Истории с последней парты

Калькулятор правосудия

В физике, как нам упорно втолковывали, всё подчиняется законам. Закону всемирного тяготения. Закону сохранения энергии. Но был в нашей школьной вселенной ещё один, ненаучный, но незыблемый закон: чем ближе к концу мая, тем сильнее душа рвётся на волю, обратно пропорционально желанию что-либо учить. Этотвнутренний бунт имел чёткую географию. Его эпицентр, сейсмически активная зона, располагался в районе последних парт, в простонародье называемых «камчаткой». Оттуда вечно доносились приглушённые переговоры, звук излюбленных скрипучих стульев под сползающими с них телами и сдавленный смех – фоновый шум любого урока в последние недели учёбы. Но была в нашей реальности и своя сила трения, свой жёсткий противовесхаосу. Сила эта носила вязаную шаль, очки в тонкой оправе и в её руках даже самый обычный калькулятор превращался в грозный символ порядка. Звали эту силу Татьяна Александровна.

Её уроки были идеальной системой, где сталкивались две несовместимые стихии: её безупречная самодисциплина и наша кипящая,птичками за окном отвлекаемая, энергия. И если законы Ньютона мы усваивали с переменным успехом, то её главный принцип – «с каждым неуместным выкриком ваша оценка приближается к нулю» – понимал даже самый отъявленный обитатель камчатки.

И вот, сидим мы, значит, на уроке физики. Дело обстоит ближе к концу учебного года, погода за окном поет, душа рвется на свободу, посему желание и силы учиться стремительно утекают с каждым чириканьем каждой птички, пролетающей мимо окна кабинета. Не в силах противостоять бунтарскому настроению, обитатели камчатки начали вносить некоторую смуту в чересчур спокойное и несколько молчаливое на тот момент выступление Антона у доски.

– Так! – заслышав шум на задних партах, Татьяна Александровна прервала Антона и повернула голову к классу. – А ну тихо! Сейчас калькулятором запущу!

Беспредельщики замолкли. Кто-то, не желая получить ЭВМ по лбу, бросил умоляющее "Не надо!" и, судя по звуку, похожему на удар лбом о столешницу парты, решил принять лежачее положение, защищая тем самым свой любимый лоб. Когда поутихли смешки, оратору у доски позволили продолжить свой ответ. Однако доска осталась грязной после предыдущего отвечающего. Пока учительница читала задачу, Антон старательно натирал доску.

– Ну что ты там возишься? – закончив читать, обратилась Татьяна Александровна к юноше, все еще освобождавшему место под условие задачи, – Хватит ее наглаживать! Это не девушка, а доска!

Под всеобщий взрыв смеха взгляды нескольких особенно веселых молодых людей устремились на Валентину, которой нередко случалось слышать шутки по поводу ее размера. Та в очередной раз засмущалась, но была явно в хорошем расположении духа, и просто начала смеяться.

– Да что-о-о? – все еще хихикая, спросила она, наблюдая за тем, как зрители тоже вновь начинают посмеиваться.

– Валя! – прикрикнула учительница, которой Валентина явно мешала.

Спустя какое-то время, голоса на камчатке снова проснулись и стали мешать теперь уже Алисе, по роковой случайности оказавшейся в окружении весельчаков, грызть гранит науки. Она сперва старалась ненавязчиво угомонить особо буйных, но ввиду безрезультативности данного мероприятия пришлось повысить голос и отхлестать наиболее близко к ней сидевшего Александра тетрадкой.

– Алиса! Тебе каким калькулятором зарядить: побольше или поменьше? – снова угрожает Татьяна Александровна под всеобщий хохот.

– Мне? Мне поменьше, – ничуть не смутилась Алиса. Хохотать стали громче. – А Сашке, значит, побольше? – сделала вывод учитель.

– Да.

В этот момент все двадцать пять человек уже перманентно лежали на партах. К сожалению, в лоб калькулятором Александр так и не получил. Выполнив план урока, мы собрались и стали ждать звонка, сгруппировавшись кучкой у двери. Тогда началось самое интересное. Шурочку все-таки отходили калькулятором. Как и было заявлено, тем, что побольше. Правда, не по лбу, а по мягкому месту. А жаль. Если бы по лбу, думаю, звук бы был звонче.

– Татьяна Александровна! – чуть ли не катаясь по полу, кричит Егор, наблюдая за сценой воспитания пятнадцатилетнего дитяти, – Татьяна Александровна, что ж вы так нежно? Можно и посильнее!

– Ты чего? – тоже посмеиваясь, спрашиваю я Егора, и несколько удивляюсь тому, как Шура увернулся от очередного удара, – Зачем посильнее? Калькулятор жалко!

После калькуляторного массажа учительница, сочтя воспитательный процесс оконченным, скрылась в лаборантской. Санечка потер филейную часть себя любимого и опрометчиво выругался, о чем вскоре и пожалел.

– Это кто там?! – донеслось из лаборантской.

– Ух! – понял Саня свою ошибку и поспешил скрыться в толпе, перед этим вновь крепко ругнувшись. Недолго думая, он залез под парту, рассчитывая, что ноги Игоря и Николая хоть как-то его спасут.

– Где он? – спросила фурией вылетевшая в кабинет Татьяна Александровна, не обнаружив на прежнем месте хулигана. Игра в прятки, сопровождаемая всеобщим смехом, длилась недолго. Победа, конечно же, осталась за женщиной с калькулятором.

– Упор лежа принять! – скомандовала она, предварительно отходив Саню вычислительным прибором, – Отжимайся! Раз, два, три... – комментирует учитель каждое корявое отжимание. – Стоп! – прервала она его после десятого раза. – А теперь все кладем свою рюкзаки на Сашу, и он отжимается ещ...

– Да за что-о-о? – перекрикивая и без того громкий хохот класса, перебил Саня учителя.

– За то, что матерился!

Смех и не думал прерываться, а по ногам потянуло легким сквознячком. Грозная женщина с вязаной шалью на плечах и средних размеров калькулятором в руках сразу смекнула, в чем дело, и перенесла свой взор с обнимающего пол Александра на стоявшего рядом с дверью Максима.

– Так, Макс! А ну дверь закрой!

– Но душно же, Татьяна Александровна... – пожаловался тот.

– Я тебя сейчас в окно… – в этот момент смеяться стали еще громче, и учительница была вынуждена сделать паузу. – Я тебя сейчас в окно высуну, вдоволь надышишься!

В этот момент Николай малость потерял контроль над собой и ненароком обронил непечатное выражение, на что получил очень неодобрительный взгляд учителя. Следом за взглядом в Колю выстрелило тихое, с какой-то непонятно таинственной и страшной интонацией, обращение по имени. Тот явно испугался, но решил вида не подавать и, рассмеявшись, свалил свой косяк на кого-то из рядом стоящих. По пути к Коленьке не поведшаяся на такую уловку Татьяна Александровна остановилась на беседу с ухохатывающимся Егором.

– Егор, ты физику сдаешь?

– Да! – с заражающим оптимизмом ответил он.

– А тогда почему не учимся?

– А что? – развел Егор руками, – Пять двоек. Нормально, – он беззаботно, но, в то же время нервно, расхохотался.

– Я тебе дам «нормально»! – еле подавив желание отвесить неучу подзатыльник, прикрикнула Татьяна Александровна, – Ему экзамен по физике сдавать, а он веселится!

Где-то позади раздалось еще несколько матерных выражений. Естественно, учительница переключилась на очередных беспредельщиков.

– Ничего они бессмертные, – ржет рядом со мной Игорь, под шумок стащивший у Любы из портфеля тюбик крема для рук.

Сцена приобретала все больше оттенков веселья и бескультурности, а звонок тем временем все не спешил дать учителю повод завершить воспитательные работы и выпустить нас из кабинета навстречу весенней беззаботности. Физических упражнений больше не выполнялось, но вот калькулятором острому на язык Шуре и еще парочке особо несдержанных всё-таки перепало. В конечном счете, Татьяна Александровна сжалилась над изнывающим от духоты Максимом, разрешив открыть дверь, и отпустила класс домой, взяв с нас клятвенное обещание, что до гардероба мы дойдем молча.

Звонок-таки прозвенел, извещая о том, что официальная часть цирка окончена. Мы потянулись к выходу, продолжая хихикать, перешёптываться и вспоминать самые удачные реплики, словно боялись забыть их уже через пару минут. Калькулятор остался лежать на учительском столе. Теперь он снова был просто калькулятором: слегка потрёпанным, с залипающей кнопкой «плюс» и следами многолетнего педагогического стажа. Мы знали: никто всерьёз никого калькулятором бить не собирался. Это был такой же элемент урока, как доска, мел или наши местами безнадежные попытки усидеть на месте. Если уж совсем честно, думаю, половина камчатки начинала шуметь именно ради того, чтобы услышать очередное изречение в духе «Сейчас запущу!». Это было как реплика в хорошо знакомом спектакле: без неё сцена считалась бы незавершённой.

В коридоре стало заметно тише. Не потому, что мы внезапно решили соблюдать дисциплину, а потому что шум остался там, в кабинете. За дверью. Вместе с формулами, задачами и Татьяной Александровной, которая умела каким-то непостижимым образом держать в руках одновременно и класс, и наше внимание, и весь этот майский балаган. Шура продолжал изображать пострадавшего, но делал это уже без особого энтузиазма. Максим наконец-то надышался. Егор, отсмеявшись, вдруг начал вспоминать, что у него, вообще-то, грандиозные планы на грядущую неделю. Мир возвращался в привычное состояние. Слегка хаотичное, но устойчивое.

Мы шли к гардеробу и обсуждали, как наша любимая Татьяна Александровна в этот раз особенно разошлась. И никто не говорил об оценках. Хотя у половины класса, конкретно по физике, они были, мягко говоря, не выдающиеся. Контрольные пугали нас ровно до момента, когда мы садились за парты, а потом превращались в ещё одну историю, которую можно будет рассказать. Наверное, в этом и был весь секрет. Нам было все равно на то, какую оценку мы получим за контрольную. Многие из нас тогда даже не задумывались о предстоящих, где-то там, далеко, экзаменах. И никто не боялся Татьяны Александровны, несмотря на всё её старание казаться грозной. Мы уважали её за справедливость, пусть и не сразу мы сочли её таковой, за честность и, как потом уже мы поняли, невероятное умение просто и понятно подать материал. Для нас она была по истине доброй тётушкой, и, бывало, мы так её по-душевному и звали – тётей Таней.

Тогда нам казалось, что всё это будет всегда. Что калькулятор так и будет грозно подниматься над чьей-то головой, май сводить нас с ума, а тётя Таня делать вид, что очень сердится, хотя на самом деле ей просто весело не меньше нашего. Сейчас же понятно: это был редкий и очень устойчивый баланс. Когда угрозы были шуткой, а порядок держался не на страхе, а на доверии и каком-то негласном соглашении: мы шумим, она грозит, все довольны. И если уж в нашей школьной физике и был главный закон, то звучал он примерно так: на уроки Татьяны Александровны ходят даже тогда, когда ничего не выучил, потому что там всегда интересно, смешно и по-своему спокойно.

Ухо-горло-Владик

Плановый медосмотр – это когда школа на время перестаёт притворяться образовательным учреждением и честно признаётся: сегодня мы просто очередь. Большая, шумная, разношёрстная очередь из подростков, у которых стараются найти всё: от плоскостопия до подозрений на нестабильную психику. Проходили мы его всей параллелью, дружно, почти организованно, и с поначалу неимоверно радостным осознанием, что уроков сегодня не будет. Однако радость наша была не сильно долгой.

Началось всё с лаборатории на третьем этаже поликлиники, где бедных не выспавшихся школьников нещадно тыкали иголками и выкачивали ценные капли крови. Самое жестокое испытание из всех. Без шуток. Только ты, белый кафель, запах спирта и осознание того, что жизнь, оказывается, может начинаться в такую рань. Мы сидели в очереди вялые, сонные и слегка раздражённые. Во-первых, потому что утро. Во-вторых, потому что кровь надо было сдавать натощак, а натощак подросток – существо не просто злое, а местами даже безнадежно трагичного вида. Люди молчали так, будто каждый экономил последние силы. Перед входом в кабинет требовалось разуться, чтобы не таскать с собой в больничные святыни лужи снега из бахил и горы невероятно вредных, как сами школьники, микробов. Естественно, некоторые при выходе забывали, что пришли они не в домашних тапочках, и, наверное, стоит обуться обратно. Надо признать, прошло всё достаточно быстро. Возможно, именно потому, что мы еще не проснулись, чтобы иметь возможность накапливаться в коридоре неприлично большими галдящими толпами.

После врачей-кровопийц, как мы их прозвали между собой, мы всем потоком ломанулись дальше по коридору к ближайшим кабинетам, где нужно было пройти осмотр. Чего далеко ходить, правильно? Силы экономить надо. Но очень скоро выяснилось, что такими умными и экономящими силы оказались практически все мы поголовно. Так что меж трех кабинетов довольно низкой пропускной способности образовалась масштабных размеров пробка. Недолго думая, часть особенно желающих поскорее освободиться школьников, осознала, что для этого стоит проснуться и, возможно, посетить остальные этажи поликлиники. Как выяснилось, на оставшихся двух этажах врачи просто скучали, не имея у себя за дверьми толп разбушевавшихся детей. Пролетев через них, как летние каникулы, мы своей скромной компанией из четырёх человек вернулись к столпотворению, очередь в котором не сильно сдвинулась, однако сильно активизировалась.

Интересный факт, который мы выяснили эмпирическим путём: самая психованная очередь к психиатру. Эпицентром действия оказался достаточно широкий подоконник, на котором, зажатый со всех сторон ставшими до невозможного дружелюбными одноклассниками, отбиваясь от них собственным рюкзаком, ютился Глеб в обнимку с ароматно пахнущей булкой. Естественно, Глеб был не настроен делить свое сокровище с кем-нибудь кроме собственного желудка. Конечно же, все кроме его собственного желудка таким раскладом были недовольны. В принципе, если сменить локацию на лавочку в парке, а толпу голодных школьников на стаю в край обнаглевших голубей, суть картины не сильно изменится. Разве что тем отличием, что голуби не будут плеваться матерными словами в моменты, когда какой-нибудь менее расторопный сосед протопчется им по лапам.

– Да отстаньте! – Обреченно выкрикнул Глеб, сглатывая откушенный кусок булки, и нерешительно отпихивая локтем тянущуюся к ней чью-то руку.

– А ты поделишься? – спросила рука голосом Юры.

– Доем и поделюсь! – снова буркнули с подоконника с забитым ртом.

– Ага! Знаю, чем ты поделишься! – Протянули в ответ с иронией. – Фигой, пади, с маслом?

– Ну с маслом же!

Оккупация Глеба продолжалась недолго. Парень сдал позиции ещё быстрее, чем Дания во Второй Мировой.

– Да идите вы все! – не выдержав натиска, обреченно выкрикнул он. – Вон, у Коли тоже еда есть!

– Ах ты предатель! – возмутился Николай, поперхнувшись своим батончиком. Взгляды переметнулись в сторону новой цели захвата.

Не знаю, сколько продолжались такого рода баталии, но очередь стала двигаться чуть быстрее. Возможно, потому что мы нашли себе занятие в виде терроризирования предусмотрительно запасшихся съестным товарищей. А возможно, лишь потому, что за этим делом некоторые особенно нерасторопные теряли свою очередь в один из трех находившихся в данном закутке кабинетов.

Пройдя через эту горячую точку, мы направились к ЛОРу, куда час назад нас по какой-то причине не пустили. Здесь без приключений тоже не обошлось. Поначалу очередь была вполне обычной. Мы даже обрадовались: «Ну, ухо-горло-нос. Что может пойти не так?» Но радость оказалась преждевременной. Потому что перед нами был Владик. А Владик глухой. Не в медицинском смысле – в жизненном. Этот баран, сидя за первой партой, ничего не слышал. Ни замечаний, ни вопросов, ни собственной фамилии. Такое ощущение, что его слух работал по собственному расписанию, и чаще всего в нерабочие часы.

Ну, к примеру. Однажды сидим мы на уроке. В кабинете царит на удивление тихая и спокойная атмосфера, которая в принципе была редкостью в тот период нашей школьной жизни. Так вот. Стоит практически мертвая тишина: никто ничем не шуршит, ни с кем не разговаривает, не перекидывается бумажками, не слушает музыку так, что это слышно всем вокруг сидящим. И в этом подозрительно нереальном благолепии учитель начинает перекличку. Сперва всё пошло бодренько. Четко, громко: учитель ясно произносит фамилию, ученик также ясно на неё отзывается. Ничего не предвещало беды, и тут мы доходим по списку до Владислава.

– Барашников Влад! – и пауза. Затяжная пауза. Мы все обращаем взоры к Владиславу. Владислав нас предсказуемо не замечает. – Барашников! – повторяет учитель. В ответ снова тишина. – Где он?

– Да здесь он, здесь, – отвечает кто-то за Влада. Атмосфера начинает приобретать оттенки комичности с привкусом абсурда. Стоит сказать, это было одно из первых занятий по предмету, поэтому качественного знакомства нас с учителем ещё не состоялось.

– Где он? Кто это? – Снова полетел вопрос в аудиторию. На этот раз вместе с взглядом, начавшим сканирование кабинета на предмет наличия поднятой руки, по которой глуховатого Владислава можно будет идентифицировать. – Владислав, покажитесь!

Влад по какой-то неведомой нам всем причине продолжает заниматься своими делами, совершенно не замечая ничего, что происходит вокруг. В том числе и учителя, который продолжает старательно оглядывать класс в поисках таинственного ученика.

– Бараш, тебя зовут! – пытается сидящий за ним Никита привлечь внимание одноклассника. В ответ на подсказку вновь не последовало никакой реакции. – Бара-а-аш! – повторил попытку Никита, но уже немного громче.

Влад по-прежнему считал ворон, выводил бином Ньютона для доказательства теоремы Ферма, ловил связь с Марсом или настраивал бесконтактный сеанс со сверхъестественными сущностями, не видимыми нам, простым смертным с нашими смертными заботами. Мы не знаем, чем он занимался. Одно лишь было понятно наверняка: находился Владик в тот момент где-то не с нами.

– Да Бараш, мать твою! – уже рявкнул Никита, отвесив бедному парню легкий подзатыльник.

– А! – очнулся Влад, потирая ушибленное место. – Чего? – недовольно обернулся он к предполагаемому источнику неприятности.

Удивительно, но положение Никиты было идентифицировано невероятно точно. Вероятно, связь с космосом у Влада всё-таки была. Или, может, духи подсказали – не знаю. Тем не менее, мы все, не исключая учителя, с интересом наблюдали за разворачивающейся сценой. Влад был явно недоволен тем, что его неясные этому бренному миру размышления были так нагло и бесцеремонно прерваны таким вопиющим способом.

– Тебя зовут! – выкрикнул Никита прямо в лицо Владику.

– Кто? – с вызовом также громко выкрикнул тот в лицо Никите.

– Конь в пальто! – как само собой разумеющееся выдал в свою очередь тот, не сбавляя, а наоборот, даже приумножая уровень громкости звукового сопровождения спектакля, который мы имели счастье лицезреть. – Учителю помаши! – указал парень рукой в сторону учительского стола на манер знаменитой скульптурной позы Владимира Ильича Ленина.

С большим запозданием звезда местных анекдотов, конечно, помахал-таки учителю, и свою скромную персону представил, однако, подобные ситуации его ничему не учили ни тогда, ни раньше, ни позже. А это, как можно догадаться, был не единичный случай.

И вот, стоим мы у кабинета ЛОРа. Очередь двигается достаточно бодро, дольше двух минут практически никто не задерживался. Вот мы и были относительно спокойны, даже несколько расслаблены, и совершенно не придали значения тому, кто именно следующим скрылся за дверью кабинета. А скрылся за ней Влад. Прошли уже статистически рассчитанные две минуты. Мы всё ещё спокойны. Какая разница: две минуты или пять? Особенно, когда перед тобой всего пара человек. Но вот проходит пять минут. Затем десять. Постепенно начали появляться вопросы, а точно ли кабинет всё ещё занят или мы просто не заметили того, как место у врача для следующего пациента уже освободилось. Ну, думаем, подождём ещё немного. А тем временем уже вторая четверть часа пошла. Очередь понемногу стала увеличиваться, а затем и, откровенно говоря, неприлично быстрыми темпами расти. А вместе с тем, как росла очередь, росло и понимание того, кто именно почти полчаса назад отправился на посещение врача с таким страшным для неокрепших умов школьников названием «оториноларинголог».

– Ёкарный баба-а-ай!

Одновременно с протяжным возгласом раздался звонкий шлепок массивной ладони о крепкий лоб. Повернувшись на звук, мы увидели обреченного вида Костю. Драматично воздев глаза к потолку, он почти шепотом выдал сакральную истину:

– Я только сейчас осознал всю абсурдность сложившейся ситуации... Там же Бараш сидит!

Последняя фраза прозвучала до безысходности сокрушенно. Вместе с тем до присутствующих начал также медленно доходить смысл сказанного. Естественно, имелся он исключительно для учеников нашего класса, имевших счастье взаимодействовать с виновником сложившегося собрания, тем не менее, общее настроение отчаяния уловили все. Не в силах сопротивляться тяготящему известию, Костя безнадёжно махнул рукой, присел на корточки и облокотился на стенку.

– Всё, ребят, мы тут надолго... – счёл он нужным пояснить ситуацию параллельным классам.

Ученики обескураженно переглянулись. Кто-то последовал примеру Константина и тоже сменил положение со стоячего на сидячее, несмотря на то, что свободных стульев поблизости уже не осталось. Осталось только существовать в этом злосчастном коридоре в состоянии коллективного ожидания. В этом странном подвешенном пространстве между «сейчас нас быстро посмотрят» и «кажется, мы останемся здесь жить навсегда». Люди начали шевелиться, переговариваться, прислушиваться к двери, будто там происходил не осмотр уха-горла-носа, а заседание правительства.

Сначала всё ещё сохранялась надежда. Ну, мало ли. Может, у Влада действительно что-то серьёзное. Но чем дольше дверь оставалась закрытой, тем сильнее эта надежда начинала приобретать форму анекдота. С каждой минутой ожидание становилось всё более сюрреалистичным. Нам начало казаться, что Владик уже не просто в кабинете. Он там пустил корни. Возможно, завёл семью и уже ждал внуков.

– Может, постучать? – предложил кто-то осторожно.

Но идея показалась нам слишком радикальной. Вдруг там действительно идёт что-то важное. Вдруг Владик наконец-то услышал врача, и нельзя нарушать этот редкий случай контакта двух миров. Очередь, тем временем, продолжала расти. И если бы кто-то в тот момент сказал, что медосмотр продлится до выпускного, мы бы, пожалуй, только кивнули: логично. Спустя ещё какое-то невыносимо продолжительное, как нам тогда казалось, время, очередь стала уходить куда-то за угол. Эпизодически кто-то из новоприбывших считал своим долгом поинтересоваться о причине организовавшегося здесь собрания.

– А кто там?

Мы отвечали честно:

– Владик.

И этого ответа почему-то хватало всем. Люди кивали с таким видом, будто имя «Владик» – это диагноз, объясняющий всё происходящее.

Когда замок двери, наконец, щелкнул, мы, не веря своим ушам, вытянули шеи, как жирафы на водопое. К нашему разочарованию, из-за двери показался не Влад, а голова дамы в белом врачебном халате. Брови на её лице мгновенно скрылись под челкой, но также быстро опустились на свое привычное место, придав лицу беспристрастное и даже несколько пофигистичное выражение.

– Ого, – без какой либо эмоции выдала врач. – Это все ко мне?

– К вам, к вам. Но, судя по всему, скоро уже придется идти во взрослую поликлинику прикрепляться.

Не выказав более никаких эмоций ни по поводу количества пациентов, ни по поводу претензии к скорости осмотра, ни даже не улыбнувшись шутке, дама молча скрылась обратно за дверью. А мы начали смеяться. Не потому что смешно, а потому что иначе останется только плакать.

Конечно, мы-таки дождались Влада. Он, правда, взглядом нас не удостоил, а просто пронесся мимо, куда-то очень спеша. Мы не стали думать над тем, что же произошло, а просто решили как можно скорее покончить с этим делом.

Очередь из единого живого организма, наконец, начала распадаться на отдельные человеческие единицы. Люди перестали быть частью бесконечной колонны и снова стали школьниками. Коридор постепенно терял свою торжественную напряженность и снова превращался в обычный больничный проход, где взрослые ходят по делам, а подростки – по принуждению. ЛОР принимал нас быстро и без лишней драматургии. Фонарик в горло, короткое «дышите», равнодушное «нормально», и ты уже снова на свободе, будто ничего и не было. И вся эта эпопея с Владиком начинала казаться чем-то невероятно странным: как будто мы только что стали свидетелями локального сбоя реальности, который теперь официально закрыт и не подлежит обсуждению. Мы выходили из кабинета по одному, с ощущением выполненного долга и лёгкой усталостью, как после контрольной, которую почему-то писали стоя в коридоре. Где-то впереди ещё ждали остальные врачи, ещё какие-то очереди, ещё какие-то двери, но главный абсурд этого дня, казалось, уже случился.

Тогда нам казалось, что всё это просто раздражающие мелочи: очереди, врачи, духота в коридоре. И только со временем начинаешь понимать, что именно из этого и складывается память. Не из отметок в журнале и не из диагнозов в карте, а из того, как двадцать подростков сидят на полу поликлиники и смеются над тем, что имя «Владик» может остановить время.

Недовольная Дама и магний

Когда в школе у нас началась химия, почти сразу она стала для большинства одним из самых любимых предметов. Нам рассказывали интересные вещи, понятным языком, за простые задачки добрая учительница ставила пятёрки. И склянками постучать на лабораторных занятиях давали. Ну что еще, спрашивается, нужно школьнику для счастья? Однако счастье наше продлилось недолго, и когда мы пришли на первое занятие после каникул, встретила нас не наша любимая Юлия Евгеньевна – молодая лучезарная девушка приятной наружности с добродушной улыбкой – а явно обиженная на кого-то женщина. Разочарование наше никем не было воспринято, да и что произошло с Юлией Евгеньевной, пояснить тоже отказались. Делать нечего, пришлось воспринять наличие нового учителя как данность.

Была сия дама невероятно молчалива, и всем своим видом выражала безмерную неспособность восхищаться хоть чем-нибудь в этом безнадежно сером и неприглядном мире. Горевать мы по таким резким и неожиданным переменам долго не стали, и очень скоро смирились с тем, что интересное на химии закончилось и ничего хорошего от уроков с этой до невозможного равнодушной ко всему женщиной ждать не стоит. Представить нам её никто не представил, а если и представил, то отпечатка в светлых умах и крепкой подростковой памяти данная информация не оставила от слова совсем. А ввиду её вечно чем-то недовольного выражения лица мы её так и прозвали – Недовольной Дамой.

С первого же дня незадавшегося знакомства с Недовольной Дамой уроки химии превратились в рутину, и мы с превеликим удовольствием занимались на них чем угодно, кроме самой химии. Когда это было возможно, естественно. С лёгкой руки Недовольной Дамы материал стал изучаться исключительно из учебника, либо по редким презентациям, которые сама Недовольная Дама буквально читала своим недовольным голосом, недовольно спрятавшись за проекторную доску, за которой, собственно, и был расположен компьютер, откуда демонстрировалось изображение на проектор. Понимание того, как решать уравнения реакций, мы потеряли почти сразу. И ещё быстрее мы потеряли желание это самое понимание обрести, и просто стали списывать решения уравнений с примеров из учебника или из интернета. Соглашусь, не самое мудрое решение, но нет более неблагодарного занятия, чем пытаться доказать школьникам, что в школе им дают не знания, а помогают наработать нужные нейронные связи, которые в будущем помогут обретать и применять необходимые знания. Ещё одной ненавистной формой отчетности для нас стала обязательное выступление у доски с материалом из заданного на дом параграфа под равнодушным взглядом Недовольной Дамы. Не то чтобы мы имели что-то против пересказов параграфа. На той же биологии была подобная форма отчетности, но на биологии была хотя бы учитель с юмором, а не показное равнодушие ко всему, что стоит, движется или просто каким-либо образом существует в этом бренном, невероятно скучном и однообразном мире. Так вот. Откровенно говоря, на химию большинство просто забило, и закрывало этот предмет по принципу приложения наименьших усилий.

И вот, в один прекрасный день свершилось чудо. Мы пришли на урок химии. На часах красовалась столь ненавистная школьникам цифра «восемь» утра. Все, сонные, неимоверно нежелающие учиться в принципе, и химии в частности, расселись по своим местам. Недовольная Дама по обыкновению уселась за компьютер и запустила какую-то презентацию. Мы, само собой, большого внимания тому, какие недовольные изречения эту неинтересную картинку сопровождали, не уделяли. Совершенно не скрываясь, зевали мы до тех пор, пока Дама не поднялась со своего места и не проследовала в лаборантскую. Вернулась она оттуда с подносом, на котором довольно позвякивали склянки с реактивами, пробирки, и красовалась спиртовка, внешний вид которой мы уже успели позабыть.

После того, как Дама доковыляла с этим подносом до кафедры, расположенной перед доской, она, параллельно тому, как брала необходимые предметы с подноса, пыталась что-то говорить. Как не сложно понять, что именно она говорила, мы либо не слушали, либо не поняли. Класс был явно слишком увлечен тем, что на уроке Недовольной Дамы происходит хоть что-то, помимо заурядного чтения учебника и просмотра совершенно не информативных для скучающих школьников презентаций. А Дама, судя по всему, в тот день решила совершенно нас шокировать, и стала смешивать в пробирках какие-то реагенты. На этот раз действия свои она явно не намеревалась сопровождать собственным бубнежом.

Мы несколько возбуждённо стали наблюдать за тем, как зажглось пламя спиртовки, и стало аккуратно ласкать подносимую к ней пробирку. Спустя какое-то время нагревания, в этой самой пробирке мы смогли лицезреть видимое проявление протекания реакции: появился дымок. Легкий такой, едва заметный, но плавно поднимающийся к потолку кабинета. Замерцавшая лампочка на пожарной сигнализации, строго под которой, собственно, и находилась Дама с пробирками, явно давала нам понять, что сейчас начнется что-то очень веселое. Класс оживился, но Недовольная Дама явно не придала этому никакого значения. Наши старательные попытки известить Недовольную Даму о том, что, возможно, сейчас кто-нибудь совершенно точно подумает, что мы горим, были полностью проигнорированы. Что ж. Видит бог, мы пытались это предотвратить.

Спустя ровно семь минут заинтригованного предвкушения, что сейчас что-то будет, и лёгкого балагана, то ли не замечаемого Недовольной Дамой, то ли старательно ей игнорируемого, послышался вой сирены, и во двор школы, бодренько и со светомузыкой, закатился красно-белый Урал.

– О, пацаны, это, походу, к нам, – наблюдая за происходящим за окном, весело известил Костя.

Добрая половина класса, естественно, не удержалась от того, чтобы переместить свой взор в сторону окна, за которым разворачивалось что-то явно более интересное, чем за столом у учительницы с пробирками. Даму, судя по всему, не озадачило несколько перевозбужденное настроение учеников. Она с по-прежнему ничего не выражающим лицом продолжала проводить какой-то эксперимент, бог знает, с какими теперь реагентами. Манипуляции она свои по-прежнему никак не комментировала, а если и комментировала, мы были слишком заняты, чтобы обращать на это свое внимание, захваченное появлением весело переливающейся огнями пожарной машины.

Через некоторое время проводимый эксперимент был прерван резким открыванием двери и стремительным появлением крепкого дяденьки в соответствующем облачении. Он бегло начал осматривать кабинет на предмет наличия признаков катастрофы. Мы, как могли, держались, стараясь хихикать не слишком явно. Спойлер: получилось не очень.

– У вас сработала? – не заметив ничего, что могло бы угрожать жизням кучки школьников, поинтересовался пожарный.

В этот момент мы все, как по команде, легли на парты, взорвавшись в дружном приступе хохота. Недовольная Дама нашего энтузиазма не разделила. Кажется, она даже не вполне понимала, что именно случилось за последние десять минут. Спустя несколько секунд на ничего не выражающем лице отразился лёгкий проблеск задумчивости. Медленно оторвавшись от своих пробирок и состроив фирменное выражение лица «морда кирпичом», Недовольная Дама сообщила мужчине о возможной причине его нахождения у нас в кабинете.

– А мы магний жгли, – заявила она совершенно ничего не выражающим тоном, чем вызвала еще более громкий смех класса. Взгляд, переведенный с пожарного в аудиторию, и вовсе погрузил нас в совершеннейшую истерику.

Не знаю, что в тот момент творилось в головах взрослых, но детям было просто до неприличия весело. Удостоверившись в том, что жжение магния не привело ни к каким катастрофическим последствиям, мужчина пожелал хорошего дня и скрылся за дверью кабинета. Мы предприняли попытку отдышаться, однако Дама невозмутимо направилась подготавливать реагенты для следующего опыта.

– Подождите! – Бросил кто-то вслед уходящему пожарному, пока дверь кабинета еще не успела закрыться. – Не уходите далеко! Сейчас еще раз сработает!

Но дверь все-таки захлопнулась. Очень скоро погасив мигалки, Урал степенно выкатился с территории школы и скрылся где-то за поворотом. Недовольная Дама, как ни в чём не бывало, вернулась к подносу. Спокойно, методично, с тем же выражением лица, с каким люди обычно чистят картошку или оплачивают коммуналку. Мы же какое-то время всё ещё лежали на партах, хватая воздух и пытаясь не умереть от смеха.

Потом всё снова вернулось на круги своя. Недовольная Дама опять читала учебник, мы опять списывали реакции из интернета, химия опять превратилась в то, за что браться хочется в последнюю очередь. Но этот случай остался в памяти. Возможно, это был единственный раз, когда Недовольная Дама подарила нам хоть что-то похожее на интерес.

Два урока и один стул

Школа дышала сонной духотой, коридоры еще не успели наполниться привычным гулом, а редкие ученики передвигались по ним медленно и неохотно, словно каждый шаг давался с усилием. Мы молча сбрасывали куртки в гардеробе, переглядывались и без особого энтузиазма брели в сторону кабинета обществознания, где нас ожидала очередная проверочная. Настроение у всех было примерно одинаковое: кто-то отчаянно повторял материал, уткнувшись в тетрадь, кто-то надеялся на авось, а кто-то, как Артём, уже заранее был раздражён всем происходящим: от раннего подъёма до сквозняка в коридоре. Тогда мы ещё не знали, что главным действующим лицом этого урока станет вовсе не проверочная и даже не учитель, а самая обыкновенная школьная мебель.

Стоило нам рассесться по местам, кабинет наполнился веселым поскрипыванием неудобных новеньких стульев. Старые их собратья, пережившие не одно поколение учеников, несмотря на свой неприглядный вид, всё-таки были по-прежнему крепки. Многолетняя сварка и не менее многолетние трубы, из которых сварен металлический каркас, делала его достаточно массивным и куда более монолитным, чем каркас новеньких красивых стульчиков, собранных на клёпки и не внушающие доверия небольшие шурупы.

Тишина, изредка нарушаемая не очень мелодичным скрипом, ко второй половине урока стала нарушаться им же чуть чаще, чем до этого. Вскоре к нему добавилось нетипичное для пишущих проверочную работу учеников оживление.

– Ефимов! – прикрикнула Ольга Альбертовна, уловив источник шума где-то в стороне светловолосого юноши, одетого в какие-то обноски, явно считающиеся одним из последних писков моды.

Тот возмущенно вскинул голову, смахнул с лица мешавшие обзору кудри и удивленно посмотрел на учителя. Женщина смерила его сердитым взглядом и опустила глаза обратно в чью-то тетрадь, сданную на проверку. Со стороны Артёма вновь раздался довольно ритмичный скрип. Взгляды вновь скрестились на парне, который, в свою очередь с вызовом смотрел на своего соседа по парте. Юра ответил ему невинным взглядом и лучезарной улыбкой.

– Артёмка, ты что там имитируешь? – с ехидцей поинтересовалась Ольга Альбертовна.

Тот продолжал сверлить соседа взглядом. По классу стали раздаваться смешки. Стоило им затихнуть, кабинет тут же заново озарил звук ритмично поскрипывающего стула.

– Ефимов! Ну до дома-то потерпи! – под несдерживаемые хихиканья учеников улыбнулась учительница.

Парень медленно заливался краской: и не понять – от смущения или от едва сдерживаемого гнева. Юра подозрительно весело хрюкнул, поглядывая то на товарища, то на учителя. Артём, фыркнув, скрыл свое недовольство под кудрявой шевелюрой. Оставшиеся несколько минут урока прошли спокойно, и со звонком мы неспешно потянулись со своих мест.

Коридор встретил нас привычной какофонией голосов, хлопков дверей и торопливых шагов. После напряжённой тишины проверочной всё это звучало почти оглушительно. Разговоры наслаивались друг на друга, смех смешивался с возмущением, а обсуждение оценок начиналось ещё до того, как кто-либо их узнал.

– Стулья скрипучие, мрак! – недовольно пробурчал Артём, выходя из кабинета. – Едва шатнешься – он орёт, как сирена, ей богу!

– Ты чего злой такой? – поинтересовалась Кристина.

– Я-то? – вскинулся парень. – Вам-то нормально: вам старенькие достались, а на новом-то... У-у-у... Сидишь, чихнуть боишься, а задница всё равно на скрипке играет! – Артём зло посмотрел на проходящего мимо соседа по парте. Юрец на это довольно оскалился. – Этот, вон, весь урок то потянется, то на парту ляжет, а стулу-то что? Скрипит себе, и скрипит. Причем так зво-о-онко, протя-я-я-яжно…

– Ну да, мы слышали ваш оркестр! – присоединилась Аня.

– Да почему наш-то?! – снова вспылил Артём. – Я сижу, пишу спокойно! Третью “двойку”, знаешь, уж никак не хочется! А этот, – он небрежно махнул рукой в сторону скрывшегося из виду Юры, – весь урок балду пинал, и минут за десять до звонка начинает на мозг капать: "Дай списать, дай списать". Да пусть списывает! Мне-то что?

– Какой ты щедрый, – с иронией подначила его Аня и с интересом продолжила наблюдать за кипящим в гневе одноклассником.

– Да конечно! – Артём язвительного комментария предпочел не заметить. – Вот только руку с тетради я не убрал… Удобно лежит. И вообще, каракули эти ваши выводить весь урок то еще удовольствие! Рука устала! А этот полоумный, знаешь, что сделал?

– Что же? – подобралась Аня, уже предполагая, какой ответ услышит.

– К запретному, гад, прибег! Шататься начал! А стул: "скрип-скрип, скрип-скрип". И с каждым движением все веселее и довольнее…

– Кто довольнее: Юра или стул? Или ты?

– Да Юра, конечно! – возмутился Артём. – "Ефимов! Ты чего там имитируешь?", – передразнил он учителя. Девушки не очень успешно попытались спрятать улыбки. – Конечно, блин! Юрка-то любимчик! Юрка-то молодец! Он скрипеть не будет! А Ефимов-то всегда хуже всех!

– Ну, Тём, до дома и правда можно было бы потерпеть, – вновь уколола его Аня, расплывшись в хитрой улыбке.

– Да иди ты! – зло сверкнул он глазами. Кристина обеспокоенно оглядела друзей.

– Всё в порядке, Крис, – поспешила успокоить ее Аня, – он просто прячет свою неподдельную радость за этим бешеным взглядом.

Артём предпочел не заметить язвительного комментария и продолжил молча сверлить девушку взглядом. Та, напротив, от этого только развеселилась и заулыбалась ещё шире. Парень махнул рукой, и, снова сверкая недовольством, обогнул подруг и двинулся в сторону кабинета физики. Мы, переглянувшись с Аней и Кристиной, направились за ним. Нестройные ряды шедших навстречу пятиклашек, чуть не до смерти перепуганных видом гневно что-то бурчащего старшеклассника, от такого зрелища становились еще более нестройными и спешно расползались в разные стороны, облепляя собой стены школьного коридора. Красок в картину общего ужаса добавляло отсутствие в коридоре достаточного количества света, растрепанные кудри на голове Артёма, беспорядочно шевелившиеся от гулявшего по коридору сквозняка, и болтающиеся лохмотья ткани и ниток новомодного наряда, в который парень был одет. Словом, тёмный силуэт юноши больше напоминал собой не школьника, а старого лешего, только что покинувшего свою естественную среду обитания и ворчащего о неправильности современной цивилизации. Под возмущенное ворчание мы преодолели путь до места проведения следующего урока.

Грузно опустившись за одну из парт, Артём закинул рюкзак на столешницу.

– Ну хоть что-то крепкое! – буркнул он, когда ни парта, ни стул, который парень тоже решил проверить, попробовав на нем покачаться, не издали ни единого скрипа. Ехидные ухмылки проходящих мимо одноклассников он решил проигнорировать.

Звонок прозвенел, и в кабинет из лаборантской мерно вплыла колоритная женщина с учебником физики в руках. Несмотря на свою тучную фигуру, двигалась она достаточно бодро и не менее грациозно. Аккуратные очки на носу и большой расшитый платок на плечах дарили её образу больше сходства с образом добродушной тётушки, чем с образом строгого учителя, способного держать в ежовых рукавицах два десятка взбалмошных подростков. Ученики относились к Татьяне Александровне с большим уважением, поэтому на её уроках всегда царила дисциплина, несвойственная той, что наблюдалась на других занятиях. Конечно, Татьяне Александровне было не чуждо человеческое, и нередко, находясь в хорошем расположении духа, она могла поддержать задор своих учеников и поучаствовать во всеобщем весельи. Если, само собой, оно не идет вразрез с учебным процессом.

Как только фигура учительницы показалась перед классом, бубнеж и шепотки разом смолкли, и мы дисциплинированно поприветствовали своего учителя. Женщина сдержанно кивнула и опустилась на свое место. Время дня клонилось к полудню. В этом году весна выдалась на удивление тёплой, и солнышко уже нещадно палило, затрудняя и без того тяжелый мыслительный процесс совсем не желавших учиться школьников. Тем не менее, класс спокойно сидел под мерное бормотание Татьяны Александровны, объясняющей новую тему. Внезапно учительский монолог бесцеремонно был прерван выкриком одного из, по-видимому, перегревшихся от горячих солнечных лучей, молодых людей:

– Я умер! – бросил этот несчастный и впечатался лбом в парту.

Татьяна Александровна остановилась. Кабинет погрузился в окологробовую тишину. Взоры всех присутствующих переместились на лежавшего на парте недоумка. В каждом из них чувствовался неясный спектр эмоций от недоумения до сочувствия. В глазах некоторых явственно читалось «Прощай, друг, мы тебя любили». Рука учителя мерно приблизилась к ее лицу, женщина неспешно сняла свои очки и положила их перед собой на стол.

– Кто еще умер? – очень тихо спросила она.

Спустя несколько секунд каких-то четверо особо одаренных, или самоубийц, как мы прозвали их заглаза, несмело начали выкрикивать «Я». Один из особо наглых даже попробовал в шуточной форме сторговаться на оценку повыше.

– Кто умер, тому «два», – так же спокойно и куда более лучезарно, чем до этого, улыбаясь, произнесла Татьяна Александровна. Класс тут же залился веселым смехом.

– Не-не-не! – встрепенулся виновник сцены, вмиг отклеившись от столешницы, – Всё! Я воскрес! – силился он перекричать все нарастающую лавину хохота. – Я воскрес! Не ставьте!

В конце урока Татьяна Александровна степенно опустилась за учительский стол. Поправив шаль на плечах и очки на носу, она взяла со стола стопку исписанных листочков.

– Я проверила ваши тесты. Сидите тихо, называю оценки, – спокойно произнесла она, опустив глаза на листы, и начала зачитывать полученные учениками оценки.

Мы покорно выполнили указание, и ждали произнесения собственных фамилий в относительной тишине. Местами, конечно, проскакивали смешки особо перевозбудженных, но общую атмосферу порядка это не нарушало.

– Сколько до конца урока? – спросила Татьяна Александровна после завершения сия процесса.

– Двенадцать минут, – ответили ей.

– Хорошо. Сидите молча, ждем звонка. Кто слово скажет, тому оценку на балл снижу, – пригрозила учитель.

– А-а-а-а, ну мне терять не-е-ечего! – расслабленно протянул Андрей, получивший свою заслуженную «двойку» и довольный откинулся на спинку стула.

– Это кому это терять нечего? – наигранно удивилась учительница, – Андрюша, тебе? Вторая двойка! – улыбнулась она и склонилась над журналом под дружный хохот класса.

Звонок, наконец, разнёсся по зданию, как освобождающий сигнал. Ученики зашевелились, зашуршали собираемые сумки, зашваркали ножки стульев по полу, и класс начал медленно оживать. Даже Татьяна Александровна выглядела довольной: день шёл своим чередом, урок был проведён, а воспитательный эффект, пусть и в шутливой форме, достиг цели.

Мы вышли в коридор, где уже кипела школьная жизнь, и вскоре история со стульями растворилась в новых разговорах, звонках и предстоящих уроках. Но ещё долго, услышав где-нибудь характерный скрип, кто-нибудь из нас невольно улыбался, вспоминая этот день, проверочную по обществознанию и то, как даже самый обычный стул может наделать шума больше, чем целый класс учеников.