Исповедь Пожарного

Глава 1

(Монолог офицера пожарной охраны)

Атмосфера: На сцене темно, полумрак, на стуле лежит тяжелая, грязная боевая одежда пожарного («боёвка»), рядом стоит потёртая каска с пожелтевшим забралом. Герой мужчина с уставшими глазами, в простой тёмной футболке, он садится на край сцены или стула. Говорит тихо, без пафоса, как будто рассказывает близкому другу на кухне в три часа ночи, в голосе глубокая усталость и звенящая честность.

Часть 1. Запах, который не отмывается

Знаете, какой самый частый вопрос мне задают гражданские? «Страшно ли заходить в огонь?» (Горько усмехается)

Страшно, всем страшно, кто говорит, что не боится либо дурак, либо покойник. Но страх это физиология, к нему привыкаешь на третий месяц, а вот к чему привыкнуть нельзя так это к запаху. Пожар пахнет не просто дымом, он пахнет сгоревшей пластиковой обшивкой, старыми матрасами, сырым бетоном, который поливают тоннами воды... и Сажей. Настоящей, едкой сажей, которая въедается под ногти, в поры лица, в лёгкие. Ты можешь тереть себя мочалкой в душе по два часа, вылить на себя флакон одеколона, но придёшь домой, ляжешь спать, уткнёшься в подушку и снова чувствуешь этот запах. Твоя кожа пахнет гарью, твоя жизнь пахнет гарью. Люди видят нас в кино: такие брутальные парни, пьют кофе, весело прыгают в машину по сигналу тревоги, красиво. А реальность, это когда ты ползёшь на коленях в кромешной тьме. Внутри горящей квартиры ничего не видно, забудьте про огонь из фильмов. Там чёрный, плотный кисель, ты не видишь собственную руку, поднесённую к маске аппарата. Ты продвигаешься на ощупь, левой рукой держишь рукавную линию, а правой шаришь по полу. По мокрому, горячему полу и молишься про себя только об одном: «Господи, хоть бы под руку не попалось что-то мягкое». Потому что если мягкое, значит человек, значит, опоздали, или ещё можно успеть?

Часть 2. Призраки двадцать девятого выезда.

У каждого пожарного внутри есть своё кладбище, о нём не говорят на разводах, его не обсуждают под сигарету в депо, но оно есть, мой первый не спасённый... Это был мой двадцать девятый выезд, хрущёвка, третий этаж, сильное задымление. Мы вскрыли дверь, пошли звеном ГДЗС (газодымозащитнойслужбы) нашли парня на кухне. Молодой совсем, лет двадцати, наглотался дыма, без сознания, мы его вытащили на площадку, передали скорой. Я вернулся тушить, а через полчаса фельдшер подходит, качает головой: «Всё, парень, сердце встало, кровь от угарного газа закипела». Я тогда приехал в часть, зашел в сушилку, сел на пол и заплакал, мужики, ветераны, не трогали меня, просто молча положили на плечо тяжелую руку. Потом один сказал: «Привыкай, сынок, ты сделал всё, что мог, но мы не боги, мы просто люди в брезентовых куртках». Я не привык, прошло десять лет, а я помню лицо того парня, и лицо женщины, которая кричала у оцепления на прошлой неделе: «Там мой кот! Спасите кота!» Мы лезем за этим котом в полыхающий сарай, рискуем жизнью, вытаскиваем это полуживое, обгоревшее существо, отдаем ей... А она смотрит на нас как на святых, а ты стоишь, у тебя лицо чёрное от копоти, руки трясутся от усталости, и ты думаешь: «В прошлый раз я человека не вынес, а сегодня кота спас. Господи, как устроен этот баланс?»

Часть 3. Обратная сторона медали.

Самое тяжелое в нашей работе, это не огонь, огонь понятен, это враг, у него есть физика, химия, траектория. Ты знаешь, как его душить, где отсекать, куда подавать ствол. Самое тяжелое это люди, те, кто остался на земле. Вы когда-нибудь слышали, как кричит мать, у которой в горящем доме остался ребёнок? Этот крик... он не человеческий, это какой-то утробный, страшный вой раненого зверя. Он пробивает любые наушники, любой гул пожарных машин, он застревает в голове и звучит там неделями. Ты идёшь в этот ад, у тебя температура внутри костюма зашкаливает, у тебя краска на каске пузырится, а в ушах стоит этот вой. И ты ползёшь, сдирая локти о битый кирпич, потому что знаешь: если ты вернёшься с пустыми руками, ты этот вой будешь слышать до конца своих дней. А потом ты возвращаешься домой, утром, смена сдана, в автобусе от тебя все шарахаются, потому что разит дымом и потом. Приходишь, дома тихо, спит жена, спят дети, ты смотришь на них они такие чистые, такие хрупкие, и тебе страшно к ним прикоснуться своими чёрными руками. Ты иднешь на кухню, наливаешь чай, смотришь в окно на просыпающийся город. Люди бегут на работу, ругаются из-за парковки, спорят о политике... А у тебя в голове одна мысль: «Люди, какие же вы счастливые, вы даже не знаете, насколько тонка стена между вашим уютным миром и черным пеплом».

Часть 4. Почему я не ухожу.

Меня часто спрашивают: «Зачем? Зарплата смешная для такого риска, здоровье оставляешь там. Ради чего?» (Пауза. Задумывается, смотрит на каску)

Я много раз хотел уйти, особенно после крупных завалов, когда хоронишь ребят из своей смены, тех с кем вчера из одного котелка тушенку ел. Стоишь у гроба, смотришь на его плачущую вдову и думаешь: «Всё, хватит, напишу рапорт, уйду в охрану, в автосервис, куда угодно». Но наступает следующая смена, звучит сирена, этот пронзительный, резкий звук, от которого сердце мгновенно разгоняется до ста пятидесяти ударов. Ты за секунды влетаешь в «боёвку», запрыгиваешь на подножку машины... И в этот момент ты чувствуешь, что ты ЖИВОЙ, что здесь нет фальши, в огне нет карьеризма, нет сплетен, нет подлости. Там всё настоящие, там парень, который идёт за твоей спиной, держит тебя за ремень аппарата, и ты знаешь: если рухнет перекрытие, он тебя не бросит. Он сдохнет рядом, но будет тащить тебя до выхода, где ещё есть такая верность? И когда ты выводишь из задымлённого подъезда старушку, которая уже прощалась с жизнью... Она держит тебя за мокрый рукав своими сухими, дрожащими руками, плачет и шепчет: «Спасибо, сынок...» Вот ради этого «спасибо» от чужого, незнакомого человека ты готов снова идти в ад.

(Встаёт, подходит к стулу, берёт каску в руки)

Мы не герои, мы просто делаем работу, которую кто-то должен делать. Чистим землю от огня, и если сегодня ночью снова взревёт сирена... я снова надену эту каску. Потому что пока я могу дышать в дыму кто-то там, в темноте, будет жить...

(Слегка кивает головой, медленно уходит со сцены в темноту)