Наконец капитан заявил, что не рискует идти дальше и предложил пристать к берегу и заночевать, что мы и сделали. Утром солнце быстро разогнало туман и мы двинулись дальше. Волга, как известно, судоходная на всём протяжении, всё же имеет много мелей или перекатов. Их немало и в устье реки, при самом впадении её в мере. Кроме самой Волги, судоходным является и Бейтемировский её рукав. Глубина Волга и рукава за Астраханью на протяжении 50-ти вёрст достигает от 3-ех до 10 –ти саженей, но ниже глубина лишь 8 футов- так много по пути мелей. При таких условиях корабли, совер­шающие рейсы по Каспийскому морю, не могут доходить до Астрахани и должны на так называемом «девятифутовом рейде» выгружать товары и переносить их на суда с мелкой посадкой, влекомые буксирами. «Девятифутовый рейд» был устроен на море, за островом Четырёх-Бугорном. Там на якорях стояло несколько громадных барж, около которых, в 150 верстах от Астрахани, происходила погрузка и выгрузка мор­ских судов. На острове был маяк, но не было никакого убежища на случай бури. Всё было очень примитивно. Всё это вызывало большие неудобства и не соответствовало экономи­ческому значению Астрахани.

Волга при владении в Каспийское море разделяется на несколько десятков рукавов. Эти рукава в разных местах и направлениях соединяются узкими поперечными протоками, по местной терминологии «ераками», образующими как бы множество островов. На вершинах тех из них, которые не совсем заливаются во время весеннего половодья, стоят деревни, жители которых занимаются исключительно рыболовством и часто позволяли себе хищнические приёмы лова, так называемый «облов», что, наряду с устройством «рыбных кладбищ» Беззубикова и кампании, повлияло на заметное уменьшение рыбы в Волге. «Облов» заключался в следующем: в местах соединения рукавов Волги и «ериков» бывают глубокие ямы, где залегает рыба. Крестьяне, прекрасно знакомые с рельефом дна волжских рукавов, подъезжают возможно тихо к таким ямам и устанавливают с одного конца ямы невод. Затем, собира­ясь на другом конце ямы в нескольких лодках, зажигают огни и начинают бить по воде колотушками («боталом»), двигаясь по направлению к не воду. Проснувшаяся рыба в испуге бросается в корну. Мне говорили, что крестьяне таким образом, как ковшом вычерпывали из ям распо­ложившуюся там рыбу. Министерство земледелия и землеустройства и подведомственное ему управление рыбными промыслами, были бессильны бороться с «обловами», хотя для этой цели в Астрахани находилась вооружённая стража, снабженная моторными и обыкновенными лодками. Когда мы возвращались на следующий день в Астрахань по главному протоку волжской дельты, мы были оглушены криком, гоготаньем и хлопаньем крыльев многих миллионов водоплавающих птиц, перелетавших в тёплые края и делавших обычную продолжительную остановку в плав­нях волжской дельты. Я никогда не видел такого скопления пернатых.

Тут были дикие утки, гуси, лебеди, чирки, гагары, великаны, бакланы и другие водоплавающие птицы. Я спросил капитана, охотится ли кто нибудь на перелётных птиц. Он мне сказал, что среди местного населения много охотников, но что птиц прилетает так много, что то количество, которое они убивают «капля в море».

Закончив все служебные дела в Астрахани, в самом начале октября я вернулся в Петербург.

Опять же умиляет неторопливость жизни. Полгода путешествий по России за казённый счёт, осмотр достопримечательностей, румынские цыгане, бесплатные судаки. Да уж, «как изумительны в России вечера». И рыбнадзор не изобретён в СССР. А.А.

Глава 31-35

Часть 2. Глава 31. «Смоленские» обеды. Об-во «Славянской взаимности».

С открытием гос. Думы и обновлённого гос. Совета наш Духовщинский предводитель дворянства Вадим Платонович Энгельгардт, избранный Смолен­ским губернским земским собранием в члены Гос. Совета от земства, переехал в Петербург. Здесь мы бывали друг у друга, правда, не часто, т.к. оба были очень заняты, и встречались на нейтральной почве. Я был свидетелем того, как B.П. постепенно начал увлекаться политикой и как его сильнее и сильнее охватывало критическое отношение к современному общественному строю России и как он из человека, жившего ранее в сфере материальных интересов, обратился в общественного деятеля прогрессивного направления. Нередко мы вели беседы на политические те­мы, иногда спорили, и я видел, что В.П. развивал гораздо более ради­кальные мысли, чем я. В гос. Думе он примкнул к прогрессивному крылу, работал в комиссиях и, как человек умный и работоспособный, пользовался в известных кругах немалым влиянием. Как-то раз, беседуя с ним, я высказал мысль, что было бы крайне полезно всем, живущим в столице смолянам сходиться по временам на нейтральной почве для обсуждения государственной и общественной жизни и вопросов местной жизни на ро­дине. Я привёл пример наших ревизорских обедов и указал на то, как они содействуют нашему сближению, совместному обсуждению назревших вопросов, как помогают нам установить единства действий и даже выработать известные традиции, которым затем стараются следовать вновь назначенные ревизоры.

В.П. заинтересовался моей мыслью и переговорил по этому поводу с Н.А. Хомяковым, который отнёсся к ней весьма сочувственно .На меня была возложе­на распорядительная часть по устройству «смоленских»» обедов у Донона, который славился хорошей кухней и где были обширные кабинеты. Осенью 1908 года состоялся первый обед общественных деятелей-смолян. Собралось около 20-ти человек: Н.А.Хомяков, ВП.Энгельгардт,гос. секретарь Н.Ф. Дерюжинский, директор департам. общих дел мин. вн. дел А.А.Арбузов, нач. переселенческого управл. Н.Ф.Глинка, член совета гос. крестьянского земельного банка В.М.Вороновскии, члены гос. Думы: Н.К.Опочинин, Н.З.Таиров, Г.И.Краснощёков и др. лица. Я был одним из самых младших -то своему общественному положению участников обедов.

Моя мысль демократизировать эти обеды не удалась: я пригласил принять в них участие моих двух товарищей по гимназии - один был присяжным поверенным, а другой- председателем им основанного ч-го общества взаим­ного кредита, но у них не было точек соприкосновения с видными об­щественными деятелями Смоленской губ. и мои приятели, скромные люди, держались особняком. Как то само собой вышло, что председательское место за обедом занял Н.А.Хомяков а я, чтобы мне удобнее было выходить из-за стола и распоряжаться, сел против него, почему и был шутливо прозван «мамашей обедов». Совершенно неожиданно первый обед смолян приобрёл не только вполне осмысленный, но и определённый характер, давший тон дальнейшим «смоленским» обедам. Как то раз у меня случайно завязался разговор с моими соседями на тему об историческом прошлом смоленской земли, об испытаниях, которые выпали на долю многострадальному городу Смоленску, при этом я на­помнил, что приближается 500-летний юбилее славного боя при Грюнвальде, когда немецкие рыцари в 1410 году были разбиты соединенными войсками Польши и Литвы,при участии других славян, причём победа была достигнута исключительно благодаря стойкости и храбрости смоленских полков, принявших на себя удар тевтонских рыцарей и не давших им прорвать фронт. Я указал на то какое значение эта победа имела для всего сла­вянского мира. Все обедавшие прислушались к этой беседе, перестали разговаривать и согласились на том, что надо своевременно подумать, как ознаменовать этот юбилей, а также столетие со времени, геройской защиты Смоленска в 1812 году. Меня просили к одному из следующих обедов подготовить доклад о Грюнвальдской битве и проект ознаменования этого события. Таким образом, силою вещей, обеды смолян из собрания земляков для приятного времяпрепровождения, превратились в нечто более серьёзное.

Последующие обеды всегда начинались с краткого доклада ВП.Энгельгардта о том, что было предметом суждения на предшествовавшем обеде и о приня­тых решениях.Затем Н.А.Хомяков предоставлял слово докладчику или сам делал то или иное сообщение. Надлежит сказать, что в апреле 1908 г. в Петербурге было основано «общество славянской взаимности», первым председателем которого стал Н.А.Хомяков. Этому предшествовало следующее: в конце 1907 и нача­ле 1908 г. среди западных славян, под влиянием развивавшегося гер­манского империализма, начало заметно расти стремление к взаимному общению. В Австрии по инициативе Крамаржа образовался комитет из членов Рейхсратадля организации всеславянского съезда в Прагe в 1908 г. В мае того же года ожидался приезд в Петербург Крамаржа с двумя общественными деятелями из зарубежных славян в целях ознакомления с настроениями в России и приглашения общественных деятелей принять участие в пражском съезде. Тогда же газета «Слово», издаваемая М.М.Фёдоровым, подняла возрос о необходимости учреждения общества сближения и солидарно­сти всех славянских народов. 20-го апреля 1908 г. в клубе общественных деятелей собралось 40 че­ловек, сочувствующих этой идее, среди них Д.Н.Шипов, М.М.Фёдоров, Н.А.Милютин, проф. М.М.Ковалевский ,В,А.Маклаков, М.А.Стахович, Н.А. Хомяков, проф. И.X.Озеров, проф. А.С.Будилович, проф. М.Я.Капустин, А.Ф.Кони, проф. П.Н.Милюков, М.В.Красовский, А.И.Гучков и др., обра­зовавших учредительное собрание «Общества славянской взаимности» и выработавших устав.

Поляки, как известно, всегда держали себя особняком и им была чужда идея сближения славян между собою. Они остались верны себе и на этот раз. Член 3-ей гос. Думы, известный московский присяжный поверенный, поляк Ледницкнй, человек безусловно умный и образованный, а также ещё несколько поляков, выразили сочувствие учреждению «Общества славянской взаимности», но воздержались от вступления в его члены. Большинство членов этого общества принадлежало к союзу17 октября, и в нём не было партийной розни. В начале 1909 года, на одном из «смоленских» обедов я сделал доклад о небходимости отпраздновать в Смоленске 15-го июля 1910 г. юбилей Грюнвальдской битвы, приостановившей продвижение немцев на восток и избавившей поляков, литовцев и, быть может, русских от той участи кото­рая постигла полабских и поморских славян, латышей, летгалов, ливов и эстов, т.е, от порабощения немцами, соединенного для некоторых славянских племён с потерей их национальности. На обеде присутствовал приехавший в Петербург Смоленский губернатор Н.И.Суковкин и смоленский губ. предводитель кн. В.М.Уру­сов, который также состоял председателем смоленской губ. архивной комиссии, доклад мой был принят весьма сочувственно и Н.А.Хомяков обра­тился к кн. В.М.Урусову со следующими словами: «Вы, князь, состоите председателем архивной комиссии и Вам, по моему мнению, приличествует выработать программу празднования юбилея при участии служащих смо­ленского музея и общественных деятелей и взять в свои руки организа­цию празднования. Я же, в качестве председателя общества славянской взаимности, озабочусь тем, чтобы все славянские народности прислали в Смоленск 15 июля 1910 г. приветствия и поздравления». Кн.Урусов согласился взять на себя эту миссию и, казалось, сочув­ствовал этой идее. Кн. В.II.Урусов получил образование в александровском лицее, обладал хорошими средствами и прекрасно вёл хозяйство в своём имении «Овановщине» Дорогобужского уезда. Ранее он служил уездным предводите­лем там же. В.М. был человек весьма воспитанный, но неумный . Он был крайне правых убеждений и играл большую роль в объединённом дворян­стве. Скончался в 20-ых годах в эмиграции - в Ницце.

Сейчас такие сходки называются землячеством. Смоленское землячество возможно и сейчас, но идея славянского единства, к горю болгар и прочих, умерла, слава Богу. А.А.

Часть 2. Глава 32.

Предложение Риттиха. Предложение Кривошеина. Упр. Курляндск. каз.палатой Козловский.

Должен сказать, что дома у меня не всё было благополучно. Мой второй ребенок плохо переносил петербургский климат и ещё в самом раннем возрасте, опасно заболел железистой лихорадкой, угрожавшей перейти в скоротечную чахотку. Лечивший его детский врач Г.Д.Соколов требо­вал, чтобы он немедленно выехал из Петербурга. Жена немедленно уеха­ла с ним сначала в Царское Село, а потом в Финляндию, на дачу за Райволом. В марте они отправились в Крым, где и пробыли всё лето. На сле­дующий год мы поехали на Рижское взморье. Ребенок был спасён, но осенью его впять начало лихорадить, распухли железы, а погода как раз стояла сырая и холодная. Всё это понудило меня, как ни любил я столи­цу, обдумать вопрос о переводе на службу в провинцию. Я сожалел о том, что не воспользовался случаем, когда была возможность получить почётное назначение управляющим крупнойЛифляндской казённой палатой в Риге. Кроме того, меня тяготило служить под начальством А.А.Вишнякова, который не мог мне простить моей ревизии Варшавской каз. палаты, в результате которой его добрый знакомый Манжос должен был покинуть службу. Вишняков своим каменным лицом открыто показывал мне своё нерасположение. В 1908 г. мне неожиданно представилась возможность с почётом покинуть департамент окладных сборов. Осенью я получилприглашение пожаловать по делу к директору департамента землеустройства А.А.Риттиху, которого я раза два встречал у Г.В.Глинки. А.А.Риттих был человек лет 35 –ти, умный и образованный. Когда я к нему явился, он предложил мне должность чиновника особых поручений V класса в своем департаменте, добавив, что хорошо помнит мои газетные статьи об общинном землевладении и о прогрессивных течениях в кресть­янском хозяйстве при этой форме землевладения, и считает, что я могу ему быть весьма полезным сотрудником. К этому он прибавил, что им уже принят на такую же должность Каффод, много писавший об амери­канских гомстедах и, вообще, об выгодах хуторского и отрубного хозяй­ства. Я же был, как изложено в предыдущих главах, сторонником общинного зем­левладения, интересовался организацией на юге России земельных арте­лей Левицкого и историей земледельческих артелей на севере, описанных г-жей Ефименко. Думаю, что Риттих хотел моими мнениями проверить заключения Каффода или, быть может, умерить его пыл к быстрому созданию хуторских участков, что началось несколько позднее. «Меня только смущает» -продолжал Риттих- «Сможем ли мы дать то воз­награждение, которое Вы получаете в мин. финансов. Сколько Вы всего получаете в год?» Я сказал, что моё содержание с наградными составля­ет 4.200 р. и еще приблизительно 1000 р. мне остаётся от командировоч­ных. «Ну, этого мы дать Вам не можем. У нас Вы будете получать на

1000 р. в год меньше, но должность Вы будете занимать более высокую, причём не исключена возможность дальнейшего повышения. Подумайте и дайте скорее ответ, но никому пока не говорите о моём предложении: - закончил Риттих. Мне улыбался переход на службу в департамент землеу­стройства, несмотря на меньший оклад, суля мне занятия по вопросам, которые меня интересовали, но прошло два месяца и никакого назначе­ния я не получил. Встретив Г.В.Глинку, я услышал объяснение этого факта. «Тебе твои департаментские подгадили!». Этим было ясно сказано, что на обычный запрос о неимении препятствий к моему перемещению Вишняков дал обо мне плохой отзыв, или в словесной беседе меня не похвалил и напугал Риттиха. Это была месть за Манжоса- иначе я всё это объяснить не могу.

Осенью 1908 г. моему сыну снова стало хуже и доктор настаивал на нашем отъезде из Петербурга. Скрепя сердце, я решил лично обратиться к Вишнякову с просьбою о переводе на должность управ л. каз, палатой в гор. Люблине, где ожидалась вакансия. Я остановил свод выбор на Лю­блине потому, что эта губерния отличается мягким климатом и находится близко от Карпат, где заграницей имеются прекрасные курорты. Когда я изложил Вишнякову причину моего ходатайства, он, как всегда, не глядя в глаза, сухо сказал: «Я, Константин Ипполитович, в Люблин Вас не представлю». «А я, Александр Александрович, в другие губер­нии царства Польского ни при каких условиях не поеду, даже если Вы са­ми будете предлагать» -ответил я. Пришлось остаться в Петербурге. Я предполагал весною 1909 года отправить семью или в Крым или на Рижское взморье, где прекрасный воздух и морские ванны благоприятно действовали на жену и на детей. Для жителей севера, мне кажется, пребывание на Балтийском море более полезно, чем поездка на берег Чёрного моря. Условия жизни на курортах Прибалтийского края, кроме того, гораздо приятнее, чем в Крыму, и я понимаю почему писатель Лесков так лю­бил проводить лето на берегах Балтийского моря. Мне более всего хо­телось, чтобы семья поселилась в Бильдерлингсгофе, где мы уже были два раза и остались очень довольны. Прошло месяца два после предложения, сделанного мне Риттнхом, как вдруг я получаю приглашение от товарища министра финансов, управляв­шего тогда крестьянским и дворянским банками Александра Васильевича Кривошеина прибыть к нему по безотлагательному делу.

До этого времени мне не приходилось встречаться с А.В. Кривошеиным, но я много слышал о нём, в особенности от Г.В.Глинки, с которым он был в самых лучших отношениях. А.В.Кривошеин окончил курс московского университе­та и остался первое время жить в Москве. Там он женился на Елене Ген­надиевне Карповой, дочери историка Геннадия Фёдоровича Карпова, же­натого на Анне Тимофеевне Морозовой (дочери Тимофея Саввича Морозова). Таким образом он приобрел связи в богатом, влиятельном московском ку­печестве. и у него явилась мысль сделать карьеру на государственной службе, опираясь на эти связи и рассчитывая на свои способности и энергию. Кривошеин поступил на службу в земский отдел министерства внутр. дел, вскоре начал повышаться в должности и достиг поста на­чальника переселенческого управления. В 1907 году он был назначен то­варищем министра финансов. Когда я явился к Кривошеину по его приглашению, он встретил меня очень любезно. Пока он излагал мне суть дела, я с интересом рассматривал эту далеко не заурядную личность. Выглядел он очень моложаво, был недурен собою, хотя его лицо портил след от глубокой раны в левую щёку близ губы, нанесённой ему рапирой во время дуэли.

В 1887 или 1888 году мне довелось встретить в одном обществе лицо, нанёсшее Кривошеину эту рану, Это был сын известного издателя «Крестного Календаря» А.А.Гатцука. Б.А.Гатцук только что окончил тогда курс московского университета и не понравился мне своим апломбом, резкостью суждений и излишней откровенностью. Видя меня в первый раз в жизни, он. ни с того ни с сего, начал мне рассказывать о своей дуэли с Кривошеиным. Причины ее я не упомню, кажется. Со злорадством он добавил: «Я наложил на него метку- будет помнить!»

А.В.Кривошеин обратился ко мне со следующими словами: «Я имею о Вас хорошие отзывы и, притом мне передавали, что Вы очень благовоспитанный человек, соединяющие сильный характер с деликатностью к мягким обра­щением с людьми. Кроме того, Вы-человек родовитый, а для дела, о кото­ром я буду говорить, это имеет большое значение. То, что я передам Вам, должно, конечно, оставаться, тайной между нами. Вот в чем дело: в Курске управляющим соединённым крестьянким и дворянским банками состоит некто Эльберг, прекрасный человек, находящийся у нас на хорошем счету, но Эльберг -разночинец, и всесильный в Курске губернский предводитель дво­рянства граф Дорер обвиняет его в том, что он, якобы, идёт против дво­рянства и содействует всеми, зависящими от него, средствами его обезземеливанию. Между тем, Эльберг действует во всём согласно инструкциям цен­трального управления: поставленные на торги и не приобретённые дво­рянами имения, зачисляются в особый земельный фонд крестьянского банка и продаются на общих основаниях крестьянам. Никаких отступлений от правил Эльберг не делает, между тем как граф Дорер, деятельный член объединённого дворянства, возводит на него необоснованные обвинения, го­ворит, что он «враг дворянства» и даже докладывал об этом на аудиенции у государя. Мне сделан об этом специальный запрос. Вот я предполагаю, если Вы согласитесь оказать мне услугу, просить министра финансов на­значить Вас на место Эльберга, а его перевести в другую губернию. Само собою разумеется, что я не забуду Вашей услуги, через год, самое большее- полтора, обязываюсь представить Вас на должность члена совета крестьянского или дворянского банка, т.к., по словам Г.В.Глинки, Вы не стремитесь на службу в провинции, будучи тесно связаны со столи­цей. Материально Вы будете устроены хорошо. С Вашим назначением гр. Дорер будет лишён возможности утверждать, что Курское отделение бан­ка идёт против интересов дворянства, т,к,.Вы- дворянин, и более ро­довитый, чем он сам». Я, конечно выразил своё согласие, принимая во внимание мягкий, почти южный климат Курском губернии. Прошло некоторое время, и это дело также сорвалось: Кривошеину было сказано что-то такое, что заставило его отказаться от этого проекта. Меня это возмутило, и я решил вывести дело на чистую воду. Прежде всего я пошёл к вице-директору нашего департамента Г.М.Курилле, всегда относившемуся ко мне хорошо и возмущавшемуся «Варшавской историей». Рассказав Курилле о сделанных мне Риттихом и Кривошеиным –предложениях и о том, как мне помешали ими возпользоваться, я закончил разговор словами: «Я сам стремлюсь уйти из департамента, но хочу покинуть его с гордо поднятой головой. Не думаю, что на этот раз помещал мне Вишня­ков. Наверное, Кривошеин наводил обо мне справки не у него, а у Н.Н. Покровского. Но что плохого мог сказать ему Н.Н., всегда относившийся ко мне очень хорошо?! Тут кроется какое то недоразумение!» Курилло сказал, что на следующий день он будет у Покровского и поста­рается всё выяснить. Оказалось, что Кривошеин действительно просил Покровского высказать (совершенно по товарищески) своё обо мне мнение. Н.Н. отозвался обо мне как о человеке и работнике весьма хорошо, но когда речь зашла о моих политических взглядах, Покровский не скрыл, что я очень прогрес­сивного направления, причём выразил это одним словом. «И как только вырвалось у меня это слово!»- добавил Покровский. (Думаю, что слово это было "красноватый" или что либо в этом роде!)

«Я не мог предполагать, что оно так напугает Кривошеина. Передайте Константину Ипполитовичу, что я сделал ошибку, сознаю это и при первой возможности постараюсь её исправить». Я горячо поблагодарил Григория Митрофановича за его сочувствие и выяснение дела, но я понял и Кривошеина: если Эльберг вызывал травлю со стороны Дорера, то моё назначение в его «вотчину» могло бы сильно повредить Кривошеину во мнении многих влиятельных лиц.

Вскоре затем Кривошеий был назначен главноуправляющим земледелием и землеустройством, установив тесную связь с Горемыкиным и кружком Мануса и Рубинштейна. Он обеспечил себе влиятельное положение и серьёзно рассчитывал сделаться председателем совета министров. Во время войны Кривошеин начал группировать вокруг себя министров, сочувствовавших коренным реформам и сыграл большую роль в деле смешения и осуждения военного министра Сухомлинова. Кривошеев стремился работать о гос.Думой и гос. Советом, но влияние Распутина оказалось сильнее его влияния и он в 1915 году был уволен в отставку. При Деникине он был министром земледелия той части России, которая была занята войсками этого генерала. Кривошеин умер от болезни сердца в Крыму. В.В.Эльберг был переведён на ту же должность в Псков, а в Курск вместо меня был назначен Д.А. Свербеев.

Таким образом , быть может к лучшему, дело перехода на службу в мест­ность с хорошим климатом не удалось, но зато я получил серьезное обе­щание Н.Н Покровского о представлении меня на должность управл. казённой палатой. Мы с женой уже решили терпеливо ждать будущего, когда здоровье сына вновь ухудшилась. Доктор Соколов продолжал настаивать на отъезде из Петербурга, жена с ребёнком уехала в Финляндию, а я по временам стал терять обычную мне жизнерадостность. Однако присущий мне оптимизм в конце концов взял верх и меня не обманул. В конце зимы 1910 года жена встретилась с Н.Н Покровскжм, с которым ранее не была знакома. Тот просил передать мне, что неожиданно скончался управл. каз. палатой г. Седлеца Олферьев, что об этом никто из сильных мира сего не знает и не может выступить со своими кандидатами. К этому он добавил, что в особом совещании давно решено управляющего Курляндской каз.палатой Н.Я.Козловокого перевести в другую губернию, кончина Олферьева да­ёт возможность привести это решение в исполнение. Козловский отправит­ся в Седлец, а он выставит мою кандидатуру на место управл. каз.пала­той в Митаву. С моим назначением Курляндская палата, к тому же, бу­дет переведена в высший разряд. Покровский добавил, что он хорошо знаком с этим культурным краем и думает, что Константин Ипполитович будет доволен этим перемещением, а также не сомневается в том, что палата будет приведена на должную высоту.

Для уяснения обстоятельств, вынудивших министерство придти к решениюпереместить Н.Я.Козловского в другую губернию, и назначить в Митаву другое лицо, я остановлюсь несколько подробнее на этом деле. Козловский был сыном курьера министерства финансов и своей карьерой был обязан исключительно себе. Окончив городское училище, он поступил писцом в одно из казначейств. Своим трудолюбием и знанием дела он настолько выдвинулся, что к началу 1900 годов достиг места начальника 3-го отделения, ведавшего казначействами лифляндской каз. палаты, по справедливости считаясь знатоком казначейского деда. Им составлено бы­ло толковое «Руководство для производства ревизий казначейств», кото­рым я нередко пользовался. Во время войны с Японией Козловский был казначеем одной из действующих армий и за труды и заслуги в этой области получил чин действительного статского советника. После Портсмут­ского мира возник вопрос, куда назначить Козловского, соответственно его заслугам и месту, которое он занимал в армии во время войны. Вопрос решили формально и назначили и его управл. Куряндской каз, палатой не учитывая, что он совсем не знает налогового дела, что он, хотя и неглупый, но мало образованный и плохо воспитанный человек. Козловский не умел поставить себя в местном обществе, и, увлёкшись шовинистическими идеями, вздумал заняться «обрусением» Курляндском каз, палаты, где до его появления дружно работали представители пяти национально­стей. У губернатора он заискивал и этим ронял достоинство высшего представителя финансового ведомства. Козловский был намечен к перево­ду в Холмскую каз.палату, когда будет образована Холмская губерния (чего очень добивались правые партии и националисты). Назначение в Митаву меня устраивало во всех отношениях- о лучшем я и не мечтал. Однако я счёл полезным рассказать о происшедшем Н.А.Хомя­кову, который, выслушав меня, сказал: «В первый же день, когда я увижу В.Н.Коковцева, я дам о Вас отзыв, как бывший Смоленский предводитель дворянства. Это было им исполнено. Коковцев обещал иметь меня в виду на пост в Митаву. Теперь уже я мог обратиться к А.А.Вишневскому с просьбою представить меня на эту должность. На этот раз я не только не получил отказа, но мне было обещано «поддержать мою кандидатуру».

Между Питером и Царским Селом – 37 км. Что это за болезнь, которую можно вылечить таким переездом? Климат Петербурга плох, а в Финляндии он лучше? Теряюсь в непонятках. Неплохие же командировочные у ревизоров были, если 1.000 рублей в год ещё оставались. И принципы подбора кадров интересные, и методы отбора их тоже. А.А.

Часть 2. Глава 33. 1910 г. Съезд по общественному призрению. А.Ф. Кони и его рассказ о Д.А. Ровинском. В начале 1910 года в Петербурге происходил съезд деятелей по общественному призрению и частной благотворительности.

Я всегда интересовался вопросами о правильной организации помощи ли­цам, впавшим в нужду, больным, слепым, глухонемым, увечным, престаре­лым, а также вдовам и сиротам и, как мною было уже отмечено, держался того взгляда, что этим делом должно заниматься не государство, а об­щество. Государство должно иметь лишь надзор за правильной деятельно­стью общественных организации и частных обществ, приходя им на помощь в нужных случаях и содействуя их планомерной деятельности. В Англии наряду с официальным общественным призрением, существует широкая сеть частных благотворительных обществ я союзов, которые служат дополнением первого.

Не менее целесообразна и так называемая Эдедьфельдская система город­ской благотворительности, доказывающая, что имеется полная возможность совмещения обязательного общественного призрения с личной работой отдельных лиц в области благотворительности. (Эта система была введена в ряде городов Германии, напр. в Мюнхене, Бремене и Франкфурте).

У нас в России комиссия Константина Карловича Грота проектировала широкое преобразование государственного призрения. Предполагалось пере­дать это дело городам и земствам с правом учреждения местных орга­нов. Намечалась сеть сельских, городских, участковых, уездных и губерн­ских попечительств. С.Д.Максимовым был составлен пpоeкт положения о попечительствах, но смерть К.К.Грота приостановила работы комиссии, которая вскоре была упразднена. Дело общественного призрения было передано в министерство внутр. дел, проектировавшего возложить его на городские и земские органы на сословных началах. Правительственные же попечительства о слепых, воспитательные дома, попечительства о глухонемых и др. сохраняли свою самостоятельную деятельность, так же как и частные благотворительные общества и кружки. Меня удивляло, что комиссия Грота не обратила внимание на православные приходские общины, как на весьма полезные ячейки, в деле благотворительности на местах. Как мною уже неоднократно отмечалось, когда- то, осо­бенно на севере Руси, широко велась подобная деятельность православных приходов, и даже Пётр 1, обративший церковь в государственное учреж­дение, не решился лишить приходы права и возможности заниматься благо­творительностью. Особым указом он запретил посягать на собираемые для таких целей деньги во время богослужения. Развитие крепостного права и постепенная бюрократизация церкви содействовали обращению приходов в простые территориальные единицы.

Я внёс поэтому на съезд доклад о необходимости возвращения православным приходам их древнего значения основных церковно-общественных еди­ниц с правами юридического лица. Доклад был единодушно принят и я был приглашён в состав президиума съезда, в помощь члену съезда профессору Петербургского университета Гогелю. Я был у него несколько раз по во­просам редактирования журналов съезда и сохранил прекрасное воспомина­ние об этом человеке.

Из выдающихся членов съезда, кроме Е.Д. Максимо­ва и П.В.Каменского, следует упомянуть Александра Федоровича Кони, встре­ча с которым оставила в моих воспоминаниях глубокий след. Во время пе­рерыва А.Ф. рассказал о том незабываемом впечатлении, которое произ­вёл на него мой родственник Д. А. Ровинский. По окончании курса москов­ского университета и получив место кандидата на судебные должности, А.Ф. Кони явился представиться прокурору московской судебной Палаты, которым в ту пору был Д.А.Ровинский. «Я никогда не забуду этого приёма» - рассказывал А.Ф Кони. «Нас, представлявшихся, было несколько человек. Не без некоторого волнения мы ожидали выхода из кабинета прокурора палаты, предполагая увидеть сановника. Вдруг дверь отворилась и из неё выбежал среднего роста человек с голубыми умными глазами, с гу­стой шапкой рыжих волос, облачённый в поношенный пиджак с небрежно повязанным галстуком. Сев в непринуждённой позе на окно, он начал нам объяснять, каких деятелей ожидает видеть в нашем лице преобразо­ванное судебное ведомство, в чём будут заключаться наши обязанности. Закончил он словами: «Какие бы должности вы ни занимали, какие бы действия ни производили, никогда не забывайте обязанность с достоинст­вом нести высокое звание человека. В обвиняемом вы тоже всегда должны видеть человека!». «Сколько раз впоследствии мне приходилось вспо­минать эти золотые слова вашего высокогуманного дяди!" - добавил А.Ф Несколько paз этот замечательный человек бывал у меня. Некрасивый, маленького роста, с головой, напоминающей голову Вольтера, он принадлежал к тем людям, мимо которых проходишь, не замечая их до тех пор, пока они не заговорили или не начали действовать. Тогда их выдаю­щийся ум и талантливость проявляются во всём блеске и, несмотря на их скромность, они занимают подобающее им место.

К.И. человек передовой, прогрессивный до мозга костей, но ориентиры у него в прошлом. Общественное призрение автоматически работает в традиционном обществе, в сельской общине, которая и является приходом. При Петре, после Петра и до Николая 1 Россия так и жила, но в 1910 году община распадается, сельское население уменьшается, урбанизация во весь рост. Главный вклад большевиков в мировую цивилизацию- гарантии от государства социальной защиты всех граждан. Сейчас это нам привычно как голубое небо, но в 1918 году декреты о 8-ми часовом рабочем дне, больничных, отпусках, пенсиях стали мировой сенсацией и послужили ориентиром для политиков всего мира. А.А.

Часть 2. Глава 34. Приезд ксендзов – мариавитов в Петербург. Их объединение со старокатоликами.

В начале 1909 года однажды вечером у меня совершенно неожиданно появились приехавшие из Плоцка мариавитские ксендзы Ковальский и Прухнев­ский, объяснившие мне, что они прибыли, чтобы воспользоваться моей мыслью возбудить вопрос о признании их секты церковью, что они уже были у пред­седателя фракционной комиссии по делам вероисповеданий союза 17 октя­бря, члена гос. Думы П.В.Каменского, прекрасно их принявшего и обещав­шего всякое содействие. На ксендзах были прекрасные енотовые шубы и ко­тиковые шапки. (Они отметили, что эта одежда принадлежит приходу и под-лежит сдаче по возвращении в Плоцк). Ковальский и Прухневский сказали, что пробудут в столице неделю и, кроме меня собираются посетить гене­рала Киреева, интересующегося мариавнтами и обер-прокурора сената Рейнеке, приезжавшего в Плоцк для ознакомления с жизнью мариавитов и их общины.

Во время беседы с ксендзами я высказал мысль, что, поскольку у мариави­тов нет епископов, то с временем у них исчезнут лица, носящие священный сан и тогда их обществ силою вещей, обратится в беспоповщинскую секту, подобно русской старообрядческой, не признающее священства. Мои гости несколько смутились, но потом сказали, что надеются, что ког­да нибудь к ним присоединится какой нибудь епископ римско-католичес­кой церкви. Возражая против такой, по моему мнению безнадежной ком­бинации, я посоветовал им объединиться со старокатоликами, от кото­рых они по своему вероучению ничем не отличаются. Тогда они получат возможность иметь своих епископов, рукоположенных старокатолическим епископом. Но ксендзы горячо возражали, говоря, что слышали мало лестного о старокатолической церкви и что мысль, подобная моей им никогда и в голову не приходила. В заключение я попросил согласие моих гостей на то, чтобы я сделал доклад в их присутствии о мариавитском движении в царстве Польском, в клубе общественных деятелей, и обещал познакомить их там с председат, гос. Думы Н.А.Хомяковым. Мы уговорились, что в назначенный мне для доклада день Ковальский и Прухневский отобедают у меня и мы вместе отправимся в клуб. Оказалось, что накануне дня моего доклада сотрудник «Нового Времени» А. А. Столыпин поместил в этой газете заметку о теме предстоящего сооб­щения и о том, что в зале будут присутствовать представители нового течения. Два обширных зала были переполнены лицами, не столь желавшими послушать доклад, как увидеть священников мариавитов. В.П. Энгельгардт по этому поводу даже сказал в шутку, что, прибыв с ксендзами, я произвожу сенсации подобную той, которая была бы, введи я в гостиную жирафа.

Кроме членов клуба здесь были члены гос. Думы, несколько министров, мно­го профессоров, писателей и сотрудников газет, среди них редактор «Исторического Вестника» Б.Б.Глинский, приехавший с известной исследо­вательницей сектантского движения в России Бородаевской - Ясиневич, обер -прокурор сената Рейнеке,генерал Киреев и многие другие. Познакомив ксендзов с Н.А.Хомяковым и другими членами Думы, я приступил к докладу, прослушанному присутствующими с большим вниманием. Когда М.В.Красовский предложил высказаться по поводу сообщения, из публики поднялся элегантно одетый, прекрасно сохранившийся старик - член госсовета от Виленского дворянства граф Корвин- Милевский. Взойдя на кафедру, он сразу обрушился на мариавитов, обвиняя это движение в измене польскому делу. Указывая на значение, какое имеет религия для сохранения единства нации, Корвин- Милевский подчёркивал, что римско-католическая церковь была и всегда будет тем цементом, который, несмотря на все превратности судьбы, крепко держит и сохраняет незыблемость польской нации. Выражения, которые употреблял в своей страстной речи гр. Корвин- Милевский были иногда так резки, что вызывали протесты присутствовавших. Нельзя было узнать петербургской чопорной рублики: в зале раздавались голоса: «Вы не смеете оскорблять наших гостей!», «Довольно!», «Раз­ве можно так выражаться! Вы задеваете и нас, русских!». Оттеняя таким образом исключительно политическое значение религии в жизни народов и не придавая никакого значения тому, что дали мариавиты забытому высшими классами и интеллигенцией польскому крестьянству и рабочим в области нравственной и социальной, гр. Корвин- Милевский закончил свою речь эффектной фразой: «Вы пришли слишком поздно в этот слишком старый мир» и сошёл с кафедры при гробовом молчании всех присутствующих. К ксендзам подошли Красовский, Хомяков и другие, выражая им своё сочувствие и симпатии, и просили их сказать несколько слов собравшейся мно­гочисленной публике, которая отнюдь не разделяет взглядов, высказан­ных фанатично и шовинистически настроечным их компатриотом. Ксендз Ковальский сказал несколько простых, но прочувствованных слов, оттенив интернациональное значение христианской религии и объяснив, что, по существу мариавиты не несут ничего нового, а лишь желают вне­дрения в жизнь польского народа начал христианской любви, милосердия и всепрощения, что им, мариовитам, одинаково дороги представители всех народов, если они веруют во Христа. В заключение он поблагодарил всех присутствующих за тёплую встречу и сочувствие.

Когда ксендзы уехали, ко мне подошёл Хомяков и сказал: «Какие симпа­тичные люди ваши мариавиты. Я просто в них влюблён!».Многие подходили и просили рассказать о моей встрече с этими людьми в Плоцке и осуж­дали выступление Корвин -Милевского. Перед отъездом своим на родину ксендзы Ковальский и Прухневскийещё раз были у меня и я ещё более убедился в их искренности и чистоте их побуждений, но оказанное им внимание со стороны членов гос. Думы побудило их сделать ошибку. Ксендз Ковальский показал мне привезённые ими подписные листы для сбора пожертвований на расходы по возведению в Плоцке обширного здания, в котором предполагалось поместить органы управления мариавитским обществом, кельи для священников, женский мона­стырь, тут же построить главный соборный храм мариавитов. Здание было проектировано в готическом стиле и рисунок его был выгравирован на всех подписных листах. Давая мне один из подписных листов, Ковальский попросил передать его членам гос. Думы и деньги препроводить ему. Н.А.Хомяков, подписав сам порядочную сумму, собрал ещё некоторое количество денег. Во время беседы я опросил у кзендзов, хватит ли таких добровольных пожертвований на осуществление их проекта, они ответили: «Конечно не хватит, но мы надеемся получить ссуду или субсидию от ми­нистерства вн. дел». «Ах, не делайте этого» - вырвалось у меня. Последующее показало, что я был прав.

Главные деятели мариавитизма не признавали того значения, которое могло иметь новое религиознее движение с лозунгом «Прочь от Рима!» не только для царства Польского, но и для других стран.Это видно из следующего: я высказал мысль, что хорошо было бы иметь их священникам на груди изображение не католической монстранции, а чаши, чем они на­глядно показали бы чехам, моравам, словакам и хорватам, что мариавиты несут западным славянам, исповедующим католическую религию, не только организацию церкви на древних демократических началах, но и «чашу» т.е. причащение под двумя видами. (В Богемии это могло бы вызвать па­мять об Иоанне Гусе). И Ковальский и Прухновский в один голос заяви­ли мне, что их задача более скромная и что они не приписывают себе роли каких-то реформаторов.

После отъезда ксендзов из Петербурга, их дело продвинулось очень быст­ро: Законопроект о признании их общества церковью был принят Думой и утвержден императором. Вскоре состоялось высочайшее повеление о бытии ксендзу Ковальскому администратором всех мариавитских церквей, а ксенд­зу Прухневскому- его заместителем. Я изложу далее вкратце дальнейшую историю мариавитской церкви , чтобы не возвращаться более к этому вопросу. Что не удалось мне, удалось ген. Кирееву, ярому стороннику соединения православной церкви со старокатолической, члену съезда, происходившего в Бонне. На этом съезде были выяснены разногласия, препятствовавшие это­му соединению и было решено собраться в 1909 г. в Вене. Ген. Кирееву, лично знавшему многих представителей старокатоликов, не стоило большого труда рассеять скептическое отношение Ковальского и Прухновского к этим людям и даже убедить их поехать в Вену, чтобы с ними ознакомиться и принять участив в конгрессе. В Вене они были прекрасно приняты и встретили в лице старокатоликов, как священников, так и мирян, тихих, глубоко-верующих христиан, что решили после конгрес­са отправиться в Утрехт, чтобы познакомиться с общинами. Там они убедились, что у старокатоликов не одно лишь внешнее благочестие, но что в их общинах жизнь бьёт ключом и много делается для поднятия нравст­венного уровня прихожан, для развития взаимопомощи на христианских началах. В результате произошло слияние мариавитской польской церкви со старокатолической и священники Ковальский и Прухневский приняли перед возвращением в Польшу посвящение в епископы. Когда я был уже управляющим Курляндской казённой палатой и проживал в Митаве, мне пришлось принимать этих епископов и я был очень рад прове­сти с ними день. Они рассказывали мне о конгрессе в Вене, о том, что ви­дели в Утрехте и горячо благодарили меня за содействие. Надо сказать, что в начале 1910 г., когда я был еще в Петербурге, я составил неболь­шую иллюстрированную книжечку под заглавием «Мариавиты в царстве Польском» (издание Сойкиной), в которой излагал историю этого движения, как социального явления, историю соединения их со старокатоликами и ука­зал на то, что небольшая по числу лиц польская старокатолическая цер­ковь теперь может сделаться тем ядром, из коего в будущем разовьется польский, самостоятельный национальный костёл. Вскоре после выхода в свет этой книжечки, я получил письмо от одного француза из Ниццы, в котором он просил разрешения перевести её на фран­цузский язык. Мне передавали, что в Париже даже образовалась малень­кая община мариавитов. Когда епископы Ковальский и Прухнввский возвратились в Плоцк, их постигла большая неприятность. Их доверчивое согласие получать субсидию или ссуду от министерства вн. дед. было истолковано как измена польскому народу. Их обвиняли в том, что они стали слугами русской правящей бюро­кратии, имея целью своей деятельности обрусение поляков и обращение их в православие. Тут старались не только узкие польские фанатики-патриоты, но и иезуиты. В результате от мариавитов отвернулись все представители польской интеллигенции, в том числе Немеевский, который ими сначала очень интересовался. Когда после Версальского мира была образована Польская республика, положение старокатоликов сделалось ещё затруднительней- хотя там была объявлена свобода вероисповедания, римско-католическая религия была господствующей и польское правительство, как я слышал, чинило всякие препятствия старокатоликам, над которыми тяготело обвинение в измене польскому делу. С тех пор я больше ничего не слышал и не читал о старокатоликах, бывших мариавитах.

Вот тебе и «… хруст французской булки»! В столице России член госсовета российской же империи клеймит священников, покусившихся на незыблемость польской нации. И мы удивляемся, как это погибла такая великая, якобы, империя. Ничего удивительного, кругом измена, как убедился Николай 2 в марте 1917 года. Судьба мариавитов отличная иллюстрация к реальному положению дел с толерантностью в Европе. Они за терпимость к своим правилам и нетерпимы к чужим. А.А.

Часть 2. Глава 35. Юбилей податной инспекции. В.Н. Коковцев. Прощальный обед при назначении в Митаву.

В середине февраля 1910 г. на нашем обычном товарищеском обеде ревизо­ров при департаменте окладных сборов я напомнил, что 30-го апреля исполнится 25 лет со дня учреждения податной инспекции, возобновил в памяти моих сослуживцев, как противилось этому министерство вн. дел и сколь многие управляющие казёнными палатами, и сколь полезна оказалась для государства деятельность податных инспекторов. Я высказал мысль, что следовало бы как нибудь отметить день 30-го апреля, хотя закон запрещает празднование 25-ти летних юбилеев. Товарищи мои со мною согласились, мы об этом поговорили, но ни к какому определенному решению не пришли. Через несколько дней директор департамента окладных сборов обратился ко мне со следующими словами: «Я слышал от Д.П.Киреевского, что Вам принадлежит счастливая мысль отпраздновать юбилей податной инспекции, податные инспектора имеют большие заслуги- без них мы не могли бы провести в жизнь ни одного прямого налога. Скажите, как Вы полагаете следовало бы отметить 30-ее апреля?» Я ответил, что надлежало бы, кроме обычного в этих случаях молебна в присутствии министра финансов и его товарищей, управляющего петербургской казённой палатой, петербургских податных инспекторов и их помощников, устроить по подписке о6eд, благо­даря чему явилась бы возможность провести вечер в товарищеском кругу, поделиться воспоминаниями о прежней службе в податной инспекции, отме­тить заслуги этого института, и результаты его деятельности. Далее я сказал, что тех податных инспекторов, которые служат непрерывно со дня учреждения инспекции, следовало бы представить к очередной награ­де вне правил и сроков. «Не следует ли напечатать очерк деятельности податной инспекции за 25 лет, приводя конкретные цифровые данные» -

заметил А.А.Вишняков. «Но кто это может сделать -ведь срок очень мал». «Я думаю» - ответил я - что при напряжённой работе книга может выйти из печати как раз к 30-му апреля». «Ну вот и отлично. Имейте в виду, Константин Ипполитович, что Ваш труд, конечно, будет вознаграждён. Корректуры по мере их получения из типографии, я просил бы показывать вице-директору Терцкасову. И пусть он редактирует Ваш труд». Окружив себя делами, законоположениями, инструкциями, я на другой же день приступил к работе, трудясь с раннего утра до позднего вечера. С.И.Терцкасов просмотрел не белее двух глав книги, которую я озаглавил «Податная инспекция в России» (очерк деятельности органов по­датного надзора в связи с развитием у нас прямого обложения). Видя, что дело идёт успешно, С.И. просил показать ему только корректурные листы последней главы и заключения.

Моя работа, кроме её спешности, была ещё трудна потому, что надо было внимательно отметить решительно каждый этап расширения деятельности органов податного надзора в области прямого обложения, сопоставляя соображения министерства финансов в соответствующих законопроектах с теми результатами, которые дали введение новых законов о прямом обложении. Надо было, кроме того, сделать обзор заслуг податных инспекторов, отметить их участие в местной жизни, указать на то уважение, которым они пользуются у населения и подчеркнуть постепенное улучше­ние их личного состава: в 1885 году почти не было податных инспекторов с высшим образованием, а в 1910 г. лица, не имеющие высшего обра­зования составляли незначительнее меньшинство. Когда последние корректурные листы в гранках были принесены, С.И.Терцкасов признал необходимым особенно отметить, что податные инспекторы сделались участниками местной жизни и поэтому предсказания министерства внутренних дел, что податным инспекторам нечего будет делать, не оправдалось. Мною было, кстати, указано на то, что во время переписи 1897 г. министерство вн. дел само опиралось на помощь податных инспекторов, введя их в переписные комиссии в качестве непременных членов. Мой труд был окончен к 12 апреля, я сам держал корректуруи я показал его Вишнякову в корректурных листах, причем сказал, что надо отпечатать не менее 1850 экземпляров, чтобы разослать всем податным инспекторам и их помощникам, а остальные оставить в распоряжении директора департамента. Вишняков с этим согласился и приказал пе­чатать. Закончив беседу, он неожиданно промолвил: «А Вы знаете, К.И., я к сожалению, лишён возможности исполнить своё обещание и выдать Вам вознаграждение за Вашу книгу: в департаменте нет средств, т.к. значительно увеличились расходы по печатанию столь большого количества экземпляров». «Очень жаль!» -сказал я – «Если бы я получил вознаграждение, я считал бы книгу анонимной: я продал свой труд и книга не только является изданием департамента, но и его собственностью. Невыдача мне вознаграждения меняет дело». «Зачем - думал я- «считать ано­нимным мой труд, на который я затратил более 2-ух месяцев?!». Я решил ли­шить его анонимности и для этого велел напечатать предисловие к кни­ге, которую я подписал своими именем и фамилией. Помимо этого я неме­дленно оплатил издание 50-ти экземпляров на хорошей бумаге, что дало мне право послать при официальном письме министру финансов и просить его прило­женный другой экземпляр поднести в виде юбилейного подарка императору Николаю 11. Остальные экземпляры я послал в знак уважения товарищам министра а также члену гос. Думы Н.Н.Кутлеру.

Вскоре после напечатания моей книги я узнал о тяжелой болезни вице-директора нашего департамента С.И.Терцкасова, страдавшего пороком сердца и поехал его навестить, а кстати и проститься с ним ввиду моего назначения в Митаву. Я уже говорил, что С.И. был умный и весьма симпатичный человек, но несколько избалованный общим за ним ухажива­нием. Он принял меня весьма приветливо и мы тепло простились и обня­лись. Вскоре он был назначен членом совета мин. финансов, а на его место получил назначение П.П.Ивашкевич, управляющий Виленской каз. палатой. С П.П. у нас установились приятельские отнешения с того вре­мени, когда он ещё управлял Туркестанской каз. палатой В 20-ых числах апреля 1910 г состоялся наконец перевод Я.И.Козловского в г. Седлец и моё назначение на должность управляющего Курляндской казённой палатой. Обойдя директоров департаментов, я представился в новом своём звании тов. министра Н.Н.Покровскому и поблагодарил его за назначение, которым я был обязан исключительно ему. Вскоре Н.Н.Покровский покинул мин. финансов, получив назначение на пест гос. контролёра. Во время мировой войны Н.Н. состоял некоторое время в мин иностр, дел, оставив у всех светлую о себе память, но был неожиданнозаменён Штюрмером ипродолжил свою госуд. деятельность в качестве члена гос. совета. В 1920 году я встретил Н.Н. в Москве, Он в это время заведовал библиотекой нар. комиссариата финансов, только что переехавшей вместе со всеми правит. учреждениями из Петрограда. У Н.Н была небольшая квартирка при библиотеке. Мы встретились очень сердечно и я его на другой же день навестил. Н.Н. жаловался на плохое состояние сердца. Вскоре он получил разрешение уехать в Литву, где у него было небольшое имение. Думаю, что он прожил недолго.

Затем я представился министру финансов В.Н.Коковцеву, у которого про­был более получаса. В ответ на мою благодарность за назначение В.Н. сказал: « Мы остановили выбор на Вас ,т.к. считаем Вас в настоя­щее время наиболее подходящим человеком для несения обязанностей управляющего каз. палатой в Курляндии. Происходя из старинной дворянской семьи, Вы установите хорошие отношения с местным дворянством, а благо­даря своим личным качествам, я уверен, Вы сумеете поднять на должную высоту престиж палаты, который Козловский уронил в глазах общества, вздумав заняться русификаторской политикой, и притом весьма неудачно. Вам, быть может, придётся сменить двух начальников отделений. Один- не­мец, человек пожилой, а другой мой однокашник по лицею, но более моло­дой по выпуску- некто Деревицкий. Он на очень плохом счету в министер­стве. Уронил себя ещё в бытность податным инспектором разного рода дикими выходками и странными поступками. Когда же Козловский провёл его в начальники отделения, Деревицкий стал писать на всех доносы в министерство и всем очень надоел. За него постоянно ходатайствуют его родные, высокопоставленные лица. товарищи по лицею, но, если Вы найдёте пребывание Деревицкого в составе палаты нежелательным, немедленно на­пишите и он будет уволен от службы. Во всех Ваших начинаниях Вы можете рассчитывать на моё содействие, но я просил бы Вас безотлагательно выехать в Митаву и вступить в должность». Я ответил, что предполагаю выехать через неделю, сразу после праздно­вания юбилея податной инспекции, чем В.Н.Коковцев остался доволен.

В.Н.Коковцов родился в 1853 году, следовательно когда я ему представ­лялся, ему было 57 лет. но он казался гораздо моложе: он был бодр, подвижен , отличался, по видимому прекрасным здоровьем. Не обладая широкой инициативой, которую проявлял Витте, В.Н.Коковцев не стремился подчинить ведении министерства финансов отрасли гос. управления, не имеющие непосредственного отношения к финансам, почему размах его деятельности в области экономической не достигал тех пре­делов, как это наблюдалось при его полу-гениальном предшественнике. C.Ю. Витте не любил Коковцева и находил, что он только «хороши й казначей». Но эта характеристика неправильна. В.Н. был, несомненно, очень способный человек и был прекрасно знаком со всеми сторонами финансового ведомства. Едва ли ему можно поставить в упрёк отсутствие творческой фантазии С.Ю.Витте. Будучи человеком осторожным, Коковцев не был способен вторгаться в компетенцию других ведомств, как это делал или стремился делать Витте. Далее, В.Н. не только бережно хранил государственные средства, но и приумножал их. При нём значительно возросло прямое обложение и оно было основано на справедливых началах. Это да­ло ему возможность, когда в начале войны 1914 г. указом императора была отменена винная монополия и несмотря на обстоятельства военного времени, проектировать бездефицитный бюджет на 1915 год, тогда как Витте утверждал, что доход от казённой продажи вина должен составлять незыблемую основу нашего бюджета. При Коковцеве не было поднятия курса нашего рубля и он успешно разме­щал заграницей наши гос. займы. Помимо этого, должен сказать, что В.Н. Коковцев был прямым, открытым человеком, чего никак нельзя сказать про Витте, который был «тонко-извилистым», так что на него нельзя было положиться, что показал его образ действий по делу Кутлера и некоторые другие его поступки. В.Н.Коковцев был хорошим оратором и мог говорить на какие угодно темы без запинки. Речь его текла тихо, плавно, без аффектации, уподобляясь журчащему ручью. Единственный недостаток, который я замечал у Коковцева, как оратора, это многословие и недостаточная определённость положений, делавшие его речь расплывчатой и неубедительней.

Между тем, наступил день юбилея податной инспекции. Программа была такова: В час дня в зале общего присутствия департамента окладных сборов должен был быть отслужен молебен. Все - в вице-мундирах, при орденах и размещены «по чинам». Ровно в час вошёл В.Н.Коковцев, встреченный дирек­тором департамента Вишняковым. Он сразу подошёл ко мне и сказал: «Благодарю за присылку Вашей книги. Сегодня неожиданно я был вызван с докладом в Царское Село и имел, таким образом, возможность поднести государю Ваш труд в самый день юбилея податной инспекции, что вышло очень кстати. Мне повелено Вас благодарить». Я никому не говорил, как я распорядился напечатанными на мой счёт экземплярами моей книги. В.Н.Коковцев говорил тихо. Многие были заинтересованы необычным обращением ко мне министра, но были лишены возможности удовлетворить своё любопытстве. По окончании молебна министр финансов поздравил всех чинов податной инспекции с знаменательным юбилеем, отметил их заслуги и сообщил, что все прослужившие непрерывно с 1885 года будут представлены к внеочеред­ным наградам. В семь часов вечера в обширной красиво убранной зале петербургской палаты состоялся товарищеский обед, в котором принял участие министр финансов.Обед был прекрасно приготовлен содержателем ресторана Пивато и прошёл очень весело и оживлённо. После официальных тостов В.Н. Коковцев сказал прекрасное слово о том, как скромно и незаметно начала свею деятельность податная инспекция, и как она, наконец, завоевала твёрдое положение и получила определенную компетенцию в сфере обложе­ния населения гос. прямыми налогами. Я предложил тост за дальнейшее укрепление добрых отношений и солидарности между податной инспекцией и общественными силами. На следующий день я узнал, что департамент собирается чествовать ме­ня обедом по случаю моего ухода на службу в провинцию. Это было для меня неожиданностью ввиду всего мною пережитого и описанного (обычно уходящих ревизоров провожают товарищеским «ревизорским обедом»).

По инициативе нескольких начальников отделений, поддержанной молодёжью, и состоялся данный мне прощальный обед 7-го мая в ресторане Донона. Собралось более шестидесяти человек. В обеде не приняли участие директор департамента Вишняков, правитель канцелярии Загорский и начальник инспекторского отделения Шпаковский. Однако среди обеда мне подали телеграмму: «Весьма сожалею, что cpочное заседание препятствует мне принять участие в Вашем чествовании, прошу принять мои искренние пожелания всего лучшего на месте новой службы. Директор департамента Вишняков». Нельзя не признать, что посылкой та­кой телеграммы был найден удачный выход из создавшегося положения, тем более, что служащие департамента, за исключением двух-трёх, не были солидарны со своим шефом. (А.А.Вишняков, как только произошла революция, был уволен от службы и на его место был назначен вице-директор Г.М.Курилло. После октябрьской революции Вишняков снова поступил на гос. службу в Петрограде и даже был зачем то командирован в Китай. Интересно, что, когда я в 1920 г. обосновался в Москве, он стал интересоваться моей жизнью, вспоминал меня в беседах с общими знакомыми и досылал мне поклоны, на что я от­вечал тем же. Что это? Время ли, которое является целителем всего или Вишняков осознал, что был неправ в отношении меня- я судить не берусь! В конце 20-ых годов А.А.Вишняков, как мне говорили, заболел воспалением лёгких и скончался в Ленинграде.) После официальных, но тёплых речей двух вице-директоров, отметивших «мою долгую службу по финансовому ведомству, моё хорошее отношение к подчинённым и разносторонность моих интересов», слово взял Пётр Иванович Рудченко,нач. отделения, ведавшего обложением торговых и про­мышленных предприятий.

(П.И. .Рудченко был украинец, сын члена совета министерства финансов Ива­на Яковлевича Рудченко , до этого управлявшего Варшавской казённой па­латой. И.Я. довольно часто заходил ко мне. Несмотря на то, что он не получил высшего образования, он был сведущим человеком, интересным собеседником и выдающимся этнографом, сотрудничавшим в журнале «Основы». Им напечатаны «Народные южно-русские сказки» и «Чумацкие песни». П.И.Рудченко был женат на дочери близкого мне по духу и очень располо­женного ко мне А.В. Чернцова, в имении которого я с ним и познакомился в бытность мою податным инспектором Духовщинского уезда). Это был умный, хорошо образованный экономист лет 30-ти, не лишённый хитрецы и стремившийся сделать карьеру. Он односторонне понимал гос. службу, не признавал для чиновника возможным совмещать службу с общественной деятельностью, а тем более, расходиться во взглядах с высшее бюрократией, следовало идти по течению. Начав свое слово с похвалы тому, что я на родине не чужд был земской деятельности и не вёл жизнь обывателя, П.И.Рудченко сравнил меня с Дон Кихотом, отмечая, правда, не комическую сторону, а его рыцарскую вер­ность идеалу. Тем не менее в конце речи он сказал, что, подобно Дон Кихоту, я сражался с ветряными мельницами, чем ясно указал, что моя

скромная публицистическая и общественная деятельность, соединённая с надеждой на изменение гос. и общественного строя в России, едва ли может быть приз­нана целесообразной. «Так было и так будет» -вот что слышалось в последних словах Рудченко. В заключение он предложил выпить за мои убеж­дения идеалиста, который верит во что-то лучшее, надеется на что то светлое и за меня- удивительного в наш век оптимиста. Затем мой сотоварищ ревизор Ф.А.Смирнев обратился ко мне с дружеским советом бросить моё прекраснодушие, которым одним не проживёшь. «Вот теперь Вы получили назначение на ответственный пост, у Вас будет много подчинённых разного образования и воспитания, разнообразных привычек и взглядов, но не все будут способны оценить свойства Вашей души и понять Вас. а ответственность за все будете нести Вы. По необходимости Вы научитесь относиться к людям не только благожелательно и доверчиво, как теперь, но и сурово (По видимому, он намекал на дело Шпаковского, находя, что мне не следовало его щадить). В конце обеда сказал несколько теплых слов юный, недавно окончивший лицей, очень ко мне расположенный Тулубьев, к сожалению вскоре умер­ший.

Я от души поблагодарил товарищей и бывших сослуживцев за высокую честь и выраженные чувства и прибавил, что я не могу давать себе самому оценку, н скажу одно: « За более двадцати лет гос. службы я никогда не надевал личины и всегда оставался самим собою. Если я иногда проявлял забвение обид, то только потому, что был воспитан в правилах быть строгим к себе и снисходительным к другим. Пусть мои сослуживцы поверят, что мною всегда руководила стремление к общему благу, а не своекорыстие и что я всегда буду их вспоминать с любовью.

Инициатива имеет инициатора в любое время в любой системе. К.И. получил повышение по службе и отбыл в Курляндскую губернию, которая в 1915 году оказалась оккупирована немцами, а потом стала частью внезапно свободной Латвии. Это другая тема. Снова повторю: бойтесь своих желаний, а вдруг сбудутся. К.И. надеялся «на изменение гос. и общественного строя в России» и его надежды осуществились в 1917 году! Но для него эти изменения стали катастрофой. Очень похоже на перестроечные ожидания всего хорошего без всего плохого таких же борцов за демократию в России. А.А.