Исповедь Бармаглота
И хрюкотали зелюки. Часть первая
Предисловие Льва-младшего
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки
Как мюмзики в мове.
О бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик!
А в глуще рымит исполин –
Злопастый Брандашмыг!
Знакомые строчки, не так ли? Ну, еще бы! Но при чем тут Бармаглот? О чем он может нам поведать? О своих встречах с Брандашмыгом? Заинтригованы? Спокойствие, вы всё узнаете, если прочитаете эту повесть до конца.
Ну а пока начнем благословясь. Итак
Книга первая
И хрюкотали зелюки
Предисловие Льва-старшего
Повесть - воспоминания моего сына Льва-младшего о своём детстве, которое получилось нервным из-за моего нестандартного развода с его неординарной мамашей. Она росла без родителей с 10-ти лет, её семьёй стало советское общество в виде пионерской и комсомольской организации, кружков Дворца Пионеров, школы и общественной деятельности, по природе своей она являлась лидером, впитавшим советские догмы и приобретя несгибаемые убеждения с сознанием своей непогрешимой правоты. В молодости она считала, что семья – это большое советское сообщество, в котором её ребёнку хорошо везде – у бабушек с дедушками, тёток с дядями, детском саду и т.д. За первые 7 лет своей жизни Лев-младший провёл со своей матерью в общей сложности месяцев девять, причём первые 4 месяца в грудном возрасте, затем по её требованию я спросил своих родителей, не примут ли они его в нашу семью в г. Октябрьском Башкирской АССР, поскольку ей нужно было готовить и защищать дипломную работу, а брать академический отпуск она даже и не думала. Мама и бабушки ответили «возьмём без разговоров», вот его и лишили материнского молока и главного человека в жизни грудного малыша. Когда же ему исполнилось 2 с половиной года, мама написа́ла мне, что у малыша появляется характер, ему позарез нужны родители, забирайте его в Москву. Львиная мамаша была против, говоря, что ему там, в большой любящей семье гораздо лучше, но тут я её уже не слушал, поехал в Октябрьский, привёз Львёнка к нам в общежитие главного здания МГУ (к этому времени она защитила диплом и я, занявшись серьёзно – по её же просьбе - её распределением в качестве молодого специалиста, нашёл ей место главного технолога Полупроводникового завода в подмосковном Томилино, с пропиской и жильём, но она предпочитала жить у меня в комнате в МГУ, уезжая на работу в 7 утра и возвращаясь к полуночи, потому что, как обычно, после работы окуналась в общественную жизнь). Я немедленно получил место в университетском детском саду в Доме Преподавателей (три остановки на автобусе от Главного Здания), потому что сам в это время делал дипломную работу в нашей старой университетской обсерватории на Красной Пресне, проводя там полный рабочий день. Львёнка я отвозил к 8-ми в детский сад, забирал его в 5 вечера, после чего он становился до ночи нашим курсовым ребёнком, ребята играли с ним в футбол, девчонки играли в игрушки и угощали всяческими домашними вкусностями. Через год мы уехали на работу за границу, куда я сумел прорваться сам и пробить мамашу Львёнка в качестве специалиста тоже, поэтому его снова отвезли в Октябрьский ещё на 3 года. Вернувшись из Африки, мы оформили в Октябрьском наш развод, и на суде она сама сказала, что оставляет сына в семье бывшего мужа, пока не устроит свою дальнейшую судьбу. Вот так он остался ещё на 4 года у моих близких, потом я забрал его снова к себе в главное здание МГУ, где жил, учась в аспирантуре. Когда она начала борьбу за сына (у нас была два суда в течение года, в промежутке между ними скончалась моя бабушка Лида, которая выкормила и вырастила Львёнка: мама работала), я был убеждён, что это в первую очередь из принципа - ведь общество её негласно осудило за оставление ребёнка, подружки по МГУ недоумевали, а чебоксарская родня в озверении подзуживала - и очень боялся, что, получив его, она не станет заниматься им, как не делала этого и раньше. Только поэтому я встал в жёсткую оппозицию, иначе сразу бы согласился, чтобы он жил с ней. Неизвестно, как сложилась бы его судьба, но он остался со мной и с тех пор я не только не препятствовал ему постоянно с ней общаться, но выталкивал его на все большие и малые школьные и студенческие каникулы к ней, пока он не построил свою взрослую жизнь. Характерный пример: когда его мамаша поняла, что Львёнок окончательно остался со мной в Москве, она наврала всем чебоксарским родственникам, будто он всё же переехал к ней в Питер и живёт там, а ко мне ездит только в гости. Но любая ложь со временем выплывает наружу, именно так случайно и произошло через несколько лет. Тем не менее, я рад, что у него есть мать, с которой всю жизнь у него прекрасные отношения. Но эта детская травма, конечно, повлияла на него сильно, учитывая к тому же, что мой тяжёлый характер и желание видеть его порядочным человеком, наложили отпечаток на его воспитание и формирование как личность. По задумке воспоминания - о его детстве, а по сути он написа́л обо мне, хотя в силу возраста не знал многих фактов и интерпретировал то, что знал, на свой манер. Я сделал определённые примечания к этой повести, чтобы читателю (видимо, потомкам) был яснее смысл и причины некоторых происходивших событий. Самое главное – он вырос хорошим и добрым человеком.
Лев-старший
П Р О Л О Г
Привет, ребята! Самое главное - это начать, как говаривал мой Батюшка. Кстати, о Ба-тюшке. Не так давно (а точнее, в прошлую пятницу, а сегодня среда - вот и считайте) на 63-м году жизни ему отхватили три четверти желудка, т.е. вырезали язву 12-перстной кишки. Надо же! Сорок пять лет она его грызла, приступы продолжались с завидной пе-риодичностью каждый год, весной и осенью (кстати, эту болезнь он «подарил» мне в наследство, но меня обострения мучили в 17-20 лет, не такие сильные и в основном летом, а потом потихоньку сошли на нет - и язва зарубцевалась, тьфу-тьфу!), а в последнее время все сильней и продолжительней; но по совету своего младшего брата-медика с операцией он не спешил, тянул до последнего, ибо каждому овощу свой черед. И вот три недели назад его так круто прихватило, что пришлось вызывать «скорую», везти бедолагу в больницу и т.д. Такие дела.
Однако я отвлекся. При чем тут Батюшка, я ведь собрался писа́ть повесть не о нем, а о своем детстве, если вы еще не поняли. И как я уже упоминал, главное - это начать. Задумка у меня возникла еще месяца два назад (после того, как сам не знаю, почему перечитал «Детство» Горького), да никак не мог приступить: то бесконечно исправлял вкладыши для своих магнитоальбомов, то подоснову для жены раскрашивал, то избранные песни печатал, то еще что-нибудь... К тому же я стараюсь сидеть за компьютером не более четырех часов в день - глаза надо беречь. Наконец, в одно не очень прекрасное (потому что небывало холодное для середины мая) утро я решился, открыл новый файл и... напечатал «Привет, ребята!». О чем писа́ть дальше, я понятия не имел, однако... собрался с мыслями, почесал в затылке - и начал! Потому что это - главное (см. выше).
Так, опять я отвлекся. Впрочем, таков мой стиль (если в данном случае вообще можно говорить о существовании какого-то стиля, ибо писатель из меня как из дырявого сапога - дуршлаг), я никогда не продумываю текст заранее, а пишу все, что в голову взбредет, постоянно уклоняясь от основной темы. Да это и не важно, ведь я пишу эту повесть только для себя, совершенно не рассчитывая на то, что когда-нибудь кто-нибудь рискнет ее издать. В самом деле, кому это интересно? Читать воспоминания о розовом детстве какого-то никому не известного «Васи», человека не выдающегося и ничем не примечательного, обыкновенного обывателя, прожившего обычную серую жизнь - кому это надо? Хотя, если подумать, моя судьба была достаточно неординарна, было много яркого и интересного, а уж детство было просто «сказочным». Потому я и взялся за перо (в данном случае, сел за клавиатуру), что с годами воспоминания тускнеют и стираются из памяти - а мне так не хочется забывать те золотые времена. Э-эх, годы, годы...
И какой же вывод следует из всей этой бодяги, может спросить докучливый читатель? Э-э, по-о-дождите, не-е спешите! Это все преамбула, а вот когда начнется амбула (изящный плагиат, не правда ли?) - тогда все вопросы выскочат из ваших бестолковых голов как пробка из бутылки Шампуня!
Ладно, действительно пора заканчивать это Вступление, и так уже второй день сижу, мозги напрягаю (аж голова заболела - правда, вчера вечерком жена пивком побаловала - нет, постойте, пиво мы пили еще в понедельник /суббота не в счет, само собой, тут без баллона «Медового» не обойтись/ - а вчера я днем разливного хлебнул кружечку /вспомнил молодость/, а вечером... впрочем, неважно); а дело продвигается очень медленно. Но раз уж взялся за гуж - куда деваться? И хоть я не перестаю повторять, что писатель я липовый - давно пора начинать (ведь это главное, верно?) мою правдивую Повесть о безоблачном Детстве...
1
Итак, начать придется все же с моего Батюшки. Уж не знаю, как так случилось,1 но ро-дился он в городе Рыбинске, где до войны жили его родители. Моя бабушка, Ирина Антониновна (в дальнейшем я буду называть ее Баба Ира) вскоре развелась с мужем2 и вновь вышла замуж за человека3, которого по странному (и такое бывает) стечению обстоятельств, звали Иван Антонинович (далее - Дед). После войны4 они переехали в Башкирию, в город Октябрьский - один из многочисленных только что построенных центров добычи нефти и газа. А так как оба они были геодезистами, то их с удовольствием взяли на преподавательскую работу в Нефтяной Техникум5 - самое «крутое» учебное заведение города. Там они и проработали до пенсии. В конце 40-х у них родились дети: сначала Антон, потом Маша; и Батюшка оказался в положении ненужного для Деда пасынка.
1. Наши деды были арестованы ЧК, посажены в тюрьму, затем выпущены без права жить в крупных городах, вот и прибились к родне в Рыбинск (см. семейную хронику), затем моего деда снова арестовали и в 1933 году убили в концлагере. В 1957 году его с братом реабилитировали.
2. В 1937 году, сразу после моего рождения, будучи 19-летней мамой.
3. В 1947 году, это был уже её третий брак, а у него первый в сорокалетнем возрасте.
4. В Башкирию переехали в 1953 из Брянска, до Брянска работали в геодезической конторе в Петрозаводске (1948-1951), окончив Московский Институт Инженеров Землеустройства.
5. В техникуме работала мама, а дед – в геодезической конторе треста Башзападнефтеразведка, начальником которой он вскоре стал, выйдя с этой должности на пенсию.
Надо отметить, что Дед обладал весьма ехидным и желчным характером, любил недобро пошутить и попрекнуть куском хлеба, но и Батюшка тоже за словом в карман не лез - короче, подробностей я не знаю, но, по словам Батюшки к концу 10-го класса Дед его настолько «достал», что после выпускных экзаменов он «вылетел из родительского гнезда как пробка». Ему было все равно куда ехать - лишь бы уехать. И занесло его аж в Питер, в Мореходное училище,1 что кажется теперь просто невероятным, учитывая свобо-долюбивый характер моего родителя. Понятное дело, не прошло и года, как батяня осоз-нал, что занесло его явно не туда, и он начал предпринимать героические попытки «сос-кочить». Недолго думая, он решил закосить на язву, разыгрывал прилюдно острые прис-тупы, добился обследования; а перед рентгеном проглотил кусок сырого мяса на ниточке, привязанной к зубу - а поскольку гастроскопию тогда еще не применяли, то врачи просто встали на уши! Впрочем, язва-то у него оказалась самая настоящая, и комиссовали папаню вчистую без всяких там волчьих билетов и прочих «прелестей». Батюшка вздохнул свободно, однако ребром встал вопрос: а что же дальше? И тут он отколол еще более невероятный фортель.
А именно: собрал он пожитки да и рванул в Москву. И прямиком в МГУ. А поскольку уже заканчивался август, и вступительные экзамены были позади, то он пошел прямо к ректору и так запудрил ему мозги, что тот совершенно обалдел и разрешил сдать Батюшке экзамены «экстерном» - и Батюшка так лихо это сделал, что его приняли сразу аж на второй курс!!! Во как! Кому расскажешь - не поверит. Однако, так оно и было (кто не поверил - спросите у Батюшки)2.
Ну, и началась учеба и веселая студенческая жизнь. Время было хорошее, конец 50-х, «оттепель», фестиваль молодежи, дешевые пивные на каждом углу и т.д., но поскольку подробностей я не знаю - то буду краток. Вскоре Батюшка познакомился с моей будущей матушкой (что было не так уж сложно, ибо она как уроженка Чебоксар тоже жила в общаге), через некоторое время они поженились - а тут и я родился! Все по правилам! И свои первые четыре месяца я провел в Доме Студента, как официально называется здание со шпилем на Воробьевых горах. А потом, недолго думая меня сплавили в Октябрьский - надо было заканчивать учебу, куда деваться. С этого, собственно, и начинается мое Розовое Детство, отдельные эпизоды которого я вспоминаю лет с пяти или чуть пораньше. Хотя самое первое воспоминание у меня связано с Москвой: будто бы мы с Батюшкой гуляем по территории МГУ, и он высоко подкидывает небольшой мячик, тот падает и катится вниз по зеленому склону - эпизод буквально секундный, ведь было мне тогда всего...3
1. В секретное Высшее Инженерное Училище Военно-Морского Флота СССР.
2. Не совсем так (см. мой рассказ «Как я поступил в МГУ»).
3. Два с половиной года.
Но вернемся в Октябрьский. Дед с Бабой Ирой получили огромную трехкомнатную квартиру в пятиэтажном «сталинском» доме в центре города. Впрочем, огромной она мне казалась тогда, когда я сам был маленьким, а позже я осознал, что это обычная «рас-пашонка». Две комнаты средних размеров, третья - смежно-проходная - поменьше, длин-ный и не особо широкий коридор буквой «Г», упирающийся в небольшую кухню, раздель-ный санузел - все достаточно просто, но что ценно: толстые кирпичные стены и перего-родки (слышимость почти нулевая, не то, что в нынешних коробках), высокие потолки (тот пятиэтажный дом по высоте равен современной девятиэтажке), кладовка, два встроенных шкафа вдоль коридора и наличие стенного кухонного «морозильника».
Что это такое, спро́сите вы? Поясняю. Стена под окном от пола до подоконника - полая, оставлена лишь стенка в один кирпич со стороны улицы и в ней просверлено отверстие, а из кухни - дверцы и полки внутри. Вот тебе и морозильник! Естественно зимой, когда мороз. Да и летом там спокойно можно держать всякие соленья-варенья. Но хватало и недостатков.
Во-первых, стены были просто оштукатурены и до середины высоты покрашены масляной краской (а кто и когда изобрел обои, вы не знаете?); во-вторых, пол был не паркетный и не линолеумный, а обычный дощатый и местами скрипел; в-третьих, не было горячей воды, а громоздкая газовая колонка висела над ванной, поэтому помыться проблем не было, а вот для мытья посуды воду приходилось греть в чайнике. И, в-чет-вертых, в доме не было лифта. Зато был полуподвал, состоящий из системы коридоров и кладовых - по одной на каждую квартиру. По-моему, идея замечательная! Ну, где еще можно квасить капусту, солить огурцы, хранить картошку и т.п.? Нет, подвал - это вещь незаменимая (конечно, если не живешь в деревенском доме с погребом). Ну и поскольку крыша была не плоская, а двускатная, то и чердак имелся в наличии, где некоторые хозяйки сушили белье. Но и во дворе это можно было делать совершенно спокойно, ибо в те времена никому и в голову не могло бы придти, что кто-нибудь попытается это белье украсть.
Семья у нас была довольно большая: Дед, Антон, Маша, Баба Ира, ее матушка Баба Лида и бабушка Баба Аня, которая мне приходилась аж прапрабабушкой. Ей уже перевалило за 90, и целыми днями она сидела в кресле, одетая в старинный халат и капор, изредка вставая и мелкими-мелкими шажками, опираясь на палку да держась за стенку, доходила до туалета и обратно. Мне было года 3-4,1 когда она умерла, но я ее помню. Мы с бабой Лидой жили вместе с ней в дальней комнате, выходящей окнами во двор, большую часть которой занимали две огромные старинные кровати, садиться на которые днем не разрешалось никому кроме меня (но я в основном прыгал на них как на батуте); Дед и баба Ира обитали в проходной комнате (там кроме кроватей стояли стол и книжный шкаф); а Антон с Машей жили в гостиной (хотя возможно кто-то из них ночевал в нашей комнате, ибо в гостиной стоял только один раскладной диван, кроме двух столов и второго шкафа).
Так мы и жили, а когда мне исполнилось два2 года, Батюшка с Матушкой благополучно закончили МГУ и на три года умотали в Африку - учить негров грамоте. Как им так подфартило, не знаю до сих пор,3 ведь для этого надо было изучить французский язык почти в совершенстве. Впрочем, они и английским владели достаточно хорошо (а я не могу выучить до сих пор). Воспитывала меня в основном баба Лида (поскольку была на пенсии), кормила-поила, одевала-обувала и водила гулять, а иногда и порола ремнем за какие-нибудь провинности. Впрочем, гулять ей помогали все обитатели нашего двора и делали они это с большим удовольствием. Надо отметить, что в те времена люди были совсем другими и жили по-иному, особенно в провинции. Это сейчас мы едва ли знаем ближайших соседей по лестничной площадке, да и то в лицо, а не по имени; а уж кто живет на других этажах или в других подъездах (я уж не говорю про соседние дома) - понятия не имеем, а самое главное, что и не хотим никого знать.
1. Пять лет, моя прабабушка Аня каждый день на ночь читала ему сказки, как когда-то мне.
2. Три с половиной года.
3. См. мой рассказ «Как я попал в Африку» или первую главу моей повести «Ах, эта Африка!».
А в маленьком Октябрьском с населением в 100 тысяч обитатели одного двора хорошо знали друг друга, и не только знали, но дружили и общались, и ходили в гости, по делу и просто так, за солью и за хлебом; предварительно звонить было не принято (впрочем, телефонов тогда было очень мало, в нашем доме они стояли, может быть, в двух-трех квартирах, включая нашу); многие днем даже не закрывали на замок входные двери, подвалы и чердаки никогда не запирались, потому что ни жуликов, ни бомжей просто не было. Нет, жулики и воры существовали, конечно, во все времена, но ни одной квартирной кражи в нашем районе я не припомню. А убийства и драки были, но об этом - позже.
Естественно, народ кучковался по группам: автолюбители, пенсионеры, домохозяйки, молодежь и т.д., но все равно существовала какая-то незримая единая субстанция, которую можно было назвать «наш двор». И каждый квартал или группа кварталов имели свое неофициальное название, но прежних вражды и соперничества как в 40-50-х между ними уже не существовало, и такие фразы как «ты в наш двор не ходи» или «по нашей улице не проходи» мне пришлось услышать лишь пару-тройку раз, да и то гораздо позже. А пока я был маленьким, дальше нашего двора меня и не выпускали; а когда я подрос и мог гулять самостоятельно, то бдительная баба Лида сидела у окна и внимательно следила за тем, чтобы я никуда не убежал; а я периодически подбегал под окно и кричал: «Бабуля! Кинь мячик!» или «Вынеси велосипед!»; а она звала меня домой, высовываясь в форточку.
Воспоминание. Мне - лет пять, а Батюшка, только что вернувшийся из Африки, привез мне в подарок такую игру: три попугая сидят на жердочке, и их можно сбивать, стреляя из игрушечного пистолета короткой стрелкой с липучкой. Помню, вся семья собралась за большим столом в гостиной, Батюшка достал попугаев и поставил их на край стола (а напротив меня сидели Дед и Маша), и я уж зарядил пистолет, но тут Маша как бы в шутку сказала: «Ты только Деду в глаз не засвети!», все посмеялись, но Баба Ира вдруг спохватилась: «А вдруг и правда засветит? Иди-ка ты в другую комнату!» И меня вместе с попугаями переплавили в соседнюю комнату, где я и начал тренироваться в стрельбе. Тогда я еще не соображал, как правильно надо целиться, держал пистолет на уровне живота, согнув руку в локте, и никак не мог понять, почему стрела летит гораздо выше. Позднее я приноровился и стрелял без промаха, но попугаи мне постепенно наскучили, и со временем куда-то растерялись, и я с удовольствием стрелял куда попало: в стены, двери, кота Борьку и т.п. - естественно, когда никто не видел.
2
Октябрьский - город уникальный по своей планировке. Он и расположен весьма оригинально, на правом берегу речки Ик (небось, и не слыхивали о такой?), которая впадает в Каму, и по которой проходит граница между Башкирией и Татарией. То есть город-то башкирский, но татар в нем живет гораздо больше, как мне кажется. По крайней мере, в нашем классе татары составляли процентов 70-80, я это узнал совершенно случайно, когда мне в руки попал классный журнал. Для русского человека что татары, что башкиры - все едино, и имена и рожи у них совершенно одинаковые; а я никогда не интересовался, кто есть кто из моих друзей-приятелей. Да это и не важно было, в те времена все жили мирно и дружно, не было никаких разногласий на национальной почве, никакого землячества, никаких косых взглядов и намеков; и даже в драке ни один из соперников не позволили бы себе обозвать другого «татарской мордой» или «гребаным русским».
Еще одна особенность реки Ик - то, что она служит границей так называемых часовых поясов. То есть в Татарстане время московское, а в Башкирии - местное, два часа прибавляется. Из-за этой разницы мост через Ик - сооружение длиной едва ли 30 метров - в шутку называют «самым длинным мостом в Мире», ибо если входишь на него с татарской стороны, к примеру, в пять часов, перешел на ту сторону - уже семь! Два часа идешь, получается - вот какой мост! А на самом деле это было выгодно и удобно только для алкашей, которые после семи часов (если вы помните, водку тогда продавали до семи) имели возможность смотаться на ту сторону и приобрести желаемую влагу в ближайшем населенном пункте. Таких личностей называли «антисемитами», но существовала ли такая практика на самом деле, или это всего лишь хохма - я не знаю. Но то, что дорога в Татарии сразу за мостом становилась у́же и хуже - это факт, известный всем автомобилистам.
Если быть точным, то город моего детства нельзя назвать речным городом, живописно раскинувшемся на крутом зеленом берегу (как, к примеру, Ярославль), и сам Ик - речка мелкая и узкая; и до первых домов от моста нужно идти минут десять, мимо деревни (ее жителей называли «и́ковские»), мимо рощи и мимо небольшого, но чистого озера под названием Котлован, куда все ходили загорать и купаться. Тут и начинается город, сначала новый микрорайон с Дворцом пионеров, построенным в начале 60-х; потом квартал детсадов и яслей, расположенных по обе стороны длинного узкого парка (по-моему, он называется Парк Победы, но мы в нем никогда не гуляли). Парк упирается в задницу самого большого и монументального здания в городе - Горсовета, фасад которого выходит на главную городскую площадь, в центре которой зимой ставили огромную искусственную елку и строили ледяные крепости. Но центральным ядром Октябрьского все же считается не площадь, а проспект Ленина, начинающийся от площади и спланированный в виде широкого бульвара, завершаемого другой площадью поменьше. В начале проспекта, напротив Горсовета и лицом к нему стоит внушительный гранитный памятник дорогому Ильичу, естественно в кепке и с протянутой рукой. С левой стороны площади (если встать лицом к Ленину) здания стоят полукругом, в них расположены почта, телеграф, еще что-то, а дальше длинная улица идет на север, пересекая еще одну площадь, на которой стоит спортивный центр с бассейном (за которым, в свою очередь, начинается Центральный Парк с качелями-каруселями и чертовым колесом), выходя к заводам и фабрикам, которые почти вплотную примыкают к предгорьям южного Урала. И где-то в этом районе находится стадион, но т.к. на нем я был всего один раз и очень давно, то точнее его расположение указать не могу.
Справа от площади разбит небольшой сквер, ведущий к еще одному солидному сооружению с колоннами в стиле сталинского ампира - так называемому Дому Техники. Почему он так называется, я не знаю до сих пор, но его ядро составлял концертный зал (помнится, я был там всего на одном концерте местной самодеятельности, хотя вокруг здания ходил миллион раз). А за Домом начинается еще один парк, наш любимый, который мы почему-то называли просто «Поляной» и ходили в него с удовольствием. Угловые дома по обеим сторонам площади завершаются красивыми башенками, а в том, что ближе к Дому Техники, расположен самый крупный городской ресторан «Девон», размером с небольшую московскую забегаловку.
На проспекте стоят самые высокие пятиэтажки, длиной чуть ли не с квартал, примерно посередине его пересекает ул. Лермонтова, южная часть которой выходит к главному входу на Поляну, а северная упирается в рыночные ворота; вторая небольшая площадь образуется на перекрестке с ул. Губкина, свернув по которой налево, приходишь к Автовокзалу. На площади угловые дома не полукруглые, но украшены такими же башенками, в них находятся ателье мод, хозяйственный и большой спортивный магазины; а дальше проспект становится обычной улицей, но не утрачивает своего центрального значения, ибо следующая пересекающая его улица спланирована в виде большого полукруга, дуги которого начинается от ул. Губкина (одна от Автовокзала, другая - от ворот моего детсада); а еще через квартал его дублирует второй, еще более широкий полукруг, хвосты которого выходят уже на окраины города. И этот перекресток образует еще одну площадь, на которой расположен ЗАГС.
Далее по проспекту этажность домов уменьшается, только по левую сторону в начале 70-х выстроили новый микрорайон №50 из нескольких девятиэтажек, а направо и наискосок улица ведет к 25-му микрорайону, тоже более современному. Ну а если продолжать идти по проспекту Ленина, то через 2 или 3 квартала с левой стороны и будет стоять знаменитый Нефтяной техникум. И это уже считалось западной окраиной города, дальше расположен только комплекс больницы с санэпидемстанцией, а за ним - поворот направо к кладбищу. Это казалось так далеко - на автобусе надо было ехать, что ты! Кстати, на автобусе я не ездил никогда и поэтому не могу точно вспомнить, сколько маршрутов мог тогда позволить себе наш городской бюджет: определенно был один, ходящий по проспекту от центральной площади до кладбища (по-моему, и сам автобус-то был «одна штука», ибо ездил он с интервалом не меньше часа), но возможность наличия еще одного, доезжающего по Губкина до Вахтовой, я не исключаю. Сам же Автовокзал вполне оправдывал свое назначение: довольно много маршрутов возили людей в окрестные деревни, поселки и на заводы, включая такие важные «центры» как Туймазы и Уруссу, где находились железнодорожные станции. И конечно же, более комфортабельные «Икарусы» регулярно отправлялись в столицу автономии Уфу (200 км. - 4 часа езды, не хухры-мухры) и в Аэропорт, расположенный, как ни странно, совсем недалеко от города, так что летать из Москвы на самолете было гораздо быстрее и удобнее, чем на поезде - и не намного дороже по тем временам (самолет-то АН-24, «этажерка»).
Кстати, в Уфе проживали две родные сестры Деда, тетя Лида и тетя Вера (для простоты их все называли Тетушками), и один или пару раз я у них бывал (почему-то очень яркое воспоминание: мы сидим на кухне и наворачиваем обалденно вкусные малюсенькие сосисочки - больше таких я не пробовал нигде), но ездили мы туда скорее всего на батюшкиной машине, ибо путешествие на автобусе я бы запомнил. А на самолете летать приходилось, но об этом позже.
Сразу за Поляной, на противоположной от центрального входа стороне (а значит, в черте города), расположен так называемый Зеленый поселок с обычной одноэтажной дере-вянной застройкой; такие же деревянные дома́ стоя́т по улице, идущей от ворот моего дет-ского сада к 18-му микрорайону, застроенному «хрущевками»; далее опять поселок - и дорога упирается в ворота колхозного Сада. Этот Сад представляет собой обширную территорию, разбитую на участки по шесть соток, но никаких дач или домиков на них строить не разрешалось. Только огород. Но небольшая будка для инвентаря и мелких хозяйственных нужд, конечно, имела место быть. Кстати, на нашем участке, как впрочем и на других, вызревали отличные сладкие помидоры без всяких там парников (что значит - континентальный климат!), но меня в то время мало волновали грядки с овощами (хотя всю зиму мы ели свою картошку с квашеной капустой), потому что я с удовольствием играл в «саранчу», с завидным аппетитом наворачивая клубнику, малину, вишню и многочисленные сорта смородины. Но самое ценное наше приобретение - это гигантская развесистая «ранетка», растущая напротив будки в центре участка. Яблочки на ней вырастали небольшие, продолговатой формы (как сливы) и темно-красного цвета - но такие вкусные, что ум отъешь! Терпкие, кисло-сладкие, сочные, с неповторимым ароматом - я просто балдел! И каждый год их было так много, что, бывало, смотришь на яблоню и не поймешь - красная она или зеленая, чего на ней больше: яблок или листьев. Я уплетал эти ранетки за обе щеки, а Дед чего только из них не делал: и варенье, и сок, и домашнее вино - и все равно казалось, что конца им не будет. К концу лета я их уже не ел, а просто заталкивал в рот целиком, жевал, пил сок, а потом выплевывал мякоть с косточками. Ох, и вкуснотища была! И что примечательно: таких яблочек я не видел больше нигде, ни в садах, ни на рынках, и до сих пор я жалею, что несколько лет назад нашу уникальную «ранетку» спилили - то ли она засохла, то ли просто отжила свой век. Кроме нее на нашем огороде росла пара яблонь с обычными яблоками (я их и не ел почти) да еще одна белая «ранетка», почти такая же вкусная, но плодоносила она очень мало и редко (к тому же и сама яблонька была с гулькин нос); и только один раз за много лет все получилось наоборот: на красной яблоне плодов почти не уродилось, а белая вдруг выдала по полной программе - и уж тогда я наелся от пуза.
3
Наш дом стои́т в самом центре проспекта Ленина, с правой стороны, если идти от памятника. Как я уже упоминал, он представляет собой длинную кирпичную пятиэтажку, метра на три от земли облицованную рустом, но есть в нем одна особенность: посередине в него встроен кинотеатр «Фонтан». Именно встроен, а не пристроен, он занимает три первых этажа, огромное фойе и два зала по бокам тянутся поперек здания и выносятся в наш двор в виде двадцатиметровой полукруглой пристройки. Вернее, стены плоские, а торец полукруглый. А так как в этих стенах есть только полуподвальные окна из художественной мастерской да пара окон под крышей из кинобудки, то «свою» стену мы использовали как могли: то пинали в нее мячик, то ходили по узкому карнизу, тянущемуся по всему периметру на полутораметровой высоте, а то швыряли шурупом с навинченной гайкой, начиненной серой от спичек – при удачном попадании эта «бомба» оглушительно взрывалась, а гайка с шурупами со свистом разлетались в разные стороны. А Батюшка с удовольствием ставил в углу свою машину, когда приезжал домой. Вход в «Фонтан», естественно, со стороны бульвара. И всех жителей нашего дома (и меня в том числе) называли «фонтановскими». Вот мне была лафа: вышел из подъезда, обошел дом – и в кино! Ну, ближе просто некуда. И билет стоил 20 копеек. Правда, на Губкина (по дороге к Вахтовой) находится детский к/т «Пионер», где билеты стоили 10 копеек, но и крутили там только мультики или детские фильмы. Я и туда ходил, но в самом раннем детстве, еще вместе с бабой Лидой. И еще «восьмое чудо света»: в фойе «Фонтана» стоял огромный телевизор с диагональю – боюсь соврать – ну, метра два (правда, черно-белый), крутили по нему всякие «Новости дня» и т. п. Такого я больше не видел нигде. Кстати, напротив входа в к/т, в середине сквера находится настоящий фонтан, и в летнюю жару детишки в нем с удовольствием плескались.
На пересечении Проспекта и первого уличного полукруга стоит массивный ДК Стро-ителей с киноконцертным залом, но туда мы почти не ходили – что ты, далеко! Еще один кинотеатр «Комсомольский» расположен с левой стороны забора, окружающего Поляну, недалеко от входа, и туда мы иногда захаживали; а в ДК Нефтяников, стоящим аж за рынком и даже ближе к комплексу гаражей (а за ним уже начинаются предгорья) я не ходил никогда. Хотя в гараж ходил с удовольствием.
Воспоминание. Мне – лет семь, я сижу в комнате, вдруг входит Антон и с хитрым видом манит меня пальцем. Я иду за ним, мы выходим на улицу, он таинственно молчит, но я соображаю, что мы идем в гараж. А надо сказать, что Батюшка в это время находился в Москве, а машину оставлял в Октябрьском, но Антону ездить не разрешал, поскольку прав у него не было, хотя водить он умел кое-как.1 Но Антон – не пай-мальчик, нашел ключи от машины и гаража – и решил прокатиться, и меня прихватить. Ну, мы сели и поехали куда-то в горы, подальше от ментов. Петляли там, петляли, Антоша разогнался на пустой дороге – да и чуть не скувырнулся в пропасть, его развернуло – еле успел ручником тормознуть! Самое интересное, что никакого страха я в тот миг не испытал, и только гораздо позже до меня дошло, что мы могли элементарно разбиться – и не читал бы тогда ты, мой читатель, эти воспоминания о Золотом Детстве, ибо все детство на этом бы и закончилось. Позже, когда мы с Батюшкой переехали в Москву, он свой старенький «Москвич» оставил Антону в полное распоряжение, и тот рассекал на нем еще много-много лет.
1. Антонюка лично я посадил за руль своей машины и научил ездить на ней.
Двор наш тоже в своем роде уникален. Сама площадка с беседкой, песочницей, бревном, столбами для бельевых веревок и т.п. с одной стороны ограничивается стеной «Фонтана», с другой – П-образным угловым домом, а с третьей к ней примыкает школьный двор, со-стоящий из огромного футбольного поля. А школа № 2 стоит в глубине, фасадом выходя на улицу, идущую мимо ворот «Поляны» к центральной площади и ресторану «Девон». В эту школу ходили и Антон и Маша после восьмого класса, а до этого они посещали школу № 15 – восьмилетку. Я до сих помню, как Тошка бегал по утрам в лютый мороз без шапки и без пальто, в одном пиджаке через двор напрямик – так это было близко. Зимой на поле ставили хоккейную коробку, заливали водой, и мы катались по льду еще на старинных коньках, нацепленных на валенки. Но почему-то никто никогда не играл на этом поле ни в футбол ни в хоккей. Школьный двор был отгорожен железобетонным забором, который потихоньку ломался, и к 80-м годам от него не осталось ничего. А баскетбольные щиты стоят до сих пор, ничего им не делается. Соседний двор (с другой стороны «Фонтана») абсолютно симметричен нашему, в угловом доме находится аптека, а торцом к нему стоит дом, в котором позже жили переехавшие из Уфы Тетушки. Тоже близко. Пройдя между этими двумя домами на ул. Губкина и перейдя ее, можно попасть во двор, граничащий с моим детским садом – таким путем я в него и ходил. В этом же доме расположен знаменитый магазин под названием «Мясо–молоко», но все его называли просто «Молочный», потому что мяса там не было никогда. Как сейчас помню: заходишь, справа – молочный отдел, где есть все: молоко (всегда разливное по 24 копейки за литр), сметана, творог, сыр, масло, маргарин и т.п., а слева, где должны быть мясо и рыба – пустой прилавок без продавца. Все равно продавать-то нечего! Так что мясо и птицу можно было купить только на рынке, но тогда это дорого стоило. Зато молоко мы покупали через день по три литра (в бидончик!), и с шести лет мне была доверена эта почетная обязанность. А основной продуктовый магазин «Урал» находится на Проспекте почти напротив кинотеатра, а хлебный – на Лермонтова около входа на рынок. А если в нем не было хлеба, приходилось топать на Чапаева аж за Горсовет.
Ну, что ж, приблизительное представление о нашем городке вы получили, теперь пришло время рассказать о моей дворовой компании. Следует с удовлетворением отметить, что мы действительно кучковались в нашем дворе, а по соседнему только проходили: в магазин, детсад, школу, на огород и т. д.
Во дворы на другой стороне проспекта мы даже и не совались, а уж зайти на территорию «зеленовских» или «иковских» было равносильно самоубийству.
Хотя, как я уже упоминал, особой территориальной вражды у нас не существовало. Зато активно процветало попрошайничество, или уж не знаю, как это называлось. Но стоило лишь выйти на улицу, как обязательно подваливала компания и начинала «стрелять» мелочь. То ли денег на мороженое не хватало, то ли в этом был какой-то особый понт – не знаю. Но лично я, со своим детским щекастым лицом, маленьким ростом и толстеньким тельцем, постоянно становился объектом подобных нападок. Денег я, конечно, никогда не давал, рискуя нарваться на затрещину – но это было дело принципа, тем более что сам я не «стрелял».
Жил я в первом подъезде на третьем этаже, а на первом в первой квартире жил мой лучший друг и одногодок Колька Костенко. На три года был младше его брат Сережка, но он всегда тусовался с нами, тот еще хулиган. И я, когда шел гулять, обязательно заходил за ними, зная, что они дома – ведь если бы они вышли раньше, то обязательно не поленились бы подняться за мной – так уж у нас было принято. Также вместе с нами проводили время Ильдус, Димон и Сырчик, за которыми специально мы не заходили. Хотя из моего дошкольного периода я отчетливо помню только Кольку с Сережкой, остальные проявились гораздо позже. Кроме них, у меня появились как бы «отдельные друзья детства», т.е. они общались со мной, а между собой – нет, хоть и знали друг друга. Первый – Рустик Мухаммедшин, который жил на четвертом этаже и ходил со мной в одну садовскую группу. Позднее он переехал в дом, где находится «Молочный», и он был первый, к кому я ходил не с целью вытащить на улицу, а просто в гости – посидеть, погутарить. Вторым, принимающим меня как гостя, был Серега Герасимов, живший в соседнем дворе. Его матушка дружила с бабой Ирой, ну и мы познакомились и подружились. Но вместе мы почти никогда не гуляли. Третий – Борис Ширяев, тоже одногруппник, а позднее одноклассник. К слову сказать, и Колька с Сережкой, и Рустик, и Серега учились во второй школе, а я – в пятнадцатой. Видимо, это стало семейной традицией: отдавать детей в 15-ю, ибо директор школы жил в соседнем доме и был хорошим другом всей нашей семьи, да и со всеми учителями баба Ира была знакома. Итак, в саду была своя компания, в школе – другая, а во дворе – третья. Все свободное время мы проводили во дворе, играли в обычные детские игры, зимой с бабой Ирой мы ходили «на поляну» кататься на лыжах, но подробностей я не помню, да, собственно, тот период моей жизни еще не считается тем Золотым Детством, о котором я собираюсь рассказать в своей правдивой повести.
Воспоминание. Батюшка, каждое лето приезжавший из Мали в отпуск, рассказывал много интересного о своей тамошней жизни, но мне больше всего запал в душу рассказ об обезьянке Люлю́, жившей у них на вилле. И так мне захотелось эту обезьянку, так я упрашивал Батюшку привезти ее с собой! Он и пообещал, чтоб я отвязался. И вот я, захлебываясь от восторга, прожужжал всем уши в детском саду о том, что скоро вернутся мои родители и привезут живую обезьяну. И все мне завидовали черной завистью, а я ходил и гордился. И вот предки возвратились – и, конечно же, никого не привезли. Батюшка объяснил это тем, что в нашем климате Люлю просто не выживет. Моему горю не было предела! Однако я быстро утешился после того, как Батюшка решил придти к нам в сад и показать любительский фильм об Африке, который он снял на кинокамеру – и у меня опять появился повод задрать нос перед одногруппниками. Но без приколов не обошлось. Как сейчас помню тот день, я всем раззвонил, что вечером придет Батюшка с проектором и пленкой, а днем меня потянуло на подвиги – возбудился, видимо. К фасаду нашего детсада примыкал довольно высокий стилобат с площадкой, обнесенной перилами, и в эти перила в углу была вмурована труба для стока дождевой воды. И вот мне что-то стукнуло в голову, я забрался на площадку – и решил пописать в трубу! За коим занятием меня и засекла воспиталка – а тут как раз Батюшка идет! Вот это был кадр! Понятное дело, меня наказали, и в то время, когда весь детсад смотрел кино, я стоял в углу. Ну и домашний нагоняй от Батюшки мне был обеспечен. Вот такая фенька приключилась.
3-бис
Как я уже упоминал, мне было пять лет, когда мои родители вернулись домой – и сразу же подали документы на развод, ибо жить с таким человеком как мой Батюшка – пытка та еще; я в полной мере испытал это на своей собственной шкуре, но об этом позже. Не буду вдаваться в подробности, я все это помню крайне смутно: нервотрепки, слезы, ссоры, бесконечные уговоры со стороны Матушки, увещевания со стороны бабушек, жесткие выпады Батюшки – все это тянулось бесконечно; Матушка успела выйти замуж, Батюшка поступил в аспирантуру и писал диссертацию, живя то в Москве, то в Геленджике, периодически наезжая в Октябрьский; я уже пошел в первый класс, когда наконец суд вынес постановление в пользу Матушки. Но… закон требовал для галочки спросить мне-ние ребенка, т.е. мое. И вот в один отнюдь не прекрасный день в нашей квартире собра-лись все: Матушка с мужем, Батюшка, Баба Ира и Баба Лида, моя учительница и пред-ставители суда. И меня спросили: «С кем ты хочешь жить?». А что я мог ответить? Я ведь своих родителей толком и не знал, семь лет прожил с бабушками, привык к ним, к своим друзьям, своему двору, и никуда уезжать мне не хотелось – и естественно, что я с трудом выдавил из себя: «Хочу жить с Бабой Ирой». А значит – не с Матушкой, и ушла она в слезах несолоно хлебавши. И хоть мне ее было очень жалко, и у нее в гостях я чувствовал себя очень хорошо – пересилить себя я не смог. И это была моя фатальная ошибка, как вы поймете позднее.1
1. Не 5, а 6 лет, у него действительно в голове всё перемешалось, он перепутал все события и даты, не знает даже, что его матушка после развода сразу вышла замуж за моего друга в Москве и целый год у неё продолжались московские гастроли, я же в то время жил свободной жизнью в Геленджике перед поступлением в аспирантуру, практически прилетая к родителям и сыну каждый месяц на неделю по маршруту Краснодар -Уфа, а Саня Громов подавал мне в Уфе к трапу мой автомобиль, и мы катили в Октябрьский. Через год мамаша после второго развода явилась из Москвы в Октябрьский в моё отсутствие и дальше началось то, о чём я даже не хочу говорить – нельзя ребёнку знать такое о своей матери.
А теперь я хочу рассказать о человеке, сыгравшем в моей судьбе роль не меньшую, чем бабушки и Батюшка. Как вы уже догадались, речь пойдет о новом матушкином муже, которого звали Миша, но я его всегда называл Главным, потому что он действительно был главным во всем, и мы с Матушкой всегда говорили: Как Главный скажет, так и будет. Человеком он был замечательным, полная противоположность Батюшке, живущий по принципу «Все отдал – богаче стал», отлично общался и ладил с детьми, постоянно шутил и разыгрывал кого-нибудь и никогда никому не навязывал свою волю. Родился он в Минске, там же окончил школу и физкультурный институт, был мастером спорта по плаванию и «надеждой Белоруссии» в этом виде спорта; но после армии (а служил он в десанте) у него появилась мечта-идея: объехать всю страну от Минска до Сахалина. И он двинулся на восток, добрался до Октябрьского (его пригласил туда его армейский друг Борташевич) – да там и зацепился. Еще бы: его сразу взяли тренером юношеской сборной, нападающим в местную ватерпольную команду и выделили двухкомнатную квартиру, правда, на окраине, почти возле Котлована.
Самое смешное, что Батюшка сразу же познакомился с Мишей и почти подружился (Батюшка вообще знал всех и вся, постоянно плавал в Бассейне, а главный акробат города дядя Саша Громов был его лучшим приятелем), и именно он, судя по его рассказам, помог выбить эту квартиру, потому что главная архитекторша Октябрьского была, естественно, с ним в прекрасных отношениях.1
1. Не почти, а крепко подружились. Львёнок не жил с отчимом, как я, а лишь ходил и ездил в гости, а это совсем другое дело, хотя Михаил хороший мужик и дружили мы с ним целый год, пока она не появилась из Москвы и Миша потерял голову. Главн. Арх. города Инесса была тогда моей гёрлфренд.
Возможно, впоследствии Главный двинулся бы дальше, но… встретил Матушку, и не успел я оглянуться, как они поженились – и именно в ту квартиру я ходил к ним в гости на Уикенд. Кстати, Миша был младше Матушки на шесть лет, но разница в возрасте им нисколько не мешала, а еще он хорошо пел под гитару, и в будущем он стал моим первым музыкально-вокальным учителем. И плавать он меня научил, хотя первые уроки мне преподал Батюшка.
Воспоминание. Мы вместе с Матушкой пришли в Бассейн смотреть матч между местной и приезжей командами, и сидим не на трибуне, а как «свои люди» внизу, у самого бортика, на скамеечке. Ватерполисты, как положено, выстроились в линию у ворот, справа от нас Миша – в самом центре, судья свистит и бросает мяч в воду, пловцы срываются с места и плывут что есть силы – но Главный всегда на какую-то долю секунды опережает соперников, первый забирает мяч и отдает пас своим. И никто никогда не мог его опередить. И вот в очередной раз он забирает мяч – и сразу бросает его в ворота через полбассейна! И забивает гол – растерявшийся вратарь даже рот не успел открыть! Вот это был финт! Я так восхитился, что заорал и забил в ладоши, подпрыгнул на скамейке и со всего размаху саданулся затылком о кафельную плитку, покрывавшую стену. Ох, и больно же было, слезы навернулись на глаза – но я сжал зубы и терпел, а игра продолжалась, и наши как всегда выигрывали.
Конечно, были у Главного и свои недостатки. Например, он с трудом сходился с незнакомыми людьми, а уж если кто нравился – то сразу и на всю жизнь. Поэтому и друзей у него было немного, да и те почти все со временем подрастерялись. На работе он ни с кем близких отношений не поддерживал, и сколько общительная Матушка не приводила в гости своих подруг и не таскала его к ним на Дни Рождения – так они и остались «за бортом». И если кто-то из бывших знакомых звонил, то Матушка брала трубку, а Миша заявлял: «Я таких не знаю!» и сам никогда не звонил. Еще он пер-одически обижался на Матушку из-за всяких пустяков (как она считала), и при этом замыкался в себе на три-четыре дня, а иногда и на неделю, приходил с работы, ложился на диван, открывал книгу – и молчал. Просто молчал, не говорил ни слова, а Матушка суетилась вокруг него, хлопотала, подносила еду и т.д. Меня нет – так он сам это называл. Если в этот момент я к ним приезжал, то его поведение не менялось (хоть я, понятное дело, ничем не мог его обидеть), но если приходили гости – с ними он вел себя как обычно. И это, конечно, были весьма неприятные эпизоды. А в остальное время общаться с Мишей было одно удовольствие, и я в нем просто души не чаял. Он постоянно меня разыгрывал, шутил, придумывал разные игры; мы с ним рисовали, загадывали друг другу ребусы и писа́ли стихи (как вам, к примеру, такие опусы: «Наш прославленный ковбой дрожит от щели за шкафой» или «А у Миши за щекой таракан нашел покой» или «Миша лопал колбасу, ковыряяся в носу»?), иногда я ездил с ним на рыбалку (он был заядлым рыболовом), в бассейн я приходил (в Октябрьском) и приезжал (позже, в Питере) почти каждый день – короче, веселились как могли.
А что же твой Батюшка, спросите вы, был, наверное, страшным монстром? Да нет, конечно, в любой компании он был лидером, своим в доску, балагурил и пел песни под гитару; легко шел на контакт, заводил новые (в основном, нужные) знакомства, упорно добивался поставленной цели; умел охмурить, повлиять, пустить пыль в глаза, доказать свою правоту (а он всегда считал себя правым) – но это только на людях, а в семье его подлинная натура периодически вылезала наружу.1
1. Оказывается, он меня совсем не знает. Вовсе я не считаю, что всегда прав и свою неправоту признаю легко. Моя «подлинная натура» всегда и везде была одинакова – и в семье, и на людях, за что приходилось всю жизнь расплачиваться. Врагов было много, но друзей – на порядок больше. Нужных знакомств никогда не заводил, не знаю откуда Лев-мл. это взял, он ведь уже во взрослом состоянии был свидетелем того, какой бурлящий поток друзей постоянно был у нас в доме, не только московских, но и иногородних. Среди них никогда не было никаких «нужных» людей, только единомышленники. Впрочем, он имеет полное право на собственную интерпретацию.
Воспоминание Матушки. Мне было, наверное, лет 10-12, когда она рассказала мне эту историю. Как вы помните, поженившись, они продолжали учиться в МГУ и жили там же, и есть ходили в так называемую Студенческую столовую, что расположена на первом этаже в зоне Б (где они обитали). А напротив расположена еще одна небольшая столовая, которую все называли «закусочной», ибо первых блюд в ней не подавали, а на второе предлагалось «фирменное блюдо» - пельмени (со сметаной или с маслом по цене 34 и 31 коп. соответственно). А поскольку в Студенческой днем всегда выстраивались огромные очереди, то мои предки как-то зашли в Закусочную, взяли пельмени, то-се, а Батюшка, как язвенник, прихватил полстакана сметаны (была такая фишка, если вы помните). Сели они за столик, и Матушка, простая душа, взяла стакан со сметаной, да и плеснула немного в тарелку с пельменями (в те времена в пельмени сметану добавляли одну чайную ложечку) – ну чтобы вкуснее было. Пустяки, как говорится, дело житейское. Но надо было видеть реакцию Батюшки. Он весь окаменел, позеленел, почернел, покраснел, побелел – и не слова ни говоря, взял стакан и вылил остатки сметаны Матушке в тарелку! После чего встал и ушел. Немая сцена, как у Гоголя. Вместе с ними за столиком сидела какая-то студентка, немного придя в себя, она сказала Матушке: Девушка, ради бога, только не выходите за него замуж! На что маманя обреченно ответила: Да я уже вышла.
Второе воспоминание Матушки. Эту историю ей поведала Баба Ира, с которой она и после развода продолжала общаться. Случился какой-то праздник, гости и вся семья собрались за столом, ну, сидят, едят, то-се – вдруг телефонный звонок. Баба Ира подходит к трубе, говорит, и по ее разговору понятно, что звонит какая-то ее подруга из другого города, и что завтра она приезжает и просит встретить на ж/д вокзале в Туймазах. На что бабушка отвечает, что это само собой, Батюшка подъедет и встретит, нет проблем. Кладет трубку и возвращается за стол. Ну и начинает говорить, что завтра – короче, пересказывает разговор – но тут мой папаня каменеет и металлическим голосом заявляет, что он «не такси» и никого встречать даже и не подумает. Народ немного прибалдел, повисла немая пауза, и тут в тишине раздается спокойный голос Бабы Иры: И вот поэтому, товарищи, от него ушла жена… Батюшка вновь позеленел, покраснел и побелел, молча встал, отшвырнув стул, и ушел, хлопнув дверью.2
2. Событий, изложенных на этой странице в воспоминаниях мамы и львиной мамаши, я не помню, сами факты вполне могли быть, но интерпретация фактов очень предвзятая, каждый видит события со своей колокольни. Кстати, она от меня не ушла, это я её отпустил, а потом, когда она через 2 недели запросилась обратно, как я и предсказал, то я её не принял, как и пообещал перед расставанием. Удивительно, что всё, о чём я её предупреждал в критические моменты нашей, а потом и её отдельной жизни, всегда, подчёркиваю, всегда сбывалось. Сам я, конечно, далеко не подарок, но моя бабушка Лида (я называл её «домашний Шерлок Холмс»), увидя нас впервые после свадьбы (приехали на медовый месяц), через неделю мне сказала: «Вряд ли у вас сладится, так как она любит себя больше, чем тебя, а ты любишь её больше, чем себя». Откуда она знала, что я понял уже через неделю после свадьбы – нам не жить вместе.
Кстати, насчет частного извоза у него всегда была принципиальная позиция, хотя после Африки он всю жизнь ездит на машине. Я сам был свидетелем того, как какой-то мужи-чонка просто умолял его подбросить на вокзал (это было в Москве, он опаздывал на поезд, а мы остановились в центре), но Батюшка металлическим голосом повторял как попугай: Я не такси, я не такси. Так и не взял. А чего бы, спрашивается, не помочь человеку, если по пути? Да и лишняя «трешка» не помешала бы. Нет – принцип. Однако, во времена гайдаровских реформ, когда деньги начали таять в воздухе, принципами пришлось поступиться: некоторое время он катался во Внуково, встречая и провожая людей. Вот такая фишка.1
1. Принципами я не поступился, по-прежнему никогда никого не подвозил, но жизнь стала весьма трудной, нужно было где-то подрабатывать, университетской зарплаты катастрофически не хватало, поэтому нанялся в фирму, которая снабжала транспортом иностранцев, усыновлявших российских детей-инвалидов; маршрут: аэропорт – центр – аэропорт, платили долларами, так что моя семья не голодала, в том числе и Лев-младший. Работа была трудная, приходилось ездить и к ночным рейсам, но дело было благородное, потому что наше правительство разрешило усыновлять иностранцам только детей-инвалидов, которых наши граждане никогда не брали в семью из детских домов.
4
Ладно, о своих родителях, родственниках и друзьях я вкратце рассказал, можно возвращаться непосредственно к теме. А о чем я пишу? Правильно: о Розовом Детстве. Итак, в 67-м году я пошел в первый класс в 15-ю школу, а все мои друзья – во 2-ю. И только детсадовский друган Борис Ширяев попал в мой класс, но я как-то особо с ним не общался, как впрочем и с другими одноклассниками. Ибо все свободное время я проводил с нашей дворовой компанией. Хотя, повторюсь, кроме Кольки с Сережкой, из того периода я помню только Рустика да Колю Вершинина со второго этажа. Я думаю, наши игры не отличались оригинальностью: мы играли в мини-футбол в беседке, гоняли на великах, прыгали по каркасам баскетбольных щитов, частенько ходили на Поляну, на Котлован, в кино на все фильмы подряд и т.д. и т.п. Пару раз я бил стекла в своем и соседнем доме, за что был нещадно порот; один раз разбил Кольке бровь камнем (опять попало), один раз меня цапнула собака – короче, воспоминания смутные и не занимающие центрального места в моем повествовании. Батюшка в это время писал диссертацию, живя то в Москве, то в Геленджике,2 временами наезжая к нам, Матушка жила с Мишей в его квартире, куда я ходил каждый Уикенд – все шло своим чередом.
2. В Геленджике я уже не жил, а наезжал в гости к друзьям, потому что осенью 1967-го поступил в очную аспирантуру своего физического факультета и жил опять в общежитии Главного Здания МГУ.
Летом 68-го Батюшка отколол такую феньку: посадил в старый Москвич Бабу Иру, Антона, Машу и меня – и повез нас в Геленджик! Первую ночь провели в Казани у батюшкиного друга Ломоносова, вторую – в Москве (полагаю, что у тетки Натальи), а потом уже почти сутки пилили до места. А место Батюшка нарыл – обалдеешь. В те времена весь Геленджик располагался на Тонком Мысу, а на Толстом1 находилась закрытая взлетная полоса и… больше ничего! Кроме дома батюшкиных друзей, в котором мы жили. Ну, прямо хуторок в степи! И больше никакого жилья и ни одного человека вокруг. До моря – 10 минут пешком. Правда, и берег там не подарок: скалы, острые камни и водоросли, пока в воду зайдешь – купаться расхочется. Зато никаких туристов и дикарей – красота! Так что лето я пробалдел. На обратном пути мы заезжали в Евпаторию и в Ростов-на-Дону,2 но это я уже смутно помню.
Прошел год. И снова мы совершили такое же путешествие, только в меньшем составе. Накупались, едем назад, останавливаемся а Москве, Баба Ира уезжает на поезде домой,3 а мы поселяемся в Университете в батюшкиной комнате. Проходит день, два, август кончается, и тут я, наконец, спрашиваю: А когда же мы домой поедем? А Батюшка мне отвечает: А мы никуда не поедем, теперь ты будешь жить здесь, со мной. Вот это был удар!!! И это вполне в стиле Батюшки: ничего не сказал, не предупредил, не обсудил, все сам решил – и поставил перед фактом. И попробуй возразить! А что тут возразишь? То, что моя безоблачная жизнь, мои друзья и мои интересы остались там, в Октябрьском; что эта гнусная пыльная Москва меня нисколько не интересует и на фиг не нужна? Так это он и сам прекрасно знал. И знал также, что я и слова не скажу, ибо с самого раннего детства он действовал на меня как удав на кролика. Что ж, такой характер и такое воспитание.
Ведь позже он сам не раз с удовольствием рассказывал в компаниях, как приехал в отпуск из Мали и обнаружил, что я в свои 2 с чем-то года не желаю ходить, а только быстро ползаю – и тогда он озверел и, как он выразился, «пинками» за неделю научил меня ходить. А лет в 5 он точно так же пинками посадил меня на двухколесный велосипед – это я уже сам помню. Видимо, те и многие другие пинки и затрещины глубоко засели в моем подсознании.
1. Наоборот: город на Толстом (восточном), а аэропорт на Тонком (западном), но это не суть важно.
2. Переправившись на пароме с Кавказа в Крым, мы провели неделю на пляже Коктебеля, затем три дня на территории заповедника Кара-Даг в Крымском Приморье, а потом двинули в Днепропетровск к Раисе (сестре Колечки Бойкова), с сыном которой Лёхой Лев-младший очень сдружился во время каникул в Геленджике.
3. В следующем году мы ездили без мамы втроём: он, я и липецкая кузина Алёна, она тогда заканчивала школу. Сначала поехали в Гагру в наш университетский спортивный лагерь «Джемете», но мне там не понравилось и мы вернулись в Геленджик, опять поселившись в доме родителей моего друга Колечки Бойкова. На обратном пути сначала заехали снова в Днепропетровск к Раисе, там у неё на химфаке Университета починили аккумулятор (мы замучились толкать автомобиль, чтобы заводить его), затем завезли Алёнку в Липецк и вернулись в Москву. Вот тогда я и объявил ему, что он остаётся со мной в общежитии МГУ.
Одного не могу понять до сих пор: почему Батюшка забрал меня именно после второго класса, когда еще сам не обустроился в Москве, а не через год, через два, через пять?1 И ведь что примечательно: Матушка позже мне не раз рассказывала, что в течение му-торного бракоразводного процесса, он постоянно ей твердил: Да забирай ты его, он мне абсолютно не нужен.2 Однако после решения суда он что-то не предлагал мне переехать к Матушке и Мише. И Баба Ира, которая в какой-то момент в его отсутствие дала слабину и поклялась Матушке, что отдаст меня ей после смерти Бабы Лиды, так и не отдала, просто из квартиры не выпустила – и все.3
1. Он не знал, что в конце того лета она собиралась тайно увезти его в Питер насовсем, поскольку уже договорилась об обмене квартиры на комнату в Питере с какими-то татарами – пенсионерами, решившими остаток жизни провести на родине. И уж совсем он забыл (к счастью для него) как она предприняла первую попытку увезти его в Уфу тоже по обмену жилья: это было в марте 1968-го, ещё не было никаких судов. Меня срочно вызвала бабушка Лида, которой об этих планах доложили доброжелатели. Я прилетел из Москвы и у нас единственный раз состоялось свидание втроём бывшей семьёй (она, я и Лев-мл.) с тех пор как я выставил её из родительского дома летом 1967-го, она тогда улетела отдыхать в Ялту, куда за ней рванул влюблённый Михаил, и вернулась оттуда уже в его квартиру. В первый и последний раз я при ней спросил Львёнка где он хочет жить – в нашей семье или с ней, объяснив ему, что она хочет увезти его насовсем. Он ответил, что в таком случае останется здесь, она ушла в слезах. На лестнице я предупредил её: «Не подавай в суд – опозоришься». Она подала в суд на следующий день. Всё получилось так, как я ей предсказывал. Но она не отступилась и предприняла вторую попытку, опять тайком. У меня не было выбора.
2. Не бракоразводного (она ведь уже была в третьем браке), а иска по отобранию ребёнка. И она ему жестоко наврала: я НИКОГДА ни разу ей такого не говорил, потому что тогда был убеждён – ему там с ней будет хуже, чем с нами (возможно, я ошибался, но уж очень было много красноречивых фактов). А врала она в это время всем напропалую без зазрения совести.
3. Мама к тому времени поняла, с кем она имеет дело, хотя её всю оставшуюся жизнь мучила совесть, что ребёнок не живёт с родной матерью.
Вот так я оказался в ненавистной Москве, и начался совсем другой период моего Детства, далеко не розовый. Жили мы так.
Для тех, кто никогда не бывал в здании на Воробьевых горах, хочу пояснить его устройство. Оно состоит из нескольких зон: в центре зона А, где расположены аудитории, кафедры, ректораты, библиотеки, «профессорская» столовая, холлы, лифты, лестницы, зоологический музей с 25 по 30-й этаж (выше – уже шпиль, куда доступ закрыт) и т.п.; а по бокам – зоны Б, В, Г, Д, Ж, З , Е и К, которые, собственно, и являются общагой. Четыре основные зоны представляют собой два длиннющих коридора в виде буквы Т, по бокам которых расположены блоки. Каждый блок имеет две комнаты с общей прихожей, душем и гардеробом. В конце коридоров кухни и выход на лестницу, на стыке – холл с лифтами, место вахтерши и небольшой зал высотой в два этажа, в котором стоит телеящик, несколько рядов кресел и пианино. Что ценно: на стойке у вахтерши стоял телефон, по которому не только ты, но и тебе могли позвонить: достаточно было набрать номер, сказать номер блока и количество звонков – и вахтерша добросовестно звонила, пока вызываемый абонент не приходил. К нам, например, был «один звонок», а к соседу Ломоносову – два.4 Удобно, верно?
4. Соседом был не Ломоносов (он жил в блоке напротив), а молдаванин Миша Москалу из Тирасполя.
Жили мы в Зоне Б на седьмом этаже в блоке 707 с видом на парк со стадионом и теннисными кортами, м. «Университет», строящийся новый цирк и расположенный по обе стороны Ломоносовского проспекта квартал так называемых «домов преподавателя». В нашей восьмиметровой комнате помещались только полуторная тахта (поперек под окном) и секретер с откидным бюро вдоль одной стены. А вдоль другой вечером Батюшка раскладывал толстые подушки с той же тахты, и на них я спал. Вот такая началась веселая жизнь. К тому же, оказавшись вырванным из-под плотной опеки бабушек - клушек, мне пришлось привыкать к самостоятельности. Ведь моя новая школа находилась в глубине квартала домов преподавателя, и мне приходилось проезжать на автобусе три остановки до метро, а потом еще пешком топать. В том же районе приютился детский клуб, куда я ездил заниматься музыкой и живописью – только на одну остановку дальше. По странному совпадению, этим же летом Матушка и Миша решили уехать из Октябрьского,1 и после долгих ухищрений они сумели обменять свою двухкомнатную квартиру на комнату в коммуналке. Но в Питере. Куда и переехали в сентябре. И в первые же каникулы Батюшка показал мне, где вокзал, где кассы, где перрон, посадил в вагон – и вперед!2 Дальше я сам покупал билеты и ездил, и в Питер и в Октябрьский. Матушка с Мишей поначалу меня встречали – провожали, а потом перестали. Так я стал самостоятельным.
1. Какое там совпадение? Это было исполнение задуманного плана, ибо она понимала, что хотя умыкание сына не состоялось, но Питер – не Октябрьский: и ближе и привлекательнее, можно уговорить к переезду, она же знала, что я обязательно буду отправлять его к ней на каникулы, потому что видела – в отличие от неё, я не собираюсь лишать его родной матери.
2. Естественно, хотя, я точно знал, что в Питере начнётся моральная обработка, уговоры к переезду, но я видел, как быстро он привык к ГЗ и был уверен, что ему не захочется сразу опять менять резко свою жизнь.
Мой день проходил примерно так. В 7-30 Батюшка просыпался (я будильника в упор не слышал), расталкивал меня и снова укладывался. Я вставал, умывался, одевался, спус-кался на первый этаж, заходил в буфет при студенческой столовой (там народу было меньше), легко и быстро завтракал, садился на бас и ехал в школу. После уроков – обратно, и если папаня был дома, то мы вместе шли обедать, а если его не было, то я это делал один. Затем я гулял, а ровно в четыре садился за уроки. Ну а потом опять ехал на занятия. Вечером играл с друзьями, читал, учил устные уроки – а ровно в девять Батюшка меня укладывал спать. Ну и по каким-то дням я играл на пианино, а в бассейн ходил по субботам, благо он находился в подвале самого здания. И это - единственное, что я делал с удовольствием.
Тут внимательный читатель, вероятно, должен спросить: а что означают фразы «ровно в четыре» и «ровно в девять»? Ты что, в интернате жил? Э-э-э-э-э, в этом то все и дело, это как раз начинаются те нюансы под названием «прелести жизни с Батюшкой». Дело в том, что батяня мой всю жизнь считал, что главное – это режим. Хотя сам никакого режима не соблюдал, ложился под утро, вставал в полдень, ибо был «совой». Но ведь и я именно с третьего класса почувствовал, что я тоже «сова», но Батюшку это абсолютно не вол-новало. И с поразительным упорством он укладывал меня спать в девять часов (а попро-бовал бы я придти домой хоть на пять минут позже – был бы жуткий скандал), а сам про-должал работать – и страшно злился, если замечал, что я долго засыпаю. А как я мог заснуть сразу, да еще при свете? К счастью, вскоре ему самому это надоело, и он стал уходить и гасить свет, и я мог спокойно полежать и подумать о смысле жизни.3
3. Бедный Львёнок! Можно подумать, что не жизнь, а каторга. Но я, конечно, осознавал все опасности самостоятельности и отсутствие полноценной домашней обстановки, а ведь известно, что лучшее противодействие разгильдяйству – режим и загрузка по полной, чтобы дыхнуть не успевал. Кстати, университетская жизнь ему очень нравилась, компания была у него интернациональная и весёлая, он потом говорил мне, что было весело, но с годами ему, видимо, больше вспоминаются обиды.
Еще одна дурацкая теория Батюшки: «отдых мозгов после уроков». Это объясняет мои прогулки после обеда. А с кем гулять-то? Мои друзья, как все нормальные ученики, в это время делали уроки, а потом выходили. А мне к четырем надо было идти домой! Как штык! Один раз я, помнится, заигрался и задержался примерно минут на двадцать – так Батюшка так озверел, что я еще три дня ходил в ступоре.
Далее. Едва мы обосновались в Москве, как неугомонный папаня тут же запихнул меня в два кружка: на музыку и живопись. Опять же не спрашивая моего согласия. Не могу отрицать, что музыкой я интересовался, слушал современные песни, с удовольствием сам что-то пел, бренчал на гитаре, шлепал по клавишам пианино, заходя к соседке на втором этаже, но научиться играть профессионально – такого желания не возникало никогда. Конечно, я не возражал, в детстве все попробовать хочется, и поначалу это казалось интересной игрой, через полгода стало надоедать, а через год я полез на стенку! Но сказать об этом Батюшке? Пойти против его воли? Ну, сами понимаете… И все-таки, забегая вперед, скажу, что «борьбу с пианино» в итоге я выиграл, единственный раз в жизни пойдя против Батюшки. Дело в том, что на третьем году обучения нас начали мучить гаммами и ввели дополнительные занятия по сольфеджио – и тут я настолько ошизел, что гигантским усилием воли переборол свою кроличью трусость и выложил все карты на стол. Как ни странно, Батюшка меня понял и не стал особо возражать, и с пианино было покончено. Но сколько нервов и крови было попорчено за эти три года – знает только моя язва.1
1. А моя язва не знает? У меня-то дело кончилось сначала кровотечением, а потом, в результате через двадцать лет операцией. И не хотел я, чтобы он играл профессионально, а чтобы постиг начала музыки, для чего нужно не бренчать на гитаре, а позаниматься фортепьяно. Он ведь потом осознал, что это было на пользу. Кстати, я его понял не только в тот раз, но и много раз потом и не настаивал ради тупого принципа.
С живописью дело обстояло немного иначе. Рисовать я действительно умею (точнее, срисовывать чужие картинки, что мне особо нравилось), занимался этим с раннего детства - но рисовать карандашом, а не красками. А краски я всегда ненавидел. Но разве объяснишь это Батюшке? Любишь рисовать? Умеешь? В кружок - вперед, учись! И целый год меня колбасило от бесконечных натюрмортов, пока не пришли новые ученики, а мы – нас было всего двое: я и Надя Столповская – не попали в привилегированную старшую группу. Тут наша учительница предоставила нам полную свободу действий, сама занималась с «младшими», а мы вдвоем сидели в отдельной комнате и занимались всем, чем угодно, но только не живописью: то лепили папье-маше, то делали коллаж, то плакаты, то просто болтали, а то читали на два голоса пьесы Шварца. Короче, за последние три года ни одного гнусного натюрморта я не написал, что радует. И когда мне пришлось не по своей воле прекратить эти занятия (почему, я объясню позже) – это было единственное, о чем я пожалел.2
2. Вот и ответ на вопрос «зачем»? Метод тыка: что-то не понравилось, а что-то понравилось, иначе гонял бы хвост трубой без интереса.
С бассейном было проще. По гороскопу я – крыса и рыба, люблю воду, люблю плавать, в Октябрьском ходил в бассейн постоянно, в Питере почти каждый день плавал в Мишином бассейне (он устроился тренером), поэтому на занятия я ходил с удовольствием. Но… не напрягался, за рекордами не рвался, и когда года через два ребром встал вопрос: либо переходить в спортивную секцию (а это шесть тренировок в неделю), либо бросать, то ответ я выбрал однозначный. И с легкостью бросил. И об этом ничуть не жалею.3
3. И я не жалею. Я отдал его своему тренеру для общего развития, а когда она сообщила мне, что пора переходить на профессиональные тренировки, то спросил его и мы оба вместе решили, что не стоит уродоваться, лучше остаться физкультурником и плавать в своё удовольствие.
5
Мои новые друзья: мексиканец Бенито, Серега Тропин и араб Алик. Вообще-то у Бенито, как у всякого мексиканца, было штук 15 имен, но мы называли его просто, а он скромно представлялся как Веня. Жил он в соседнем 709-м номере и был на год меня младше. Серега был старше на год и жил в другой зоне на 17-м этаже вместе с младшим братом Лехой, там же на 14-м жил Алик. По-моему, он тоже был помладше на год-два. Но учились они не в моей школе. Вот и вся наша компания. Естественно, в классе появились свои приятели, но не более того, вне школы мы не общались, что и понятно. Ну а мы проводили время как обычно: футбол, хоккей, прятки, салки, беганье по лестницам, катание на лифте, посиделки на балконе 30-го этажа в Зоне А (вот это был вид), ну и мелкие шалости. Однако, один раз мы так «пошалили», что мало не показалось. Идея принадлежала Сереге. Дело в том, что на всех дверях нашей общаги, ведущих на лестницы и в залы с телевизором, были ручки с навинчивающимся металлическим набалдашником. И Серега предложил эти ручки «навинтить». В смысле, открутить. Я воодушевился, Беню мы привлекать не стали, и в течение недели отвертели все ручки в двух зонах. Добычу мы складывали в картонную коробку и прятали у Сереги на этаже в маленькой каморке для швабр и ведер, таких было несколько на каждом этаже, и они не запирались. Но вдруг Серега сказал, что у него хранить стало опасно, и мы перетащили коробку на мой этаж, стали ее прятать – а тут Батюшка из блока выходит! Это что такое, спрашивает. Ну, нам признаться боязно, мы и давай заливать, дескать, это не наше, это мы тут нашли и т.д. Батюшка хмыкнул, пробурчал: Ну-ну, и ушел. Нам бы, дуракам, тут же все перепрятать, но мы решили, что пронесло. Ан нет. Буквально на следующее утро вошедшая уборщица разбудила нас сообщением, что нашла наше сокровище, с твердым убеждением, что это моих рук дело. Верно, а кому еще? И тут Батюшка разозлился по настоящему (впрочем, он всегда злился всерьез, в том-то и была его беда), и получил я такую затрещину, что чуть не сковырнулся с подушек. Как тут же выяснилось, злился он не потому, что я ручки отвинтил (подумаешь, дело житейское), а потому, что я его обманул. Ибо он всегда говорил: Главное в отношениях – это доверие. А там, где обман – там доверия нет. А нет доверия – хорошего отношения не жди. Эх, Батюшка, знал бы он, сколько раз в жизни я его обманывал или говорил полуправду, или часть правды, или что-то утаивал и умалчивал! И я был вынужден это делать, даже преодолевая страх перед случайным разоблачением, учитывая его предсказуемую реакцию на некоторые вещи и не желая превращать свою жизнь в постоянный кошмар. Правда, позже он утверждал, что он все всегда про меня знал, а не знал, так догадывался, но молчал – но я-то лучше знаю. Кое о чем он безусловно догадывался, но не знал наверняка, так как за руку не ловил, а если в чем-то ловил, то уж не молчал, этого он не умеет.1
1. Молчал, молчал.Всегда всё знал, только часто виду не подавал, Лев-младший не очень-то умел врать, кроме того, у меня был один секрет узнать говорит он правду или нет, но я этот секрет никогда никому не выдам.
Серега, пришедший в этот же день ко мне, тоже получил свой пинок под зад, и побрели мы со скорбным видом эти ручки привинчивать на место. Это уже было не так весело. А один раз Алик пострадал за то же самое: за вранье. Зашел я как-то к нему, а тут его батюшка и говорит: Сходите в магазин и купите 100 г масла. И дает мелочь, только-только. А магазин был на первом этаже в зоне В. Ну, идем. Тут Алик и выдал «гениальную» идею: А давай, говорит, купим не 100, а 50 г масла, а на сдачу лимонада тяпнем! А надо отметить, что в те времена лимонад стоил недешево, и разрешалось нам его пить только по праздникам и Дням Рождения, в остальные дни перебивались газировкой за три копеечки. Ну, мне-то что, отвечать не мне, лимонаду принять я всегда готов, давай, говорю. Так и сделали. Возвращаемся, но батюшка-то не лопух, сразу видит, что его в два раза меньше, и он начинает Алика пытать. Но Алик уперся: 100 да 100, после чего его папаша нахмурился, загнал его в комнату видимо для экзекуции, а меня выпроводил. Так что, ребята, нужно четко представлять себе ситуацию, в которой можно соврать, а в которой нельзя.
Кино у нас крутили по уикендам в огромнейшей аудитории 01 на первом этаже в секции Дома Культуры. Народу всегда хватало на любой фильм – а что еще делать по вечерам? Ну и мы не пропускали ни одного сеанса, тем более что по дороге в центральном холле стоял ларек с мороженым, и можно было попросить у родителей денег не только на кино. А мороженое нам тогда казалось просто сказочным, хотя это был обычный пломбир в вафельном стаканчике за 19 копеек, украшенный кремовой розочкой. Но два раза на моей памяти на сеансе был просто лом. В первый раз крутили «Белое солнце пустыни», во второй – диснеевские мультики. Народ стоял во всех проходах, чуть ли не на головах друг у друга, и каким-то чудом Батюшка ввинтился в эту толпу, а меня перекинул через спинки кресел какому-то знакомому на колени. После сеанса выяснилось, что несколько рядов кресел вырваны из пола «с мясом».
Так мы и жили. Ели мы обычно или в Студенческой, или в Закусочной, но иногда «шиковали» и ходили в Профессорскую, где нас обслуживала знакомая официантка, которая хорошо знала Батюшку и почему-то очень любила меня. А я любил хорошо и много поесть, этого не отнимешь.
Воспоминание Батюшки. Сколько мне было лет, точно не знаю, но это было еще до отъезда родичей в Мали́. Мы все вместе приходим в Закусочную, меня сажают за столик, а сами становятся в очередь. Через некоторое время ко мне подсаживается негр с полным подносом еды. Вскоре подходят родители и наблюдают такую картину: я сосредоточенно уплетаю чужую еду, а бедный негр стоит рядом и не знает, что делать! И я уже доедаю все, что было, целый обед. Ну, понятно, тут суматоха, они извиняются, пытаются заплатить, но негр говорит, что вы, что вы, пусть ест, денег не взял и ушел – а я потом и свою порцию слупарил! Так что прокормить меня было сложно.
За год университетской жизни Батюшка ухитрился найти себе невесту, студентку того же МГУ, на 12 лет моложе и дочь весьма обеспеченных родителей. Как ему это удалось – одна из серий фильма «Таланты моего Батюшки». Представьте себе такую картину: ваша 20-тилетняя дочь, студентка-отличница, воспитанная в строгости и скромности, приводит в дом взрослого мужчину из общаги, прописанного в каком-то Октябрьском, пусть кандидата наук и младшего научного сотрудника со средней зарплатой – но еще и с довеском в виде 10-тилетнего оболтуса! Однако факт есть факт: они поженились, и мы переехали в роскошную четырехкомнатную квартиру в ЦКовском доме недалеко от метро «Кунцевская».1
Не буду перечислять всех достоинств Оли – так звали новую жену, которую в роли «злобной мачехи» я даже представить себе не мог – ибо она обладала самым главным достоинством: уживаться с Батюшкой (они вместе по сей день) и ухитряться гасить его нервно-гневные вспышки. Чем не раз и меня уводила из-под удара.
1. Кто ищет, тот всегда найдёт! Я точно знал кто НАМ нужен. Сам Львёнок повторил мой путь с замечательной своей женой Светочкой. И дело не в обеспеченности родителей (я свою жизнь сделал сам), а в том, что они были прекрасные люди, такие же, как мои бабушки и мама. Прописан же я был в общежитии МГУ на время учёбы. Кстати, предложение Оле делал сам Львёнок, она пришла к нам в комнату в гости, а он и говорит: «Оль, ты выйдешь за нас замуж?» Она ответила: «Выйду, если ты не против». Вот так.
Однако, квартира квартирой, а семья у нас была не маленькая. Мы трое, Олины родители Дядя Боря и Тетя Юля, Олина бабушка (далее – Бабка) и ее брат Володя. Но это только до поры. Обосновались мы так. В большой комнате – молодожены, в спальне – родители, в одной маленькой – Бабка, в другой – мы с Володей. Все бы хорошо, да где-то через год Володя не придумал ничего лучшего, как жениться и привел в дом жену Людмилу, обладавшую весьма ехидным характером и жесткой бытовой хваткой, и поэтому у них с Батюшкой сразу началась скрытая вражда. Естественно, меня переместили в гостиную на раскладной диван, через некоторое время родилась моя сестрица Алька (этот ор по ночам я никогда не забуду!), а еще чуть позже – кузен Димка. Вот такая семейка получилась. Несмотря ни на что, Дядя Боря и Тетя Юля продолжали нести свой крест, напряженно работали, юные мамы сидели с детьми, Батюшка возвращался с работы как можно позже (чему я несказанно радовался), а Бабка продолжала всех терроризировать.
Ох, уж эта Бабка! Ей уже тогда было лет под 90, но она была удивительно энергична, живуча и вредна. Она весь дом держала в ежовых рукавицах – просто Генералиссимус какой-то! Самой главной фишкой ее была такая: раз в полчаса она проходила по квартире и заглядывала во все комнаты, просто так, с проверкой. И попробуй запереть дверь – сразу скандал. И все это терпели. Поскольку днем она сидела дома и кормила меня обедом по возвращении из школы, то больше всех с ней цапался я. Чуть что не так – и она норовила треснуть меня по башке своей костлявой рукой. Один раз в руке оказалась мясорубка, я чудом увернулся. Ну и Батюшка ее терпеть не мог и ругался периодически.
Но бывали в нашей жизни и маленькие праздники. Это случалось в каждое воскресенье, традиция была такая. Дядя Боря и Тетя Юля вскакивали в 6 (!!) часов, шли на кухню и начинали активную готовку, у них было два фирменных блюда: блины и пироги, пекли по очереди. Часов в 11 устраивался общий подъем, вся семья усаживалась за большим кухонным столом, ставился электросамовар, блюда с едой, и начиналась трапеза. Ох уж я оттягивался, однажды слопал 15 блинов, специально подсчитал. Иногда случались такие же совместные ужины, тогда на всех варилась одна большая курица, которая делилась так: детям – ножки, женам – крылышки и т.п., а Батюшке всегда доставалась шея. Он радостно потирал ладони, широко улыбался и причитал: О как я люблю шею, как я обожаю шею! Позже, когда мы уже жили отдельно, если нам случалось готовить куренка, он брал себе самый большой кусок грудки и ворчал: Как я ненавижу эту шею! Но в целом мы жили неплохо, дефицитные продукты приносились из ЦКовского распределителя и министерского буфета, в холле стояли полки с кучей книг, и я читал запоем, стол для уроков у меня был свой, и уроки я учил уже по своему методу, сразу после обеда, благо Батюшка не мог проследить.1
1. В общем, картина жизни описана верно и с юмором. Комментарии сведутся вот к чему: он, конечно, не знал, что я не собирался жить с Олиными родителями, а хотел найти съёмную квартиру. Мы с Олей ещё перед свадьбой истратили много времени на поиски, и, к несчастью, ничего удовлетворяющего нас не нашли. Но родители так перепугались, что любимая дочка ускользнёт из дома, что уговорили нас не отделяться, а дядя Боря пошёл в хозотдел ЦК КПСС и подал заявление на расширение жилплощади в связи с увеличением семьи. И пока мы с Олей и Львёнком, мамой и моей сестрой Машей ездили в свадебное путешествие на малую родину в Рыбинск к моему другу детства Кириллу Градусову, который был свидетелем на свадьбе, Олины родители переехали из трёхкомнатной квартиры на Кутузовском проспекте в новую четырёхкомнатную у метро Кунцевская (Царское Село, как говорили в народе). Через месяц я подал заявление на кооператив, квартира была готова через год в 1971 году, но заселились мы туда только в 1977 после возвращения из заграницы, а Лев-мл. уже жил там с Машей с августа 1975, потому что я решил «хватит ему Октябрьского», тем более что подошло время получать паспорт и надо было иметь документ по месту рождения в Москве, чтобы застолбить прописку. Тут как раз Маша отработала 3 года как молодой специалист в Петрозаводске и хотела оттуда уехать. Вот мы их и заселили, а потом с помощью дяди Бори нашли ей работу в г.Видное Московской обл. и там ей дали комнату в двухкомнатной квартире с бабкой соседкой в придачу.
Только суббота была для меня иногда, как бы сказать, немного омрачена. Во-первых, дома был Батюшка. Если в школе все было нормально, то я особо не переживал, но если я получал очередную «глупую» двойку (а я получал только глупые двойки – за невнимательность, за выкрики с места, за разговоры и т.п.), то брел домой как на Голгофу, а приходя, сразу прятался туалете и сидел там до опупения, зная непредсказуемость реакции Батюшки. Он мог и посмеяться, а мог и садануть креслом об пол в порыве злости. Во-вторых, сразу после обеда Тетя Юля вручала мне огромный список и я шел в магазин покупать продукты, в основном, овощи. А так как касс тогда не было, и продавцы сами продавали и получали деньги, а магазин был один на весь район, и была суббота – то очереди были гигантские, и я от этого просто шизел. Правда, потом я мог идти гулять с чистой совестью.
6
Новая школа и новые друзья. Следует с удовлетворением отметить, что к 70-му году в нашем районе были построены только 3 или 4 башни и детский сад, остальные про-должали строиться. «Своей» школы не было, и нам приходилось ходить в обыкновенную рабоче-крестьянскую школу почти к метро «Пионерская» через стройку и вечную грязь, что составляло минут 15. В отдельно стоящей башни жил я один, остальные друзья и одноклассники обитали в центральной сдвоенной башне. А именно: Костя Новиков, Сергей Мушкатеров, Сергей Сербучев (мой класс), Миша Дмитриев, Жека Калинкин, Андрей Эвераус, Миша Кулышев (параллельный класс) и Витя Краснов (на класс младше). И только Марфа (это прозвище такое, а имени не помню) жил в третьей башне, но мы и общались с ним меньше. Я как-то сразу сдружился с Костей, мы сели за одну парту, в школу и обратно ходили вместе (обычно я поджидал его у подъезда, а если он выходил немного раньше, то заходил за мной, хотя мне было по пути, а ему – нет); перед тем как идти гулять, всегда созванивались и регулярно ходили друг к другу в гости. Чуть позже к нам примкнул Мушкатер (или просто Муха), который, кстати, жил прямо над Костей, что создавало им дополнительный повод для общения. Обычно мы так втроем и кучковались, близок по духу был и часто примыкал к нам Дмитриев, остальные присоединялись только при массовых играх в футбол или снежки. Самым любимым для нас развлечением было прыганье с качелей. Качели на нашей площадке были классные: высокие, широкие, без спинки и без ступора (т.е. на них можно было крутить «солнышко»), а площадка была песчаная. Вот мы и соревновались часами, кто дальше прыгнет. Великов не было ни у кого, зато были самострелы, и мы с удовольствием стреляли по воробьям. Так и шло время.
Учился я всегда хорошо. Два первых класса, под плотной опекой бабушек, я вообще был круглым отличником, и до сих пор я храню две грамоты «за отличную учебу и примерное поведение». Потом контроль ослаб, и дневник мой запестрел различными отметками. Но самое интересное, что третий класс я закончил с одними четверками, Батюшка даже расстроился, что ж, говорит, ты «середняк» какой-то, пусть лучше бы тройки с пятерками были. Но дальше так и было.
Одно из немногих достоинств Батюшки: он никогда не проверял мои уроки. Ибо он знал, что я всегда их делаю, такое уж у меня было воспитание. Но однажды…
Воспоминание. Пятый класс. Только начали изучать английский. С ним у меня проблем не было, ибо все пересказы я давал корректировать Оле, которая знала язык не хуже Батюшки, поэтому всегда получал только пятерки. Я, как всегда, с легкостью сделал домашнее задание, а тут дома случился Батюшка и вроде как в шутку говорит: Сделал урок? А дай-ка я проверю. Я спокойно даю ему учебник и называю номер страницы. Но надо знать моего Батюшку. Видя учебник в первый раз, он раскрывает его на первой странице и весело так читает первую же строчку: Сосчитайте от одного до десяти (на английском, естественно). И тут меня бросает в пот, потому что этого мы не проходили! Вернее, счет и цифры я знал, но учительница никогда не произносила такую фразу и упражнения этого не задавала, поэтому я хоть и слышу знакомые слова «from one to ten», но смысла понять не могу! Нормальный сын просто бы пожал плечами и попросил перевести, а нормальный родитель пожурил бы за бестолковость и перевел, но я начинаю впадать в ступор, а Батюшка каменеть. В принципе, можно было догадаться по смыслу, но в том-то все и дело, что как только я вхожу в стадию кролика перед удавом, мозги превращаются в жидкую кашу, и я напрочь перестаю соображать. Итак, Батюшка повторяет злополучную фразу раз, другой, десятый, все больше зверея, а я молчу и все больше ступорею – в конце концов он бросает учебник, обзывает меня тупицей, дает затрещину и выходит, хлопнув дверью! Вот такая проверочка уроков получилась. Больше попыток не было.
К моим школьным успехам Батюшка относился по-разному. Над такими записями в дневнике как «Пришел в конце третьего урока, почему?» (это мы вместе проспали, а учитель думал, что я прогулял – кстати, уроки я никогда не прогуливал), «Разбил своему другу зубы о парту» (это случайно получилось, мы играли), «Поддал по руке девочке так, что груша полетела во взрослого папу» (это вообще перл для Нарочно не придумаешь!), «разговаривал на уроке», «не слушал учителя», «поведение – кол», «поведение – два», он просто хохотал. За тройки ругал тупицей и посредственностью, а вот когда я приносил глупую двойку за то, что болтал и не смог повторить сказанное учителем – тогда он просто выходил из себя. Зато на общественную работу он точно так же как и я клал с прибором.
Что еще омрачало мое существование, так это батюшкин режим. Как вы помните, в те времена Ящик показывал только четыре программы, да и смотреть там было совершенно нечего. И только по первой после программы «Время – все о Нем и немного о погоде» заряжали какой-нибудь фильм. И именно в 9-30, когда вся семья усаживалась в холле перед Ящиком, Батюшка укладывал меня спать! Я лежал, слышал звук телевизора, видел его свет на матовом стекле в двери, клял Батюшку и не мог заснуть. На следующий день все одноклассники со смаком обсуждали какие-нибудь эпизоды из прошедшего фильма (никто так рано не ложился), а я стоял, кивал головой и завидовал. Точнее, мне было просто обидно. Так что по Ящику я смотрел только классические совдеповские сериалы: «Тени исчезают в полдень», «Майор Вихрь», «Сердце Бонивура», «Адъютант Его Превосходительства», «Капитан Тэнкиш», «Четыре танкиста», «Нас много на каждом километре» и т.п., которые шли до «Времени». Ну и знаменитый хоккейный поединок СССР – Канада, конечно, не пропустили. Ну и всякие там утренние почты, а ну–ка парни, делай как мы, кабачок 13 стульев, вокруг смеха и т.д. Мультиками нас тогда не баловали, только по воскресеньям и в дни каникул, да и то все крутили бесконечного «Незнайку», а на такие сериалы как «Ну, погоди!» или японские мульты типа «Кот в сапогах» или «Без семьи» мы ходили в кинотеатры. И лимонад давали только на Дни Рождения.
Зато в Питере я отдыхал по полной. Это естественно, что встречаясь со мной 4 раза в году, Матушка баловала меня как могла, и я этим пользовался. Мне разрешалось: смотреть в любое время любую передачу по Ящику (в Москве – только вместе и по расписанию), крутить пластинки на вертаке (в Москве – даже не подходи), есть все что захочу в любых количествах (в Москве – то что дают), ложиться спать и вставать в любой час, пить лимонад, есть мороженое, ходить в кино и в бассейн – хоть каждый день. Лафа! Но была и ложка дегтя. Ибо Матушка постоянно уговаривала меня переехать к ней, и доводила меня этим до кондрашки. И главное, я с ней соглашался, но сообщить о таком решении Батюшке? Нет, тут кролик перед удавом просто падал замертво. И все-таки один раз я поддался на уговоры, переборол свой страх, выложил карты на стол, и даже часть вещей летом Матушка увезла (правда, тайком, пока Батюшки в городе не было) – но осенью я опять смалодушничал и так и не уехал. После чего уговоры со стороны Матушки прекратились. Так и не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я переехал в Питер, и об этом я часто жалею.
После четвертого класса я совершил такой же вояж по маршруту Москва – Питер – Москва – Октябрьский – Москва, а после пятого традиция нарушилась. В Питер-то я съездил, а в июле-августе Мишу отправили в спортивный лагерь в Туапсе. Упускать халявную поездку на море было глупо, и мы с Матушкой (которая работала учительницей математики и всегда имела отпуск летом) тут же присоседились. Эх, хорошо на море! Правда, Миша спуску не давал и загружал по полной программе наравне с другими учениками, но это не было проблемой. Отдохнули хорошо.
На следующий год я опять рванул в Питер, а на июль-август – в Чебоксары вместе с Матушкой и Мишей (а они туда и раньше постоянно ездили). Почему же не в любимый Октябрьский, может спросить докучливый читатель? Объясняю. Дело в том, что железнопробивной Батюшка ухитрился выбить для себя вторую длительную командировку в Африку, на этот раз в ЦАР, хотя, по его словам, ему это стоило бо-о-ольших нервов. Олю с двухлетней Алькой он брал с собой, а для меня места не нашлось, русской школы там не было. Ребром встал вопрос: а куда меня девать? Но Батюшка думал недолго и… сплавил меня обратно в Октябрьский! А поехать в Питер даже не предложил! Но меня и такой вариант вполне устраивал. Но прежде чем я перенесусь в город моего Детства, хочу немного рассказать о матушкиной родне.1
1. Вот эта страница требует развёрнутого комментария, потому что у Льва-младшего все события 1972-73 гг перепутались, вообще-то помаять у него хорошая, но, как у всех людей, избирательная. Как я уже упоминал, мне было прекрасно известно, что мамаша постоянно уговаривала его переехать в Питер, а ему очень хотелось, но действительно он боялся проявить решительность. Я относился к этим попыткам как фаталист, понимая, что праздник вседозволенности в Питере рано или поздно принесёт свои плоды, а я уже решил для себя забить на научно-административную карьеру и продолжать работать в загранке, раз уж удалось вырваться за железный занавес. И понимал, что его с собой взять не удастся: в тех странах не было советских школ, можно было брать с собой лишь детей-дошкольников. Бывали единичные исключения для школьников младших классов (1-3 кл.), но мне было известно скольких сил и унижений это стоило, а я никогда ни перед кем не унижался и по блату тоже даже пытаться не хотел. Оставить же его у Олиных родителей в Москве было для меня неприемлемо, даже если Оля с Алюшей и не уехали бы со мной сразу, ибо Оле нужно было закончить учёбу. Итак, внутренне я был готов к его отъезду в Питер, потому что не хотел снова нагружать в Октябрьском маму и деда: бабушки Лиды не было в живых, а младший брат Антонин уже нарожал детей и нагрузил ими родителей. И когда в конце августа 1973, вернувшись из Чебоксар он заявил мне, что решил ехать жить к ней (часть его вещей за месяц до того действительно передали ей в моё отсутствие), я ответил согласием, но попросил его остаться ещё на полтора месяца здесь со мной, потому что в середине октября я уеду снова в Африку, Оля же с Алюшей останутся здесь до окончания Олиной учёбы в МГУ. Он согласился подождать до указанного срока. Вечером по телефону мамаша позвонила ему, спросив, когда он явится. Я сидел в этой же комнате, её реплик мне не было слышно, но его ответы помню хорошо. Он объяснил, что задержится и сказал, что это решил он сам, я на него не давил, просто он вошёл в моё положение. Он сказал ей, что я снова уезжаю в октябре за границу и его здесь не оставлю. В октябре за два дня перед отлётом в Африку я купил ему билет в Питер и днём отправил ей телеграмму «встречай его завтра». Вечером к нам пришла Маша проездом в отпуск из Петрозаводска в Октябрьский. Мы все сидим, звонок в дверь, мне вручают телеграмму с текстом «встретить не могу, уезжаем с Мишей на 2 недели в Минск». Вот тут я психанул, сказал ему «твоя мамаша в своём репертуаре эгоиста», порвал его билет в Питер, тут же по телефону заказал два билета в Октябрьский для него и Маши и заявил ему при всей честной компании: «Там твой родной дом и тебя в нём ждут всегда без всяких объяснительных телеграмм». Вот так он и уехал в Октябрьский, я улетел в Африку, Оля с Люшей остались в Москве и улетели со мной за границу только через 2 года.
Бабушка моя умерла, когда Матушке было лет 10, и ее взяла на воспитание сестра, то есть мамане она была тетей. Я ее называл Бабулей. Так вот, у Бабули было своих четверо детей: Миша, Вася, Ванюшка и Нюрка. Жили они в маленьком однокомнатном домике, который один каким-то чудом сохранился в центре Чебоксар. Я там бывал в глубоком детстве, но помню очень смутно. Со временем дети выросли, разъехались кто куда, домик снесли, а Бабуля с Нюркой получили однокомнатную квартиру в пятиэтажке на втором этаже (без горячей воды, но с балконом) недалеко от железнодорожного вокзала. Очень удобно было: сходишь с поезда, 5 минут дворами – и дома! Судьба распорядилась так: Миша дослужился до генерала, долго работал в Польше, а потом обосновался в Москве в трехкомнатной квартире на «Бауманской» (жена умерла, двое детей, живут отдельно, оба военные); Вася стал инженером и уехал в Ижевск (двое детей), Ванюшка выучился на дамского парикмахера, говорят, пользовался жутким успехом и всю жизнь прожил в родном городе (насчет детей не знаю, не видел, но жена была); а Нюрка… Нюрка – это особая статья. Образование у нее было – 4 класса, и она всю жизнь больше нигде не училась и не работала! Так и сидела при матери. Как ей это удалось при совдеповском тотальном трудоустройстве – ума не приложу. И еще она была таким уникальным крохобором и скопидомом – Плюшкину и не снилось. Сама она была квашня квашней, ходила в каких-то обносках, в старушечьих кофтах, хотя старинный сундук (я в детстве на нем спал) был набит хорошими вещами, насквозь пронафталиненными. Я сам однажды наблюдал, как она торговалась на рынке за каждую копейку. Хорошую колбасу, которую ей привозила Матушка, она никогда не подавала на стол, даже если приходили Ванюшка и ее муж Герман, живший отдельно, зато ночью тихонько кралась к холодильнику и лопала ее без хлеба и воды, сидя на кровати. В 80-х, когда мы уже жили на Волге не в Доме охотника, а снимали дом, она постоянно шептала Матушке: Ты ночью-то, когда все спят, проберись в огород да нарви овощей-фруктов – а днем поспишь! Бывало, с поезда рано утром придешь в квартиру: Бабуля уже наготовит, стол ломится. А Бабули не стало: на столе яичница из одного яйца, хлеб, два хилых огурца да три помидорки. А Нюрка все причитает: Хлеб ешьте, соль ешьте, яичницу ешьте и т.п., как будто разносолов немеряно. Заедешь с Волги в город на день-два, а Нюрка: Я вся больная, я вас не ждала, не готовила. А мы, говорим, сегодня в гости к друзьям идем. - Ну и слава Богу! Короче, мы про нее уже анекдоты рассказывали. Понятное дело, никаких детей у нее не было.
Еще одна отличительная черта этой семейки: они все очень любили хорошо посидеть и славно выпить, кроме женщин, конечно. Да ведь не просто выпьют, а еще силком заставят выпить любого зашедшего гостя, даже непьющего. А надо вам напомнить, что в те годы с водкой в провинции были проблемы, но у Нюрки знакомая работала на спиртзаводе и проносила водку в грелке, привязывая ее под одеждой к животу, и продавала ее по три рубля. Та водка называлась «резиновой», ибо пахла ужасно. Я помню, когда приходил Ванюшка, Нюрка доставала из недр гардероба какой-то занюханный флакончик, наливала ему стакан, он его жахал в один присест и продолжал сидеть как ни в чем не бывало.
Воспоминание Батюшки. Привезла его Матушкам в Чебоксары в качестве жениха с родней познакомить. Это еще в домике было. Ну, понятное дело, накрыли стол, на столе – четверть, сели – и давай внедрять. А Батюшка тогда практически не пил, из-за язвы и просто по жизни. Может, одну рюмку он и пригубил, а потом – как отрезал. Как же так? Сесть за стол да не выпить за такое знаменательное событие: младшая сестра, сиротка, замуж выходит! И стали они в него эту водку «вливать». Но вы-то уже поняли характер моего Батюшки. Кончилось это тем, что он озверел, встал и выкинул рюмку в окно вместе с содержимым! Немая сцена. Как они выкрутились из этой ситуации, я не знаю, но Батюшка с тех пор в Чебоксары – ни ногой.1
1. Да ездил, ездил много раз и Львёнка им возил, они меня после того случая зауважали, но не любили.
Воспоминание. Мне – лет 20, мы с Матушкой сидим у Нюрки (почему-то не было Миши), в гости приходят Ванюшка и Герман, садимся за стол и – понятное дело. Ну, мне-то по барабану, я тогда цистерну мог выпить, а Матушке уже и третья не идет. И тут начинается двойной прессинг, пей – и все! Делать нечего, Матушка продолжает пить и запивать квасом, пьет – и запивает, пьет – и запивает. Я понять не могу, как она еще за столом сидит, а ей хоть бы что. Когда гости ушли, я ее спрашиваю, как ей это удалось. А она говорит: А я и не пила. Как так? Да так, набирала водку в рот, а потом, делая вид, что запиваю, выплевывала ее в квас! Вот до чего доходило.
Из всех описанных мною персонажей в живых остался только Генерал, в том году мы славно отметили его 80-тилетие. Такие дела.
7
Итак, осенью 73-го года я вернулся в свой родной город. Для начала мы пошли покупать школьную форму, ибо из серой убожеской униформы, в которой все тогда ходили, я благополучно вырос. Заходим в магазин, подходим к нужному отделу и с удивлением видим, что нам предлагают несколько фасонов вполне приличных костюмов. Выбрали, купили, и даже строгий директор за годы учебы мне ни разу не сделал замечания за то, что я одет «не по форме». Впрочем, в нашей школе все ходили в обычных костюмах, а по теплу – просто в рубашках, а девчонки в обычных платьях или мини-юбках и майках. Вот так провинциальный Октябрьский оказался гораздо демократичнее чопорной, самовлюбленной, снобистской и гниющей Москвы.
Почему-то меня зачислили не в мой старый класс, а в параллельный Б, где я никого не знал, что меня немного смущало. Как сейчас помню, как в первый раз я вошел в здание школы, нашел свой класс, открыл дверь – и буквально наткнулся на здоровенного лба, который с ходу закричал: Ты новенький? Отлично, б…! Заходи, в п…! Садись, на х…! Обрадовался прямо как родному брату. И посадил меня за свою парту. Позже выяснилось, что это был главный хулиган, двоечник и второгодник Серега Тимофеев по прозвищу Сека. Я уже упоминал о том, что все хулиганы и двоечники меня почему-то очень уважали, а уж когда узнали мою биографию и то, что я хорошо рисую и не курю – зауважали еще больше.
Кстати, о курении. Чтобы осветить этот вопрос, я ненадолго вернусь в «кунцевский период». Я совсем забыл об одной фишке. Где-то в начале шестого класса Косте Новикову привезли из-за кордона настоящие джинсы, и он решил, что бегать и играть в наши детские игры ему больше несолидно, он якобы «повзрослел» - поэтому он надевал эти джинсы, ботиночки, выходил на улицу и гордо гулял вокруг дома. А мне джинсы были до лампочки, я всегда гулял в тренировочном костюме и кедах, у меня еще детство сидело в попе – и раз Костя «отошел», то я стал близко общаться с Жекой Калинкиным, ибо наши интересы совпадали. Но прыгать с качелей уже поднадоело, и с целью разнообразия мы нарыли для себя очень интересный маршрут.
Старые москвичи знают, что кунцевская линия метро идет по поверхности, в нашем районе параллельно Малой Филевской улице отгороженная высоким забором. А за ней проложены обычные рельсы, по которым идут электрички, и без всякой ограды, а еще дальше – широкая лесополоса до Кастанаевской улицы. Так вот, мы с Жекой нашли небольшую, уютную полянку около рельсов, где нас было не видно и не слышно. Спереди – рельсы, за ними склон и кусты, сзади – тоже склон и кусты. Даже домов не видно, и не слышно шума Рублевского шоссе. Мы как будто оказались в своем собственном мирке без надзора и контроля. И там уж мы оттягивались: жгли костры, плавили свинец и отливали из него разные штуки, подкладывали гвозди под проходящие электрички и… курили! Ну, захотелось попробовать, возраст такой. Но курили не сигареты (кто бы нам их продал, времена иные были), а самокрутки из опавших сухих листьев! Естественно, не в затяжку. В этом был какой-то особенный кайф. И баловство, ибо никто из нашей компании по настоящему не курил, а мне это и в голову не приходило. И матом ругаться тоже было не принято.
Воспоминание. Вернемся в седьмой класс. На следующий день после моего «вливания в коллектив» мы пошли на урок труда. Следует с удовлетворением отметить, что трудовые мастерские находились у нас на школьном дворе за небольшим стадионом (школа тоже была небольшой, не то, что 2-я). И вот в перемену все малолетние курильщики – Сека, Рома, Виталя, Паша, Ринат и т.д., и я с ними за компанию – сели на лавочку под забором. Все дружно закурили почему-то Беломор, и тут Виталя говорит мне: А ты куришь? Я вспомнил «железнодорожный» опыт, мне захотелось выпендриться, и я гордо брякнул: Курю! О-о-о, молодец, наш человек, - затянули все, похлопали по плечу и дали папиросу. Но не успел я прикурить, как Рома отчебучил довольно-таки странную фишку. Он вдруг вырвал у меня папиросу, выдул табак (именно выдул, а не выкинул и не докурил сам) и сказал что-то вроде: Ерунда все это, не стоит и начинать. Никто ничего не понял, но с тех пор никто не предлагал мне закурить, а я в компании курящих не ощущал себя белой вороной. Спасибо, Рома!
Надо ли упоминать, с каким воодушевлением меня встретили бывшие одноклассники, которые все хорошо меня помнили, но особенно обрадовался Боря Ширяев. Однако школа школой, а «вся жизнь» по-прежнему оставалась во дворе и в дворовой компании. И вот тогда к ее основному костяку – я, Колька и Сережка – примкнули Ильдус, Димон и Сырчик из соседнего 14-го дома (тот, что замыкал наш двор вытянутой буквой П), и иногда с нами тусили Каплан со 2-го этажа и Вадька Козлов из того же14-го; причем с общего молчаливого согласия всей компанией верховодил я. Не могу вспомнить, почему с нами не общался Коля Вершинин, возможно, в то время он куда-то уезжал. К Рустику Мухаммедшину и Сереге Герасимову я продолжал периодически заходить в гости, но не более того, а Колька и Ильдус общались с ними в школе. Периодически к нам присоединялись две девчонки: 10-тилетняя Лиля из соседнего подъезда, младшая сестра первой красавицы двора, и наша ровесница Ирка из «ильдусовского» подъезда по прозвищу Антилопа Джейран. Конечно, в футбол они не играли, но в салки зимой вокруг беседки – всегда пожалуйста. С этого и начинается Голубой Период моего Детства, о котором, собственно, я и собирался рассказать в этой Повести.
Но двор двором, а какая обстановка ожидала меня в квартире? Баба Ира продолжала работать, Дед вышел на пенсию, Маша училась в Петрозаводске (она поступала в МГУ, но не добрала полбалла, а вернуться домой было страшно),1 Антон в Уфе закончил медицинский, оттуда привез жену Наталью, их старшей дочке Катьке было года три. А при мне родилась вторая, Женька, Наталья с ней посидела немного – и обратно в Уфу, доучиваться, так что пришлось Бабе Ире через год выходить на пенсию и заниматься внучками. Антон работал терапевтом в поликлинике и подрабатывал на Скорой помощи, денег, естественно, было в обрез. А тут еще я на голову свалился. Молодая семья обитала в моей бывшей «детской» комнате, родители по-прежнему в спальне, а я – в гостиной, где стоял диван и письменный стол. И это меня вполне устраивало. Еще бы! Во-первых, я вновь оказался в любимом городе, в знакомой обстановке, в старой компании; во-вторых, со стороны домашних я не ощущал никакого контроля и давления; в-третьих, я был избавлен от каждодневного общения с Батюшкой; а в-четвертых, Детство еще сидело в попе, и взрослеть я не собирался.
1. Маша отрабатывала в Петрозаводске 3 года в качестве молодого специалиста после окончания МИХМ – Московский Институт Химического Машиностроения. Петрозаводск ей рекомендовал я: культурный город и Питер рядом, ежедневный ночной поезд туда и обратно.
Вот это было время! Ни забот, ни хлопот, обязанностей минимум: встать рано утром (это было самым сложным, я просыпался минут 10), отсидеть 5-6 уроков, быстро сделать уроки (с этим у меня проблем не было), сходить в магазин за молоком, иногда помыть посуду, поиграть с кузинами, а в свободное время – гулять, гулять и гулять. О будущей профессии думать было рано, режимом никто не напрягал, после ужина сидели перед Ящиком (не забывайте про разницу во времени, мы смотрели те фильмы и передачи, что шли до «Времени»), после 11-ти ложились спать, но при желании я мог еще и почитать немного. На уроках я постоянно рисовал «ковбойцев и хиппачей», т.е. патлатых ребят в клешенных джинсах с гитарой в руках, потом эти рисунки передавались с парты па парту и обсуждались. Кроме меня, только еще один ученик нашего класса умел рисовать, его прозвище было Миня, и на этой почве мы с ним одно время корешились. Самое смешное, что мы понятия не имели, кто такие хиппи, но слово было на слуху, старшие ребята ходили с длинными волосами, в расклешенных брюках неимоверной расцветки, с приемниками в руках (кассетники тогда еще были редкостью), пели песни под гитару – и это называлось хипповать. Иногда их еще называли «битлами», потому что слово тоже было нам знакомым, но о реальном существовании группы «Beatles» я узнал только к концу 8-го класса. С музыкальным образованием в провинциальном Октябрьском тогда было туго.
Я уже упоминал о том, что с детства интересовался музыкой (но не классической, к которой нас упорно пытались приучить в школе) и очень любил петь. Но что я мог слушать? Только те песни, что звучали по телевизору, радио и в фильмах, на магнитофонах и пластинках. Т.е. обычную советскую эстраду, где тогда царили Кобзон, Лещенко, Буячич, Захаров, Гуляев, Ободзинский, Магомаев, Кикабидзе, Отс, Строк, Ротару, Пьеха, Понаровская, Зыкина и немногочисленные ВИА. Ну и бардов, конечно: Высоцкого, Галича, Окуджаву, Клячкина, Ножкина, Токарева, Гулько, Городницкого, Берковского, Кима и т.д., песни которых пели все, кто умел держать в руках гитару, в том числе и Батюшка. А из Запада нам предлагали только наших «друзей»: Родович, Тома Джонса, Азнавура, Биешу, Моранди и конечно же «югославского соловья» Карела Готта.
Но из Мали́ Батюшка привез крутой по тем временам магнитофон «Грюндиг» и кучу пленок с записями джазовой музыки и одного единственного исполнителя – Сальваторе Адамо. Они все тогда на нем просто помешались, я его слушал и до́ма и у Миши, у которого тоже был мафон. Одну песню я даже выучил наизусть и записал на пленку, и помню до сих пор. В дальнейшем Батюшка совершенно не утруждал себя моим музыкальным образованием, он слушал свой джаз и балдел, эстрада ему была до лампочки, а в роке он не разбирался. На всех его пленках было записано только восемь песен «Битлз», да и то я узнал об этом лишь в 9-м классе. И вертак у него был, и диски – в основном, западная эстрада – но за четыре года совместной жизни он включил его только два раза: в первый раз поставил мне мюзикл «Оливер Твист» (на английском языке, чтоб он пропал), а во второй – Вертинского по просьбе Оли, которого я тогда еще не понимал. Так что основной музыкальный ликбез я проходил в Питере.
В начале 70-х Матушка и Миша получили однокомнатную квартиру в новом доме в районе под названием Веселый поселок. Далековато от метро (семь остановок на трамвае), 11-й этаж, минимум зелени, все продувалось – но меня это вполне устраивало: рядом Торговый центр (не то, что в Москве или Октябрьском, где приходилось ходить по магазинам) и по дороге два пивных ларька, что сыграло немаловажную роль в моей уже взрослой жизни. Вот где Рязанов мог бы снимать свою «Иронию судьбы»! Так вот, у них была большая Ригонда, которую я мог слушать в любое время. Правда, в основном я слушал первый диск «Песняров», от которого просто балдел, того же Адамо (уникальная запись с фестиваля Золотой Орфей) и пару миньонов «Поющих Гитар» с тогдашними хитами «Карлсон», «Нет Тебя Прекрасней», «Проводы», «Воскресенье», «Синяя Птица» и «Соловей». Были и западные «африканские» диски, но творчество Рафаэля, Хампердинка, Холлидея или Беко меня не интересовало.
У Антонина тоже был старенький вертак, но с пластинками – полный аут, в музыке он абсолютно не разбирался. Единственное, что можно было слушать – это первый диск «Самоцветов» и миньон Марино Марини (подарок Батюшки), а остальное – сплошные сборники той же «дружественной» эстрады, на одном из которых по недоразумению затесалась битловская «Girl» с подписью «народная шотландская песня». Зато летом 74-го он осуществил свою давнюю мечту, на которую долго копил деньги – купил мафон. Не смейтесь, хороший новый аппарат стоил тогда 200 р. Но что он мог записать на свои пленки? Только песни с Телеящика да блатной бардовский репертуар с жутким качеством. Тут уж за год я наслушался Высоцкого и К.
У друзей моих никакой музыки не было, только родители Кости Новикова имели маг, но мы никогда не собирались для того, чтобы просто посидеть и что-то послушать, хотя в гости друг к другу ходили часто – видимо хватало других, более интересных занятий, и музыка нас не волновала. Та же ситуация была и в Октябрьском. И только в 9-м классе, вернувшись в Москву и попав в совершенно иную среду, я начал активно исправлять положение и со всей одержимостью провинциала вгрызаться в тяжелый рок. Но этот период уже не относится к безоблачному Детству и выходит за рамки моего повествования, к тому же он подробно описан в повести «Неглинный Мост», к которой я и отсылаю заинтересованного читателя.
Когда у Антона выпадал свободный вечер, мы поступали так: одевались и топали к Тетушкам, которые к этому времени из Уфы перебрались в однокомнатную квартиру в соседнем дворе. И что ж вы там делали? - спросит любопытный читатель. Да в карты играли! Была у нас такая страстишка и любимая игра «белот». Она похожа на преферанс, но попроще, и играть в нее нужно парами. Игра игрой, но мы с дядей не лыком шиты – составили свою систему подсказок. Правую руку он клал на стол и пальцами показывал (каждый палец – определенная масть), с какой карты мне ходить. Еще он постоянно повторял: Айбат, айбат, что по-башкирски означает «хорошо». Но только я знал, что если он это слово повторяет два раза подряд, то я все делаю правильно, а если один раз – то дело плохо. При этом мы традиционно пили местную минеральную воду под названием «Бадамлы», которая мне очень нравилась. Благодаря нашему методу мы все время выигрывали. А когда Тетушки выбирались к нам в гости, то после ужина вся семья играла в длиннющую, но интересную игру под названием «апэнддаун» (знающий английский поймет).
8
В предыдущей главе я не случайно упомянул о Рязанове, ибо хочу сделать небольшое лирическое отступление и рассказать о своей «великой» кинематографической карьере. Но сначала об «Иронии судьбы». Знатоки знают, что уличные сцены этого фильма сни-мались на Юго-западе, где я и жил, но за пару лет до моего переезда, так что в этом шедевре я сняться не успел, ха-ха! Но вот сам дом, в котором разворачивалось действие (квартиру наверняка снимали в павильоне), я знаю очень хорошо. Это дом №125 по проспекту Вернадского, в нем жил один мой одноклассник, и от нашей 43-й школы (см. сайт Гимназии 1543) до него было 3 минуты пешком. Но самое примечательное, что в торце к нему было пристроено одноэтажное здание, по-видимому, бывший спортклуб (в аналогичных пристройках к другим домам располагались магазины, сберкассы, прачечные, детские клубы и т.п. – такая уж была фишка у нашего района), в котором на тот период находилась репетиционная база группы «Земное Притяжение» из соседней 31-й школы. На паре репетиций с двумя бутылками портвейна я лично присутствовал, но не пил. Через пару лет в этой пристройке обосновался и кантуется до сих пор в жуткой тесноте знаменитый Театр на Юго-западе. В 80-м я видел самого Авилова в «Драконе», но больше, к сожалению, ни на один спектакль мне попасть не удалось, аншлаг у них был жуткий.
Теперь о том, как я снимался в кино. Обладая весьма активным и нахальным характером, за довольно короткий срок я ухитрился сняться в одной телепередаче и в двух фильмах. Я уже упоминал о том, что при переезде в Кунцево я не бросил своих занятий и продолжал почти каждый день ездить в клуб «Орленок» на музыку и жопись, по субботам – в бассейн, а по воскресеньям – в ДК МГУ на детские фильмы. Тогда я и общался со старыми друзьями. Но Бенито вскоре отбыл на родину, Алик тоже, а с Серегой Тропиным я встречался до тех пор, пока «Кинотеатр юного зрителя» не прикрыли, а я не бросил бассейн. С тех пор дороги наши разошлись и больше не пересекались. В один знаменательный день в наш клуб приехала съемочная группа с целью снять о нем телепередачу. Я тут же подсуетился, остался после занятий и попал в три эпизода: первый – я играю на фоно, второй – я что-то леплю (понятное дело, в кружке лепки я не занимался, просто влез в класс по наглому), третий – я даю интервью и говорю что-то вроде того, что я живу далеко, но не ленюсь сюда ездить потому, что очень люблю свой клуб и т.д. И передача эта вышла, и мы все дружно ее посмотрели. Так я стал «телезвездой». Далее.
Когда я учился в шестом классе, в нашей школе снимали эпизоды из фильма «Точка, точка, запятая». И один раз я попал в кадр при входе в школу. В фильме этот кадр есть, но себя я там не увидел, видимо, вырезали. Во второй раз я засветился в картине «Деревня Утка», в нашей 43-й школе (9-й класс, сентябрь) снимали эпизод «первый раз в первый класс», в массовке участвовали наши два класса. При монтаже эти кадры вырезали вчистую, а главная героиня заходит в школу не с парадного, а с бокового входа. Во находки режиссера! Но зато мы вдоволь наглазелись на «живых» Ролана Быкова и Георгия Милляра, и даже взяли у них автограф. На этом моя «головокружительная кинокарьера» и закончилась. Здо́рово, да?
Вернемся в Октябрьский. С бытом и условиями жизни я вас ознакомил, теперь можно приступить к описанию наших игр. На первом месте, безусловно, стоят гонки на вело-сипедах. С незапамятных времен у нас было два взрослых велосипеда типа «Камы», они стояли в коридоре, благо ширина позволяла. Мужской мне был великоват, а вот на дамском я рассекал весьма уверенно. Высший пилотаж был в том, чтобы без рук (то есть, не держа руль) намотать вокруг двора наибольшее количество кругов. У остальных были велики типа «Орленок», и мы с удовольствием гоняли по всему городу, ездили на Котлован, на Поляну и в предгорья, где развлекались тем, что разгонялись с горы и прыгали с больших кочек (как бы с трамплина). Один раз Сережка так навернулся, что чуть шею не свернул, но лисапед остался цел. Следует с удовлетворением отметить, что в те давние года в городе было всего два автомобиля: у Антона батюшкин «Москвич» да «Жигули» Саши Громова. Это, конечно, шутка, но действительно: машины ездили так редко, что можно было без опаски гонять по бульвару даже против одностороннего движения. И переходить центральную площадь в любом направлении. Как-то у моего «коня» сломались тормоза, так я некоторое время и без тормозов катался без проблем. Правда, после того, как чуть не воткнулся в стоящий за воротами грузовик, тормоза пришлось починить. Вот так мы и гоняли весной и осенью.
Второе развлечение: мини-футбол. Беседка наша была построена в виде шестигранника, внутри стояли лавочки, напоминавшие низкие ворота. Каждый из игроков садился на свою лавочку и пытался забить гол противникам, защищая свои ворота только ногами. Вокруг этой же беседки мы устраивали салки-догонялки, причем можно было бегать только по скамейкам, перилам и крыше. Зимой это было особенно увлекательно, ибо было очень весело съезжать с крыши и плюхаться в сугроб. Частенько мы ходил по узкому карнизу вокруг дома, кидали в «фонтановскую» стену гайки с серой, лазали по деревьям, играли в войну на Поляне, а в восьмом классе вдруг увлеклись стрельбой из рогаток. Мы ходили по всему городу, стреляли в голубей (но ни одного не подбили, мазилы), и частенько залезали на наш чердак, устроив там себе тир. Для начала мы выбили все стекла в чердачных окнах, а потом подвесили к балке железную тарелку и стреляли в нее. Однажды наш топот услышал Расим (парень старше нас года на три), живший на последнем этаже в соседнем подъезде, поднялся к нам, но не только не стал ругаться, а даже помог нам в поимке голубей. Их мы ловили просто так, для интереса, а потом выпускали с крыши.
Зимой любимым занятием была игра «царь горы». Я уже упоминал о том, что в зимние месяцы на нашем школьном поле ставили хоккейную коробку, но для начала сгребали весь снег к забору, где образовывались огромные кучи, скрепленные морозом. На них мы и катались и валялись в свое удовольствие. Один склон самой высокой горки мы поливали водой (носили ведрами из Колькиной квартиры), получалась ледяная дорожка, с которой мы и съезжали, втыкаясь в растущие за дорогой кусты. Через неделю этих кустов уже не было. Еще один ритуал: поход по магазинам в поисках денег. Как это, спросите вы? Да просто. У нас не было привычки «стрелять» мелочь у таких же пацанов как мы, но «красиво жить» хотелось, и мы просто заходили в магазин и топтались у прилавков или у касс в надежде, что кто-то что-то обронит. Как ни странно, нам всегда везло, находилась какая-то мелочь (один раз шустрый Сережка стащил 20 копеек прямо с прилавка), которой нам хватало на бутылку кваса, что мы покупали в «Урале», и тут же выпивали на троих. Вот это был кайф! А квас был какой вкусный, не то что сейчас! И – домой к 9-ти часам, как было уговорено.
После таких игр я приходил мокрым насквозь. Октябрьский – это вам не тухлая Москва, законы и каноны там были гораздо проще и демократичнее. К примеру, даже самые «модные хиппари» зимой ходили в валенках, только голенища заворачивали как манжеты. Конечно, носили и пальто, и плащи, и куртки, и шубы, но все это было «местного разлива», а пожилые и работяги ходили просто в телогрейках да в кирзовых сапогах. А какая мода была у 13-15-тилетних! В этом возрасте размер ноги небольшой, 38-40-ой, так что они придумали? Покупали женские замшевые боты из серии «прощай, молодость» нужного размера и их носили! Причем, полагалось молнию спереди не застегивать, брюки заправлять за «голенище», а переднюю «клёшину» выпускать наружу. Вот это был понт! Весной и осенью все ходили в резиновых сапогах, а так как сменной обуви у нас никто не знал (до этого только в Москве додумались, уроды!), то перед школьными ступеньками уборщица ставила корыто с водой, где эти сапоги и полоскались. Особым шиком считалось застегивать куртку до середины груди, а шарф выпускать наружу, завязанный «галстучным» узлом, и поднимать воротник.
А для улицы мы одевались просто: телогрейка, шерстяные шаровары и кирзовые сапоги на портянки. Под низ – тренировочный костюм. И все это оказывалось мокрым, ночью сушил на батарее. Вот так мы веселились. Особо ярких воспоминаний не сохранилось. Один раз я разбил Сережке голову булыжником (я кидал через него, а он побежал и сам подставился), один раз он распсиховался и со всей дури швырнул в меня подвернувшимся под руку кирпичом с расстояния метра (!), но не попал (!!??); один раз Ильдус подрался с Димоном, один раз – Димон с Сережкой, один раз у Котлована мы сцепились с «иков-скими», но пронесло; один раз помахались на Поляне с «зеленовскими» - так, пустяки. Ага, вспомнил!
Следует с удовлетворением отметить, что любимым занятием нашей городской шпаны было «стрельба» мелочи. Я сам наблюдал такую картину: на перекрестке Проспекта и ул. Лермонтова стояли трое чуваков, патлатых, в ярких брюках, все как положено, мимо проходил такой же, те его тормознули, что-то спросили, он вынул из кармана мелочь, отдал им – и пошел дальше. И это взрослые лбы, уже не школьники! Что уж говорить о подростках. Я со своим небольшим ростом и детским лицом постоянно попадал под обстрел, стоило мне одному выйти за ворота, в магазин или в кино. Но я всех посылал, и никаких эксцессов не возникало. И только один раз был эпизод, о котором я вспомнил. Мы втроем шли домой от рынка по улице Лермонтова (можно было срезать угол, пройдя через двор, но мы знали: в чужой двор соваться опасно), зашли в булочную, выходим: на ступеньках стоит компания. И сразу ко мне: Дай 10 копеек! Да таким тоном, что я послал их просто со свистом. Да ты с кем разговариваешь? – последовал ответ, после чего «вожак» попытался незаметно лягнуть меня ногой, но дело происходило днем, место было людное, я оттолкнул его и пошел дальше. И вижу: меня догоняет и идет слева как приклеенный какой-то амбал, я дохожу до арки по правую руку, ведущую во двор, и тут одно-временно происходят три вещи: Сережка из-за спины кричит «Атас!», амбал резко прыгает вправо, пытаясь затолкать меня в ворота, а я еще резче прыгаю вперед, увертываясь из-под его плеча. Обозленный амбал достает пинком пробегавшего мимо Сережку, но на этом приключение и заканчивается, мы спокойно уходим. Вот такой «криминал» процветал в нашем городе. Но случались истории и посерьезнее.
В нашем подъезде на втором этаже жила семья немцев по фамилии Масон. Родители были глухонемые, а дети нормальные: дочь Алла нашего возраста и сын Шурка старше лет на 5 или 7. Он не «хипповал», не контачил с дворовыми хулиганами старшего возраста, кото-рые только тем и занимались, что пили как лошади, гуляли по ночам с приемниками, орали песни да тискали блядей по подъездам, а следовательно, в любой момент могли ввязаться в какую-нибудь пьяную драку. Поэтому все очень удивились, когда в один далеко не прекрасный день по двору разнеслась новость: Шурку убили! Тут же мы узнали подробности. Он гулял со своей пассией и ночью пошел ее провожать куда-то в район ДК Строителей. Там к нему пристала местная шпана, а поскольку Шурка не курил и не был трусом, то завязалась драка, которая закончилась тем, что его пырнули ножом. Самое обидное, что рана была не смертельна, ему перерезали артерию, а поскольку «Скорую» вызвать было некому, то он умер просто от потери крови. Не знаю, нашли ли тех кретинов, но Шурку в городе уважали, и на похороны пришли ребята даже с других районов, я сам шел в толпе, выносящей гроб из подъезда. И еще две истории произошли в период моего пребывания в Октябрьском, о которых нам рассказала учительница: в одном случае какой-то маньяк изнасиловал пятилетнюю (!!!) девочку, в другом – толпа подростков штакетником забила насмерть прохожего, не давшего им закурить. А о разных курьезных и серьезных бытовых разборках мне рассказывал Антон, дежуривший на «Скорой».
9
Раз уж я затронул тему моды и одежды, думаю, надо развить ее подробнее. Лично мне всегда было по барабану, что носить и как носить, лишь бы мне самому было удобно и комфортно. Но в школе нас заставляли носить дебильную школьную форму, которую я ненавидел, и я наблюдал, как одевались люди вокруг: мешковатые брюки с «мотней» до колен, рубашки балахоном и дурацкие пиджаки. В качестве нижнего белья предлагались черные сатиновые «семейные» трусы до колен и майки-безрукавки гнусного голубого цвета. Надо ли говорить, что такую «моду» я тоже ненавидел. Частично выход был найден, вместо трусов я одевал плавки, а майки вообще не носил, новый «школьный» костюм сидел более-менее, пиджак по возможности я старался не надевать, только от «парашютных» рубашек было некуда деться. До сих пор удивляюсь: ну неужели трудно было шить нормальные брюки и батники в обтяжку? Весь Запад уже давно так ходил, Батюшка носил импортные шмотки и слипы - а мы все по старинке, в сатиновых трусах! А зимой – в кальсонах!!!
Но мне повезло: с середины 7-го класса я начал ходить в джинсах. В каких таких джинсах, может спросить недоверчивый читатель? Объясняю. Как вы, наверное, помните, в начале 70-х начался джинсовый бум. Все мы в детстве смотрели фильмы про ковбоев и индейцев, знали, что такое джинсы, и достать их было пределом мечтаний. Мое знакомство с настоящими джинсами произошло так (кстати, Батюшка их почему-то не носил).1 В 72-м году вышел указ: все сертификаты (то есть «инвалютные рубли», которыми раньше платили за работу «за бугром», и на которые можно было отовариться в «Березках») аннулируются, и в качестве валюты вводятся чеки. Все, у кого остались сертификаты, резко кинулись в «Березки». У Матушки тоже был полтинник еще с африканских заработков, летом по дороге из Питера в Чебоксары мы заехали в Москву и рванули в «Березку». И купили Мише настоящие фирменные джинсы «Супер Райфл». Все чин чинарем: обтяжка, накладные задние карманы на «молнии», прошивка по швам, заклепки, зипер и кармашек для часов. Ох, как они мне нравились! Миша ходил и постоянно напевал: А я все гляжу, глаз не отвожу. Только длиной они были чуть ли не полтора метра, поэтому Бабуля их обрезала и подшила. Причем, я балдел вовсе не от того, что они были сшиты из фирменной материи (это мне было до лампочки), а именно от внешнего вида: обтяжка, карманы, молнии, заклепки и т.п. Забегая вперед, отмечу, что они мне достались «по наследству» только в 78-м году, Матушка пришила снизу «манжеты» из джинсовой ткани, и я их таскал еще долго, пока они не расползлись по швам.
1. Носил, носил, когда был студентом, а потом быстро надоело.
Летом 74-го Батюшка отколол такую штуку: привез мне из Африки белый джинсовый костюм и обтягивающие черные брюки «под кожу». Это, конечно, было здорово, но куда я мог пойти в таком прикиде в Октябрьском? Антону он тоже презентовал такие же, только коричневого цвета, и мы нарядились в них всего один раз, когда в ДК Нефтяников проходил конкурс типа «А ну-ка, парни!» среди медицинских работников, мой дядя в нем участвовал, а я «болел». Кстати, он занял второе место, потому что не тяпнул 100 грамм перед началом, как другие.
Воспоминание. Антон вообще не пил и не курил, не «хипповал», коротко стригся, ходил в простецкой одежке и не водил компании с нашими «старшими» хулиганами. Хотя всех их знал, конечно, и иногда гонял с лестничной площадки вместе с блядями, но они его очень уважали. И вот в один зимний вечер мы втроем – я, Антон и Наталья – возвращались из кино, дошли до нашей арки и увидели такую картину. Женька Лысый (был у нас такой персонаж, жил в соседнем подъезде) в неимоверных штанах, телогрейке и с приемником в руках стоит в окружении троих фраеров не из нашего района. Что они не поделили, я не знаю, но ситуация явно была напряженной. Один из пришлых вцепился в приемник и угрожающе говорил: Отдай приемник!, а Женька явно трусил, что-то блеял, но ручку приемника не отпускал. Антону такая картина не понравилась, он велел нам подождать, а сам подошел к ребятам и сказал «главному» нахалу: Отпусти приемник. Тот в ответ: Ты с девушкой? Проходи! (Видите, тогда даже своя «этика» была). Но Антон, когда-то серьезно занимавшийся боксом и никого никогда не боявшийся, «проходить» не стал, а продолжал наседать. Ну, подумал я, сейчас будет махач. Неизвестно, чем бы все кончилось, но в этот момент открылась дверь подвала, и оттуда вышли 3-4 сантехника, солидные мужики лет под 40. В чем дело, говорят? Ну, тут наши «противники» сбледнули с лица, поняли, что дело пахнет керосином, отпустили приемник и быстро ретировались. Так и не удалось помахаться, вот незадача! Правда, Тоник рассказывал, что как-то вечером к нему пристали двое дураков, он им врезал пару раз, да и домой пошел.
Вернемся к джинсам. Итак, «кожаные» и белые я практически не надевал, но в этот момент наша экономика вдруг «проснулась и зашевелилась», осознав, что дальше валять дурака просто глупо. И что, спросит забывчивый читатель, Совок начал ввозить джинсы контейнерами и продавать по дешевке на каждом углу? Нет, конечно. Но наши фабрики начали шить и закупать нечто подобное у соцстран. Понятное дело, ткань была левая, только косящая «под джинсу», но внешние атрибуты были соблюдены: более-менее нормальный пошив без «мотни», карманы, строчка, зипер и заклепки. Пару таких «джинсов» мне сразу прикупили, а Матушка, снова летом заехавшая в Москву, взяла коричневый джинсовый костюм. А меня «фирма» абсолютно не волновала, лишь бы нравилось и удобно сидело. А весной 75-го приехала Оля и привезла настоящие «Супер Райфл», точно такие же, как у Миши. Сбылась мечта идиота! Правда, немного огорчало то, что они были не клешенные (а мода на клеш тогда была просто ломовая, и это единственное «стадное чувство», на которое я поддался), поэтому в 9-м классе я походил в них месяца три и благополучно продал, а сам начал носить джинсы от белого костюма, покрашенные в голубой цвет. А в Октябрьском я надел этот костюм только один раз, на Выпускной вечер. Но это особая история.
Ладно, про дворовую тусовку ты все рассказал, скажет придирчивый читатель, а как дела обстояли в школе? Сначала я осматривался и приглядывался, вокруг меня кучковались хулиганы и двоечники, я постоянно рисовал им «татуировки» и какие-то рисунки, учил зачесывать волосы на косой пробор (они все ходили с дурацкими челками по тогдашней провинциальной «моде», а я начал ее искоренять с 3-го класса) и т.п., но особой дружбы не складывалось. Одно время я сидел с Миней, вместе рисовали, но постепенно это дело тоже наскучило. А дружить мне хотелось вот с кем. Я уже упоминал, что в моем старом классе учились друзья детства Борис Ширяев и Иршат Арсланов, он же Иржик. Но я его почему-то совершенно его не помнил ни до школы, ни в младших классах, хотя меня он помнил прекрасно и уверял, что когда-то даже ходил вместе со мной к Бабе Ире в гости в Техникум. Так или иначе, они дружили между собой, а я с ними старался общаться как можно чаще. А в нашем классе учился их лучший кореш Айрат Гимаев (они с Борисом жили в соседних домах, во дворе напротив школы), который дружил с Мотником и Токарем. Вот все вместе они и тусовались вне школьных стен. И вряд ли они играли в наши «детские игры», интересы у них были другие, и это-то меня и привлекало. Они имели мафоны, слушали музыку, пытались отращивать волосы (до тех пор, пока директор не гнал их в парикмахерскую), гуляли с девчонками – в общем, жили уже более «взрослой» жизнью, к которой и мне уже хотелось немного прикоснуться. Меня они привечали, охотно общались, но все-таки держали на некотором расстоянии, и только к концу восьмого класса меня окончательно приняли в компанию.
Пока я определялся, как-то так получилось, что по ходу дела я крепко сдружился совсем с другим соучеником (А как вообще возникает дружба? Вот с Костей Новиковым мы сразу почувствовали взаимную симпатию). Звали его Хисмат Нафиков, ничем особенным он не выделялся, был еще ниже меня, щуплый, далеко не красавец, учился на тройки (только по черчению всегда получал пятерки, как впрочем и я), не спортсмен, не активист, довольно косноязычен, ни с кем не дружил – в общем, был такой серенькой неприметной мышью. А вот, поди ж ты: мы с ним незаметно сблизились, нашлись общие интересы, начали сидеть за одной партой, я ему помогал на уроках, ходили друг другу в гости (хотя он жил в бараке на самой окраине), у него слушали «Голос Америки» - музыку, конечно, но я только помню «Миссис Вандербилт» Пола Маккартни, гуляли, разговаривали – короче, общались по полной программе. Забегая вперед, отмечу, что он был единственным человеком, с которым мы переписывались (я имею ввиду друзей, а не родственников) еще много лет после моего отбытия из солнечной Башкирии. Вот такие отношения складывались в школе. А дворовая компания оставалась дворовой компанией.
Наш директор, Владимир Давидович Кауфман, преподавал у нас историю. И это был единственный урок, на котором все молчали и слушали. Ибо директора уважали и боялись, а он не просто пересказывал главу из скучного учебника, а умел подать материал в виде интересного рассказа. Ведь в этом и состоит мастерство учителя: суметь заинтересовать учеников. В 8-ом классе он вдруг решил нас, как бы это сказать, объинтеллигентить. С этой целью он предложил нам начать носить галстуки. Это было не «директива свыше», а ненавязчивая просьба, но попробуй проигнорировать просьбу директора! Куда деваться, все купили себе галстуки – не «настоящие», которые надо завязывать неимоверным узлом – а простецкие, на резинке, и стали носить. Я уже упоминал о том, что всегда ненавидел любой официоз, а уж галстуки особенно, ибо мне казалось, что он меня просто душит, но… Естественно, галстуки надевались только на урок истории, в остальное время они благополучно прятались в карман. Так продолжалось месяца два-три, потом я стал замечать: один без галстука, другой, третий, а когда его прямо на уроке сорвал Айрат Гимаев, то я тоже не выдержал – и выкинул его в мусорное ведро! В.Д. к этой теме больше не возвращался, но через пару дней в приватной беседе упрекнул меня в том, что он рассчитывал на мою поддержку, а я его подвел. Вот так я не оправдал доверия друга нашей семьи в первый раз.
Что-то уж очень весело и беззаботно текла твоя жизнь, - усомнится недоверчивый читатель. Верно, было три обстоятельства, которые немного омрачали мое безоблачное Голубое Детство. Первое: натянутые отношения с Дедом. Вы помните, конечно, что Дед обладал весьма ехидным и желчным характером, но желчь его не распространялась на родных детей, а только на пасынка, то бишь Батюшку, а после его отбытия из родительского гнезда – на меня. Пока я был под опекой двух бабушек, я этого не ощущал, а вот в период 7-8-го классов хлебнул в полной мере. Мы с ним цапались постоянно, он не упускал случая надо мной подшутить, уязвить, упрекнуть, обругать; а однажды я его довел до того, что он бегал за мной с ножом (!!) вокруг стола. И неоднократно напоминал мне о том, что я тут совершенно не нужен, что я нахлебник, лишний рот и т.д. Но, честно говоря, это меня не особо доставало, и в очередной раз поругавшись с Дедом, я бежал во двор и тут же обо всем забывал.
Второе: первая детская влюбленность. Именно «детская», и именно «влюбленность», а не первая юношеская любовь, которая бывает у каждого. В нашем классе училась девочка Оля Ешмакова, и вот она-то мне и понравилась. Была она гораздо «взрослей», чем мы, мальчишки с рогатками, в 8-м классе сделала модную прическу «гаврош», начала подкрашиваться (хотя в те времена учителя с этим активно, но безрезультатно боролись), и по слухам, уже погуливала с мальчиками. Но не со мной, естественно, хотя на переменах она со мной общалась и даже немного кокетничала, я ей проверял домашние задания по английскому и т.п. Возможно, она догадывалась о моем особом отношении и умело этим пользовалась, но ежу понятно, что при моей врожденной скромности и робости, я не мог ей даже намекнуть о своих «чувствах», только украдкой смотрел на нее на уроках и молча «страдал» и «переживал». Так все и продолжалось до конца учебы, но детство есть детство: когда я уехал, детство кончилось, и вся «любовь» моментально забылась. И больше я Олю никогда не видел.
Третье было прямым следствием второго. Я уже упоминал о том, что в детстве был небольшого роста и весьма плотненьким, но никаких комплексов по этому поводу у меня не было. До тех пор, пока не почувствовал интерес к женскому полу, не к голым красоткам в журналах, а к реальным девчонкам. Тут я взглянул на себя критически и страшно расстроился. Ну, с ростом ничего поделать было нельзя (в конце концов, я был ненамного ниже среднего), а вот убрать небольшой животик стало задачей номер один. И вот в один прекрасный вечер я отказался от ужина, решив голодать! Во как! На уговоры Бабы Иры я не поддался, и она призвала на помощь Антошу. И тот как медик популярно мне объяснил, что это не метод, а есть только два способа достигнуть результата. Первый: постоянно держать живот втянутым; второй: ежедневно качать пресс. Авторитет моего дяди был для меня непререкаем, я внял его советам и начал претворять их в жизнь. Поначалу втягивать живот было непривычно, но со временем я довел этот процесс до автоматизма и условного рефлекса, т.е. встал – живот втянул – пошел – и забыл, и еще долгие годы ходил с втянутым животом, даже когда втягивать уже стало нечего (ха-ха!). А для качания пресса я придумал весьма оригинальный способ. Ванная комната у нас была довольно большая (это вам не «хрущевки»!), и в ней умещалась допотопная стиральная машина, которую при стирке вручную наполняли и сливали воду из шланга, а белье отжимали с помощью двух валиков. Она стояла слева от входа, прямо – раковина, справа – ванна. Одна ручка находилась на уровне края ванны, и я делал так. Утром, заходя в ванную, опирался руками на эту ручку и край ванны, и делал «уголок», держа ноги как можно дольше. И считал. Месяца через 2-3 счет перевалил за «десять», потом за «двадцать», потом за «тридцать» – короче, пресс я накачал. Так что третья проблема со временем была решена. Да если честно, все эти «проблемы» не стоили и выеденного яйца, как только я окунался в стихию дворовых игр, они моментально забывались. Так что Детство мое действительно было Голубым и безоблачным.
10
Летом 74-го, окончив седьмой класс, я опять рванул в Питер, затем вместе с Матушкой и Мишей мы заехали в Москву, я немного потусовался с кунцевскими друзьями, а потом мы двинули в Чебоксары. Опять в Чебоксары! – скажет удивленный читатель, уже прочи-тавший мой рассказ об уникальной Нюрке, - где же вы там ютились? Объясняю подробно.
Я уже упоминал о том (опять эта фраза, повторяюсь, тщательне́й надо работать, тща-тельне́й), что в конце 60-х – начале 70-х я в Чебоксары не ездил, а только заезжал на несколько дней, да и то не каждый год. И тогда мы все втроем спали на кухне, на матрасе, брошенном на пол. Воздух в квартире стоял специфический, ибо Нюрка до одури боялась сквозняков и не открывала ни балконную дверь, ни форточку даже в самую крутую жару. Миша всегда хохмил: Я, говорит, как открою входную дверь, так меня воздух обратно выталкивает! Поэтому бо́льшую часть времени мы с ним проводили на балконе. К сожалению, я не в курсе, как часто Матушка с Мишей туда ездили, как жили и чем занимались, но точно знаю одно: до лета 72-го, когда мы отдыхали в Туапсе, они пару лет проводили отпуск в разных местах. Первый раз – в Мукачево (у друзей или знакомых – не знаю), второй раз – в Капселе. Тут им сказочно повезло. Переехав в Питер, они потихоньку приобретали новых друзей, и среди них был Женя-летчик. Он действительно был летчиком, но в 40 лет уже вышел на пенсию по инвалидности – сердце. Переживал страшно. Зимой он жил в Питере, а летом – в Капселе, в домике рыболовной артели. Он хорошо пел и играл на гитаре, и весь курортный сезон выступал с группой в местном ресторане. Ну и пригласил к себе новых друзей на одно лето. Ох, и лафа у них была! Рыбацкий домик стоял на отгороженной территории, на берегу моря, за забором была дача Вознесенского, рыбаки с утра до ночи ловили рыбу, а они целый день сидели одни на пустом пляже. Мише как заядлому рыболову и не любителю «пассивного» отдыха, даже было скучно, и он рассказывал, что они от нечего делать расписывали огромную бесконечную «пулю».
А летом 73-го мы открыли для себя Дом охотника. Вернее, нам про него рассказал Сашка, сын Генерала, который там уже отдыхал. Как доехать? Влезаешь в троллейбус или автобус, минут за 20 доезжаешь до пристани, немного пешком, покупаешь билет, садишься на пароходик (еще их называли «трамвайчиками»), около часа плывешь вверх по Волге и сходишь на первой остановке на левом берегу под названием «Черная речка». Метров 500-600 назад по берегу – и вот он, Дом охотника. Расположен он был очень живописно, не на самом берегу, а в середине небольшой рощицы, которая, в свою очередь, находилась в центре большого луга. А дальше – леса, леса, леса… Ближайшее село под названием Коопхоз в двух километрах, но все село – полтора дома, ни магазина, ни ларька. Мы туда иногда ходили за молоком. Недалеко – 3-4 домика бакенщиков, и больше никого. Красота, тишина и благодать! Дом был большой, но без удобств. Электричества не было (вечерами зажигали «керосинку»), туалет на улице, в одной общей комнате стояло 10-12 кроватей, посередине – стол, только хозяин жил в отдельной комнатке. Во дворе тоже был стол со скамейками. Продукты хранили в вырытых в земле ямах, масло – в банке с водой. По вечерам жгли костер, собиралась компания, пели песни под гитару – романтика! Ночевка стоила 50 копеек, прокат лодки на день – тоже полтинник. Лафа. Так и жили. Миша каждый день вставал рано утром – и на рыбалку, лещей таскал не меряно, Матушка через день ездила в город, отвозила сумки с рыбой (все Нюрке, Нюрке!) и привозила продукты. Я играл с местными ребятами, загорали, купались, ходили по грибы. А грибов было! Матушка вставала утром и делала обход по роще вокруг дома: 10 минут – полкорзины огромных белых. Несколько раз я тоже из интереса сплавал на рыбалку, но ловил мало, надоело, да и вскакивать ни свет ни заря было зарез.
Хозяйничал в доме в тот год Пал Сыныч, «заслуженный» егерь, семья его жила в доме неподалеку. И так он за лето сдружился с Мишей, что пригласил нас на следующий год к себе, и к нашему приезду специально пристроил к кухне маленький сарайчик с отдельным входом, так, просто два спальных места. Но тут к нему понаехала куча родни со стороны жены, стали бухтеть – короче, флигелек заняли, Пал Саныч долго извинялся, но Матушка и Миша не унывали, поставили рядом с домом прихваченную на всякий случай палатку, а для меня кровать в доме нашлась. Тут уж и электричество было и телевизор. Опять хорошо отдохнули. Но в следующем, 75-м году все-таки не рискнули больше стеснять Пал Саныча, и вновь жили в Доме, как и еще несколько лет. Не хочу выходить за рамки моего повествования, но не могу не отметить несколько фактов, дабы завершить картину. В конце 70-х наши кретины-хозяйственники не придумали ничего лучше как построить в Чебоксарах плотину, в результате чего образовалось так называемое «Чебоксарское море», которое благополучно затопило Дом охотника и еще много лесов и лугов. И нам пришлось искать другие места, пока в 81-м прочно не обосновались в Марпосаде, небольшом поселке на правом берегу вниз по Волге, куда трамвайчиком уже было не доплыть из-за дебильной плотины. А в 94-м купили свой собственный дом, но это уже другая история.
Вернусь в 75-й. Тем летом я отдыхал на Волге только в июле, а в августе мы всей теплой компанией – Батюшка, Оля, Алька и я – рванули в Сочи.1
Воспоминание. 72-й год, лето, Туапсе. Мы с моим тамошним приятелем Толей Клюквиным бродим по берегу моря в поисках приключений. И приключения не заставили себя ждать. Мы ушли далеко от пляжа и забрели на узкую береговую полоску, где слева – море, а справа – высоченные и почти отвесные скалы. Так вот, мне что-то тюкнуло в голову, и я вдруг полез на скалу. Толя – за мной. Залезли метров на пять, посмотрели вниз и замерли: ползти вниз – страшно, вверх – еще страшней. Что делать? Оглядевшись, я заметил тонкую проволоку, свисавшую откуда-то сверху, недолго думая, ухватился за нее, и мы полезли дальше. И залезли-таки на самый верх, чуть не обкакавшись! Отдышались, огляделись: а домой-то как вернуться? Пошли наугад по тропинке. И вдруг натыкаемся на солдата в полном обмундировании! И он очень строго начинает нас пытать, кто мы, откуда и как сюда попали. Потом повел нас к командиру, и выяснилось, что мы забрались на территорию какой-то сверхсекретной воинской части. Ну, командир понял, что мы не шпионы и не диверсанты, и велел воину нас проводить. Спускались долго, скрытой кружной дорогой, а он еще предложил пробежаться, до дома еле дошли. Вот тебе и море!
Однако отдохнуть в Сочи было неплохо. Но в этом отдыхе не было бы ничего особенного, если бы там я впервые не встал бы на водные лыжи, а самое главное – я сам платил за это удовольствие. 14 кругов я намотал – 7 рублей отдал. А из каких же денежек ты платил? - спросит экономный читатель. Объясняю.
1. Не в Сочи, а в пансионат «Холодная речка», 12 км не доезжая до Гагры. Не в 1975-м, а в 1974-м, без Альки, только втроём: Оля, я и Лев-младший. Причём у нас была путёвка только на двоих, Львёнка мы поселили нелегально, так что на него даже не было еды и места в столовой, но двух порций нам хватало на троих, а с половины срока мы его легализовали, я оплатил его пребывание и он, наконец, обрёл полно-правный едальный порцион. Путёвку нам, конечно, сделал Олин папа, помню, как интересно она была заполнена: О.Б.Саврова – дочь заведующего сектором ЦК КПСС, Л.А.Савров – муж дочери заведующего ЦК КПСС. Пансионат был создан на участке, где ранее находилась одна из черноморских дач Сталина. Само одноэтажное здание дачи отлично сохранилось, кстати, Оля с отцом отдыхала на этой даче в 1967-м после окончания школы. В 1974-м мы с Холодной речки ездили на экскурсию на озеро Рица и в Гагру, у меня об этом снят фильм. А с Алюшей мы позднее (в 1977-м) ездили на Холодную речку тоже втроём (Оля, я и Люшик) на машине и проехали потом по всему Закавказью, остановившись на обратном пути в Геленджике у друзей, но это было уже без Льва-младшего. Сочи у него запомнились, потому что мы летали тогда на море самолётом Внуково – Адлер, обратные билеты были врозь, сначала Оля и Львёнок, а через час за ними я на другом самолёте. Они сели во Внуково и тут жахнула страшнейшая гроза, мой самолёт крутился в воздухе полтора часа, пока не дали посадку, а они сидели в аэропорту и ждали меня, глядя на эту бурю.
Дело в том, что с детства у меня была одна, но пламенная страсть: копить денежки. Не то что бы я мечтал иметь их много, чтобы купить квартиру, дачу, машину и кучу шмоток – мне все это было до лампочки, но мне очень нравился сам процесс накопления. Начиналось все с «валюты». Сначала Бенито подарил мне пару-другую монет, потом – Алик, потом еще кто-то – и понеслось, незаметно для себя я стал нумизматом. Дядя Боря с Тетей Юлей частенько мотались по загранкомандировкам, привозили монеты, родители моих друзей тоже не обделяли вниманием – короче, к концу шестого класса у меня набралась неплохая коллекция. И как я не сообразил увезти ее с собой в Октябрьский или хотя бы не спрятал, а так и оставил на столе в вазочке? Ибо задрыга Алька в мое отсутствие растеряла почти все.
Одновременно я начал потихоньку подкапливать и советские копеечки. Батюшка давал мне на завтрак ровно 20 копеек, булочка с маком или с повидлом в школьном буфете стоила 8 копеек, и 2 копейки – стакан чая. Я всегда брал две булочки и чай, 2 копейки давали на сдачу, и вот их я и откладывал. Конечно, это слезы, иногда хотелось себя побаловать и мороженым и газировкой, но за год кое-что набегало. Но основным доходом для моих «капиталов» конечно же были путешествия на поезде. Естественно, в дорогу мне всегда давали полную сумку еды (а в Питер я всегда ездил дневным поездом, почему-то мне очень нравилось сидеть на кресле у окна и читать книгу), но и денежку тоже, на всякий случай. В основном совали трешки, а иногда и пятерки, в зависимости от суммы я всегда что-то покупал в поезде, иногда даже брал готовые ресторанные обеды (они мне почему-то очень нравились), но деньги всегда оставались, и я их тоже откладывал. Я не помню точную сумму, с которой я прибыл в Октябрьский, но хорошо знаю, что к концу 8-го класса в моем бочонке хранилось ровно 40 рублей. А могло бы быть 55, но об этом чуть позже. Этими деньгами я и расплачивался за катание на водных лыжах. Нынешняя молодежь, не помнящая совковых времен, наверное, посмеется: разве это сумма? Ан нет, по тем временам я ощущал себя просто супербогачом. Сравните. Основные продукты тогда стоили совсем недорого. Овощи от 5 до 15 копеек за кг (кроме помидоров, они даже на рынке в разгар сезона тянули на полтинник); колбаса, сыр, масло, мясо - 2-2.50; литр молока – 32 копейки; плавленый или творожный сырок – 15 копеек; хлеб – 15-20 копеек; водка – 3 с копейками, а сухие вина и портвейны укладывались в сумму от рубля до двух (точных цен я не помню, ибо тогда этой продукцией абсолютно не интересовался). На копейку можно было купить коробок спичек (это вам не современные бесполезные копейки!), на две – позвонить, на три – попить газировки (а на копейку – без сиропа) или квасу из бочки, на четыре – той же газировки, но в разлив; пятачок служил жетоном для входа в метро; на десять копеек можно было выпить стакан сока в магазине, а пустая стеклотара тянула аж на 12 – сдавали все, толкаясь в огромных очередях, никто не выкидывал. Как ни странно, самыми «дорогими» казались консервы: гнусная килька в томате (лучший закусон наравне с плавленым сырком!) напрягала на 45 копеек, а минтай или скумбрия – на целый рубль. При этом минимальная зарплата (например, лаборанта или уборщицы) была 90 р., молодой специалист получал от 120, квалифицированный рабочий и научный сотрудник – от 200 и выше. Как и сейчас, больше всех зарабатывали работники творческих профессий: актеры, художники, писатели, музыканты. К примеру, за одну изданную книгу или снятый фильм автор мог за раз получить больше тысячи. К тому же почти все заколачивали неплохую деньгу на левых творческих встречах и концертах. А 40 рублей – это была средняя студенческая стипендия, так что я был вполне доволен.
Как то раз, по дороге на Поляну я столкнулся с одним придурком, явно меня старше и на голову выше, и из этой схватки, скажем так, я не вышел победителем. Тогда Антон, в прошлом чемпион Уфы по боксу, предложил мне сложиться (я свою копилку ни от кого не прятал) и купить боксерские перчатки. Сказано – сделано, скинулись по червонцу, купили, и Тошка начал меня тренировать. Это была первая солидная трата из моей копилки, но я не жалею, ибо махались славно. На свои Дни Рождения я приглашал Кольку с Сережкой и Рустика с младшим братом Айратом, после застолья мы надевали перчатки и боксировали. Кольку я забивал запросто, а Рустик был повыше и покрепче, но мы держались на равных. В 8-м классе Баба Ира предложила мне позвать девчонок из класса и устроить танцы, но я предпочел мужскую компанию с боксом. А что такое танцы в те времена?
Пару-тройку раз мы всем классом собирались в какой-то комнатке в ДК Пионеров, кто-то притаскивал допотопную вертушку и пластинки с тогдашними хитами типа «Звездочка моя ясная», «Если хочешь», «Это – Москва» - вот и все танцы.
11
Баба Ира не собиралась выходить на пенсию. Но в совдеповские времена против закона переть было трудно: 55 лет – и пинком под зад. К тому же родилась Женька, Наталья уехала доучиваться в Уфу, Антоша вкалывал как проклятый, Дед только и умел, что зубоскалить – кому-то надо было заниматься детьми, готовить, вести хозяйство и т.д. Пришлось летом 74-го оставить преподавание в любимом Нефтяном Техникуме. Но самое удивительное, что это вполне житейское событие дало нам… как бы это сказать… хм-хм… Короче, пора ввести в мое повествование новый персонаж. Как сейчас помню, в один прекрасный летний день раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стоял человек с меня ростом, рыжий, с висячими усами, и робко так спросил: Ирина Антониновна тут живет? Я впустил его в квартиру, вышла Баба Ира и объяснила, что это – ее преемник на преподавательском поприще. Звали его Александр Николаевич Рахманов, родом он был из какого-то дремучего села, было ему 25 лет, и попал он в наш город, видимо, по распределению после окончания ВУЗа. Естественно, не имея никакого опыта на трудной стезе вдалбливания знаний в тупые головы учеников, он пришел к заслуженной преподавательнице за консультацией; пришел раз, пришел два, пришел пять, пришел десять – и незаметно для всех стал очень близким другом всей нашей семьи. Вскоре выяснилось, что он поет и играет на гитаре (в общаге его прозвали «Песняр»), девчонки в нем души не чаяли, называя Саша Николаич, он ходил с нами и в гараж и на огород – короче, хороший был человек, и я не мог не упомянуть о нем в своей правдивой повести. Что с ним, чем занимается сейчас – не знаю. Почему-то в свою последнюю встречу с Антоном летом этого, 07-го года, я о нем не успел или просто забыл расспросить.
В апреле 74-го в школе состоялось очередное отчетно-выборное комсомольское собрание. Незадолго до этого я, как и положено вступил в комсомол (чтоб он сгорел!), учил устав, отвечал на дурацкие вопросы о «демократическом централизме» и т.п. Все расселись в большом холле на втором этаже (актового зала у нас не было), старые комитетчики стали отчитываться, признали работу комитета удовлетворительной, а потом начали выбирать новый состав. Ну, встают активисты, называют фамилии девочек-отличниц, их обсуждают, быстренько утверждают, я сижу, зеваю; и после того как новый состав комитета был укомплектован, вдруг встает наш физик и говорит даже как будто с возмущением: А почему же вы не предлагаете – и называет мою фамилию! Я чуть под стул не свалился! Но зал поддержал мою кандидатуру с бо-о-ольшим энтузиазмом, и я был выбран единогласно. Во попал!
Следует с удовлетворением отметить, что так называемую общественную работу я всегда ненавидел, прекрасно понимая всю ее показуху, маразм и лицемерие. И всеми способами открещивался от различных «должностей» и мероприятий. Конечно, приходилось носить галстук, участвовать в «линейках», читать стишки по праздникам и т.д. – но это уж, как говориться, куда деваться. А тут вдруг на́ тебе – комитет комсомола! Сначала я опешил, но потом решил отнестись к этому с юмором и притвориться ярым активистом, а на самом деле постараться делать как можно меньше.
После собрания мы в новом составе расселись в пионерской комнате (отдельной комнаты для заседаний у нас не было), и стали «делить портфели». На гребне воодушевленной поддержки народа меня чуть сдуру не назначили председателем, но потом немного поостыли, подумали и все же выбрали на эту должность Олю Карсакову из параллельного, девочку положительную во всех отношениях. А меня – заместителем, тут уж сомнений не было. Потом еще немного подумали и решили, что такой чисто номинальной должности «зама» маловато будет – и навесили на меня еще и сектор учета. Это означало, что я буду должен собирать комсомольские взносы. Ну, это раз плюнуть, - подумал я и ошибся.
В мае началась «работа» нового комитета, туды ее и его в качель! Раз или два в неделю мы собирались на актив, решали какие-то вопросы (я всегда многозначительно молчал и голосовал «за»), принимали новых комсомольцев и т.д. Это все, конечно, было бесполезная трата времени и тоска смертельная, но особо не напрягало. Но когда я в конце месяца начал собирать взносы – вот тогда в полной мере осознал, в какое дерьмо я вляпался. Ведь никто не понесет свои денежки добровольно, дураков нет! И мне приходилась бегать чуть ли не за каждым комсомольцем и выбивать из него эти жалкие копейки. Да еще нужно было в каждый комсомольский билет поставить штамп «уплачено», отметить это в ведомости да не растерять мелочь, ибо взносы тогда брали всего две копейки. Проклиная все на свете, я наконец завершил это гнусное дело и потащил мешок денег в Горком комсомола, пока сдал, пока отчитался – опух. Радовало одно: впереди лето, каникулы, Питер, московские друзья, Волга, три месяца отдыха и ничегонеделания – и никаких занятий, ибо учился я почти отлично.
Восьмой класс. Первое заседание комитета. И тут меня ожидал приятный сюрприз в лице новой пионервожатой, весьма молодой симпатичной девицы, с самым невинный видом сидящей за «председательским» столом. И активно принимающей участие во всех наших обсуждениях. Что ж тут удивительного? – может спросить недалекий читатель. – Где же еще сидеть пионервожатой как не в пионерской комнате? В чем же сюрприз? В длинных стройных ножках, практически не прикрытых коротенькой мини-юбкой? Нет, дело не в ножках, хотя и ножки привносили в казенную атмосферу заседаний некий пикантный антураж. А дело в том, что она по собственной инициативе начала собирать комсомольские взносы! Почему? С какой стати? Никто не знает. И никто не спросил, как будто так и надо. А я тем более молчал и радовался, что избавился от такой докуки. В результате моя «общественная» деятельность свелась только к посещению заседаний, да два раза я «заместил» Олю, сходив вместо нее на собрания в Горком. Лафа! А ведь остальным приходилось еще и вести дополнительную работу по своим секторам.
Воспоминание. Очередное заседание. На повестке дня вопрос о разборке поведения хулиганов и двоечников. И вот открывается дверь и входит… Боря Ширяев! Вот так фишка! Получается, я должен прорабатывать своего друга детства, к тому же входящего в команду Гимаевцев, с которыми я пытаюсь наладить более тесные отношения! Я чуть не упал. Но деваться некуда. Единственное, что я мог сделать, так это встать на его защиту и попытаться максимально оградить его от нападок негативно настроенных активисток. Что, я считаю, мне вполне удалось. По крайней мере, на наши с ним отношения сей случай не повлиял, мы сошлись во мнении, что, во-первых, ко всей этой мутотени надо относиться с юмором, а во-вторых – плюнуть и забыть!
В апреле 75-го состоялось очередное отчетно-выборное собрание. Все шло как обычно, работу комитета признали удовлетворительной, я зевал – и тут случилось нечто. А именно: встал сам наш многоуважаемый директор и сказал: А вот я хочу спросить конкретного человека о проделанной им работе. И указал на меня. Все притихли. Такого, наверное, в истории собраний еще не бывало. Ну, я ответил, так и так, заседал в активе, принимал в комсомол, пару раз сходил в Горком вместо Корсаковой – и все. А взносы? А взносы собирала пионервожатая. А при чем тут пионервожатая, какое отношение она имеет к комсомолу? А я знаю? – я развел руками как одессит на Привозе. Зал очень развеселился. Тут Владимир Давидович выдал мне по полной программе, оказывается, он очень на меня рассчитывал, а я его подвел (это уже во второй раз). В конце своей речи он назвал меня «пустышкой». Но я не то что не расстроился, а был весьма даже польщен и горд. Ведь в этом и заключалась моя цель: максимум мнимой активности и минимум реальной работы! Следует с удовлетворением отметить, что этот инцидент никак не повлиял на наши отношения, и вручая мне аттестат через два месяца, он, мило улыбаясь, произнес такую фразу: А за критику извини, она была правильной. Так навсегда закончилась моя «общественная» деятельность.
В июне я сдал выпускные экзамены, получив пять пятерок (остальные – четверки), и впе-реди замаячило знаменательное событие: Выпускной вечер. И я начал думать над тем, как провести его так, чтобы запомнилось на всю жизнь. Вопрос решился однозначно: хоро-шенько выпить. Я уже упоминал о том, что к алкоголю был абсолютно равнодушен, но попробовать, конечно, хотелось; а тут такой случай – Выпускной.
Воспоминание. Мне – лет 10, я приехал в Питер, и мы с Матушкой выбрались на прогулку в Лесопарк. Есть такая зона в этом городе на окраине, от нашего дома пилить на трамвае минут 40 до конечной. Припилили, гуляем. А надо вам напомнить, что в те времена Лесопарк был скорее лесом, чем парком: никаких тебе аттракционов, увеселений, магазинов и ларьков. Ходили мы долго, все запасы съели и выпили, а так как день стоял весьма жаркий, то вскоре пить нам захотелось ужасно. Чуть живые, возвращаемся к трамвайному кругу. А в небольшом домике, где водители регистрируют рейсы – буфет. Мы – туда. И что вы думаете? Наравне с заплесневелыми закусками из питья там – только пиво! Ни лимонада, ни минералки, ни сока – ничего! Вот это я понимаю – совдеповский сервис! От горя я чуть не падаю замертво. Матушке-то по барабану, она берет бутылку пива (хотя пиво не любит и почти не пьет), а мне что делать? Хлебать вонючую воду из ржавого крана? Маманя говорит: Не умирать же от жажды, выпей пива, в конце концов, пиво – не водка. И наливает мне стакан. И я этот стакан выпиваю. Я предвижу, что когда Батюшка прочитает эти строчки, он наверняка воскликнет: Ну вот, я так и знал, это она приучила его к пиву с детства!1
1. И промазал! Мне это, как любит говорить Миша Азаров, по барабану. Я отлично знаю, что слабость Львёнка к выпивке – это генетическое наследие четвертинки чувашской крови, которая в нём, увы, при-сутствует. Помню, мама пересказывала происходившие во время свадебной гулянки свои разговоры с чебоксарской роднёй (в основном с тёткой, которую Лев-младший называет в мемуаре бабулей). Так больше всего маму поразило, что та её расспросила о родословной и запричитала: «Слава богу, жених не чуваш, не чуваш!» А у мамы в техникуме было полно студентов чувашей и все учились очень хорошо.
Однако, это не так, пиво мне совсем не понравилось. И только в конце 10-го класса я прочувствовал вкус этого изумительного напитка, и много пил долгие годы, пью и сейчас – и с полной ответственностью хочу заявить, что при всем нынешнем пивном ассортименте и изобилии старое доброе жигулевское образца 70-80-х – самое лучшее, даже разливное! Но его, к сожалению, уже нет.
12
В кунцевский период, собираясь за столом по праздникам или дням рождения, мне наливали грамм 20-30 сухого «за компанию», но кроме першения в горле я ничего не ощущал. В Октябрьском Дед делал домашнее вино из яблок, но так как семья у нас была непьющая, то я даже не помню, пробовал я его или нет. В середине 8-го класса Лариска Бурханова пригласила на день рождения всех одноклассников, хотя такое обычно не практиковалось. Собрались, стол уже был накрыт, родителей не было, зато присутствовал Ларискин старший брат и пара-тройка его друзей. Когда расселись, то обнаружилось, что перед каждым прибором стоит стограммовый граненый стаканчик, наполненный темно-красной жидкостью. Я сначала не въехал, и только когда брательник встал, толкнул тост, все чокнулись и выпили, я понял, что это было вино типа бормотухи, что продавали у нас в пол-литровых бутылках даже с лотков на улице. По-видимому, ребятки решили кутнуть, пользуясь случаем, но и нас немного решили побаловать. Потом они заперлись в другой комнате, а мы продолжали закусывать и пить лимонад. Такое частичное приобщение к «взрослой» жизни мне понравилось, я даже поймал легкий кайф, но к концу вечера настроение было безнадежно испорчено, ибо Оля Ешмакова ушла с Айратом.
В апреле это же года ко мне после уроков подошел Рома и огорошил таким вопросом: Бухнуть хочешь? А почему бы нет? – отвечаю. Тогда пойдем, - говорит. Что, прямо сейчас? А что? Нет, днем не буду, надо придти домой, уроки сделать, а вечером ты за мной зайди. Хорошо, - говорит. И разошлись. И действительно, около шести раздается звонок в дверь, я открываю и вижу Рому, который опять спрашивает: Бухать пойдешь? Я собираюсь, выхожу на площадку и тут понимаю, что Рома уже лыка не вяжет! Представьте себе Рому, который был на голову ниже и в два раза тоньше меня, с детским круглым лицом, который смотрит на вас осоловелыми глазами, еле ворочает языком и шатается из стороны в сторону. Я опупел. Как с таким фруктом идти по улице? Однако делать нечего, я крепко взял его под локоть и повел. И тут я совершил роковую ошибку. Рома жил в Айратовском дворе, и дойти до него можно было двумя путями: либо дворами либо по Проспекту. Но идти по главной улице, вдоль всего нашего длинного дома, мимо «Фонтана» мне было просто стыдно, и я решил проскочить дворами. И тут же наткнулся на Антона, приехавшего с работы. «Заслуженный медик» сразу оценил состояние малолетнего алкаша и окрикнул меня. Я объяснил, что только хотел довести его до дома, но дядя велел мне возвращаться домой. Так и не удалось бухнуть, туды его в качель!
И поэтому еще до выпускных экзаменов я твердо решил: я буду не я, если не устрою себе праздник по полной программе в честь окончания восьмилетки! Тем более что деньги были, и я был готов пожертвовать пятерку на такое мероприятие. Ребром встал вопрос: к кому обратиться? На маленького и робкого Хисмата рассчитывать было нечего, со всякими ромами, секами и пашами я связываться не хотел, поэтому альтернативы не было: только Гимаевцы. С этим предложением я и подвалил к Айрату. Он принял мое начинание «на ура», взял деньги и сказал, что все остальное берет на себя. И вот – Выпускной. Перед началом вручения аттестатов Айрат мне шепнул: Все путем, жди сигнала. Закончилась торжественная часть, и объявили получасовой перерыв, дабы дать возможность местной группе расставить аппаратуру. Тут Айрат мне мигнул, и мы двинулись на точку. Точкой оказалась подвальная каморка в доме Бориса. Хвала местным архитекторам! Мы зашли, заперлись, Айрат достал пузырь водки, несколько бутылок бормотухи и нехитрый закусон: соленые огурцы, хлеб и ветчину. Ну и «рванули по взрослому», по кругу из одного стакана. Романтика! Водяру прикончили в момент, закусили. Тут Айрат стал всех спрашивать: Кайф есть? Кайф есть? Все говорят, есть, я тоже говорю за компанию, хотя пока не понял, есть он или нет. А он: а у меня нет! Ну и добавили красненького. Хорошо пошло. И в конце нашего «застолья» меня окончательно и бесповоротно приняли в Гимаевскую компанию, мы даже проделали некий ритуал, подражая трем мушкетерам: каждый протянул руку в коллективном рукопожатии и назвал свое имя. Айрат назвался Тони, Борис – Боби, Иржик и так был Иржиком, а я… впрочем, они всегда называли меня моим настоящим именем. Бальзамом на мою душу стала фраза Айрата: нас теперь четверо!
Скрепив свою дружбу клятвой, мы раздавили еще один пузырь и рванули на танцы. И началось веселье! Следует с удовлетворением отметить (вы уже поняли, что это моя любимая фраза из застойных времен?), местная группа играла довольно качественно, саунд был в норме, но исполняла она только отечественные хиты, без всякого «запада». Танцевать я не умел, не любил и не хотел, поэтому все три часа просидел на лавочке, слушая музыку и наблюдая за народом. Но я и от этого тащился, ведь я впервые попал на «живой» концерт! К тому же музыканты привели с собой пару-тройку друганов (естественно, патлатых, в расклешенных штанах и ботинках на платформе), которые, приняв, видимо, на грудь, отчебучивали такие коленца, что я просто шизел. Так что кайф я поймал и в прямом и в переносном смысле.
После танцев в программе значилась прогулка по ночному городу. В перерыве мы сбегали в подвал, приняли бутылек, а остатки взяли с собой. Но любителей ночного променада значительно поубавилось. К нашей компании примкнули Рома, первая красавица класса Ира Шайхранова (в эту ночь она почему-то «пошла» с Боби) и Наташа Крякушина из параллельного – девка страшненькая, но тоже «привет из детства», ибо в детском саду она была в нашей группе. Пользуясь темнотой и расслабухой, мы втроем с Ромой шагали в обнимку. Так и ходили до утра, периодически в укромном закутке прикладываясь к бутылке, около пяти разошлись, я пришел домой и лег спать. А через день или два я уехал. Так закончилось мое Голубое Детство.
На этой грустной ноте, собственно говоря, можно было и закончить мое повествование, но… Поскольку большинство моих детских воспоминаний было связано с Октябрьским, то я не мог просто расстаться с этим городом. И поэтому на каждые осенне-весенние каникулы (на зимние – традиционно в Питер) я туда наезжал. И конечно же, встречался с Гимаевцами, с Хисматом, заходил к Рустику, Сереге Герасимову и в родную школу (Кауфман был очень рад, всю критику сразу забыл)); один раз попал на танцульки во вторую школу (часть наших продолжали свою учебу там); случайно на улице встречал Рому, Пашу, Секу, Нестора и Сашу Николаича. В основном я тусовался с Айратом и К, мы гуляли по городу, лазали по горам, ездили на чью-то дачу, слушали музыку, пели песни под гитару, то-се – короче, было весело. Но вот какая интересная штука получилась. В первый же приезд я сразу зашел – к кому, угадайте с трех раз? – конечно же, к Коле Костенко. Мы посидели, обменялись новостями, послушали музыку, в которую он не въехал (я привез кое-какие пленки) – и через полчаса я понял, что говорить-то нам собственно и не о чем! Вот тебе и друг детства! Да, беззаботное Детство кончилось, и вместе с ним отошли прежние интересы и игры. И «детская» дружба не переросла во «взрослую», вот что поразительно. В дальнейшем я с ним, естественно, пересекался, но так, мимоходом, а встречал ли старых дворовых соратников – даже и не помню, и постепенно они «отошли» навсегда.
Но со временем наша компания начала редеть. Первым откололся Иржик. На мой резонный вопрос о причине его отсутствия, Боби мне ответил, что у «четвертого мушкетера» в голове завелись тараканы, он зарылся в своей художественной мастерской как сыч и ведет себя неадекватно. Я хотел к нему зайти, но поскольку адреса не знал, и никто меня не поддержал, то вопрос был закрыт, и больше Иржика я никогда не видел. Что с ним сейчас, где живет, чем занимается – не знаю.
Потом переехал в Питер Серега Герасимов, и хотя его телефон Баба Ира мне дала, но я так долго собирался ему позвонить (сам не пойму, почему), что когда наконец решился, номер уже поменялся.
Затем куда-то исчезли Айрат и Рустик, до сих пор не знаю, куда, возможно, уезжали с целью поступления в ВУЗы. Когда я приехал в город летом 77-го, то застал только Боби и Хисмата. С последним пообщаться почти не удалось, ибо он усиленно сидел за учебниками, а с Боби мы ходили и на репетицию любительской театральной студии (он играл Медведя в «Обыкновенном чуде») и на городскую танцплощадку.
В этом же году Хисмат ушел в армию, я тоже пролетел мимо института, и времени и смысла посещать родной город у меня не было. И только в августе 80-го, после окончания первого курса и поездки на Сахалин за «длинным рублем» я решил тряхнуть стариной. И рванул в Октябрьский. И застал только Кольку Костенко и Рустика! С Хисматом понятно – он в это время учился в Уфе, а вот куда подевались остальные, ума не приложу. Ох, и покутили же мы! Понятное дело, не с Колькой, который к тому времени «отошел» окончательно (я с ним лишь на третий день случайно столкнулся у подъезда, он работал печником), а с последним другом детства Рустэмом Мухаммедшиным. Самое интересное, что тем летом он поступил в нашу Керосинку и к сентябрю обещал приехать в Москву. А пока мы носились по городу в поисках спиртного. Не сталкиваясь с этим ранее, я и не подозревал, что это такая проблема: купить в провинции обыкновенную бутылку водки! Тем более что спецмагазин в маленьком Октябрьском был только один, а винных отделов в обычных продуктах – раз-два, и обчелся. Поначалу наши поиски успехом не увенчались, и два вечера подряд нам приходилось ужинать в ресторане Девон. Ужинать чисто условно, ибо цены там неприятно удивляли, даже возмущали, а шибко тратиться нам не хотелось, и мы из принципа брали на закусь только по одному салату из помидоров. Ну и несколько раз «по сто». Самое смешное, что в те маразматические времена (не смейтесь, молодежь!) в ресторане было ограничение: только сто грамм на рыло! Но мы, молодые и красивые, сумели обаять симпатичную официантку, и она обслуживала нас по полной программе. На третий день за зельем мы поехали аж в Заитово, и там удача нам улыбнулась: и пару пузырей взяли (кстати, больше одной бутылки в руки не продавали), и нашлась пустая хата у бывшего одноклассника Рустика в соседнем дворе. На четвертый день нам снова повезло, и водку достали и упали на хвост одному местному музыканту, у которого были ключи от репетиционной базы, на которую мы и поехали. Тут уж славно и подринчили и поиграли. А ночью я уехал в Казань, там сел на Ракету – и с ветерком и пивом до Чебоксар. Красота! Одно плохо: первая Ракета ушла за полчаса до моего приезда утром, а вторая отчаливала часов через 5–6. Пришлось ждать, как говорил Высоцкий в роли Лопахина, покачиваясь и шлепая себя тыльной стороной ладони по горлу. Старые театралы наверняка помнят эту сцену из «Вишневого сада» на Таганке. И мне посчастливилось попасть на этот спектакль в 76-м году, так что живого Высоцкого я видел. Но Высоцкий умер, пока я отдыхал на Волге, а Рустик в Москве так и не появился. А он обещал продать мне свою джинсовую куртку!
Не удивляйтесь, ребята. Это сейчас можно черта лысого купить в ближайшем магазине, а в застойные времена качественный товар был дефицитом. И такие вещи как настоящие джинсы, куртки, рубашки, красивые майки, ремни, фирменные диски и т.п. можно было купить либо у фарцовщиков, либо у своих же друзей-одноклассников, что мы и делали. Товарооборот был постоянный и непрерывный. Но длинной джинсовой куртки, о которой я мечтал с 9-го класса, не было ни у кого. Коротких-то было навалом, я сам носил парочку, но они мне не нравились. Кстати, свою куртку от белого костюма плюс «кожаные» штаны я в свое время тоже удачно продал, а белые джинсы обменял на голубые с доплатой. А у Рустика была именно длинная куртка, и мы договорились, что по приезде в Москву он ее мне продаст. Но Рустик пропал, почему – не знаю, и не виделись мы долгих восемь лет. Чтобы закрыть тему, хочу сообщить, что «мечта идиота» сбылась лишь в 86-м году, когда Батюшка из очередной африканской экспедиции привез мне длинную джинсовую куртку.
13
Итак, вы уже догадались, что в течение восьми лет у меня не было ни времени, ни желания «встретиться с Детством». И только в апреле 88-го, после защиты Диплома я смог себе позволить такую роскошь: вволю попутешествовать. И двинул сначала в Питер, а потом в Октябрьский. К тому времени там был завершен грандиозный «шестифазовый» квартирный размен-обмен, длившийся чуть ли не год. В результате хитроумных комбинаций вместо квартиры Тетушек и квартиры Ларисы, второй Антоновской жены (она жила в доме напротив) появилась четырехкомнатная фатера на четвертом этаже в соседнем 14-м доме. В ней жили Баба Ира, Дед и Тетя Вера (Тетя Лида умерла в 83-м). А в старой хате обитало многочисленное Антоновское семейство: он сам, Лариса и пятеро девчонок. Старшей Катерине было 18, младшей Татьяне – 7. Правда, одна средняя дочка была от первого Ларисиного брака. Во веселье было!
Я приземлился в новой квартире (я дал телеграмму, но она не дошла, получился «сюрприз», и подобревший с годами Дед был рад не меряно, сразу побежал в магазин), мне выделили отдельную комнату, в которой стояла 20-тилитровая бутыль домашнего вина, курить можно было на балконе – лафа! На второй день я побежал по друзьям. Как вы думаете, кого я застал? Правильно, основную тройку игроков: Хисмата, Боби и Рустика. Сначала я зашел к однокласснику. Он к тому времени женился и переехал в семейную общагу в новом 25-м микрорайоне. А работал он – хотите посмеяться? – преподавателем НВП в городском ПТУ! Это после окончания уфимского мединститута! Поскольку его нового адреса я не знал, а ПТУ стояло недалеко от входа на рынок, то там я его и нашел. То-то он удивился. Днем мы прошвырнулись по городу, постреляли в тире в компании симпатичных шалашовок (а кто еще учится в «противотанковом»?), а вечером я пошел к нему в гости. Хочу напомнить молодым читателям, плохо учившим историю, что вторая половина 80-х изнывала под дамокловым мечом так называемой «антиалкогольной компании», в Москве еще можно было что-то купить, а в провинции – труба. Но народ-то у нас не лыком шит, у всех имелись запасы, а поскольку Хисматовская родня жила в деревне, то самогоном он был обеспечен. Его-то мы и внедряли весь вечер, запивая чаем с молоком «по-татарски».
На следующий день мы снова встретились и двинули к Боби, который тоже успел жениться и перебраться в новый дом около Котлована – к счастью, Хисмат знал его адрес. Приняли нас с распростертыми объятиями, на столе появился коньяк – короче, посидели славно. Утром просыпаюсь – похмелье, однако, надо подлечиться. А как? Тут Боби приходит (так мы договаривались). И ведет он меня на рынок. А на рынке стоит единственный в городе ларек, торгующий разливным пивом. Это, конечно, здорово, но во что пиво-то наливать? - резонно спрашиваю я, - у нас нет ни банки ни бидона (баллонов тогда еще не существовало). Спокуха, - отвечает Боб, - занимай очередь. Как ни странно, стояли мы недолго, и минут через 40 получили в руки шесть литров пива. Как вы думаете, во что его наливали? В двойные целлофановые пакеты!!! Вот это сервис! Мы рванули на Поляну, загнездились на теннисном корте, у Боби была кружка – и так чудесно пивко пошло. Правда, не очень удобно наливать из пакета, но это уже детали.
А вот с Рустиком встреча получилась вялой. Он тоже женился и переехал в дом недалеко от гаражей. Я зашел к нему мимоходом, гуляя по городу вместе с Женькой, посидели, поговорили; он ничем не угостил, вечером в гости не звал, выглядел как-то утомленно – короче, больше не виделись. Погоняв по городу Детства на старом раздолбанном велике, посетив все памятные места, сфотографировавшись в местном ателье всем «хоралом», дав несколько ценных советов влюбленной Катьке, выпив тайком несколько стаканов домашнего вина с Женькой, записав пару пленок своих песен и совершенно очаровав Тошкиных младших дочурок – Таньку и Аньку – я уехал. А как же Тони и Колька Костенко? – спросит надоедливый читатель. Не надо торопиза, как говорят китайцы. О Тони мы еще поговорим, а Колька Костенко к тому времени уехал на историческую родину, то есть на «жевто-блакитну, самостийну, неделиму, вильну Украину». Ну а раз уж речь зашла об Украине, не могу удержаться, чтобы не рассказать одну поучительную историю. Хотя она и не имеет никакого отношения к моей Повести, но высказать свое мнение о развале Союза на отдельные «государства» я считаю необходимым. И это будет не просто глава, а отдельный рассказ.
И хрюкотали Зелюки. Часть вторая
РАССКАЗ О ТОМ, КАК МЫ ОТДЫХАЛИ
В КРЫМУ ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ
Не хочу вдаваться в подробности, отмечу лишь, что я тоже давно женился, и моей дочке Тане в прошлом году стукнуло 8 лет. В соседнем доме на съемной хате жила молодая украинская семья: Толик, Света и Дениска, ровесник Тани. Как и все провинциалы, они активно искали новых контактов, а поскольку в нашем районе детей подходящего возраста было очень мало, то мы очень скоро познакомились, гуляя с колясками, а со временем и подружились. Вернее, очень сдружились наши дети, они ходили в одну детсадовскую группу, играли и гуляли только вдвоем и т.п. А после того как моя жена стала крестной Дениски, мы начали называть друг друга Кумовьями. Встречались мы постоянно, гуляли с детьми, ходили в гости, пьянствовали, отмечали дни рождения, выбирались в лес на шашлыки и т.д. И весной 2006-го решили: пора вывезти детей на море. До этого мы с Танюхой в летние месяцы стабильно ездили в Марпосад (место встречи изменить нельзя!), а Толян отвозил ненаглядное чадо к бабке на Украину. Но море есть море, я сам там не был 16 лет. Задумано – сделано. Мы дружно залезли в Интернет, просмотрели кучу вариантов и пришли к неутешительному выводу: отдых в Крыму дешевле, чем в Краснодарском крае. Мне очень не хотелось связываться со всей этой бодягой: разрешение на выезд ребенка, таможня, декларация, обмен долларов на гривны и т.п.; но Толик по знакомству нашел очень дешевый пансионат прямо на берегу моря в городе Черноморский (не тот ли Черноморск, где жил незабвенный Корейко?) – не через агентство, а напрямую, с минимальной предоплатой и окончательным расчетом на месте, моментально забронировал номера – и вопрос был решен. Ладно, купили билеты, оформили разрешение на выезд (та еще морока была), сели, поехали. Я не знаю, по каким критериям Толяныч выбирал поезд, но отходил он удачно, в полдень, прибывал тоже неплохо, в час дня, но таможенный контроль попадал на полночь. Ехали весело, дети играли, мы пили пиво, а около 11-ти все улеглись спать, кроме меня и Кумы.
И вот российская таможня – город Белгород. Сначала прошел пограничник, проверил документы, билеты, декларацию – все в норме. Я уж подумал, что пронесло, но тут проводник говорит: сейчас еще таможенники придут. И они пришли. И тут началось. Я показываю билеты, паспорт, копию свидетельства о рождении, а таможенник и говорит: А оригинал есть? Нет. Как нет? А загранпаспорт? Нет. Тогда выходим. Как выходим? Я чуть в обморок не упал! Мы с Кумой начинаем качать права (ребенок спит, на дворе ночь, где ночевать и т.д.), она разбудила Толика, тот попытался дать на лапу – но все было бесполезно. В конце концов, придурок с внешностью комсомольского жополиза раздраженно сказал, что мы задерживаем весь поезд, и что если мы сей момент не выйдем, то он высадит и Кумовьев. Делать нечего, пришлось доставать неподъемный чемодан (хорошо, хоть на колесиках), будить дочку, одеваться и выходить в ночь на незнакомый перрон. Во попали! Таня сначала ничего спросонья не поняла, а когда мы двинули за идиотом к зданию вокзала, то поезд тронулся. И она говорит: Папа, поезд-то поехал без нас, а Дениска там остался! Ну, пришлось ей объяснить ситуацию, она расхныкалась, я ругался про себя последними словами – короче, настроение было омерзительное. Вот тебе и «вiльна i недiлима», зараза, туды ее в качель! Привели нас на вокзал, долго заполняли какие-то бумажки, в туалет водили под конвоем, потом я компостировал билеты, затем объяснили порядок дальнейших действий. Система такова: я звоню жене, она передает свидетельство с любым проходящим мимо поездом (якобы, с Курского вокзала они отходят каждые 15 минут), звонит мне, сообщает номер поезда и вагон, я забираю документ, покупаю билеты на другой поезд (к счастью, почти без доплаты) и еду дальше. Все отработано, в глотку им дышло! А почему же ты, «вася», не взял свидетельство о рождении? – задаст резонный вопрос удивленный читатель. А дело в том, что жена в том месяце собиралась получать загранпаспорт, и ей этот документ был нужен. К тому же, я привык к тому, что билеты можно было купить по копии, проводнику тоже копию показывал, обратные билеты у нас были, тем более что при оформлении разрешения я специально спросил у нотариуса: Нужен оригинал для поездки? А он сказал, что достаточно копии, тунгус!
Ладно, с этим разобрались, и ребром встал второй вопрос: где перекантоваться сутки? Время – час ночи, чужой незнакомый город, сумка, ребенок – куда деваться? Не на вокзале же сидеть? А идите, говорят, в комнату матери и ребенка. Кстати, следует с удовлетворением отметить, что таких как мы «заторможенных» было еще человек 10-15. Идем, опять тащимся через весь вокзал. Звоним. Выходит охранник и говорит, что мест нет и не будет до утра. Остается один вариант: сдаться на милость ночных извозчиков. Так и поступаем, находим таксистов (рядом – ларек с пивом, и то хорошо, надо взять от стресса), объясняю ситуацию, и тут нам начинает везти. Таксист нам попался душевный, довез до ближайшей гостиницы и взял недорого. Тут нам опять повезло: места нашлись, нам дали вполне приличный двухместный номер с телевизором, холодильником и душем всего за 500 р. с носа в сутки. И вновь повезло: у меня чисто случайно завалялись полторы тысячи рублей, основную сумму я же вез в долларах. И еще раз повезло: рядом оказался ночной магазин, где можно было взять пива и жратву. Таня успокоилась и разгулялась, мне тоже не спалось, поэтому до 5-ти утра мы смотрели Ящик, пили пиво и закусывали. Позднее дочка мне призналась, что жить в этом номере ей даже понравилось. Когда она все-таки отрубилась, я позвонил жене, объяснил ситуацию – и мы славно «придавили» до полудня. Днем выяснилось, что гостиница эта вовсе не гостиница, а общежитие при местной милицейской академии, я так понял, они просто на лето сдают комнаты, ибо за все время нашего пребывания я не встретил там ни одного человека! Тишина – спи хоть сутки. Но нам надо было ехать на вокзал, изучать обстановку. И тут нам опять повезло. Выяснилось, что нужный нам поезд (жена звонила утром, сообщила номер вагона) прибывает около восьми, а через 40 минут – состав на Евпаторию. Мы без проблем купили билеты (Везут свидетельство? – строго спросили кассирша. - Везут, везут!), вернулись в общагу, посмотрели Ящик, перекусили, собрались, сели на предусмотрено заказанное такси, доехали до вокзала, сели недалеко от буфета (перекус, пиво), дождались поезда, я взял документ, еще посидели – тут и наш поезд подошел. И снова нам повезло: в продаже были только верхние полки, но в нашем купе ехали молодые воркующие «голубки», и мы без проблем поменялись местами.
И вот – украинская таможня. Я совершенно спокоен, сую таможеннику свидетельство, а он на него даже и не смотрит, зато говорит: А вкладыш о Российском гражданстве на ребенка у вас есть? Я опять чуть не хлопаюсь в обморок! А зачем он нужен? – спрашиваю, - меня в Белгороде о нем и не спрашивали! Правильно, - отвечает мужик, - для выезда из России он не нужен, а для въезда в другую страну – нужен. Вот так штука! И хоть бы кто предупредил, зараза, понавтыкали законов, крючкотворы поганые! Самое смешное, что вкладыш этот у нас есть, он был нужен жене для загранпаспорта, но я подумал, что если скажу правду, то нас опять высадят, и сидеть нам еще сутки в занюханной Казачьей Лопани. Поэтому я говорю, что у нас его вообще нет, что мы ничего не знали – короче, бью на жалость. А тут еще Таня очень кстати жалобно так пищит: Папа, нас что, опять высадят? А вас уже высаживали? Я рассказываю таможеннику наши приключения, он на минуту отходит, возвращается и говорит: Ладно, езжайте. Короче, еще раз повезло: мужик попался нормальный. Кстати, позже Толик мне сказал, что, по словам проводника, тот белгородский болван был бывшим коммунистом и стукачом, не берущим взяток. Так что позднее я дотумкал, что и с высадкой нам «повезло», ибо если бы нас тормознули в Лопани, то неизвестно, как бы все повернулось. Самое смешное, что разрешение на выезд так никто и не спросил!
В 11 утра Толик нас встретил на крыльце пансионата, мы бросили вещи, отправили детей с Кумой на море, а сами помчались по городу в поисках жилья, ибо привередливую «эстетку» Куму номер не устраивал: чисто совковый вариант без телевизора и кондиционера, жесткие продавленные кровати, плесень в углах (она же ребенка оздоровлять приехала, а не плесенью дышать!), убойная сантехника 50-х годов, душ без душевой кабины, а под окнами – 4 или 5 кафешек с дискотекой до утра. Убиться можно! Но зато дешево и оплаченное трехразовое питание в ближайшей столовой, что удобно хотя бы тем, что не нужно сидеть полчаса в ожидании заказа. Лично мне все эти неудобства были до лампочки, главное – пляж действительно рядом, но «черт ли сладит с бабой гневной», пришлось нам побегать и найти частный дом со всеми удобствами. Все хорошо: центр города, рядом три магазина, банк, напротив недорогая частная столовая, да и других едальных точек вокруг полно; парк с аттракционами; до рынка минут 15; все дешево (к примеру, я нашел очень вкусные маленькие помидорчики всего за 1 гривну, что составляет 5 р. на наши деньги) – но вот незадача: окна прямо на центральную магистраль, так что нормально спать было невозможно. А самое главное – ветер. Сильный холодный ветер, постоянно дующий с моря. Скажу честно: мне заходить в воду не хотелось. Детям, конечно по барабану, плескались как выдры, а для меня лежание на жестком песке под пронизывающим ветром было весьма сомнительным удовольствием. А народу на пляже – не протолкнуться, и чего все едут в этот Крым? Через неделю я вообще перестал ходить на пляж, бросив Таню на попечение Кумовьев. Короче, хочу заявить со всей ответственностью: больше в Крым я не поеду, даже если мне доплатят. На этом и закончу свой рассказ.
14
Так, на чем я остановился? На предпоследней поездке в Октябрьский. А последняя слу-чилась только через шесть лет, в августе 94-го. В то время я был загружен работой, не отдыхал два года и в то лето не собирался, но тут вдруг звонит Петя (муж Маши, которая уже давно жила в Видном, родив троих пацанов) и говорит: Я собираюсь в Башкирию на пару недель, и Маша с детьми подъедет через денек. Рванем? И я решил: а гори оно все огнем, всех денег не заработаешь, а отдыхать нужно – рванем! И мы рванули. Только в разных вагонах ехали. Зато Антон нас встретил в Уруссу, довольный как баклажан, и довез до дома. К тому времени Тетя Вера умерла, Баба Ира с Дедом перебрались на прежнюю квартиру, а Тоник с семейством – в четырехкомнатную. Туда же вселился и я, а Маша с выводком – к родителям. Тут мне опять повезло: замужняя Женька жила в Уфе, Катька давно перебралась в Москву, младшие дочки отдыхали у Ларисиных родственников в деревне, Лариса с Антоном работали и приходили поздно, так что целыми днями я валялся на диване, читал старые журналы и готовил еду. Погода, к сожалению, не баловала, дождило периодически, так что сходить на Котлован и покупаться мне не пришлось; но в ясные деньки я гонял на новом лисапеде по памятным местам, заезжая в Сад, где было куча фруктов (к сожалению, мою любимую ранетку уже спилили), и к «последним из могикан».
Первым как всегда был Хисмат. Я очень долго кружил по его району в поисках дома (забыл, однако!), но все же нашел. От радости он чуть не выпал из окна, ведь к тому времени переписка наша закончилась, и мы друг про друга ничего не знали. Я хотел договориться с ним о встрече на следующий день, но он затащил меня в квартиру вместе с велосипедом, достал пузырь и закусь, мы начали кутить и вспоминать былое. Тут мне снова повезло: его жена с детьми уехала отдыхать в деревню. А младший брат с матушкой жили на старой квартире. Так что мы посидели очень славно, без свидетелей. На следующий день мы устроили «продолжение банкета», правда, уже не с таким энтузиазмом. Через день или два мы вместе сели на велики, сначала сгоняли к нему в Сад, что-то забрали, а потом двинули к Боби, который к тому времени развелся, снова женился и переехал. И адрес знал только Хисмат-улла. В квартиру поднялся я один, Борис открыл, но что-то он мне не понравился: какой-то серый, хмурый и неприветливый. По непроверенным слухам, он «ширялся колесами» (оправдывая свою фамилию - Ширяев), в любом случае, он как-то неохотно пригласил меня войти, но узнав, что внизу меня ждет Хисмат с велосипедом, просто предложил перекурить на подоконнике. Перекурили, как-то вяло поболтали, и я отвалил. А на следующий день он уезжал по работе. Короче, последняя встреча с другом Детства оставила на душе неприятный осадок.
С «заслуженным вратарем» местной футбольной команды Рустиком тоже получилась какая-то лажевка. Я не помнил его новый адрес, но нашел номер в телефонной книге, позвонил, и мы договорились встретиться. Пригласить к себе он меня не мог (жена, не одобряющая пьянство плюс двое детей), я тоже не рискнул позвать его домой, поэтому мы встретились в нашем дворе и начали тусоваться. Тусовка тогдашней «молодежи» нашего поколения заключалась в том, что они кругами ходили по району, встречали друзей и знакомых, и пытались одолжить друг у друга денег на выпивку. Весело, верно? Я взял с собой только тысячу, у Рустика денег не было, и мы тоже начали ходить и пытаться занять «под Рустика». Повстречали кучу таких же «ходоков», но денег не давал никто. В результате мы на все плюнули, я сбегал еще за двумя «штуками», и Рустик купил пузырь с рук у бабки (местный бизнес!). У него был стакан и пара бутербродов, мы пошли на Поляну, сели на лавочку, и как последние алкаши раздавили этот флакон. Как говаривал Райкин, никакого удовольствия. Но самое обидное, что в этот вечер к нам заходила смертельно больная Баба Ира, которую на один день выпустили из больницы – хотела, видимо попрощаться, ибо на следующий день я уехал. Но домой я вернулся поздно, так и не попрощались. А вскоре она умерла.1 Такие дела. А я повторил трюк шестилетней давности: Антон посадил меня на казанский поезд, я дождался с пивом второй Ракеты и с ветерком доплыл до самого Марпосада. А сейчас Ракеты отменил какой-то идиот. И еще прокол получился: почти не удалось пообщаться с кузинами. Против приезда Женьки резко воспротивилась Маша (действительно, им было бы тесновато в одной квартире), а младшие вернулись из деревни только в день моего отъезда.
Через год Батюшка, вдохновленный моим примером, тоже маханул в город своего детства.2 И привез оттуда печальную новость: Рустика убили. Позже Антон мне рассказал (как работник Скорой он всегда был в курсе всех криминальных событий и смертей города – кстати, еще в конце 70-х он сообщил мне, что Рома вскрыл себе вены), что мой друг незадолго до этого ушел из семьи, бомжевал, то ли от кого-то скрывался, то ли задолжал кому-то – тайна, покрытая мраком. Такие дела.
К сожалению, с тех пор мне ни разу не удалось выбраться в город Детства, хотя ностальгия мучает все больше (не зря я засел за эту Повесть) и желание появляется все чаще. Дело осложняется несколькими обстоятельствами. Во-первых, по настоянию Ларисы Антон разменял квартиру – а Лариса возьми да и помри. В результате дяде осталась старая «трешка» плюс новая «однушка» недалеко от «Девона». Он моментально женился в третий раз, жена переехала к нему и в 98-м родила ему пятую дочку! Во веселая жизнь у человека! Сами понимаете, ему было не до гостей. Со временем ситуация устаканилась: Дед отошел в мир иной; Светка, Анька и Танька выросли, повыходили замуж и разъехались; наши погодки Иришка и Танюшка подросли – самое время «гоститься». Да тут возникло второе обстоятельство: наконец-то появился на свет долгожданный наследник! Теперь пришлось ждать, когда подрастет Ванюшка. Ладно, подрос. Только я навострил лыжи и даже созвонился с Антоном – появилось третье препятствие.
1. Мама умерла в июне 1997 года, мы с Машей ездили её хоронить, дед к тому времени уже помутился в уме с удивительными временными прояснениями. Меня он почему-то узнал сразу (видно, я у него гвоздём сидел в памяти), а потом, глядя на нас, спрашивает: «Вы откуда?» - и смотрит на Машу. Я отвечаю: «Из Москвы». «Вот как хорошо, там у меня дочка живёт, Маша, вы с ней не знакомы?» Маша говорит: «Папа, это я и есть, Маша, дочка твоя». Он так индифферентно отвечает: «А, вот и хорошо» - и пошёл на кухню. На следующий день к нам явился преемник мамы по работе в техникуме с каким-то геодезическим вопросом. Так дед моментально нашёл в шкафу нужную книгу, показал ему абзац, прочёл, а потом ещё раз всё толково разъяснил. После чего снова моментально впал в ступор. Тоника он один день признавал как сына и отлично с ним общался, а на другой день называл Малютой Скуратовым и жаловался мне, что этот тип держит его в тюрьме, не давая ни есть ни пить. После нашего отъезда бывали случаи, когда он во время припадков бросался на Антона с ножом. Умер он в 1999 году в возрасте 92-х лет.
2. Не через год, а в 1997 году, когда хоронили маму.
Дело в том, что в июле мы ездим то в Марпосад, то на море; в августе Антон с семейством отдыхает где-то под Астраханью (правда, он всегда звал нас присоединиться, но жить в палатке на пустынном острове без электричества и газа, мотаться за продуктами в ближайшее село за 5 км, готовить на костре, по нужде бегать в кустики и заниматься только тем, что ловить рыбу – нут уж, увольте!), так что свободным у нас остается один июнь. А тут жена вдруг надумала отправить дочку в детский лагерь! Нечего ей в городе сидеть, говорит. Ну, правильно, путевка-то от ее работы, почти задаром. И вот уже два лета подряд Таня дышит воздухом в Подмосковье, что ей жутко не нравится. Так что с Октябрьским мы постоянно пролетаем как фанера над Парижем. Правда, в этом году нам всем удалось встретиться. Не помню, упоминал ли я о том, что мой второй дядя Андрей живет в Липецке. Сам-то он постоянно мотается в Германию через Москву, мы часто видимся, а вот я был в Липецке так давно, что уже и не помню ничего. Этим летом мы собирались было на море, но компании не нашлось (в позапрошлом году мы ездили вместе с Батюшкой, Олей и их внучкой плюс подруга жены с дочкой, да еще я прихватил своего старого институтского друга с сыном – во повеселились; в прошлом – как вы уже знаете, с Кумовьями, с которыми в процессе отдыха разругались вдрызг), хороших вариантов в Краснодарском крае я не нашел, да и дороговато показалось; дикарями с ребенком не поедешь – короче, двинули мы традиционно на Волгу. Возвращаемся в конце июля, только отдышались – звонит Батюшка. И сообщает, что Антон со всем семейством собирается в Липецк, и они тоже, и предлагает нам присоединиться. А почему бы и нет, коль время есть? И через три дня мы все вместе сели на поезд и покатили. А где же вы там разместились такой большой кодлой? – спросит неуемный читатель. Дело в том, что Андрей – человек обеспеченный, живет в шикарной квартире в центре города, да плюс имеет большой кирпичный дом со всеми удобствами и с огромным садом, расположенный в деревенско-дачном районе. В нем мы и загнездились, места хватило. Не вдаваясь в подробности, отмечу, что отдохнули и пообщались мы неплохо, только погода подкачала: хоть и тепло было, но дождило постоянно, так что на пляж выбрались лишь пару раз. Ностальгия моя немного поутихла, но все-таки хочется, хочется смотаться в Башкирию, побродить по памятным местам, пообщаться с Хисматом и Боби и вспомнить Детство…
А теперь я должен рассказать об ответных визитах моих друзей. Первым весной 77-го приехал Ляха. Стоп, стоп, стоп! – воскликнет внимательный читатель, - Какой такой Ляха? Ты ни разу не упоминал такого имени! Верно, не упоминал. Спешу исправить свое упущение. Ляха – это мой чебоксарский друг детства. Он был сыном матушкиной школьной подруги и моим ровесником, познакомились мы с ним еще в далеком Розовом Детстве, но постоянно стали встречаться только после 72-го года, когда я начал регулярно наведываться в Чебоксары. Как сейчас помню: мы небольшой компанией плывем на пароходике на тот берег Волги (там находился городской пляж), и какая-то тетка, глядя на меня, все повторяет: Ну, он прямо гриб-боровичок! Ну, прямо гриб-боровичок! А Ляха (тогда еще не Ляха, а просто Андрюшка, обыкновенный веснушчатый сорванец) смеется и кричит: А я – сатанинский гриб! Если бы он знал свою дальнейшую судьбу… Летом 74-го он на пару дней приезжал в Дом Охотника. Я был поражен: выше меня на полголовы, волосы до плеч, сам какой-то хмурый и неразговорчивый. Однако в 76-м году я встретил его вполне довольным жизнью, мы быстро скорешились, выйдя из детства и начали общаться на ином «взрослом» уровне. Тогда он уже был Ляхой, известной в городе шпаной, не последним членом дворовой ватаги, которая проводила досуг в характерной манере. Они обшаривали пьяных, мутузили и грабили забредших во двор прохожих, пили бормотуху в гаражах, обжимали малолеток, дрались с такой же шпаной из соседних районов и т.п. А что еще делать в провинции? Я с интересом понаблюдал недельку их «веселую» жизнь и уехал. И вот через несколько месяцев Ляха нанес ответный визит. Стоп. До этого мы встретились в Питере на зимних каникулах. И в один из вечеров решили кутнуть и заехали в один из ресторанов на Невском. Самое смешное, что он был без пиджака, и швейцар его не хотел пускать, пришлось обращаться к директору, и тот разрешил, ибо народу в зале было полтора человека. Мы выпили бутылку Каберне с минимальной закуской (дорого) и отвалили. Зато в Москве проблем не было, ибо в нашем районе процветал бар под названием «Могила» (подробности читайте в рассказе «Дети «Могилы»), где я был своим человеком. Туда мы и рванули и с кайфом провели вечерок.
Затем я не видел Ляху три года, только знал со слов Матушки, что он едва не спился, но армия его временно «спасла». И вновь он нарисовался на моем горизонте 30-го декабря 80-го. Я потому так хорошо запомнил эту дату, что на следующий день он уезжал, то есть собирался встречать Новый Год в поезде! Мы забурились на хату недалеко от Молодежной и славно посидели, а утром разъехались. Не прошло и года, как он сел в первый раз, по словам его матушки, совершенно случайно. Встретились мы только летом 87-го буквально в день отъезда, посидели на лавочке у Нюркиного дома, покурили, поговорили. Ляха выглядел еще вполне бодро, шутил, смеялся, только почти все зубы у него были железные. Через полгода – вторая ходка, за ограбление аптечного ларька. Отсидел, вышел – и сразу же на третий срок. Все. Он стал законченным зэком, для которого «тюрьма – дом родной». Но самое примечательное, что в августе 94-го, когда я заехал в Марпосад всего на 4 дня, он находился в городе, но, по рассказам Матушки, разозлился на весь мир; с матерью не общался; бабку, у которой жил, чуть ли не бил и выживал из квартиры; а с Матушкой даже по телефону разговаривать не захотел. Естественно, что встречаться с ним желания не возникло. Дальнейшая судьба Ляхи мне неизвестна, ибо его мать вскоре уехала в неизвестном направлении и оборвала все связи. Так я потерял еще одного друга Детства.
15
В июне 77-го в Москву нагрянул Боб. В тот период я активно осваивал вкус пива, и поэтому повез его в незабвенную «Яму», то бишь «Ладью» в Столешниковом переулке. Неплохо пивка попили. Затем он появился летом 88-го. Недолго думая, мы двинули в мой родной бывший институт, где в укромном, одному мне известном местечке раздавили пару пузырей. Тогда же он рассказал мне о Тони, но об этом чуть позже.
В августе того же года Батюшка с семьей отвалил в отпуск, заперев две комнаты на ключ.1 Только я расслабился – приезжает из Липецка Андреева сестра Алена с сыном! На три дня. А спать где? Хорошо, у меня было другое место для ночевок. Но все равно – спасибо Батюшке. Только они уехали – появляется сам Андрей! Я начинаю шизеть. А через полчаса – звонок в дверь. Открываю – на пороге стоит Хисмат с младшим братом, довольные как бегемоты! Тут я уже просто падаю! Это они покупать мотоцикл приехали, мечту всей жизни. И хоть бы предупредили как-нибудь, я ведь чудом еще не успел уехать на Волгу! А они смеются: Незваный гость лучше татарина! Хорошо, что у них с собой «было», посидели нормально вечерок, а на ночь я опять отвалил. Вот так повеселился – спасибо Батюшке. А мотоцикл они так и не купили, чукчи, на следующий день уехали.
1. Пришлось запереть наши комнаты, потому что он устраивал весёлые оргии «один дома», в результате разбили лампу на потолке ногой (!), на шкафу кто-то накарябал матерное слово и т.д.
Теперь о Тони. Борис мне поведал, что Айрат никуда не пропадал, а преспокойненько поступил в какое-то московское музыкальное училище и живет в общаге в Химках. Телефона у него не было, зато Боб дал мне точный адрес. Ладно, подумал я, увидимся, время терпит, и занялся текущими делами. А текущие дела состояли из поисков работы и съемной комнаты, ибо отношения с Батюшкой достигли апогея: он просто выставил меня из квартиры.1 Правда, дал время на поиски вариантов.
1. Не выставил, а убедил, что почти в 30 лет мужику пора понюхать самостоятельности, а то пол-недели кайфует дома, а полнедели кайфует у Светы, даже не думая о женитьбе. Когда он уходил в декабрьскую метель с вещичками и гитарой, я смотрел ему вслед, и на душе было просто ужасно, ведь уходит сын, из-за которого столько выстрадано. Держался только потому, что знал – так надо. И я был прав: через 4 месяца он позвонил и сообщил, что переехал к Свете. «В каком качестве?» - спросил я. «В качестве жениха», - ответил он. На свадьбу он меня не позвал. Но я был счастлив.
Не стану подробно описывать мои мытарства, но, в конце концов, перед самым 1989-м годом я переехал на Домодедовскую. И наконец-то вздохнул с облегчением и смог заниматься всем, что душа пожелает. Но для начала я написал письмо Тони, напомнив ему нашу попойку в подвале и сообщив свои координаты. И он позвонил, удивившись избирательности моей памяти, и приехал через пару дней. Не знаю уж, где он ухитрился достать бутылку сухого (спасибо Горбачеву!), но посидели мы неплохо, повспоминали молодость, попели друг другу свои песни – ну и уехал он, пообещав, что ждет меня в любое время. Как вы уже догадались, больше я с ним не виделся. Последняя информация о Тони, которую я получил от Боби в 94-м, была такова: он окончил свое училище, женился и перебрался в Клин. Но никаких координат нет. Так что на данный момент мне «доступны» только двое друзей Детства Голубого Периода: Хисмат и Боб, да и то никаких сведений о них у меня нет уже 13 лет. Нет, надо будет все же следующим летом махануть в Октябрьский! Эх, ностальгия, ностальгия…
Всё? Нет, не всё. Я еще просто обязан упомянуть о том, как складывались отношения с моими старыми кунцевскими корешами. Приехав в Москву в конце августа 75-го, я еще несколько дней прожил на Малой Филевской. И конечно же сразу помчался по старым адресам. Все были на месте: Новиков, Дмитриев и т.д., все отрастили патлы (кроме Жеки и Марфы), обзавелись кассетниками, джинсами, батниками и модными шузами; они важно прогуливались по двору, слушая хард-рок; по вечерам тренькали на гитаре где-нибудь на лавочке, пили портвейн – короче, давно уже вышли из детства и приобщались к «взрослой» жизни. Отсутствовал только Мушкатер, уехавший вместе с предками на пять лет в Чехословакию. Я со своей детской рожей, короткой прической «под канадку», маленьким ростом и польским джинсовым костюмчиком чувствовал себя не совсем комфортно; но они без вопросов приняли меня в свою компанию – старая дружба не ржавеет. Но, как показала практика, все зависит от степени общения и многого другого.
Воспоминание. Мы небольшой группой (отчетливо помню только Мишу Дмитриева и Эверауса) фланируем по Филевскому Парку. Выходим на набережную, идем вдоль нее и видим бочку с разливным пивом. В старые времена из таких бочек продавали не только квас, но и пиво. Во лафа была! Кружка стоила 20-24 копейки, что по сравнению с шестикопеечным квасом лично мне казалось дороговато. Сам бы я стеснительно прошлепал мимо, но тертые патлато-джинсовые ребята резко подвалили к продавщице, взяли пива и сунули мне в лапу кружку. Я скромно отошел за кустики, но был доволен и горд незнамо как. Так впервые я попробовал разливного, и любовь к нему я пронес через все последующие годы. А сейчас все ларьки посносили, уроды! А то пиво, что продают в павильонах, пивных барах и ресторанах, ничем не отличается от бутылочного и сто́ит гораздо дороже, что само по себе нонсенс. Ибо разливное на то и разливное, что не включает в себя стоимость бутылки. Хотя сейчас стеклянная тара ничего не сто́ит. Пункты приема стеклопосуды, ау-у-у-у!
Раз уж я коснулся темы пива и стеклотары, то не могу удержаться, чтобы не рассказать одну занимательную историю, хотя она тоже не имеет отношения к моей повести о Розовом и Голубом. Для начала: необходимые пояснения.
Дело в том, что у моей жены есть кузен по имени Олежка, младше меня на восемь лет, но все равно свой парень. И пива выпить тоже не дурак. Но как мы пили пиво с сушеными лещами из Марпосада – это отдельная история, а пока я хочу предложить на суд заин-тересованного читателя
РАССКАЗ О ТОМ, КАК МЫ С ОЛЕЖКОЙ ПРОВЕРНУЛИ
ОПЕРАЦИЮ «ХРУСТАЛЬ»
Случилось это году в 92-м или 93-м, точнее не помню (я, конечно, могу залезть в Дневники, но лень, да и принципиального значения это не имеет). Тогда бурными темпами развивалась «ларечная экономика», то есть бутылочным пивом нас завалили с головой, а пиво в баллонах появилось позже. Ну и «законсервированные» пивные ларьки вновь открыли, а было их в нашем районе штук пять-семь. Но вот хохма: пить у ларька запрещалось, кружек у продавца не было, и народ ходил за пивом с банками, бидонами и канистрами. Эх, помнится, подарили мне друзья на 20-тилетие пятилитровую канистру... Но я отвлекся. Итак, мы пили пиво, но я пустые бутылки сразу выкидывал, а Олежка их копил. И в какой-то момент их накопилось столько, что он не выдержал и обратился ко мне за помощью. В совдеповские времена нелегкая процедура сдачи пустых бутылок торжественно называлась Операция «Хрусталь».
Пример 1. Нагружаешь две огромных сумки, приходишь в приемный пункт, народу никого, потому что он закрыт, а на двери надпись: «Тары нет». Стучишь. Высовывается рожа и бурчит: Написано же, тары нет. А если по 15 копеек? Нет проблем! Отдаешь сумки, через пять минут получаешь деньги. Это уже после в 80-го года, когда бутылки подорожали до 20-ти копеек. И все довольны.
Пример 2. Нагружаешь две огромных сумки, приходишь в приемный пункт, народу море, потому что он открыт, и два часа стои́шь в очереди, ругаясь последними словами. Подходишь к окошку, выставляешь тару, половину приемщик принимает, а потом говорит: А эти – пыльные (хотя ты прекрасно знаешь, что накануне все перемыл). Либо иди и мой, а потом опять в очередь – либо возьму по 10 копеек. Согласен! Берешь деньги и уходишь. Это еще до подорожания. И все довольны.
Пример 3. Батюшка дает не очень большую сумку и посылает в наш магазин, благо он находился в 10-ти метрах от подъезда. Приходишь, выставляешь тару и говоришь «пароль»: На обмен. Ибо просто так в магазинах посуду не принимали, тары не хватало. Но для «своих» (продавщица хорошо знала и меня и Батюшку) был возможен обменный вариант. К примеру, сдаешь 25-30 пустых и покупаешь три флакона лимонада и пять пива. И все довольны. 1
В ту весеннюю субботу Олежкины родители как всегда укатили на дачу, а Олежка решил навести порядок. Жил он неподалеку, полчаса легким шагом, и пока я к нему топал, он набил пустой тарой четыре сумки и рюкзак. Во накопил! К счастью, приемный пункт находился в пяти минутах ходьбы от его дома во дворах, далеко тащить не пришлось.
Мы пришли, заняли гигантскую очередь (суббота!) и стали думать, как бы убить время. И тут в наши головы одновременно пришла одна и та же гениальная идея: А не тяпнуть ли пивка? Задумано – сделано. Пустая трехлитровая банка у нас была, ближайший ларек находился в пяти минутах ходьбы, и я побежал. Принес пива, мы его начали пить по очереди прямо из банки, периодически перекуривали, болтали о том, о сем, очередь двигалась, но… банка закончилась, а народу впереди еще оставалось достаточно. Что делать – я опять побежал. Прикончили вторую банку – тут и очередь подошла. Сдали тару, получили кучу денег и на радостях вновь побежали в ларек: надо же обмыть такую удачную операцию! Взяли банку и двинули к Олежке. Дома уже посидели с кайфом и с закуской, но через некоторое время почувствовали, что пиво больше не лезет. А чё это мы все пиво да пиво пьем, - сказал шурин, сбегал в «закрома» и приволок пузырь Слезы. Ну, сами понимаете, водка на пиво – дело жуткое, и через некоторое время я вдруг заметил, что сижу на кухне один. А куда же Олег подевался? Я побрел на поиски и обнаружил его преспокойно спящим на диване в комнате! Я опупел. И что делать? Действительно, хоте-лось уже не пить, а спать; и я подумал, а не прилечь ли и мне тоже? Но взял себя в руки и все-таки дополз до дому, не забыв прихватить остатки пива. Помнится, жена долго смеялась над незадачливыми алкашами. Вот такая история.
1. А вот этого я совсем не помню. Лишний раз подтверждение, что память человеческая избирательна, кому что западёт в душу. Так что для истории нужно фиксировать только факты и по свежим следам, может, правы те, кто ежевечерне ведёт дневник, фиксируя факты прошедшего дня. Факты, а не эмоции!
Возвращаюсь в 75-й год на Юго-запад. Пока проходил период адаптации в незнакомом районе и в новой школе, я каждое воскресенье ездил в Кунцево и общался со старыми друзьями. В основном, с Новиковым и Дмитриевым, к тому же, с Костей мы периодически перезванивались. Но со временем появились новые приятели, образовалась группа «Го-лоса Планеты» (заинтересованных читателей отсылаю к моему опусу «История рок-группы «Голоса Планеты», окончательный вариант которого я сделал в 2001-м году), и мои визиты на Малую Филевскую улицу постепенно сошли на нет. А в конце 70-х старые кореша́ начали расползаться как тараканы.
Следует с удовлетворением отметить, что телефон в нашей квартире стоял на тумбочке в прихожей, говорить приходилось стоя, и слышно было во всех комнатах; Батюшка долгие «базары по трубе» не приветствовал, поэтому я старался звонить только по необ-ходимости (например, предельно кратко договориться о репетиции), а всякие «ля-ля-ля» мог себе позволить только в отсутствии домашних. А поскольку такое случалось очень редко (у Дяди Бори была госдача в Серебряном Бору, но почему-то Батюшка и К. туда ездить не особо любили, разве что летом иногда),1 то и «звонильное настроение» (как я это называю после 3-х литров пива) на меня нападало нечасто. Поэтому точную хронологию событий восстановить уже трудно. А Дневников я тогда еще не вел, о чем жалею до сих пор. Но факты таковы. Звоню Новикову – женился, переехал. Звоню Дмитриеву – женился, переехал. И ни адресов, ни телефонов. И вот что интересно: ни один тунгус не позвонил и не сказал (а мой номер у них был), что вот, так и так, я переселился, вот мой новый номер и т.п. Как будто бы 10 лет – ну если не закадычной дружбы, так хотя бы общения – коту под хвост. Я в свое время тоже переехал, когда женился, но, однако сразу засел за Фон и в течение недели обзвонил всех друзей-приятелей-знакомых, с которыми я встречался и перезванивался. Это логично, по-моему. А тут – ни ответа, ни привета. Непонятно. Пока на месте оставался Жека Калинкин (о судьбе Эверауса, Сербуча, Красного и прочих мне ничего не известно, ибо им я не звонил, и пересекались мы очень редко), но я с ним практически не общался, ибо он был немного не современным: не отращивал патлы, не слушал рок, не играл на гитаре и т.п. Возникла ситуация, похожая на историю с Колей Костенко: детские игры в ковбоев-индейцев закончились, а «по-взрослому» говорить особо было не о чем. Но, по воле случая, он оказался самым последним из Кунцевских могикан, с которым мне удалось пообщаться напоследок.
1. Опять память его подвела: мы с 1971 года по 1982-й, пока дядя Боря не ушёл на пенсию после двух инфарктов, каждое лето с 1 июня по 1 сентября проводили на даче в Серебряном Бору, а зимой минимум раз восемь уезжали с пятницы по воскресенье в цековский пансионат на Клязьму, забирая с собой его младшую сестру Александру (Алю – Алюшку –Люшку), и он оставался в квартире один.
Вы, конечно, помните, что в конце 80-го ко мне приезжал Ляха, и мы неплохо посидели вечерок в хате его дальней родственницы на Молодежной. Улавливаете фишку? Нет? Да ведь Молодежная – это следующая остановка за Кунцевской! Естественно, я не мог упустить такое совпадение, и уезжая от Ляхи днем 31-го декабря, проехал одну остановку и направился прямо к Жеке. Но особо поболтать не удалось, ибо вместе со своими однокурсниками он готовился к встрече Нового Года, к тому же ему надо было куда-то ехать. Мы тяпнули по рюмашке, про Костю и Мишу он ничего не знал, зато сообщил потрясающую новость: вернулся из Чехословакии Мушкатер! Само собой, такую возможность пообщаться с бывшим одноклассником я пропустить не мог, мы вместе с Жекой спустились с 14-го этажа на 12-й и позвонили в квартиру. Дверь открыл сам Серега, длинный и худой как щепка (а я его помнил маленьким и толстеньким). Привет, говорит Жека, я тебе старого друга привел, помнишь его, мы вместе учились? И называет мое имя. А Мушкатер вдруг говорит: Не помню! Я чуть не упал! Правда, он тут же предложил пойти на лестницу, перекурить и освежить память, но Жека торопился, а мне не хотелось ехать в метро одному; к тому же меня так потрясло это «не помню», что мы с Жекой отвалили. Как так? Человек, который три года просидел за соседней партой, с которым общались постоянно, и даже в чьем номере летом 73-го я два дня прожил в пансионате на Клязьме (туда все наши ЦКовские ездили), меня забыл? Нет, это просто в голове не укладывалось. Пять лет не виделись? Ну и что? Ведь других одноклассников он не забыл. К тому же, у меня с Мушкатером связано еще одно отдельное
Воспоминание. У Сереги была собака, боксер по кличке Дольф. Собачонций был вполне дружелюбный, всех любил, играл с нами, однако гулять его выводили на так называемом «жестком» ошейнике, т.е. железном ремне с крупными острыми шипами. Сам Мушкатер выходил с ним нечасто, но иногда приходилось. И вот в один далеко не прекрасный осен-ний день мы вдвоем вышли с Дольфом на прогулку. Прошли через двор и вышли на небольшой лужок, образованный развилкой дорог, по краям которого росли дикие яблони. Было у нас такое примечательное место по дороге к метро, мы обычно там играли в футбол, жгли костры, плавили свинец, обрывали созревшие яблоки и т.д. Мушкатер снял с собакина ошейник вместе с поводком, мы начали бегать, играть, прикалываться, а потом я залез на яблоню, лег на ветку и стал дразнить Дольфа поводком. Я держал его за ошейник, опускал руку вниз – и резко отдергивал вверх, когда пес подпрыгивал. И в третий или четвертый раз не успел: Дольф ухватился зубами за кончик поводка и повис на нем всей своей не маленькой тушей. Понятное дело, удержать я его не мог, пес рухнул вниз вместе с поводком, а вслед за ним шмякнулся и я с ощущением, что мне оторвало кисть. Гляжу – мама дорогая! Правая ладонь и пальцы исполосованы шипами, да так глубоко, что ноготь с указательного пальца наполовину сорван! Боль была жуткая. Чуть не упав в обморок, я помчался домой, раны обработали и забинтовали, но болело еще долго. А потом я в течение полугода наблюдал, как сходит старый черный ноготь под давлением нового. К счастью, это была самая серьезная травма в моей жизни.
Осенью 81-го года я посетил Кунцево в последний раз. Мы все собрались на День Рождения Дяди Бори. К тому времени старую квартиру они разменяли и жили в двушке в том же районе, на другой стороне Рублевки. Ну, посидели, пожрали, подринчили, потом мне стало скучно, и я решил, пользуясь случаем, прогуляться по старым адресам, заодно и покурить. И в подъезде я столкнулся… с родителями Мушкатера! И они меня сразу вспомнили, и я их узнал, вместе поднялись на лифте, зашли в квартиру (Сереги, к сожалению, не было), я им рассказал о нашей последней встрече, а они показали мне ви-сящий на стене рисунок «Карлсон, поедающий варенье» - мой подарок Мушкатеру на Д.Р. После этого я еще раз убедился, что у Сереги какая-то лажа с памятью. Дожидаться его времени не было, я отвалил, зашел к Жеке – и получил стандартный ответ: Таких здесь больше нет. Все. Кунцево «отошло». Правда, через несколько лет я все же рискнул звякнуть Мушкатеру, но… я думаю, вы сами догадались, что мне ответили.
Но самая поразительная история произошла все же с Костей Новиковым. Как, спросит не-доверчивый читатель, неужели он сам объявился, или вы случайно где-то пересеклись? Нет, все получилось гораздо печальней. Лет пять или шесть назад, пользуясь отсутствием жены и дочки, я опять влетел в «звонильное настроение», сел за стол, взял трубку, положил перед глазами телефонную книжку (следует с удовлетворением отметить, что свою первую и единственную «шпаргалку» я храню с 75-го года) – и начал набирать все номера подряд. Кстати, хочу пояснить, такой метод не является пустым времяпровождением от нечего делать, как многие могут подумать, с его помощью мне удалось отыскать некоторых старых приятелей. Так вот, я звоню, где-то нарываюсь на длинные гудки, с кем-то из «непропавших» болтаю – и просто из интереса в какой-то момент набираю номер Кости. Хотя прекрасно знаю, что его там нет и быть не может. И вдруг… попадаю на его батюшку! Как так? Ведь я был уверен, что они переехали всей семьей, а потом долгие годы фон просто не отвечал. То ли я запамятовал, то ли перепутал – но факт есть факт: родители Новикова продолжают жить в старой квартире, и я их неплохо помню. Обрадовавшись, я начинаю объяснять, кто я такой, батюшка меня тоже сразу вспомнил, я спрашиваю про Костю, думая, что наконец-то получу его координаты – и получаю ответ: А сын-то наш умер… Умер??!!! Меня как лопатой по башке треснули. Вот так координаты: Небеса, до востребования, пишите письма, а главное, шлите переводы! Короче, выяснилось, что у него обнаружилась какая-то неизлечимая болезнь, от нее он и отошел несколько лет назад. Такие дела. На этом разговор и закончился. И остались от Кунцево и от кунцевских друзей одни воспоминания. Я мог бы еще пофилософствовать о бренности бытия, о тщете всего сущего, о жизни и смерти – я ведь по натуре романтик, мечтатель, битник и философ – но не буду утомлять читателя, я ведь пишу не о философии, а о Ностальгии.
Что ж, на этой не очень веселой ноте можно потихоньку закругляться. Я сумел вспомнить самые интересные эпизоды из своего Детства, упомянул всех друзей и родственников, закрепил в памяти пережитое и оставил Память о себе своим потомкам. Впрочем, мой бумажный Архив занимает целую тумбочку и тянет на 10-15 килограммов – кому все это будет нужно лет через 100? Ладно, опять я о грустном, пора подводить итоги и подбивать бабки. Но сначала
Последнее воспоминание. Чтоб вы знали, моя двоюродная бабушка по линии Батюшки – Наталья Евгеньевна Ш., известная балерина и танцовщица.1 В этом году ей исполнилось 90 лет, она вполне бодра и жизнерадостна, и даже выпустила вторую книгу воспо-минаний. Ее муж, Оскар Иеремеевич, был писателем, соавтором Озерова по сценарию фильма «Освобождение»,2 жили они в писательском доме на Соколе.
1. Н.Е.Шереметьевская, моя тётка, потомственная дворянка, закончила Вагановское училище в Питере у педагога Улановой (мать Галины Улановой), танцевала в Малом оперном театре, с 1944 года была в ансамбле Игоря Моисеева, закончила театроведческое отделение ГИТИС, кандидат искус-ствоведения, балетный критик, специалист по эстрадным танцам, написа́ла несколько книг на эти темы.
2.О.И.Курганов (Эстеркин), двоюродный дед Миши Азарова – журналист, литредактор, писатель, сценарист, за фильм «Освобождение» получил вместе с Озеровым и Бондаревым Ленинскую премию.
Так вот, летом 74-го, когда я заезжал в Москву, мы вместе с Антоном и Машей были у них в гостях. Помнится, я сидел на диване и просматривал сценарии, которыми было уставлено несколько полок. А вы знаете, что концовка фильма «Белое солнце пустыни» довольно сильно отличается от сценарного? Не волнуйтесь, не в худшую сторону. Потом Оскар Иеремеевич показывал нам свою коллекцию сигар. Антон тут же с важным видом задымил (хотя не курил никогда), а я под шумок и пользуясь моментом просто утащил 3-4 штуки, самых толстых. Зачем? Да сам не знаю. И потом, в течение года я иногда, поль-зуясь отсутствием домашних, покуривал эти сигары (конечно, не затягиваясь) по четвертинке, а бычок прятал в кувшин, стоявший на моем столе, в котором я хранил разную мелочь. Но однажды Антоша учуял запах табака, залез в кувшин, нашел мой окурок и выкинул. Но сигары я хранил в другом месте, привез их в Москву, и последнюю выкурил летом 76-го, отдыхая на даче своей одноклассницы. Выкурил всю целиком, поэтому отравился так, что до сих пор вспоминать жутко. Вот такая история.
Э П И Л О Г
Я долго думал, как назвать эту Книгу, накатал уже три четверти, а все никак не мог определиться, все мозги сломал, перебирая варианты. Детство? Но уже было «Детство» Горького, «Детство Никиты» Толстого и т.п., да и вообще как-то невыразительно. Воспоминания о детстве? Кажется наиболее подходящим по смыслу, но в конце 60-х на экраны вышел фильм под таким же названием, и пусть о нем мало кто помнит, заниматься откровенным плагиатом я не хотел. Короче, я перебрал множество вариантов, но ни одно из них не катило. Я уж было отчаялся, но вдруг вспомнил, какое впечатление на меня произвела сказка Кэрролла «Алиса в стране чудес и в зазеркалье», я ее прочитал где-то во втором классе. Это гениальное произведение было любимой и что называется «настольной» книгой Батюшки и всей октябрьской семьи. Первое издание вышло в переводе Демуровой (на мой взгляд, лучшее), именно оттуда я взял строчки из стихотворения «Бармаглот»: Варкалось. Хливкие шорьки / пырялись по наве. / И хрюкотали зелюки / как мюмзики в мове. Миленько, не так ли? Мы этот стих знали наизусть, часто цитировали, а Антон иногда так меня и называл: хрюкотающий зелюк. Позднее эту книгу перевел Щербаков, тоже неплохо, но все же послабее. «Тарбармошки»: Розгрень. Юрзкие хомейки / просвертели весь травас. / Айяяют брыскунчейки / под скорячий рычисжас. В конце 70-х вышел толстенный талмуд сразу в двух вариантах плюс подробные пояснения Демуровой о специфике оригинала и перевода. Там же такая игра слов – язык сломаешь. Эту книгу я долго и с удовольствием изучал.
В 2005-м вышел перевод Яхнина – тот такого наварнакал, что не только язык, но и глаза сломать можно. «Змеегрыч»: Червело. Ужные мрави / кузали на снову. / За нисом прали курави / Склюняя пелаву. И далее – в том же духе. Это вам не хрюкотающие зелюки. Но это я так, к слову.
Итак, название придумано, Повесть закончена. Зачем я ее написа́л, потратив кучу времени? Для кого? Ведь все равно ее никто не издаст, и даже если я сумею выложить ее в Интернет, вряд ли кто прочитает. Ну, прежде всего, это нужно мне самому. Годы уходят, память слабеет, возможно, что лет через 20 забудется еще половина из того, что помню, а так сел, перечитал – и словно в Детство вернулся. Ну и в течение самого процесса славно поностальгировал, тоже приятно. И память освежил.
И последнее. Я решил проиллюстрировать свое произведение фотографиями города, но детских фоток осталось очень мало, новых никто не делал, а ехать самому и заниматься этим пока не получается. Но поскольку мы живем в век Интернета, то нашлась добрая душа, которая создала сайт Октябрьского, куда я и отсылаю заинтересованных читателей. И оттуда я скачал более сотни фотографий, спасибо «летописцу» города Михаилу Багрову и Наталье, дочери Владимира Надыршина, фотографа-любителя и большого друга нашей семьи (он жил в соседнем «зафонтановском» дворе). Эх, поностальгировал! И отдельное спасибо моему виртуальному другу из группы Родной город Октябрьский (есть и такая) и соавтору романа «Чудаки Из Горепукино» (читайте на Литрес) Борису Тарханову, который по моей просьбе сгонял в родной город и сфоткал мой квартал, двор и дом. Ну я сюда их и добавил плюс вид на город с птичьего полета и некоторые детские, какие сохранились. А мой дом я сам на карте нарисовал.
Что ж, на этом я с вами прощаюсь своей дежурной и традиционной фразой:
Все. Пока, ребята, пойду курить!
2000 - 2008 год
П О С Т С К Р И П Т У М
После того как я написа́л последнюю фразу и поставил точку прошло три года. И я счел нужным дописа́ть этот постскриптум, ибо за три года ситуация с бывшими одноклас-сниками немного изменилась.
Итак. На разных сайтах в Инете (не буду делать рекламу) появились «октябрьцы»: Ирина Шайхранова, Светлана Москвина, Лилия Шакирова, Лариса Бурханова, Ольга Карсакова, Борис Ширяев (он же Боби), Айрат Гимаев (он же Тони) плюс еще четверо из параллельного А класса. Ну и последним объявился лучший кореш Голубого Периода Хисмат Нафиков. Со всеми списались, пообщались, все меня вспомнили, обрадовались, я им послал Повесть, все прочитали, встали на уши, поностальгировали и прокомментировали. К примеру, Ира пококетничала: «Первая красавица? Ну, ты уж загнул!» Ольга: «Ну, прямо в детство вернулась!» А вот что написала Лариса: «Да, я прочла, неплохо. Кстати, ты описа́л мой день рождения у меня дома, но ты ошибся. День рождения у меня летом и старшего брата у меня нет. Я потом поняла, что ты описа́л вечеринку у Дины Арслановой, помнишь такую? Она училась с нами. У них была комната в коммуналке на ул. Свердлова, рядом со школой, там никто не жил. Там мы отмечали 8 марта. Вот у нее и был старший брат, который с друзьями посидел с нами. Поправь у себя». Поправляю. Сам забыл, однако. Ну, теперь все точно.
С Хисматом несколько раз пообщались по скайпу, он работает все там же, старший сын, живущий в Питере, недавно родился внук – все нормально. Самое смешное, что в прошлом сентябре он приезжал в Москву и звонил мне по телефону, который ему дал Боби (он с ним иногда пересекается в отличие от девчонок), но… не дозвонился. То ли записа́л неправильно, тунгус, то ли Боби напортачил. Склоняюсь к последнему, ибо он как-то сообщил, что встречался с Хисматом (а я всем дал указание: найти одноклассника!) и дал номер его мобилы – так вот, он оказался неправильным! Обидно, досадно - но ладно, как пел Высоцкий.
Однако Боби, проявившийся одним из первых, и которого я сразу же спросил об участи Айрата и Иржика, сообщил, что Тони давно живет в Твери, но ни фона, ни адреса он не знает. А тут и Тони объявился, да не просто, а сообщил, что 9-го августа приезжает в Москву на музыкальный фестиваль. Естественно, мы встретились, он приехал ко мне, мы взяли водочки, пивка, закуски и двинули в наш лесок. Посидели славно, поболтали, вспомнили молодость, то-се – короче, до дома я еле дошел. Работает он преподавателем музыки в детской музыкальной школе. Тоже неплохо. С тех пор на связи. Прошлым летом он был в Октябрьском, видел девчонок и прислал фото с Иржиком. Да-а-а-а… выглядит плохо. Но еще Боби писа́л, что он бухает. А Рома и Сека умерли. Такие дела.
Из кунцевской компании появились пятеро, и все меня вспомнили, кроме… Жеки Калинкина! Вот уж что странно. Склероз? По крайней мере, ни на одно мое письмо он не ответил и в дружбе отказал. Хм-хм… Ни Мушкатера, ни Миши нет.
Ладно, на этом буду закругляться, чтобы не расстраиваться.
Пока. Пойду перекусывать. А потом курить.
28 августа 2011-го года
П О С Т С К Р И П Т У М 2
Ну вот, еще пять лет прошло. И произошли события, о которых нужно упомянуть. Пару лет назад Айрат был в Городе и сообщил, что умер Виталя. Такие дела. Этим летом он тоже ездил, встречался с Иржиком и Боби. Сам он был за рулем, а Иржик писа́л картину и принял один 300 грамм за встречу, а Боби не пил, ибо уезжал на вахту. Больше никого не видел. Сейчас на ОДН изредка общаюсь с Никанором и еще реже с Боби, остальные давно на связь не выходят. Ну надоели эти соцсети, перегорел народ. Зато объявились Надя Корнеева (подруга Ольги Ешмаковой), Лена Куклева, Алла Масон, Света Кулагина из нашего подъезда, Вадим Козлов, Сергей Сыромятников «Сырчик» и Серега Мушкатеров, который все же меня вспомнил и даже сохранил рисунок Карлсона. Пообщались.
Ну и на этом, я думаю, Первую Книгу можно завершить.
Всё, пока, пойду пиво пить, а потом курить!
24 сентября 2016
В Т О Р О Й Э П И Л О Г
или
ДОПОЛНЕНИЯ К КОММЕНТАРИЯМ
Привет, Старший! Обращаюсь уже непосредственно к тебе, а не к гипотети-ческому «докучливому и непонятливому читателю», которого, скорее всего, уже никогда не будет. И как ты метко выразился, эта Повесть может быть интересна только нашим потомкам, да и то вопрос.
Ну что же, я прочитал твои комментарии. Все понятно и логично. И я помню, что ты просил меня уже больше ничего не комментировать со своей стороны. НО! Кое-какие нюансы меня все же задели и оставили в недоумении, поэто-му я не могу отказать себе в удовольствии еще раз окунуться в воспоми-нания и попытаться оставить – нет, не комментарии, а некоторые дополне-ния к твоим Комментариям. Согласен?
Итак, начинаю. Для начала, спасибо за подробное вступление, ибо я в силу возраста (как ты верно заметил), практически не помню все, что было до приезда в Октябрьский в пятилетнем возрасте, а также не в курсе, как и ког-да б. Ира и Дед получили квартиру, как ты «прорвался» в Африку, подроб-ности развода, Матушкины «приключения» и интриги и тд и тп. Ну понятно, я писал о том, что помнил. Но это не суть важно.
Далее я просто буду цитировать твои комментарии и дополнять их своими, так будет логично и понятно. Итак.
…он перепутал все события и даты, не знает даже, что его матушка после развода сразу вышла замуж за моего друга в Москве, и целый год у неё продолжались московские гастроли…
И откуда мне это было знать? Матушка поселилась в Октябрьском только тогда, когда начала встречаться с Мишей (ну, я так помню), а до этого и ты и она появлялись в нашей квартире лишь наездами. Где и с кем она жила – я был без понятия, и понятно, что шестилетнему ребенку никто не будет рас-сказывать про неудачное замужество и прочие «гастроли». НО! Вот что мне рассказала сама Матушка уже гораздо позже. Да, она тогда действительно пыталась устроить свою личную жизнь, что вполне оправдано и понятно. В отличии от тебя у нее не было ни жилья, ни работы – что ж ей вместе со мной возвращаться в ветхую халупу в Чебоксарах к неработающей матери и ижди-венке-Нюрке, обремененных к тому же оравой запойных родственников? Тут ни один суд ее бы не поддержал. Кстати, ранее при личных разговорах ты мне говорил, что первый суд она проиграла, то есть все-таки ХОТЕЛА забрать мне к себе. Теперь ты пишешь, что она отказалась САМА. Непонятка. Но по любому, тут ее осуждать трудно. И все-таки что-то тут не все гладко, ибо когда спустя много лет (после твоих рассказов) я ее спросил напрямую про те события, она с возмущением сказала, что никакого первого суда не было и что ты все сочиняешь. Правда, вид у нее был при этом как у кошки, застигнутой за воровством сосисок. Дааа, трудно врать пионерке и комсомолке, воспитанной на «совковой пропаганде»…
Но это не так важно. А важно то, что она рассказала, что действительно вышла замуж и уехала в Москву. Но самое главное, что это был ФИКТИВНЫЙ БРАК! Ну, так она утверждала. То есть любви там никакой не было. А цель была одна: прописаться и зацепиться в столице. Ну и как-то с жильем определиться. А потом уже со спокойной совестью подавать в суд и отсуживать меня обратно. Ибо с тобой и с твоей «жесткой оппозицией» полюбовно договориться было невозможно. В принципе, оправдано и логично. Был ли это твой друг или другой случайный знакомый? Лично я видел в ее паспорте только одну запись до регистрации с Мишей. Но и это опять же не так уж и важно. А важно то, что из ее затеи ничего не вышло. Ибо жила она, как и всегда приезжая в Москву, у Генерала. И конечно же по простоте душевной все рассказала ему и его жене. А жена его оказалась непреклонной партийно-совковой функционеркой и недолго думая настрочил донос куда следует. И вся афера накрылась! Так что спасибо Генералу. Хотя тебе-то это было на руку. А вот зачем она еще год в Москве сидела? Еще раз пыталась выйти замуж и как-то зацепиться? Не знаю, не знаю…
…Через год мамаша после второго развода явилась из Москвы в Октябрьский в моё отсутствие и дальше началось то, о чём я даже не хочу говорить – нельзя ребёнку знать такое о своей матери…
И что ж там такое началось? Ну, вышла замуж за Мишу, поселилась в его квартире, полученной благодаря твоим стараниям, и стала уговаривать меня переехать к ним, что вполне естественно. Вполне понятно, что в молодости ей совсем не улыбалось нянчиться с младенцем, но с годами-то материнские чувства растут и крепнут! А тут появился надежный муж, жилье, работа, перспектива, то-се – что бы и не позаниматься с подросшим ребенком? Тем более что она мне много раз повторяла, что ты никогда меня не держал и не был против моего переезда. Зато ты прекрасно знал, что я ни в жисть не поеду от любимого двора, друзей, школы, хорошей квартиры, двух заботливых бабушек и цацкающихся со мной Маши с Тонькой – куда-то на окраину города в пустую «двушку» без двора, друзей и тп. Одно дело – пару дней погостить, совсем другое – жить постоянно. Так что у тебя были отличные «тылы», и поэтому ты и сам не жил с нами, а продолжал устраиваться в Москве. Это я к вопросу, кто с кем больше проводил времени в детстве и кто кого воспитывал. Однако ты считал, что у тебя есть полное моральное право увезти меня в Москву, не ставя об этом в известность ни меня ни ее – а у нее не было. Несмотря на формальное решение суда.
…Он не знал, что в конце того лета она собиралась тайно увезти его в Питер насовсем, поскольку уже договорилась об обмене квартиры на комнату в Питере с какими-то татарами – пенсионерами, решившими остаток жизни провести на родине. И уж совсем он забыл (к счастью для него) как она предприняла первую попытку увезти его в Уфу тоже по обмену жилья: это было в марте 1968-го, ещё не было никаких судов. Меня срочно вызвала бабушка Лида, которой об этих планах доложили доброжелатели. Я прилетел из Москвы и у нас единственный раз состоялось свидание втроём бывшей семьёй (она, я и Лев-мл.) с тех пор как я выставил её из родительского дома летом 1967-го, она тогда улетела отдыхать в Ялту, куда за ней рванул влюблённый Михаил, и вернулась оттуда уже в его квартиру. В первый и последний раз я при ней спросил Львёнка, где он хочет жить – в нашей семье или с ней, объяснив ему, что она хочет увезти его насовсем. Он ответил, что в таком случае останется здесь, она ушла в слезах. На лестнице я предупредил её: «Не подавай в суд – опозоришься». Она подала в суд на следующий день. Всё получилось так, как я ей предсказывал. Но она не отступилась и предприняла вторую попытку, опять тайком. У меня не было выбора…
И опять же ее понять можно. Не знаю, кому и зачем она врала ТОГДА, но через много лет, рассказывая мне некоторые эпизоды этой истории… да вроде врать уже незачем и ни к чему. Вот ее интерпретация истории моего «похищения». По ее словам, несмотря на разрыв и контры с тобой, с б. Ирой она оставалась в нормальных отношениях и периодически общалась. И конечно же постоянно поднимала вопрос обо мне. Так вот, видимо в какой-то момент бабушка дала слабину и дала честное партийное слово, что отдаст меня ей после смерти б. Лиды. И вот это случилось. Но когда она пришла за мной, то б. Ира просто спряталась от нее в туалете! И не отдала. Ну и понятно срочно тебя вызвала. А про тот «семейный» разговор я действительно забыл. Но это не суть важно, опять же повторюсь, ты всегда был уверен, что я не захочу жить ни с тобой, ни с ней, ни в Москве, ни в Питере, ни в Уфе, ни в Караганде, ибо привык к бабушкам и друзьям в Октябрьском. И она это знала. Как она планировала вывезти меня «тайно» - я не представляю. Посадить в чемодан и сдать в багаж? Или привезти на квартиру (к примеру, куда бы она привезла меня в Уфе?) и поставить перед фактом? Но неужели она не понимала, что я на это скажу то же самое: Хочу жить в Октябрьском? А если бы она попыталась меня удержать, то следующим явлением в этой пьесе было бы прибытие разъяренного Батюшки! Чем бы это закончилось, даже страшно представить. Так что мне кажется, даже если бы она о таком подумывала, то вряд ли бы решилась. К тому же, ведь было уже официальное решение суда в ее пользу. Что-то я уже в этих суда́х запутался. Что ты ей предсказывал и в чем она опозорилась?
Так что мне кажется, что вряд ли ты испугался моего «похищения», и у тебя были еще какие-то мотивы и причины, чтобы увезти меня в Москву именно тогда. Пора становить взрослым – это не оправдание, а отговорка. Вполне мог бы меня оставить до 75-го года, и тогда к моему Розовому Детству прибавилось бы еще четыре года. Только не надо напоминать, как нам было «весело» в МГУ и Кунцево. Твое постоянное давление, режим и ступор кролика перед удавом я достаточно красочно и подробно описа́л. Если ты до сих пор считаешь, что ты поступал ПРАВИЛЬНО – то видимо я зря написал эту повесть. А действительно весело было как раз в Октябрьском, когда не было твоего давления, и я не был обременен дополнительными нагрузками и просто носился, как ты метко выразился, «хвост трубой» без смысла и толку.А язву себе ты заработал гораздо раньше, я тут ни при чем. Ну да ладно, что ж теперь.
О моем несостоявшемся переезде в Питер. Не буду подробно, но суть в том, что я ведь тогда сам передумал уезжать (ты меня расстроил фразой, что Оля очень переживала), и сообщил об этом Матушке, когда она позвонила осенью во второй раз. После этого она, видимо, смертельно обиделась (навер-няка подумала, что ты на меня жестко надавил) и решила: Все, тема закрыта. Ну и поэтому я оказался в родном городе, о чем как раз и не жалею. Но об истории с телеграммами и порванным билетом я ничего не знал. Или забыл. Только помню, ты сказал: Едешь в Октябрьский. Я и поехал. Но Матушка с тех пор НИ РАЗУ не предлагала мне переехать, это факт.
…мы с Олей и Львёнком, мамой и моей сестрой Машей ездили в свадебное путешествие на малую родину в Рыбинск к моему другу детства Кириллу Градусову…
Я был в Рыбинске??? Вот уж чего не помню! И вообще свадьбу не помню, в отличие от женитьбы Володи с Людой. Странно. А Градусова помню лишь по приездам в Москву уже позже.
…Не выставил, а убедил, что почти в 30 лет мужику пора понюхать самостоятельности, а то полнедели кайфует дома, а полнедели кайфует у Светы, даже не думая о женитьбе… …но я был счастлив.
Ну да, убедил, как же! Все четыре осенних месяца 88-го года, приходя домой по вечерам, я слышал от тебя одну фразу: «Вали отсюда! Вали! Ты живешь как квартирант, ты всех раздражаешь и тд и тп.» Вот интересно, а кто ж меня превратил в этого «квартиранта»? Я все сделал по твоей указке: восстано-вился в институт, защитил диплом, пошел работать по распределению (сумев к счастью оттуда сбежать, чем ты был весьма недоволен, ибо ты все-таки с постоянством удава пытался меня продавить в нужном тебе направлении, уверяя меня, что ТАК НАДО) – что еще было нужно? Срочно жениться и свалить? И при чем тут Светка? А если бы ее не было? А если бы я не ней не женился? А если бы ее жилищные условия не позволили бы мне к ней переехать? И просто уехал бы в Питер, ибо мотаться по съемным квартирам всю жизнь я не собирался, а вступить в кооператив или купить хотя бы комнату в коммуналке я был просто не в состоянии? Вот был бы пердимонокль! Получается, ты все сделал для того чтобы в детстве не отдать меня Матушке (опять же решив за меня, что для меня будет ЛУЧШЕ), вырастил, выкормил, воспитал (если можно назвать воспитанием тот самый сложный переходный период 73-77 годов, когда тебя не было), при этом попортив кучу нервов и своих, и моих – а когда процесс закончился, выставил за дверь! Типа, ты никому не нужен, иди куда хочешь! А если бы я действительно уехал? Был бы ты так же «счастлив»? Так что выставил, выставил, не отпирайся, создав такие невыносимые условия для существования, что как говорится деваться было некуда. И это ты называешь «кайфовал»? Ну-ну…
А теперь хочу напомнить тебе предысторию. Где-то на втором-третьем курсе ты вдруг сам завел разговор (уж не знаю почему) о том, что в нашей стране очень трудно получить госквартиру, но вот за ВАЛЮТУ это сделать можно без проблем. И что ты мне купишь однушку, если я закончу учебу и получу диплом. Было такое? Только не говори, что не помнишь, а я сочиняю. И я много лет рассчитывал на такой вариант. Мало того, во время своего приезда в Москву в сентябре 83-го ты мне сказал примерно такое: Вот если бы ты не бросил институт, я сейчас мог бы подать заявление на покупку квартиры. А ты не учишься и не работаешь! Я конечно понимаю, что вряд ли ты дей-ствительно собирался это сделать тогда, а просто сказал, чтобы меня уязвить, но… фраза была произнесена. И когда я восстановился, то был уверен, что твердо могу на это рассчитывать. Но тут ты, хитрец, потихоньку пошел на попятную! И начались разговоры про то, что я один начну устраивать пьянки-гулянки, и что доверять мне нельзя, и лучше всего найти жену, а потом совместно решать квартирный вопрос, мотивируя это тем, что мужчина должен сам решать свои проблемы и сам всего добиваться и тд и тп. Короче, ты продолжал гнуть свою ЛУЧШУЮ линию, и в результате добился своего: остался и при квартире, и при валюте и меня выпихнул! Одно только не получилось: уговорить Светку прописать меня в своей квартире. Вот беда-то, приходится доплачивать ЖКХ за мою прописку.
Ну и напоследок о тетке Наталье. Ты лучше объясни, почему она тебя назы-вала «плодом несчастной любви» и на какой почве ты с ней поругался много лет назад. Ну и вообще если захочешь написать дополнения к моим допол-нениям, то пиши. А потом мне пришлешь.
А заодно ответишь – если захочешь – еще на пару вопросов.
1.
Ты очень красочно рассказал (не здесь, а в устной форме), как ты ухаживал за Матушкой. Но почему ты вцепился именно в НЕЕ, сироту из провинции без жилья и прочего? Разве нельзя было сразу найти обеспеченную москвич-ку типа Оли? Ты ведь сам не раз говорил, что любовь – это хорошо, но не она главное в жизни.
2.
И еще ты рассказывал, что Джин предлагала тебе взять ее замуж. И чего же ты не согласился? Сейчас жили бы на вилле в Ницце – и никаких проблем!
Ну вот, можно закругляться. Во накатал, сам не ожидал! Но напоследок ска-жу вот что. Да, ты верно подметил, что память избирательна и предвзята, и что, читая эту Повесть, можно подумать, что я описываю не жизнь, а «катор-гу» - о тех четырех годах, что я провел с тобой. Но это, конечно, не так. И ты не совсем прав, отмечая, что я запомнил только негативные моменты и эпи-зоды. Хорошие я тоже прекрасно помню: веселый поход на Пионерский пруд с целью запустить на нем подаренный тобой заводной корабль; отличный поход на лыжах до Шарапова; веселый сбор грибов на горах близ Октя-брьского; та же поездка на Холодную Речку ну и тп. А уж про развеселую жизнь с Машей я и не говорю! Но это все было вне дома и школы – а как только мы возвращались домой, то все начиналось снова: режим, нажим и постоянный страх перед тем, как ты отреагируешь на мой очередной непри-глядный поступок. И поэтому это так глубоко засело в моей памяти как зано-за. Вот такой тебе будет мой сказ.
А что касается правды, полуправды, вранья и недомолвок, то сделаем так. Я позже пришлю тебе свою первую повесть «Неглинный Мост», где подробно и красочно описаны мои годы учебы в институте. Вот тогда ты все поймешь. Договорились?
Всё. Читай и пиши если что.
Сентябрь 2016
Что он мне ответил, я сообщу позже.
П О С Т С К Р И П Т У М 4
Вот что ответил Батюшка на мои последние письма. Не цитирую, а пересказываю в двух словах. Насчет Матушки. Просто она была осень красивая, яркая и активная, в своей группе была безусловным лидером, к тому же училась на курсе легендарного Ландау. Он ее сразу заприметил и поставил цель добиться взаимности и на других студенток внимания уже не обращал. И добился через восемь месяцев, и тут на них нахлынула какая-то безумная страсть. Так на свет появился я, спасибо Батюшке! Но что примечательно, чуть ли не через месяц после свадьбы он почувствовал, что счастливой и долгой жизни у них не будет. И когда он привез молодую жену в Октябрьский на смотрины, Баба Ира, пообщавшись с Матушкой, покачала головой и сказала отцу что-то вроде: «Ох и натерпишься ты с ней». Так и вышло. Несмотря на это, Матушка прекрасно общалась со всем семейством - до скандальных историй с разводом и судами.
А насчет возможной женитьбы на Джин папаня пояснил, что в этом случае он бы был вынужден эмигрировать во Францию (Джин переезжать в Совок не собиралась), а он к этому был не готов, да и на семье это бы отразилось, Баба Ира ведь была коммунисткой и активисткой. А тут сын женился на иностранке и отвалил за бугор! В те времена в СССР такое не приветствовалось, и никого подставлять Батюшка не захотел. Вот и весь сказ.
О моем несостоявшемся «похищении». Я так и не понял, ГДЕ бы мы с Матушкой и Мишей поселились в Уфе, если бы они меня туда силой (???) увезли. Они планировали обмен октябрьской квартиры и нашли вариант? И обменялись бы, если бы я согласился с ними там жить? Но это нонсенс! Чтобы я бросил бабушек, школу и друзей в родном городе? И Матушка не могла этого не понимать. Ведь не попыталась же она позже увезти меня тайком в Питер? Спустя много лет, когда я уже написа́л эту Книгу, издал в одном журнале и привез «подарочный» экземпляр в Питер весной 2012-го года и спросил Матушку об этом эпизоде (раньше Батюшка мне практически ничего не рассказывал о том периоде, а моя Книга как раз и вызвала его на откровения) – то она однозначно и категорически ответила, что ничего подобного и в мыслях не было, и это всё Батюшкины фантазии. Но я думаю, что это скорее всего были фантазии «доброжелателей», которые нашептали эту сплетню Бабе Ире, которая сразу в это поверила. А вот как мог в это поверить практичный Батюшка? И на мой вопрос он ответил, что он бы никогда не поехал вслед за нами в Уфу с целью устроить Матушке скандал и увезти меня обратно – и Матушка якобы об этом прекрасно знала. Где правда, где выдумки? Не знаю. Поэтому я до сих пор думаю, что его решение увезти меня в Москву было продиктовано другими, только ему ведомыми обстоятельствами. Скорее всего, это было такое же его решение, что и через шесть лет: «Хватит с него Октябрьского и опеки сюсюкающих бабушек!» Надо было воспитывать настоящего самостоятельного мужчину. Вот и воспитал. Кролика перед удавом.
И это давление (или Удавление?) продолжалось еще много лет в Москве, и об этом написана моя первая повесть «Неглинный Мост» (читайте на Литрес), а о его последствиях и других событиях – моя Вторая Книга.
Исповедь Бармаглота
КНИГА ВТОРАЯ
ИСПОВЕДЬ БАРМАГЛОТА
Вот такое письмо я получил 13-го июля 2019-го от моей тёти Маши.
Добрый день!
Решила увлечь всех личным примером – написа́ть немного о своем брате.
Присоединяйтесь, и на душе станет светлей. Присылайте свои воспоминания мне.
А это письмо, пожалуйста, перешлите всем друзьям Льва.
Письмо было адресовано не только мне, но и некоторым родственникам и друзьям отца, контакты которых она знала. Я поддержал ее идею, и так началась создаваться эта книга.
П Р О Л О Г
В начале июня 2019-го мы – я, жена, дочка и Марк – как обычно уехали жить на дачу на всё лето. Вернее, меня и мопса привезли на «постоянное летнее место жительства», а жена с Таней вернулись в Москву в воскресенье. Жена работала, а дочерь активно готовилась к защите диплома. За несколько дней до отъезда позвонил отец и как всегда много говорил и рассказывал эпизоды из своей бурной и насыщенной событиями жизни. Так же он сообщил, что в начале мая простудился, температура постоянно высокая и поэтому на работу он не ездит, да и по квартире передвигается с трудом. Но зато продолжает писа́ть мемуары, за которые наконец-то взялся весной этого года по многочисленным просьбам родни и друзей.
И действительно, мы ему постоянно твердили: пиши мемуары, пиши мемуары! По́вести про Африку – это хорошо, но как много еще осталась что называется «за кадром». Ведь на каждых наших встречах у него на Вернадского и у нас в Гольяново (к сожалению, они были не очень частыми, все-таки противоположные концы Москвы) он так интересно и увлекательно рассказывал о некоторых эпизодах из своей жизни, что все молча слушали, открыв рты. Вот если бы тогда сразу записа́ть все его воспоминания! Хватило бы на три по́вести. Но… всегда кажется, что времени еще полно и всё можно успеть. Ан нет… не хватило. И все-таки он внял нашим просьбам и 27-го апреля прислал вот такое письмо.
МОИ ОПУСЫ
Дорогие родственники и друзья!
Вы спрашиваете меня, почему я не написа́л ничего нового и не публикую. Эту же просьбу высказывает почти сотня моих сослуживцев по институту, практически весь Теннисный Клуб МГУ (120 человек), а также не очень поддающаяся точному исчислению компания однокурсников (примерно человек 90) и довольно большое число преподавателей и научных работников естественных факультетов МГУ, потому что все они в той или иной мере читали мои опубликованные художественные произведения.
Не сочтите вышеприведенное за хвастовство, просто я счастлив, что аудитория, на которую и рассчитаны эти произведения, столь живо и с интересом реагирует на мои усилия.
Некоторый спад творчества произошёл потому, что последние два года выдались для нас с Олей довольно трудными с точки зрения здоровья, а вот уже почти два с половиной месяца я провожу в больнице больше времени, чем дома и на работе, хотя и продлил только что свой контракт на два года. Честно говоря, в больнице совершенно невозможно работать, думаю, все понимают почему. Остаются промежутки, когда меня выпускают домой. Тем не менее, могу сообщить, что начал последнюю часть африканской трилогии, хотя начало что-то даётся с трудом, и не далее, как завтра по просьбе родных сяду за собственные мемуары, в которых постараюсь художественно и весело изобразить эпизоды собственной довольно долгой жизни. А также рассказать про предков нашей семьи, потому что кроме меня уже некому их вспомнить, а жизнь у них была бурной и разнообразной, местами счастливой, но большей частью трагичной, однако все они являлись весьма неординарными личностями. Мы с братом Андреем сумели по старым воспоминаниям и фото дойти до восьмого поколения вглубь, если взять точку отсчёта от наших детей.
Пока же предлагаю вам почитать несколько мемуарных историй из своей жизни, которые опубликованы на сайте Российского Международного Астрономического Общества.
_________________________________________________________________________
Обратили внимание на фразу о здоровье? А началось всё в январе этого года.
Мы как обычно собирались приехать к отцу в гости на Рождество, но после празднования Нового Года жена и дочка ухитрились простудиться, а потом и меня заразили. Но к 7-му января они немного оклемались, я же чувствовал себя неважно, и поэтому на Юго-запад они поехали без меня. А когда вернулись, жена сказала, что отец расстроился, ибо хотел повидаться. Именно тогда он им сообщил, что у него обнаружили лейкемию. Вот те на! Лейкемия? Откуда? Почему? Но тогда я не придал этому особого значения, потому что он позвонил через пару дней, посетовал на то, что я не смог приехать, и всё рассказал.
Оказывается, еще осенью он договорился, что будет обследоваться и если надо лечиться только в Боткинской больнице (он там уже раньше лежал), сдал все анализы, и диагноз подтвердился. И его сразу хорошо подлечили, и сейчас он чувствует себя вполне нормально. Но лейкемия есть лейкемия, ее нельзя вылечить, а можно только с помощью лекарств и процедур повысить сопротивляемость организма, повысить иммунитет и т.п. И поэтому теперь он периодически лежит в «палате смертников» (так он ее называл) и прекрасно понимает, что потихоньку начинает умирать, и никуда от этого не деться. Но он бодрился, говорил, что ПОКА умирать не собирается и надеется, что год-два-три еще протянет.
И все-таки он дал мне кое-какие наставления насчет квартиры (в которой я до сих пор прописан), дал несколько советов, а под конец как всегда рассказал несколько эпизодов из своей жизни. Короче, его слова прозвучали как некое завуалированное завещание. Но я очень надеялся, что отец с его железной волей и умением бороться с любыми трудностями все же победит эту проклятую лейкемию или хотя бы продержится еще несколько лет.
Но далее события развивались по нисходящей. Как я уже упоминал, мы периодически созванивались и переписывались, и по его словам было ясно, что болезнь прогрессирует, всё чаще он лежит в больнице, а лекарства помогают всё меньше.
Впрочем, чтобы не быть голословным и не заморачиваться пересказами, просто процитирую несколько отрывков из его писем.
Я его спросил, откуда вообще взялась эта чёртова лейкемия.
Он ответил 16 февраля.
1. Откуда, откуда - от верблюда! Кто ж его знает. Это болезнь крови, изменение её состава и, как следствие, снижение иммунитета ко всякой заразе; именно в этом её опасность, особенно для детей. Диагноз хронического лейкоза Оля мне поставила ещё года 4 назад по анализам крови, когда мне удаляли злокачественную аденому. Обычно у стариков этот хронический течёт довольно долго и вяло. И если бы 2 года назад Олю не жахнул инфаркт, а затем через год этот сложный перелом, у меня не было столь страшных стрессов и нагрузок (ведь мог реально её потерять); после того как из-за этого у меня произошло 21-го февраля 2018-го желудочно-кишечное кровотечение, иммунитет резко рухнул, так что после апрельского заражения гриппом в травмопункте, я оклёмывался медленно и к прежней форме не вернулся. А 20-го ноября снова где-то заразился опять таким же вирусом, и на этот раз организм дал сбой: вот уже почти 3 месяца по утрам температура 36,4 градуса, по вечерам 37.3 - 37.8 регулярно. Плюс другие типичные признаки, а главное - усиливающаяся слабость, мне тяжело идти в горку и вверх по лестницам (одышка, сердцебиение), поэтому сейчас никаких физических нагрузок. Я провёл в стационаре нашего Медпункта МГУ несколько дней, сделали полное обследование, соответствующие процедуры, хорошо подлечили мелкие болячки, выяснили, что с сердцем, лёгкими и желудком всё в порядке, метастаз тоже нет; а также поставили диагноз о том, что лейкоз из хронического перешёл в острый, т. е. кризис серьёзный, нужно срочно в спецотделение, которого у нас нет. Они хотели переправить меня прямо на «скорой» в спец-клинику, коих в Москве всего 4, но я отказался, ибо мог попасть чёрт знает в какую, а мне нужно было в Боткинскую, там лучший Городской Гематологический Центр. Именно туда я по своим каналам пристроил 2 года назад Андрея, и он счастлив, приезжает раз в 3 месяца наблюдаться. В общем, я своего добился и в понедельник ложусь туда к ним в стационар на обследование и лечение.
2. Маша и твоя сестра давно уже уговаривают меня на мемуары, хотят иметь для потомков. Если переживу кризис, возможно, возьмусь, хотя мемуары не люблю, люблю писа́ть художественную импровизацию на основе конкретных фактов; меня все спрашивают, правде ли так всё в Африке было, а я всегда отвечаю: "Чего-то не было, что-то было, но не там и не так и, вообще, я уже не помню где правда, а где вымысел"…
27 февраля
Вчера вечером вернулся домой после первого цикла лечения, они здо́рово подняли меня на ноги. Повезло с точечным диагнозом: оказался хороший вид лейкоза, и удалось запустить в работу мой собственный механизм поддержки. Второй цикл лечения в том же Гематологическом отделении намечен на 19-ое марта, я у них теперь плановый больной. Завтра пойду на работу, у нас там защита на совете, да есть ещё, как всегда, дела. Про мемуары подумаю, я ведь уже пишу сразу две художественные вещи по просьбам трудящихся.
Помирать я не собирался - некогда было. Просит читательская интеллектуальная элита естественных факультетов МГУ, я ведь пишу в основном для них. Читателей таких набирается несколько сот человек, ну а первая моя повесть, серьёзно изуродованная редактором, была издана, как тебе известно, в сборнике "Авантюра 92" тиражом 200 тысяч экземпляров и разошлась по всей стране, её читают миллионы. Вторая книга, перевод с французского трёх детективных романов Сан-Антонио под общей твёрдой обложкой с отличными иллюстрациями была издана в 1997-м году тиражом 10 тысяч экземпляров, тоже не хило. В отличие от тебя, я пишу под своей фамилией и именем, а ты, балда, выбрал псевдоним…
В общем, кончай колотить по клавишам, я предпочитаю живую телефонную беседу, раз уж редко видимся. Если же книги твои продаются, нужно требовать авторские отчисления, я-то за все свои печатные издания гонорар получал.
Далее мы обсуждали мои книги, песни и клипы, которыми я «забил» весь Рунет, и которые «висят» на всех моих сорока с лишним аккаунтах. Он всё мне пенял, что я «скрылся» под псевдонимом, а не «продолжил династию Савровых». Но лично я не хочу, чтобы нас постоянно путали, и мне каждый раз придется пояснять, что я МЛАДШИЙ.
28 февраля
Да понял я всё это давно, мог бы и не разжевывать. Лично меня все эти популярности и раскрутки не трогают нисколько, я пишу что-то, когда душа захочет, или когда друзья сильно пристанут. Насчёт читателей я упомянул так, к слову, но вот видишь, ты раскололся, наконец, а я и не знал, что ты такой знаменитый в Сети, я же этой помойкой пользуюсь только в качестве справочного материала сугубо для нужных мне целей.
Скажу честно, я за тебя ОЧЕНЬ РАД! И добавлю банальность: я горжусь тобой. Когда случайно в разговорах заходит речь о детях и внуках, я с удовольствием и достоинством говорю собеседникам: "Мой сын - архитектор, поэт, композитор и певец". Реакция всегда одинакова - удивление и уважение. Ты, возможно, сейчас с возрастом кое-что переосмысливаешь, но я-то знаю, что в твоих талантах есть больша́я доля моих усилий, хоть, конечно, я и мордовал тебя изрядно в подростковом твоём возрасте, уж извини, из лучших побуждений. Мы ведь всё же мужчины, а не сюсюкающие мамаши и бабушки.
Но жаль, что ты скрылся за псевдонимом, мог бы, как говорится, слегка прославить фамилию.
Засим откланиваюсь. Мне пора собираться к врачу: должен быть пока под наблюдением.
7 марта
Сослагательного наклонения в жизни не существует и "если бы да кабы" - это удел слабых и рефлексирующих. Я тоже, может, хотел бы в своё время поменять приоритеты, но вовремя понял, что стремление к известности и желание доказать всем какой ты крутой - чушь собачья. Просто надо оставаться самим собой и при всей обыденности (вроде бы) текущей жизни постараться создавать для себя (прежде всего) результаты того, что просит творческая часть души человека, если она (эта часть), конечно, у него присутствует. По моему мнению, ты вполне состоялся.
4 июня
…лекарства пока не помогают, я всё больше и больше слабею, только мозги в порядке, все силы бросил на мемуары, написа́л первую, самую тяжёлую главу…
…у меня все силы уходят на то, чтобы в течение нескольких дней не умереть…
Далее я спросил, почему он снимал на камеру только веселую жизнь в Африке и поездки в горы, но никогда ни разу не запечатлел нашу «домашнюю жизнь» или хотя бы хоть один ДР – мой или Алькин – или просто застолье с гостями. Которые, к слову, случались у нас о-о-о-о-чень редко. Вот была бы офигительная Память! Но нет, он из какого-то дурацкого принципа никогда до́ма ничего не снимал и не фотографировал. В результате из «университетского» и «кунцевского» периодов моего детства у меня сохранились буквально три-четыре фотографии. Правда, иногда он делал слайды, но это тоже бывало очень редко и весьма избирательно.
Он ответил 5 июня
Каюсь! Мне действительно семейные съёмки казались банальщиной. Теперь жалею. Да кто ж знал, что по «ящику» сейчас будут показывать в изумительном качестве любые уголки планеты.
Вот тебе и банальщина. Хорошо, остались фильмы о путешествии в Геленджик в 68-м году и об отдыхе в Архызе в 69-м. Кстати, на даче времени полно́, и я прочитал те мемуары отца, что выложены на сайте ГАИШа, и 20-го июня ему написа́л:
С удовольствием прочитал твои мемуары на сайте ГАИШа... вот только что-то не припомню фильм про путешествие в Архыз... ты его оцифровывал?
28 июня он ответил: Да.
И это было его последнее слово. Такие дела. На мое следующее и последнее письмо он уже не ответил. Видимо, силы кончились.
А 29-го июня жена с Таней ездили на Вернадского, ибо Алька сообщила, что отец очень плох. Приехав на следующий день на дачу, жена рассказала, что отец сидел в кресле с температурой, закутанный в двадцать семь одёжек и халат, но как всегда много говорил и рассказывал истории и был вполне бодр, и даже покрикивал на Олю. А Оля потом сказала, что он только что вернулся из больницы, где его немного восстановили. Но Таня потом добавила, что Мишель ей сказал такую фразу: «Он просто потихоньку умирает». Видимо, так и было.
Поясняю для тех, забыл.
Оля – это Ольга Саврова, вторая жена отца и моя мачеха. И не «злобная мегера», как это часто бывает в жизни, а очень добрая, душевная и заботливая женщина, с которой у меня всегда были нормальные отношения. Отец мне позже рассказывал, что он выбирал себе вторую жену по принципу «не мать, но старшая сестра», поэтому она и младше его на 12 лет.
Алька – Александра Саврова (старшая, ибо ее дочь тоже Александра), моя младшая сводная сестра.
Мишель – Миша Азаров, дальний родственник и фанат-горнолыжник, с которым отец последние двадцать лет ездил на европейские горнолыжные курорты.
Девятого июля во вторник я проснулся в 4 часа утра от какого-то странного укола в сердце. Да еще дурацкий сон приснился. Ну, пришлось сесть за ноут как обычно. А около девяти позвонила жена и сквозь всхлипывания проговорила: «Твой отец сегодня утром умер… Позвонил Мишель… держись… всё, не могу больше говорить…»
Не могу сказать, что это известие поразило меня как удар молнии. Ибо внутренне я себя уже подготовил к такому исходу. Какие уж тут два-три года. Я очень надеялся и молил Судьбу только о том, чтобы отец дотянул хотя бы до своего Дня рождения 31-го октября. Не дотянул.
В среду вечером жена увезла меня с дачи, а в четверг с утра мы поехали в Хованский крематорий. Ну, подробно описывать церемонию прощания, кремации и поминок я не буду, это слишком грустно и не к месту. Отмечу лишь, что всё прошло, как и должно было пройти, и кроме родни и старых еще живых друзей приехало довольно много его коллег, сослуживцев и соратников по теннисному клубу МГУ. К сожалению, не смог приехать Андрей, он простился с отцом в Боткинской, а потом сам сдавал там анализы, провозился, устал и поехал прямо на поезд. А Антона решили не дергать, ибо он еще не отошел после недавнего инсульта. Это мне рассказал Петя (Пётр Гомельчук, муж Маши), и он же поведал, как прошли последние четыре дня. В пятницу у отца случился приступ, но в больницу он ехать отказался (сказал, надоела эта больница! А может, зря?); в субботу и воскресенье ему немного полегчало, но в понедельник опять жахнуло, и на «скорой» его отвезли в реанимацию. Но реанимировать уже не смогли. Такие дела. Умер он в 23:45, а я в эту ночь долго не мог заснуть, хотя обычно вырубаюсь в одиннадцать часов (приходится вставать в 6-6:30 чтобы выгулять Марка) – наверное, какое-то предчувствие меня тревожило.
В субботу я вернулся на дачу, получил письмо от Маши, поддержал ее идею «коллективных воспоминаний», и продолжил свою Хронологию.
Да-а-а-а, такая внезапная и неожиданная смерть отца – это как удар обухом по голове. Очень жаль, что в последние годы мы редко виделись, но зато много переписывались и перезванивались почти до июля этого года. И он как всегда долго говорил и рассказывал увлекательные эпизоды из своей жизни. Самое интересное, что в одном из последних разговоров он как раз красочно опис́ал, как он «в хвост и гриву» гонял Антона и сумел подтянуть его по всем предметам и убедил не валять дурака, а нормально учиться, благодаря чему он окончил школу чуть ли не отличником. А также подробно рассказал всю «драматическую эпопею» о том, как Маша поступала в МГУ, как она недобрала эти злосчастные полбалла и как очень переживала по этому поводу. И если в данном случае он действительно помочь не смог, то морально он ее очень поддержал, вытащил из депрессии и помог определиться с дальнейшей жизнью. Точно так же летом 75-го он сумел убедить ее бросить нелюбимую и скучнейшую работу и переехать из Петрозаводска в Москву, хотя без прописки и работы ее впереди ждали бо-о-о-о-ольшие трудности. Зато благодаря его умению «пробивать лбом стены» у нас была отличная трехкомнатная квартира, в которой мы очень весело за два года все эти трудности с успехом преодолели! Правда, Маша? Впрочем, все эти, а также многие другие эпизоды из нашей жизни подробно обрисованы в моей первой книге, которая, собственно говоря, и посвящена отцу и создавалась именно для него.
Ну, о других эпизодах, не вошедших в роман, напишу в следующий раз. Маша права, идея интересная, поэтому присоединяюсь к ее предложению. И даже если кто-то ну очень занят на работе или считает, что он вообще не умеет писа́ть – все равно, хоть пару абзацев, пусть коряво и не «литературно и художественно», кто как умеет – добавляйте свои воспоминания. Ибо к сожалению отец так и не успел написа́ть свои мемуары в полном объеме, о чем его так долго просили друзья и родственники. Вот так, всё кажется: впереди еще куча времени, всё успеем… Ан нет. И не увидимся больше, и не поговорим. Такие дела…
Мы с Машей всё обговорили, она продолжала обзванивать друзей и родственников, а я начал искать старые контакты в письмах отца и Инете. И многих нашел, в том числе на сайте Астрономического Общества в ГАИШе. А на главной странице вот такая новость:
9 июля 2019 года на 82-м году жизни после тяжёлой болезни скончался Савров Лев Александрович, кандидат физико-математических наук отдела гравитационных измерений ГАИШ.
Савров Л.А. поступил на Астрономическое отделение физического факультета МГУ в 1957 году и связал всю свою жизнь с ГАИШ и Московским Университетом.
После окончания аспирантуры физического факультета МГУ Л.А. Савров в 1973 году защитил кандидатскую диссертацию. Проработав более десяти лет преподавателем в университетах разных африканских государств, Лев Александрович накопил материал, который лег в основу его повестей об Африке, в 2013 году он издал авторский сборник. Савров Лев Александрович был хорошим организатором, проявив эти свои качества на общественной работе в Студсовете МГУ, Объединённом Профкоме МГУ и Совете молодых учёных МГУ. Больше 30 лет он являлся заместителем по оргработе Председателя Теннисного Клуба МГУ. От нас ушёл прекрасный, эрудированный и энергичный человек, хороший и верный друг. Всем нам будет его не хватать.
Коллеги и друзья выражают глубокое соболезнование родным и близким Саврова Льва Александровича.
Прощание состоится в крематории Хованского кладбища 11 июля в 11:15
Немного, конечно, но хоть что-то. Директор ГАИШа Постнов перекинул мое письмо в АстрО, и его сопредседатель Самусь пообещал разместить мою информацию на сайте и передать ее лично всем сослуживцам. Я не буду здесь размещать воспоминания наших «соавторов», ибо они добавлены к мемуарам Батюшки в отдельной книге «Оставаться Собой» (читайте на Литрес), а только свои комментарии к ним, которые строгая редактор-цензор Маша не пропустила в мемуары. Ну и свои сугубо субъективные воспоминания.
Не все, наверное, знают, что у меня отцом были очень непростые отношения. Маша предложила здесь писа́ть только о «чистом и светлом», но я считаю, что это не совсем правильно. Ибо характер у отца был очень сложный. Рассказывать байки (именно байки, ибо во все свои истории он всегда добавлял львиную долю фантазий и импровизаций, и делал это так виртуозно, что все ему безоговорочно верили; уж что-что, а убеждать собеседников в своей правоте он о-о-о-о-очень хорошо умел) – это одно, а совсем другое – воспитывать сына так, как ему казалось ПРАВИЛЬНЫМ. Вот только мне тогда это казалось совсем НЕправильным, и все его «воспитательные методы» я полностью в детстве и юности ощутил на собственной шкуре. И написа́л я Первую Книгу не только для себя (ностальгия), но и для отца, чтобы он как-то осознал и переосмыслил свое «правильное воспитание». И моя затея удалась. Он прочитал роман и оставил по моей просьбе много комментариев, особенно из раннего «Октябрьского периода», когда я был еще маленький и не понимал, что вокруг происходит. А там такие перипетии и интриги происходили – будь здоров! Я на его комментарии написа́л свои комментарии, он на них ответил – короче, у нас получился такой отдельный «роман в письмах», в котором мы наконец выяснили все наши непонятки (поговорить с ним на эту тему вживую у меня как-то не хватало духу), и в конце концов его проняло, и он попросил у меня прощения за те нервы и обиды, которые он мне причинил. И я очень рад, что мы всё прояснили, и не осталось никаких недомолвок. И в последние годы мы прекрасно общались. Слишком редко к сожалению.
А вообще, талантов у моего отца было немеряно. Ну, к примеру, как он научился водить автомобиль? Я его как-то спросил об этом, и он ответил в характерной манере: «Как, как! Да просто сел за руль и поехал!» Это было еще в Мали, где через год работы он купил свое первое авто, кажется, «рено» или «пежо». А вернувшись в Совок, приобрел «москвич – 412», у которого был офигительный номер: 77 БАБ! Москвичи, увидев машину с таким номером, просто охреневали!
Кстати, Андрей немного напутал. Мы действительно заезжали в Липецк по дороге в Геленджик летом 69-го (прихватили с собой его младшую сестру Алёну, которая тогда как раз закончила девятый класс и маялась, не зная, куда податься на каникулах). Но это было еще на «москвиче». А «волгу» отец купил в 70-м или 71-м, когда мы переехали жить к Олиным родителям в Кунцево. И видимо тогда они и приезжали в Липецк, но это было без меня. Позже отец перегнал «москвич» в Октябрьский и подарил его Антонину, на котором он еще ездил много лет. А отец продолжал ездить на «волге», правда очень редко – в отпуск куда-нибудь на Юга́, на дачу в Серебряный Бор, в Шую к Олиной родне, в Видное к Маше с Петей – а на работу он предпочитал кататься на метро.
Году в 89-м, когда я женился и уехал к жене в Гольяново, он эту машину продал. Причем, по номиналу, что очень странно, все же 18 лет эксплуатации. И вот мы как-то с ним едем на «волге» новой модели, он мне рассказывает всю эту историю с продажей и покупкой, и как бы между прочим говорит: «Вот говорил же я тебе сто раз – получай права́! И я бы сейчас тебе старую машину отдал!» Сказать, что от этого известия я чуть не вывалился из авто – это ничего не сказать! Я просто впал в ступор. Почему? Объясняю.
Во-первых, отец НИКОГДА не говорил мне ни о каких правах. Мы вообще на эту тему не разговаривали, ибо – и это во-вторых - я убежден на 100%, что отец никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не посадил бы меня за руль своей машины. Будь хоть у меня права́ международного класса и 150 лет водительского стажа! Куда там! Он мне даже запрещал трогать его музыкальную систему (дека, вертак, усилитель, колонки), которую он купил летом 77-го после возвращения из очередного «африканского путешествия». Хотя, чего там сложного: вставил кассету да на пуск нажал, что-то сломать весьма проблематично. Ан нет. «Ты у нас мастер-ломастер, тебе ничего нельзя доверить», - так он мне часто говорил. Ну, отчасти он был прав, позже объясню. Конечно в его отсутствие (когда вся семья уезжала в отпуск или на Уик-энд – что бывало очень редко) я брал у друзей кассеты и слушал Старый Добрый Хард Рок. Ибо в моем распоряжении был только старый добрый «Грюндиг», который он мне от щедрот наконец-то подарил (за три года жизни в Кунцево я к нему даже не подходил, впрочем, тогда никакая музыка меня не интересовала). Вернее, перед отъездом в ЦАР он разрешил мне им пользоваться под чутким присмотром Маши. Ну и слушать все его плёнки. Но там кроме сборника песен Адамо и восьми треков Битлов и слушать-то было нечего. А джаз я не переваривал. Но при этом он запретил мне крутить на нем дешевые советские бобины, которые были жуткого качества и могли «посадить» головку. У него-то фирма́ была, BASF и SONY. Хорошо, у меня появились продвинутые друзья, которые давали мне фирменные плёнки, так что мафон не простаивал. Ну еще у нас был старый допотопный вертак, и я слушал на нем совковую эстраду, ибо хорошие западные пласты мне никто не давал.
В 85-м году отец привез из Нигерии видак и стереокассетник. Ну, он всегда старался шагать в ногу со временем. И даже потихоньку начал смотреть клипы западных рок-групп (это когда приезжал старый рокер и мой рок-гуру Андрей, и мы после ужина просили «духовной пищи», садились на диван и смотрели фильмы и ролики), хотя всегда любил только джаз, а рок на дух не переносил. Ну, не то поколение. Кассетник он поставил на мой письменный стол и кратко сказал: «Пользуйся», а вот видак без него включать запретил. Ну, по той же причине недоверия к моему «умению» обращаться с техникой. Ну ясен перец, что я крутил его по утрам, когда отец уезжал на работу, но ничего интересного не углядел. Ибо он привез какие-то совершенно древние фильмы, да еще и на английском языке. Музыки тоже было маловато («Триллер» Майкла Джексон и концерт Иглесиаса у него отобрали на таможне), хорошо, у меня был друг, у которого тоже был видак, и я брал у него плёнки. И у отца тоже был друг, живущий неподалеку, который занимался переводом и продажей кассет. Ему их привозили пачками, а отец периодически к нему заезжал и брал две-три на несколько дней. Конечно, он обо всем догадывался (но не пойман – не вор!) и где-то через полгода доступ разрешил.
Но я отвлекся, продолжаю «автомобильную» тему. В-третьих, у меня сразу возник резонный вопрос: ну хочешь подарить машину – подари, но при чем тут наличие или отсутствие прав? Если надо, пошел на курсы, и через три месяца права́ у тебя в кармане. И как раз наличие авто может послужить мощным стимулом для этого действия. Логично?
Но у отца всегда была СВОЯ логика, и в том был весь он. Придумать какую-нибудь небылицу и так убедительно донести ее до собеседника, что и возразить нечего. Но я и возражать не стал (машина-то все равно уже продана), да и особо не расстроился. Ибо об автомобиле никогда не мечтал, водить не умел и не хотел - зачем мне эта головная боль? Да и куда ездить-то? Дачи у нас тогда не было, на дачу к тёще возил шурин, а до работы быстрее и проще доехать на метро.
Похожая история произошла и с видаком. В начале 90-х отец собрался покупать новый, сказал мне об этом, а я ему намекнул, что неплохо бы старый подарить молодой семье (то есть нам). Ибо жить без видака было как-то скучновато, по Ящику гоняли какую-то бодягу, зато в окру́ге было полно видеопрокатов. А купить было проблематично, ибо даже наша советская примитивная «Электроника» стоила аж 1 200 рублей! Вроде бы логично. Но отец мои намеки «не услышал», а видак благополучно продал, сказав потом, что он был уже старый, тянул хило и т.п. Но продать-то сумел! И думаю, что не за три рубля на запчасти.
Почему я добавил сюда этот комментарий? Ведь некоторым это может показаться «слишком» личным. А я вот как раз считаю, что любые воспоминания – это личное, и раз уж мы взялись их писа́ть, то надо придерживаться принципа: или всё или ничего кроме правды. Конечно, наши долгие разборки по поводу детских обид и жесткого прессинга в процессе моего «воспитания» я цитировать не буду, но не потому, что это очень личное, а потому, что это касается скорее меня, чем отца. Но некоторые отдельные отрывки могут служить как бы дополнением к его Мемуарам.
Когда я собрался жениться и переехал в Гольяново, то как-то случайно обмолвился, что у нас до́ма мы смотрим старый черно-белый телевизор, который уже дышит на ладан. «Как? – закричал отец. – Что же ты раньше молчал? Приезжай в субботу!» Это он решил отдать нам свой «Рубин», купленный летом 77-го. Я приехал, мы погрузили тяжеленный Ящик в «волгу», довезли до квартиры и затащили на третий этаж. Все были довольны: отец избавился от старого хлама, а мы получили цветное изображение на большом экране.
Но когда «новый» Ящик через полгода сломался в первый раз, я понял, что такое «щедрое пожертвование» было вызвано не только желанием помочь, но и необходимостью покупки новой техники. Что отец сразу и сделал. А «Рубин» был годен разве что действительно на запчасти, раз в три месяца он ломался, я запарился его чинить, и через пару лет его пришлось вынести на помойку и покупать новый. Вот такая правда.
Теперь вернемся к мастеру-ломастеру. Я действительно в детстве постоянно что-то ломал или портил, и мой отчим меня так и называл: Васька – одни убытки! А за два года жизни в Москве в 75-77 годах вместе с Машей (пока отец зарабатывал валюту в Нигерии) я натворил вот что в характерной манере.
Сломал отцовские беговые лыжи. Прыгнул с трамплина – и ку-ку. Сломал железную стрелу от гарпуна. С этим гарпуном отец плавал в море, отдыхая в Геленджике, и бил рыбу. А я его зарядил и выстрелил в кухонную дверь. Ради интереса. А стрела – пополам. Разрисовал стены своей комнаты различными надписями и рисунками. Продавил свой диван (мы с друзьями на нем боролись) так, что спать на нем стало весьма проблематично. Дверь туалета с внутренней стороны обклеил винными этикетками. К нам постоянно приезжали и приходили различные гости (подружки Маши и жених Петя из Петрозаводска, друзья семьи Коля и Витя Степановы – однофамильцы – живущие в нашем районе, Лида Луцук, Антон и его друг Янычар; ну и конечно же Андрей проездом в Германию и обратно, ибо он тогда работал в СП; он всегда привозил очень вкусные домашние котлеты, а ночами спал в зимней шапке, ибо ни окна ни балконы мы не заклеивали, и в Алькиной комнате стоял жуткий холод) и мы не отказывали себе в удовольствии продегустировать за ужином пару бутылочек вина или хорошего белого вермута «Экстра». Вернувшись из Нигерии, отец все это узрел. Ну, по поводу разрисованных обоев и этикеток он только посмеялся – все равно нужно было делать ремонт. За стрелу просто удивился. А вот за лыжи очень переживал и долго ругал. Ибо оказывается он долго их искал и подбирал по размеру и прочим параметрам. А по мне так лыжи есть лыжи. Ну, сказал бы перед отъездом, чтобы я их не трогал – и всё.
А в процессе ремонта произошел еще один «несчастный случай». Поскольку отец и Оля работали, а Алька ходила в детсад, то почетное наблюдение и контроль за ремонтной бригадой возложили на меня. Ну, действительно, не очень правильно пускать в квартиру незнакомых людей без присмотра. А я летом не поступил в институт, работу пока не нашел, на недельку сгонял в родной Октябрьский, погулял и покутил с друзьями и был свободен как ветер. Ну и пришлось мне целыми днями сидеть в квартире, оформляя чистовики стихов, и «следить» за бригадой девочек-маляров. Эта бодяга длилась почти месяц, а через пару дней после завершения процесса отец обнаружил пропажу: исчез очень оригинальный инструмент. Это были пассатижи, но не простые: с одной стороны был приделан топорик, а с другой – молоток, а ручки заканчивались отверткой и гвоздодером. Вещь универсальная. Лежала она в моем столе, в боковом ящике. Отец очень переживал, ибо выяснилось, что это очень старинный, дорого́й и памятный для него инструмент, доставшийся ему по наследству от бабушек. Ну что-то типа старинного чугунного утюга на углях. Он очень расстроился и естественно обвинил в пропаже меня. Типа, недоглядел. А в чем я виноват? Когда малярши переместились в мою комнату, я ушел на кухню, не стоять же над душой? И теоретически они могли стибрить приглянувшуюся им вещь. В конце концов, отец мог бы закрыть дверцы тумбочек на ключ. Ну… не знаю, не знаю… история темная.
А весной 78-го произошел такой случай. Я как раз начал заниматься карате и одновременно пошел на курсы рисунка. Там я познакомился с одним чуваком, который тоже был заядлым каратистом и работал токарем на заводе. И он предложил мне сделать нун-чаки. Ну и сделал, и привез их ко мне домой, благо жил неподалеку. И предложил показать, как ими пользоваться. Мы пошли в Алькину комнату, он взял нун-чаки, махнул раз, другой, третий – а четвертым махом разбил вдребезги плафон на люстре! Это было что-то. На этот раз отец юмор ситуации не оценил и высказал всё, что он думает обо мне, карате, нун-чаках и моем приятеле. Правда, «червонец» тот мне позже отдал, но ехать в магазин и покупать новый плафон мне пришлось самому. Позже отец рассказывал своим друзьям эту историю со смехом, причем, в его интерпретации это звучало так, как будто это я разбил люстру ногой!
На продавленном диване я проворочался еще три года (купить обычный матрац, чтобы закрыть выпирающие пружины, почему-то никому не пришло в голову), и только осенью 80-го, когда мы вернулись с шабашки на Сахалине с «длинным рублем», отец с удовольствием выкинул старый и купил новый диван – естественно на мои заработанные деньги. Ну, и новый вертак заодно – опять же за мой счет. И вычел из моего заработка стоимость авиаперелета туда и обратно. Но это логично. А вот то, что он так и не отдал мне оставшиеся деньги – это не очень логично. А точнее совсем не логично, неправильно и обидно – с моей точки зрения. Ибо весь первый курс я сидел почти без денег и очень радовался, что наконец-то заработал большую сумму и стал «богатым». Как оказалось, рано радовался. «Тебе нельзя давать на руки большие деньги! Ты все прогуляешь и профукаешь!» – такими были отцовские аргументы. Профукаешь. Слово-то какое. Мне удалось у него выпросить только 200 рублей, которые я успешно пропил за месяц «на картошке». А потом 150 на новые вельветовые джинсы. И всё. И еще два года я жил на содержании у друзей и подруг, ибо стипендию начал получать только на четвертом курсе.
Из повести «Неглинный Мост»:
Дело в том, что сам я испытываю отвращение к пьяницам. Когда на улице я вижу алкаша, бредущего зигзагами, мне становится противно. И поэтому я дал себе слово, что сам никогда не буду напиваться до такого состояния. Просто мне было бы очень неприятно, если кто-ни-будь увидел бы, как я, образно говоря, «валяюсь под забором» - не то что знакомый, а даже любой прохожий. До такого, правда, не доходило, но вообще-то пить я начал довольно активно, и частенько допивался до «мраморной стадии», как я это называю. Но и в таких случаях я шел прямо, следил за своими словами и жестами, и ничем старался не выдать, что сам едва держусь на ногах. В этом было мое преимущество - я умел держать себя в руках. В 17-20 лет я даже бравировал этим: то пил водку не закусывая, то маленькими глотками из чашки, то стаканами; непременно сообщал всем, что мой личный Рекорд - 15 кружек пива, короче, пил много, но держался стойко. Потом, конечно, здоровье стало сдавать, я все более терял над собой контроль, а потом мне стало на все наплевать.
Но вернемся в 77-й год. Летом отец вернулся из-за Кордона, и наверняка расспрашивал Машу о моем отношении к ЭТОМУ ДЕЛУ, и надо полагать, тетя дала мне положительную характеристику. Интересно отметить, что на первую же нашу встречу я заявился от Позднячка основательно под градусом (я просто не знал, что он уже приехал), но он, ясное дело, ничего не заподозрил. Видимо, он решил, что тут все в порядке, и на этой почве мы с ним не бодались несколько лет. Самое интересное, что своим знакомым и друзьям он говорил, что я не пью (по-моему, даже с удивлением), но мы иногда пили вместе - ну, там, по праздникам, в гостях, на Днях Рождения - и это считалось обычным делом. Если я приходил домой навеселе, то держался как обычно, к тому же всегда заедал чем-то сладким, и отцу даже не могло прийти в голову, что его сын весьма туго соображает.
Ну, а когда я работал в Конторе... тут мне просто повезло. Я уже упоминал о том, что в первый год работы я еще не пил регулярно, и если приезжал домой из института, где мы по вечерам пьянствовали со Зверем, то лишь в легкой степени опьянения. А то, что я пил после каждого вступительного экзамена, а позже во время Сессий, считалось естественным, и отец на это внимания не обращал. А на второ́м году работы, когда я уже запил как лошадь, мне опять же повезло, так как пили мы днем, а вечером я ехал к репетиторам и возвращался домой как стеклышко. Правда, иногда мы поддавали на репетициях группы «Лицом к Лицу», но это было так, чисто символически.
И вот что удивительно: никто из наших сослуживцев не поймал нас за руку, не учуял по запаху и ничего не заподозрил. А ведь в последние месяцы мы совсем обнаглели, разливали чуть ли не под носом у начальства за тонкой перегородкой. Правда, некоторые, те, что помоложе, кое о чем догадывались, но в глаза нам этого никогда не говорили. А те, что были не прочь опрокинуть рюмочку, знали, но молчали, ибо у самих было рыльце в пушку. Я представляю, как бы ошизел отец, если бы тогда все это узнал.
А вот еще один пример самовнушения. В ранней юности я был твердо убежден в том, что от пива запаха не бывает, и никогда не «заедал», если пил только пиво. В те времена, когда мы днями просиживали на Бульваре, я возвращался домой часов в пять-шесть, и отец почти всегда был дома; я с ним спокойно разговаривал, обедал, делал свои дела, и он ничего не замечал. Я был уверен, что от меня не пахнет, он был уверен, что я не пью - так все и пролетало «на шару». Позднее, когда до меня дошло, что пиво пахнет ничуть не меньше, чем портвейн, я стал бояться, закусывать, старался возвращаться домой позже, но отец начал чуять запах за версту. Я думаю, что к концу первого курса у него возникли кое-какие подозрения, кое-что он замечал, но молчал; во время Сахалинской поездки он укрепился в своих подозрениях (сам-то он пьяным меня там не видел, но нашлись добрые люди, рассказали), а после Колхозной эпопеи он получил и доказательства. Вот его подлинные слова:
- Ведь ты, зараза, последние две недели приходил пьяным, а я все видел, но молчал! А теперь я скажу...
Ну и так далее. С тех пор началась наша незримая Война. Тут уж пришлось мне покрутиться как ершу на сковородке. Все чаще я старался не ночевать дома, а если ехал домой, то как можно позже, дожидаясь, пока отец ляжет.
Но даже тогда, когда я не ночевал дома, он был твердо уверен, что я пьянствую, но тут уж он ничего не мог поделать, не пойман - не вор. А ведь раньше он думал, что я развлекаюсь с какой-нибудь девицей, но это ему было до лампочки. Кстати, частенько я успешно сочетал и то и другое, и отец тоже об этом догадывался. Соответственно, у него сложилось впечатление, что все мои подружки - это последние потаскухи самого низшего сорта, которые всегда рады хлопнуть со мной по рюмке. Хотя он их никогда не видел.
Так мой отец расплачивался за то, что когда-то увез меня в Москву. А в самый ответственный период моей жизни, в 9-10 классах, когда я «ломался», он кайфовал на своей вилле в ЦАР, ел бананы, пил мартини, загорал на солнышке; а потом оказывается, что он положил на меня лучшие годы и здоровье, потратил кучу нервов и денег, воспитывал меня, воспитывал - а вырос эгоист, лентяй и циник, который умеет только потреблять да лежать на диване. А жизнь свою как следует наладить не может, добиться ничего не может, а может только пить как лошадь - и никакой благодарности.
Так мы воевали около двух лет, причем методы борьбы становились все изощреннее, а я все более замыкался в себе. Всего два года, а мне кажется, что вся моя жизнь состояла в том, чтобы суметь половчее обмануть, попозже прийти домой, вовремя сходить в магазин или пропылесосить ковер - и все время приходилось хитрить, изворачиваться, втирать очки и делать вид, что все идет так, как и должно идти. И все-таки я дождался своего часа: отец отправился в очередную Африканскую экспедицию, и я вздохнул свободно…
Только не подумайте, что я сразу же впал в жестокий запой! Наоборот, четвертый курс в этом плане прошел на удивление тихо и спокойно. Пивную точку при Сандунах закрыли (спасибо собаке Андропову!), по тошниловкам и рыгаловкам нам ходить надоело, и к тому же какой-то добрый человек сделал мне офигенный «подарок»: около моего дома поставили ларек с разливным пивом! Кайф! И утром по дороге в институт и днем по дороге домой я пропускал по одной-две кружечки пивка – и мне хватало. Иногда я покупал бутылочное в нашем магазине и пил поздними вечерами в своей комнате, перечитывая стихи гениального Блока. Оля и Алька спать ложились рано, и что я делаю ночами, закрывшись в комнате, им было до лампочки. Я даже позволял себе курнуть, высунувшись в окно, или на лестнице, вынося мусор. А при отце в доме я никогда не курил – он чуял любые запахи за версту. И сам же от этого страдал. Пример. Мой любимый джинсовый пиджак, который он мне привез из Нигерии (сбылась места идиота!), и в котором я постоянно ходил, ясен перец пропах табачным дымом, ибо почти все мои однокурсники курили, я тоже курил со второго курса, и приходя домой, вешал его на спинку стула в моей комнате. И Ящик с видаком тоже стоял там же, и по вечерам мы его смотрели, укладывая Альку спать в ее комнате (там стоял второй Ящик). Понятное дело, табачный запах витал по всей комнате, но мне-то было по барабану, а чувствительный «отец-нос» просто шизел! Но на его вопросы о мерзком запахе я всегда отвечал: «Не курю, не курю, это друзья меня обкурили!» Он делал вид, что верит, но на самом деле наверняка догадывался, что я его обманываю, но опять же не пойман – не вор.
Официально я «рассекретился» лишь после свадьбы и переезда, давление «удава на кролика» закончилось, я дал понять, что теперь я сам по себе и живу как хочу, ничьи советы мне не нужны, а кто их будет давать – до свидания. Вот так, грубовато, но верно. И приезжая на Вернадского раз в три месяца (надо было забирать талоны на сахар и сигареты – спасибо собакам Гайдару и Павлову!) и летом на дачу к Олиным родителям (после ухода на пенсию их Цековскую дачу в Серебряном Бору отобрали, но выделили другую, попроще и в другом мете), я уже «официально» курил либо на лестнице, либо на балконе, ну а на даче уходил в кустики, чтобы отец не видел. Но все равно он не мог переломить свою страсть к поучениям и нравоучениям и постоянно мне твердил: «Бросай курить! Бросай курить!» И часто мне говорил, что он будет мне об этом твердить до самой смерти. Ну, теперь всё. Не скажет.
Повесть «Неглинный Мост» я написа́л еще в 88-м году, где подробно и правдиво изложил жизнеописание восьми лет моей жизни на ЮЗ. Два года с Машей (9-10 классы), два года работы в ненавистной Конторе и четыре года учебы в МАрхИ. Ясен перец, что читали ее только мои одноклассники и однокурсники (позднее я выложил несколько отрывков на сайт Одноклассники), а отцу я ее послал только после того, как он прочитал «Зелюков» и оставил свои комментарии. Выяснять отношения так выяснять, пусть узнает всю правду о моей жизни и о том, чего он не знал и о чем догадывался. Правильно ли я поступил? Не знаю. Ибо реакция его была не совсем такая, как я ожидал. Но об этом после.
В ночь на 28 июля мне приснился странный сон. Впрочем, все мои сны – странные, в них я как правило возвращаюсь в молодость, жизнь на ЮЗ и учебу в институте, где постоянно пью пиво или ищу магазин или ларек с целью его купить. А тут фишка такая. Будто бы мы с отцом сидим в квартире, бакланим, и вдруг неожиданно приезжает какой-то его знакомый (не друг, а скорее нежеланный гость), ну делать нечего, открываем дверь, а он с порога как заорет: «Я привез выпивку, давайте скорей внедрять!» А вы все конечно знаете, что отец всю жизнь вел «правильный» образ жизни, активно занимался спортом, не курил и практически не пил. И почти никогда не отмечал праздники и Дни Рождения, считая это просто поводом для очередной пьянки. Поэтому гости к нам приходили очень редко. Правда, у него в баре всегда был «дежурный» набор бутылок (коньяк, виски, джин, ликер, хорошая Пшеничная водка – он закупил партию еще в 77-м в «Берёзке» на заработанную валюту, но сам не пил) для гостей (так он говорил), и нагрянувшие спонтанно гости без еды и ста граммов не оставались.
Кстати, о валюте. Мы с отцом о финансовых вопросах особо не говорили, но однажды он обмолвился, что за четыре года работы в ЦАР он получил около 15-ти тысяч рублей. Не хило по тем временам. Естественно, на руки ему дали не валюту, а так называемые «чеки», что пришли на смену сертификатам 60-х, на которые можно было отовариваться в «Берёзках». Что он купил? Ну, «волгу», дублёнки и другую одежду себе и Оле, музцентр, выпивку, что-то для Альки. А мне – шиш. И я продолжал донашивать его старые ненужные ему вещи: зимние сапоги (к сожалению, только год, ибо в 77-м году моя нога выросла до 44-го размера, и все отцовские шузы 43-го размера стали мне малы), брюки (джинсы он носил по молодости, а потом разлюбил, так он мне позже сказал, куда они делись, не знаю), фирменные рубашки в обтяжку (наш Совок выпускал только «парашюты» необъятные, я это хорошо помню, ибо их носили Дед и Антон, плюс такие же «парашютные» штаны, семейные трусы и безрукавные майки – я их в детстве тоже носил и от их «удобства» просто шизел); сли́пы – кто не в курсе, это такие мягкие обтягивающие трусы, что для Совдепии тогда было редкостью; майки, носки, домашние тапочки и халаты, осенние и зимние куртки (которые были как говорится «на рыбьем меху», и до женитьбы зимой я жутко мёрз, пока на первую ЗП не купил себе очень теплую куртку), ну и прочие мелочи, шарфы, шапки, перчатки и тп. Не хочу сказать, что это было плохо, наоборот, после двух лет жизни в Октябрьском, где мне приходилось носить «парашютные» штаны, рубашки, майки и трусы, я был просто счастлив, что наконец-то могу одеться в «фирму́». К тому же из-за кордона отец привез мне пару крутых джинсов (одни из них были голубые – моя «мечта идиота» с детства – а другие «резиновые» и с блёстками – таких во всей Москве ни у кого не было, и я в них «рассекал» как король), несколько маек и батников в обтяжку и пару кроссовок. Друзья обзавидовались, а я просто тащился!
У меня был один «должник» по имени Гаррис, которому я помог поступить в Школу (так мы называли институт), решив на вступительном экзамене ему задачу по математике (мы сидели рядом), в результате чего он получил четверку. Потом мы с ним периодически пересекались в коридорах Школы (он учился, а я ездил на курсы по вечерам, а на самом деле пил пиво со Зверем), так вот, когда он увидел меня в модном «змеином» батнике, то тут же предложил мне его продать аж за 80 р! А деньги мне бы тогда не помешали, ибо вся моя ЗП уходила на обеды и репетиторов. Но без разрешения отца я это сделать не решился, но на мой вопрос он ответил так: «Что деньги? Потратил – и всё. А рубашку еще много лет носить можно». Ну конечно, у него-то деньги были, твердая ЗП 200 р. (хотя ему не раз предлагали преподавать в МГУ и должность доцента за 400 р., но он отказывался, ибо предпочитал свободный график хождения на работу – он на нее и не ходил, целыми днями просиживая в библиотеке или играя в теннис на кортах ГАИШа); Оля получала около 170 р., а у меня после отчисления на репетиторов оставался только рубль в день на обеды. Короче, рубашку я так и не продал (Гаррис расстроился, но в «Риони» он продолжал меня водить, где мы съедали по две порции шашлыка под два пузыря Шампуня – должник все-таки), а через несколько лет все они сносились. Так же как и джинсы, майки, куртки, кроссовки и ботинки. Удивительное дело, ничего с той поры не осталось. Мой любимый джинсовый пиджак (он был уникален, ибо сшили его не во Франции, а местные аборигены) я носил еще много лет, несколько раз «варил» и раскрашивал гуашью, но жена его почему-то возненавидела, много раз пыталась выкинуть, и во время переезда на новую хату (я в это время отдыхал на Волге) все-таки свое намерение осуществила. Вот чуня, до сих пор жалею!
Какой такой пиджак, спросите вы? Поясняю. У меня была еще одна «мечта идиота» с восьмого класса – джинсовая куртка. Как я уже упоминал, Оля весной 75-го приехала в отпуск из Нигерии (отец за четыре года ни разу не приехал) и привезла нам с Антоном «кожаные» штаны в обтяжку (на самом деле они были не кожаные, а как бы стилизованы, даже без карманов и с подкладкой, так что ноги под ними абсолютно не «дышали» и жутко потели), мне – черные, а ему коричневые. А куда в таких наворотах ходить в провинциальном Октябрьском? На работу или в гараж? В школу? Короче, мы выпендрились только один раз, надев обновки на конкурс медиков, что проходил в мае в ДК Нефтяников. Идти нам было минут десять, но за это время все прохожие просто вывернули шеи, оглядываясь на наши блестящие задницы. А участники конкурса, увидев красавца Антона в таких штанах, просто ошизели. Ну, конкурс начался, Антон всех обставил в медленной езде на велосипеде (потому что не принял 100 грамм как другие), а я сидел в зале на почетном месте и «болел». Он занял второе место, но сейчас не об этом. А о том, что Оля мне привезла еще и белый джинсовый костюм. С короткой курткой. Ну ёлы-палы, ну куда мне было его одевать? Делать нечего, одел на Выпускной, одноклассники ошизели. А вот джинсы Супер Райфл, которые тоже привезла Оля, я носил постоянно, дворовые друзья, ходившие в штанах фасона а-ля «мешок с мотнёй» местного пошива, просто тащились.
Вернувшись в ненавистную и пыльную Москву летом 75-го и выяснив, что в школу мне придется ходить в старых отцовских брюках и пиджаке (по фасону и цвету они относительно напоминали школьную форму), я решил, что это скучно. И в первое же посещение химчистки (мы с Машей там стирали белье, благо пять минут ходьбы от дома) я покрасил синькой белые джинсы в голубой цвет. Шиза? Не факт. Я ходил в них в школу до середины десятого класса, пока не обменялся с одноклассником на другие, да еще с доплатой, ибо они тоже были старенькие. А он их зачем-то покрасил в черный, так и ходил. А его «Конвоиры» через пару лет расползлись по швам. А Райфл я продал Игорю Бабаку́ за 30 рублей, однокласснику из параллельного, к тому же «коллеге» по Профцентру (мы учились на художников-декораторов) и рок-музыканту, барабанившему в суперпопулярной в нашем район группе «Земное Притяжение» из соседней 31-й школы. Почему? Ведь фирменные джинсы – это класс! Но, во-первых, джинсами в Москве было никого не удивить (это тебе не Октябрьский), а во-вторых, они были не клешёные, что не соответствовало тогдашней моде. Стадное чувство – так говаривал отец. Что делать, мы отращивали патлы, говорили на нашем специфическом жаргоне и шили в ателье клешёные брюки, когда директор школы выгонял нас за «нарушение формы». Совок? А куда деваться? Приходилось терпеть и приспосабливаться.
Две зимы я проходил в Олиной кожаной куртке на «рыбьем меху», мёрз жутко, ибо единственным ее «достоинством» был большой меховой воротник, и в теплых сапогах, доставшихся «по наследству», сами знаете от кого. И весной 77-го я провернул вот такую аферу. Вообще-то у нас в школе все что-то постоянно продавали и покупали (предки привозили из загранки), джинсы, диски, эротические журналы, разные шмотки, то-се; я тоже включился в этот процесс (к примеру, продал за червонец фирменный ремень) и за год купил много бобин с Хард Роком у того же Бабака. Ну, надо же было «просвещаться» после Октябрьского, где я слушал только Кобзона и Лещенко? Но я отвлекся. У нас в классе учился настоящий ассириец по имени Роберт Ишо́. Я с ним скорешился в конце 10-го класса, когда он, двоечник, решил, что надо бы подтянуть математику, и предложил мне сидеть на этих уроках на первой парте и помогать ему решать задачи. Для меня математика была плевым делом, я все задачи решал за минуту, а потом скучал, рисуя картинки в тетради или бакланя с соседом, за что меня училка постоянно ругала. Ну, Роберту я помог, а он решил помочь мне. Ибо я собирался продать свою белую куртку от костюма (мне короткие куртки никогда не нравились) и блестящие штаны. И он нашел покупателя из своих друзей, я пришел к нему, друг все померял, все подошло, и он все купил! Заодно как бы в благодарность я продал Ишо Олину куртку, ну такое было условие. В результате, за пять минут я «заработал» аж 200 рублей! Шиза!
Остаться без зимнего прикида я не боялся, ибо у отца было пальто, которое я донашивал еще двенадцать лет. Да, вспомнил, хорошую и модную осенне-весеннюю финскую куртку от тоже мне купил осенью 77-го по моей просьбе в той же «Берёзке». На несколько лет ее хватило. Так, я вроде про пиджак писа́л? Так вот, джинсовый пиджак – точнее длинную куртку пиджачного фасона, не короткую тужурку как у других – я наконец-то получил в ноябре 85-го, кода дембельнулся со службы в СА, а отец вернулся из Нигерии. Моему счастью не было предела! Но какая участь его постигла – вы уже знаете.
Но я опять отвлекся. Итак, во сне пришел мужик и говорит: «Наливай»! Ну, отец как гостеприимный хозяин выставил на стол нехитрую закусь, мы сели на кухне и начали внедрять. Внедрили, а этот мэн быстро напился и решил отвалить. А поскольку передвигаться он почти не мог, то отец пошел его провожать. А дорога к метро была хорошо видна из окна Алькиной комнаты. Я из него всегда отцовскую машину отслеживал, когда он уезжал на работу, а я собирался смотреть видео. Ну и решил проследить, как они с алкашом почапают. Через пару минут они появились на дороге, отец поддерживал незваного гостя, тот с трудом шевелил ногами, и в какой-то момент они свалились на обочину. Я подумал, ну алкаш хренов, но они так и продолжали лежать и не поднимались. Тогда меня осенило, что отцу поплохело, и надо вызывать «скорую». Но вызвать не успел – сон прервался. Вот что это? Предчувствие или предзнаменование? А главное, что во время нашего «застолья» отец меня как всегда за что-то ругал – за что, не помню. Вот тоже интересный пердимонокль. И к чему такой сон?
На следующий день Маша прислала вот такое письмо:
В воспоминания о Льве хочу включить благодарность Оле:
Спасибо Оле!
Оля - поистине необыкновенный человек. Уму непостижимо, как может в одном лице объединиться столько замечательного. Она человек тонко чувствующий, необыкновенно эрудированный и, вместе с тем, необыкновенно скромный, без всякой позы. Доброта, служение любимому человеку до самоотречения, умение вести дискуссию в не обидной манере, сочетание кротости и чувства собственного достоинства: этот список можно продолжать до бесконечности. Оля, спасибо тебе за то, что ты есть! За то, что ты была со Львом все эти годы, за то, что до последнего делала все, что могла даже тогда, когда уже не оставалось никаких шансов. Здоровья тебе, любви, и помни, что рядом с тобой мы все. Все, кто тебя знает и любит, и кто любил Льва.
Ну что тут добавить? Только то, что отец с его тяжелым характером (что отмечала даже его мать) после неудачного первого брака (все равно спасибо, ибо иначе я бы не появился на свет, а вы не читали бы эти мемуары!) наконец-то как говорится «попал в хорошие руки». Эти руки принадлежали Оле, которая ухитрялась усмирять и утихомиривать его буйный нрав. А вот как отец ухитрился охмурить и женить на себе университетскую отличницу, «родительскую девочку», комсомолку и тд и тп – это отдельный рассказ. Рассказываю, что помню.
Родители Оли были членами ЦК КПСС, дядя Боря (так я его называл) работал чуть ли не замминистра Легкой промышленности в «высотке» на Калининском проспекте. Кстати, как-то я в период нашей «кунцевской жизни» спросил отца про должность и работу дяди Бори, на что он как всегда очень убедительно ответил: «Дядя Боря – большой начальник, он подчиняется только Брежневу и Косыгину». Я как дурак поверил и рассказал эту байку своим одноклассникам. Они, понятное дело, поржали и спросили: «А что, твой дед Подгорный что ли?» Ну ясен перец все тогда знали, что Подгорный – третье лицо в ЦК, пока его не сняли за то, что неправильно поизносил слово «Дублёнка». Дуб Лёнька – так он якобы говорил. Не знаю, шутка это или байка, но то, что отец умел сочинять байки, я тогда понял. А перед одноклассниками было очень неудобно. С тех пор высказывания отца я озвучивать перестал, ибо их сначала надо было «помножить на восемнадцать».
Тетя Юля (так я ее называл) тоже работала где-то в ЦК, часто ездила в командировки в соц. страны, привозила меню из тамошних ресторанов (я как щас помню какой-то «кнедлик» из гарнира) и рассказывала про свои путешествия. Жили они тогда в большой квартире на Кутузовском, Оля училась в МГУ, а ее брат Володя в каком-то техническом ВУЗе. А мы жили в общаге МГУ, в зоне Б на седьмом этаже в комнате 707. Символично? В соседнем, 709-м жил мой друг мексиканец Бенито, а в другом корпусе на разных этажах обитали Серега Тропин и араб Алик. С ними я и дружил, и гулял по МГУшным площадкам. Ну а подруг и друзей у хлебосольного и общительного отца, который жил там уже несколько лет, было немеряно. В основном, это были девочки-студентки с нашего этажа, с которыми я вечерами играл и общался в нашем холле на огромных кожаных диванах. Я их всех называл просто «Ленка, Светка, Ирка» и на «ты», что им очень нравилось. Но это преамбула. А амбула такова. Они частенько заходили в гости в наш «блок», среди них была и Оля, которую я сразу полюбил и выделял ее из всех других, уж не знаю, почему. Видимо, она бывала чаще, и даже приносила отцу шоколадные конфеты с коньяком, которые я благополучно слопывал, за что он меня долго ругал. Ну, я так думаю, что к тому времени он уже определился с выбором невесты, период ухаживания был закончен, оставалось только поставить меня в известность. И где-то весной 70-го он меня спросил: «А не жениться ли нам на Ольге?» На что я закричал: «Ураааааа!» В тот же день к нам зашла Оля, и отец при мне сделал ей предложение. Понятное дело, что она согласилась. Как отцу удалось охмурить невинную девочку – не понимаю до сих пор. Взрослый мужчина без прописки и жилья из провинции с «довеском» в виде 10-летнего ребенка вдруг ввалился в семью партийных работников, которые наверняка «берегли» свою дочь для какого-нибудь дипломата. Шиза!
Но факт есть факт. Прибавим это действо к «талантам моего отца», коих было немеряно. А вот как сам Батюшка ответил на мой вопрос с целью прояснить ту ситуацию.
ЦИТАТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ:
Про любовь я тебе уже написа́л. Детская, юношеская и взрослая любовь – все они разные. Любовь и расчёт – вещи несовместимые. С Олей мне невероятно повезло. Но повезло потому, что я 5 лет искал именно такую девушку, точно представлял с кем я смогу прожить всю жизнь, имея столь уникальный опыт за плечами. И через пять минут после встречи с ней, не зная ещё ничего о ней или её семье, я понял, что нашёл ту, которую искал. И всё же вызвал маму на смотрины. Мама пообщалась с ней 10 минут, вызвала меня в коридор и спросила: «За что тебе, такому типу, это счастье привалило?» А я ответил: «За то, какие муки я испытал до этого».
И осенью 70-го началась наша веселая жизнь в Кунцево. Тогда я не знал (а отец позже рассказал), что поначалу они с Олей хотели снять квартиру (ну, дабы не обременять большое семейство, логично), но ее родители воспротивились и быстро обменяли хату на Кутузовском на четырехкомнатную в Кунцево в Царском Селе. Квартира была – шизаааааа! Но об этом вы уже читали.
В воспоминаниях Евгения Кучика прозвучала тема о «несоветскости советского ученого», как он выразился. Да, так оно и было. Конечно, отец никогда не был открытым диссидентом, но он прекрасно видел и понимал весь «хрущёвско-брежневский маразм», что творился вокруг и везде. Он никогда не пытался вступить в Партию (хотя тогда это многим помогало в карьере), не выполнял обязательную «общественную» нагрузку (только принимал участие в организации и работе Теннисного клуба – это было в удовольствие, и сам больше времени проводил на корте, чем в кабинете); не терпел хамства от начальства и коллег, ни перед кем не «прогибался», карьеру не делал, много лет проработав скромным МНСом; занимаясь только тем, что ЕМУ было важно и интересно. К примеру, он написа́л несколько статей по астрофизике, много раз ездил в обсерваторию на Майданак, на солнечные затмения; организовывал различные интересные поездки и мероприятия для сотрудников и тд и тп. А на работу отец ходил по своему графику, постоянно «бодаясь» с Сагитовым, который как и все татары был в этом плане упертым и принципиальным. Но он всегда твердо знал, что ему нужно, упорно шел к своей цели и всегда ее добивался. А сколько нервов и приступов язвы ему стоило пробить свою командировку в ЦАР!
Я тогда мало что понимал, но отец почти каждый вечер рассказывал Оле, какое сопротивление ему приходится преодолевать. Видимо, кроме друзей у него и недругов хватало (или завистников), которые упорно ставили ему «палки в колеса». Но он своего добился и осенью 73-го благополучно улетел, меня отправили обратно в Октябрьский (вот за что буду ему благодарен по гроб жизни), а через год и Оля с Алькой отправились вслед за ним. Думаю, что и это было не просто, ибо для Оли работы не было, так же как и «русских» школ и детсадов – и Альке пришлось ходить в местный детсад без знания французского. Ничего, жили отлично, судя по их рассказам.
Что касается безупречного внешнего вида, то тут все предельно просто. Полагаю, что он в юные годы он тоже носил дебильную школьную форму, семейные трусы, майки, штаны-мешки и рубашки-пузыри. И в полном мере этим «насладился». И приехав в Москву, эту проблему быстро решил. Ибо сколько я его помню, он всю жизнь ходил только в «фирме́».
Пассаж про застилание-расстилание постели меня рассмешил! Вот уж не думал, что этот процесс его напрягал. Дело в том, что отец всегда был великим аккуратистом, во всех комнатах царил идеальнейший порядок, все вещи висели в гардеробе (единственное, что он мне разрешал – вешать пиджак на спинку стула в моей комнате), каждую субботу он целый час сам пылесосил всю квартиру (мне не доверял); а увидев на неделе на полу какую-нибудь бумажку (спичку, большую крошку, пушинку и тп), тут же ее подбирал и выкидывал в ведро. И посуду за собой мы всегда мыли сразу, не оставляя на утро. И представить в его комнате не застеленную утром постель было просто нереально! Вернее, слово «постель» тут неуместно, точнее было бы сказать: не сложенный диван с не убранными в ящик постельными принадлежностями. Что делать, в Москве было не принято держать «деревенские» кровати, которые можно было просто аккуратно застилать (ну если только в отдельных спальнях, как у дяди Бори и тети Юле в Кунцево, или в бабушкиной и антоновской комнатах в Октябрьском), во всех наших квартирах стояли раскладные и раздвижные диваны, которые каждый день приходилось раздвигать и сдвигать (складывать – раскладывать), доставать постель, расстилать, потом застилать и убирать – короче, морока еще та, которая лично меня доставала и достает до сих пор. Оказывается, и отцу это было в напряг, но поступиться принципами он не мог. Режим есть режим, а порядок есть порядок.
Что касается взаимоотношений с окружающими людьми. Действительно, отец почти всегда ухитрялся стать «душо́й» любой компании, и даже если приходил в незнакомую, то быстро переключал всё внимание на себя. А для друзей он был просто «центром притяжения». Помните, я упоминал о том, как он злился, когда я долго не мог уснуть? Позже он мне рассказал, что в те вечера́ у него за дверями «бокса» уже стояла толпа друзей с канистрой разливного пива, умиравших от жажды! Ну неужели нельзя было собраться у кого-нибудь другого, у того же Ломоносова, который жил один? Да хоть в просторном холле на мягких диванах или на кухне? Неееет, отцу надо было всех собрать именно вокруг себя! Но еще больше меня поразило то, что он почти год пил пиво! Ибо наше совковое «Жигулевское» он терпеть не мог, ни разливное, ни бутылочное, а уж если позволял себе пропустить бутылочку за ужином (не часто - язва), то всегда пил только «Черный портер», который покупал в своем буфете.
Отец всегда говорил: «Главное в отношениях – это доверие. А там, где обман – там доверия нет. А нет доверия – хорошего отношения не жди». Эх, знал бы он, сколько раз в жизни я его обманывал или говорил полуправду, или часть правды, или что-то утаивал и умалчивал! И я был вынужден это делать, даже преодолевая страх перед случайным разоблачением, учитывая его предсказуемую реакцию на некоторые вещи и не желая превращать свою жизнь в постоянные разборки. Правда, позже он утверждал, что он всё всегда про меня знал, а не знал, так догадывался, но молчал – но я-то лучше знаю. Кое о чем он безусловно догадывался, но не знал наверняка, так как за руку не ловил, а если в чем-то ловил, то уж не молчал, этого он не умеет.
КОММЕНТАРИИ ОТЦА:
Молчал, молчал. Всегда всё знал, только часто виду не подавал, Лев-младший не очень-то умел врать, кроме того, у меня был один секрет узнать, говорит он правду или нет, но я этот секрет никогда никому не выдам.
Да какой тут секрет? Видимо, он забыл, что он сам «прокололся» еще весной 87-го. Тогда я не сдал промежуточный (но последний и самый важный перед Дипломом) проект, причину объяснять не буду, история долгая, но на очередной дежурный вопрос отца, как дела, ответил, что все нормально. А зачем посвящать его в такие нюансы? Ведь сдача была промежуточной, и я был уверен, что за два месяца все сделаю. Кстати, так и вышло, я даже пятерку получил, что бывало редко. Но через пару дней отец вдруг затеял со мной серьезный разговор в довольно резком и грубом тоне, как это он умел. Оказывается, у него в моем институте был «свой» человек, который ему и доложил о моих «успехах»! Вот тебе и весь секрет. Тут отца прорвало, и он наговорил мне «сорок бочек арестантов» и вовсе не потому, что я не сдал проект, а потому, что я его обманул и продолжаю обманывать, и обманываю постоянно и тд и тп. Короче, его доверие я потерял окончательно, и в дальнейшей помощи в обустройстве моей жизни он отказал. А ведь еще пять лет назад пообещал купить мне однокомнатную квартиру за валюту (но как-то постепенно про это «забыл» и уехал в Нигерию) и подтвердил это осенью 85-го, когда я пообещал восстановиться в Школу после возвращения из Армии. Ну, я восстановился, продолжил учебу и иногда начал ему напоминать о его обещании, ибо нам жить вместе становилось все труднее. Но хитроумный как Одиссей отец тут же поменял политику.
Оказалось, что свою квартиру я еще не «заслужил», да и вообще к самостоятельной жизни пока не готов, ибо тут же превращу хату в «притон» и начну там устраивать кутежи-пьянки-гулянки со своими друзьями и непутевыми подругами. Да какие там кутежи во времена Антиалкогольной Кампании? Я и слово-то такое забыл - спасибо собаке Горбачёву! Но отца не переспоришь. И если раньше в начале 80-х он мне постоянно талдычил: «Только не женись, только не женись! Мужик сначала должен «выгуляться», определиться в жизни, закончить учебу, найти работу и тп; а если ты приведешь в дом жену, я ее даже на порог не пущу!» - то теперь он развернулся на 180 градусов. И запел другую песню: «Пора жениться и определяться». А жить где? На что он пояснял, что в этом случае он скооперируется с родителями невесты, они просчитают все варианты, не исключая размена-обмена-доплаты, и как-нибудь совместными усилиями постараются «сделать» нам двухкомнатную квартиру. Ну, вроде бы логично. Только по этой логике выходило, что лучше всего мне было бы жениться на богатой сироте с трехкомнатной квартирой, дачей и машиной – отличный расклад для нас обоих! Но жениться-то я не собирался!
И что делать? «Квартирный вопрос» по любому надо было решать, и я начал искать варианты фиктивного брака среди своих подруг (совсем даже не беспутных, а вполне нормальных девиц), их было немного, но я нашел и уже собирался с ней на эту тему переговорить – а тут и случилась эта история с несданным проектом. И как я уже упоминал, отец отказал мне в помощи и свое обещание насчет отдельной хаты благополучно «похоронил». И сказал, что даже в случае женитьбы мне придется все решать самому - хошь, к жене переезжай, хошь, квартиру снимайте – как это делают все нормальные люди. Вот такой пердимонокль получился. Кстати, позже (когда я так удачно женился и уехал, чему отец был очень рад, и наши отношения тут же стали расчудесными, и жена произвела на него хорошее впечатление; а я приезжал к нему раз в три месяца за талонами на сахар, водку и сигареты – свои и Олины талоны на сигареты он мне тоже отдавал, чему Я был весьма рад, при этом продолжая твердить, что курить пора бросать – и мы сидели на кухне, ужинали, принимали по 100 грамм и мило беседовали) он мне рассказал, что Оля, видя нашу растущую несовместимость, не раз ему предлагала разменять квартиру и меня отселить, на что отец неизменно отвечал в характерной манере: «Нет, он мужик и должен сам решать свои проблемы и сам всего добиваться, как это сделал я».
И после защиты Диплома он вместо квартиры купил мне в «Березке» пару штанов и пиджак и сказал: «Ищи себе комнату и вали отсюда! Жить вместе нам далее невозможно». И я начал поиски работы и съемного жилья, нашел и то и другое, и в конце декабря 88-го под Новый Год свалил. Получилось так, что родной отец меня из квартиры просто выставил.
ЦИТАТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ:
Не выставил, а убедил, что почти в 30 лет мужику пора понюхать самостоятельности, а то полнедели кайфует дома, а полнедели кайфует у Светы, даже не думая о женитьбе. Когда он уходил в декабрьскую метель с вещичками и гитарой, я смотрел ему вслед, и на душе было просто ужасно, ведь уходит сын, из-за которого столько выстрадано. Держался только потому, что знал – так надо. И я был прав: через 4 месяца он позвонил и сообщил, что переехал к Свете. «В каком качестве?» - спросил я. «В качестве жениха», - ответил он. На свадьбу он меня не позвал. Но я был счастлив.
Как же, убедил! Не убедил, а просто поставил перед фактом: либо я ищу жилье и убираюсь сам, либо он меня выгоняет в «декабрьскую метель» - живи где хочешь.
Ну, где и как я мыкался следующие три месяца, я описывать не буду, это никому не интересно, но итогом моей «вольной жизни» стала подача заявления в ЗАГС и переезд к будущей жене в апреле 89-го. Но самое интересное, что за все это я должен сказать огромное спасибо отцу! Ибо если бы он не убедил меня восстановиться в институт, то я бы не встретил свою жену и не женился бы, и не родилась бы у нас чудесная дочка, и не было бы у меня сейчас всего того, что я имею. Трехкомнатная квартира, дача и машина – всё, как и положено. Правда, пришло это не сразу, довелось и поработать, и пожить «самостоятельной» жизнью – и эта жизнь оказалось такой интересной! Но понял я это гораздо позже, а тогда вся эта история с «выселением из родного дома» на меня произвела тягостное впечатление, и сколько нервов было потрачено – нет, язва не знает, ибо к 83-му году благополучно зарубцевалась – спасибо «Жигулевскому»! И долго еще обижался на отца, не звонил и не хотел с ним общаться, считая, что он «поломал всю мою жизнь». С годами обида сошла на нет, но вот забыть я этого не могу и помню до сих пор.
ИЗ ПЕРЕПИСКИ:
Нет, ты действительно меня плохо знаешь! А вот ты для меня тогда был открытой книгой. Ситуацию тех времён я проанализировал железно. Но до того, как возникла ситуация со Светочкой (ты прав, впервые о жилье речь зашла в 1983-м) я уже для себя решил, что к будущим твоим 30-ти годам тебе, взрослому мужчине, жить с нами в квартире уже нельзя – это не мальчонка в доме. И я приготовил запасной вариант: если ты не найдёшь себе хорошую девчонку для создания семьи, то я куплю тебе за валюту однокомнатную квартиру и отселю, хотя, в самом деле, зная твою жуткую слабость к выпивке, очень боялся, что ты от этой свободы просто сопьёшься. И я бы купил тебе квартиру, если бы не появилась Света. Из твоих рассказов я понял, что она очень хороший человек, а когда узнал, что сирота, то почувствовал, что у неё такая же могучая воля, как у твоей мамаши. И что именно такая женщина тебе нужна. Я же человек науки, без анализа у нас нельзя. Зная тебя, я был убеждён, что на съёмной квартире ты долго не выдержишь и в Питер тоже не поедешь, потому что детство кончилось, наступила взрослая жизнь - не разлюли-малина, гитары и бассейны. И поймёшь, что жить с такой хорошей девушкой, как Света – это самое оно, тем более, что к ней в придачу ты НЕ получаешь в квартире ТЁЩУ, потому что старая бабка, хоть и с закидонами, но совсем другое дело. И, как видишь, я опять оказался прав. Найти жену на всю жизнь – великое дело для мужика. Ну, а уж дочка – это вообще подарок судьбы. Как хочется, чтобы она была счастлива.
Да, он действительно оказался прав, только на осознание этого у меня ушло несколько лет. Но когда я сам хлебнул самостоятельной жизни, набрался мудрости и опыта (о, как нам этого не хватает в глупой и самонадеянной юности!), переосмыслил свою прежнюю жизнь, сам стал отцом и в полной мере ощутил груз ответственности за семью – вот тогда я понял, как он за меня переживал, и поэтому постоянно вправлял мозги и направлял в «правильное русло», хотя порой это бывало жестковато и навязчиво.
Спасибо, папа, и прости за все те волнения и неудобства, что я тебе доставил…
ИЗ ПЕРЕПИСКИ: последние комментарии к «Зелюкам»:
Прочитал. Навалилась тоска. Не дай бог тебе услышать такое от Танечки. К счастью, убеждён, что этого в вашей жизни не будет. А мне уже осталось немного. Опять же, к счастью, меня глубоко и преданно любит Оля и дочь, да и девочки вроде бы тоже относятся ко мне хорошо. И ещё у меня есть добрый десяток замечательных друзей, которые точно будут оплакивать мой уход, плюс пару сотен приятелей и сослуживцев из МГУ и других мест, которые тоже вспомнят меня добрым словом.
Заключение: Да, теперь, после довольно долгой жизни, признаю, что во многом вёл себя с тобой неправильно. Но, как все нормальные, родители, делал это из искренних побуждений, считая, что это для тебя необходимо. Увы, старо́, как мир. Видимо, так было, есть и будет во многих семьях. Хорошо, что ты с Танечкой вёл себя не так. Значит, в этом ты мудрее меня. Дед просил у меня прощения за то горе, которое причинял мне, считая, что действует во благо. Тогда ему было 88 лет. Мне ещё далеко до этого возраста, но я тоже, раз уж мы взялись ворошить прошлое, прошу сейчас у тебя прощения за все обиды, сам знаешь, это было не со зла.
Со Львом Пустильником (или «Средним Тёзкой», как мы его называли) я познакомился в 75-м году, когда он в очередной раз был проездом в Москве и остановился у нас на ЮЗ. А где же еще? Такой симпатичный лысобородый мужчина средних лет, с которым у нас с Машей сразу установились дружеские отношения. Тётя даже познакомила его с одной из своих Петрозаводских подруг с целью просватать, но что-то там у них не сложилось. Я тогда еще не знал, что это именно он жил в нашей квартире до нашего «вселения», и что покупка стола и дивана (не кровати!) дело его рук. Спасибо, Тёзка! Точнее, диван скорее можно было назвать тахтой, ибо он не раскладывался как «книжка», а был монолитный с нижним выдвижным ящиком для белья – но я всегда называл его «сексодромом» как и Старший – почему это слово для Тёзки было «не понятным», я не знаю. Ну, о той участи, которая постигла диван, вы уже знаете, а вот действительно огромный и уникальный письменный стол стои́т в моей бывшей комнате до сих пор. О, сколько часов я просидел за ним долгими вечерами (я был «совой» и ложился спать около трех часов ночи), кропая стихи, песни или читая книги! В верхнем ящике и левой массивной тумбе свободно размещался весь мой Архив: документы, тетради, блокноты, академические рисунки, фотоальбомы и разная мелочёвка. А в правой тумбе с по́лками хранились инструменты. Только одно было неудобно.
Стол стоял у самого окна, из которого зимой немилосердно дуло (как я уже говорил, окна мы никогда не заклеивали – уж не знаю, почему), и если в юном возрасте меня это не беспокоило, и я ходил по квартире босиком или в легких тапках – то в конце 80-х ноги стали подмерзать. Теплых тапочек тогда у меня не было, носки не помогали, и вот как-то я завел со Старшим разговор о том, не завалялось ли где-нибудь у нас в загашнике какого-нибудь старенького коврика или половика. Что тут началось! Отец начал нервно ходить по комнате, хлопать себя по бокам руками и причитать, что вот где-то как-то после ремонта что-то было, но вот куда-то делось, а вот еще он хотел, да забыл; да тыр-пыр-восемь дыр, да сорок бочек арестантов; да вот опять кто-то где-то и тд и тп - хотя я с первой же фразы понял, что никакого коврика нет. Только он начал «иссякать» - заходит Оля и спрашивает: «О чем разговор?» И папаня с удовольствием начал свой рассказ по новой, и во второй раз повторил почти всё то же самое! Говорил чуть ли не полчаса, а результат был нулевым – ковра-то все равно не было! Чего причитать-то? Ну, сказал бы просто: «Ковра нет», и пошел дальше по своим делам. Так нет же. Вот жаль еще Алька не зашла, а то бы и ей всё повторил, наверное. Вот такая у него была характерная манера ну или черта характера. Как это назвать? Не знаю. Хорошо это или плохо? Вопрос спорный. Вот по делу он мог говорить четко, кратко и целенаправленно. А не по делу… Нет, когда отец рассказывал про африканские приключения или о событиях из своей жизни, то это было безусловно интересно и увлекательно, что подтверждают воспоминания его друзей; но когда он начинал повторять одно и то же по второму-третьему-четвертому разу – это уже немного утомляло. Поэтому я звонил ему очень редко, предпочитая общение по мэйлу, ибо знал, что рано или поздно он сам перезвонит и опять «заговорит» на час или два.
Но я отвлекся. После моего отъезда в мою комнату «переехала» Оля и работала за этим столом. У жены тоже был стол, но небольшой с одной тумбой, а мой Архив все разрастался. И вот как-то я попросил отца отдать мне старый стол, который я уже привык считать «своим». На что он воскликнул: «Ты что! Это же уникальный стол, его купил сам Тёзка! Так что это ЕГО стол, и я его никому не отдам!» Вот такой пассаж.
Да только Тёзке стол уже был не нужен, он еще несколько раз приезжал «наездами» к нам на ЮЗ уже при отце, а потом куда-то пропал, и как оказалось, надолго. Даже на Юбилее отца в 87-м его не было, чему я немало удивился.
Ну, что еще добавить? Разве то, что Средний тоже отметил удивительное умение Старшего организовывать и сплачивать друзей и коллег вокруг себя, а также договариваться с разными людьми, будь то вождь африканского племени или начальник турбазы. А сдавать квартиру чужим людям для дополнительно заработка? Чушь! Ему такое и в голову не могло прийти! А помочь друзьям - всегда пожалуйста! Такие уж у отца были принципы.
А вот его ответ на мой вопрос о тетке Наталье. Я в Первой Книге не успел прописа́ть, что в 2013-м году в возрасте 96-ти лет она умерла. Такие дела. Кстати, она приходилась папане не родной, а двоюродной тёткой, а Кису (так отец почему-то называл Курганова) величать дядей только потому, что он был ее супругом, все-таки не совсем верно. Да, де-юре зарегистрированные супруги считаются близкими родственниками, но ведь не кровными! Но отец постоянно повторял: «Мы все родня, мы все свои люди, я вас могу с кашей съесть – а потом и вы меня!», имея в виду и Азарова, и Олиных родственников, и свою дочку, и внучек; а потом и меня и мою семью.
Но вот что интересно. Как видите, он вполне нормально общался с «теткой и дядей» в 50-60-х, но в 85-м году у них произошла серьезная размолвка. И отец не общался с ними более 10-ти лет! Как ни пытались б. Ира, Антон и Маша их примирить – он пошел на принцип и уперся. Я подробностей не знал, но в процессе обсуждения «Зелюков» решил это вопрос прояснить. Тем более что как раз прочитал последнюю изданную книгу мемуаров тетки Натальи (отец мне ее и подарил), где он она назвала папаню бастардом и «плодом несчастной любви», прямо скажем не очень лестно. Я его об этом спросил, и вот что он ответил.
О тётке Наталье. Насчёт «плода несчастной любви»: это вопрос не ко мне, а к маме. Объясню тебе, как это понимаю я. Мама от природы влюбчивая и доверчивая, несмотря на жуткое детство и отрочество. Ей было 18, когда спортобщество «Спартак» послало её в Питер на курсы преподавателей физкультуры, где она и встретила моего отца, 30-летнего красавца спортсмена ростом 190 см. Влюбилась, забеременела. Они там же и расписа́лись. А потом она узнала, что она у него уже третья по счёту жена. Подала на развод, вернулась в Рыбинск и родила меня. После неё он женился ещё два раза и до пенсии работал в своём родном городе Владимире председателем городского отделения спортобщества «Динамо». Я никогда с ним не встречался. Выражение «плод…» типично для тётки Натальи, так как я с первой нашей встречи (Москва, 1948-ой год, мне 11 лет) понял, что она всех нас воспринимает как бедных провинциальных родственников, которых нужно жалеть при встрече, пригревать во время их приездов, но быстренько избавляться, чтобы не мешали и не очень надоедали. Я от этого всегда взвивался и внутренне лез на стенку, хотя держался всегда вежливо и воспитанно. Она это, конечно, чувствовала, и поэтому у нас с тех самых пор отношения были вежливо натянутые. Когда я спрашивал маму, как она выносит этот патронаж, она мне отвечала: «Не бери в голову, лучше пожалей её, она не представляет, как я счастлива, имея столько детей и внуков». А я тёткин эгоизм еле-еле выносил. Мы несколько раз прекращали отношения, возобновляя их со временем, последняя размолвка произошла из-за Маши. Прилетел я из загранки в 1985-м и звоню Маше в Видное, говорю: «Завтра встретимся, привёз вам кучу подарков, надо быстро разгрузиться». А она отвечает: «Мы не можем, тётка Наталья ждёт, что завтра мы от неё заберём и увезём ненужный ей столик». Я говорю: «Позвони, перенеси на другой день». Она говорит: «Боюсь». Я взял и позвонил сам, объяснив, что Маша не может завтра забрать столик. Тётка отвечает: «Тогда приезжай срочно и забирай сам, не нарушай мне планы». Я говорю: «Не для того я сегодня парился с континента на континент, чтобы завтра забирать ваши столики». Она бросила трубку. После этого мы не общались 10 лет.
Вот такая история. А встреча и примирение состоялись только в марте 97-го года, когда Н.Е. отмечала свое 80-летие в ЦДРИ на Пушечной. Я не знаю, получил ли отец персональное приглашение, но скорее всего точную дату, место и время сообщила Маша, которая все эти годы продолжала тесно общаться с теткой Натальей. В любом случае он, видимо, решил, что пора заканчивать бойкот, и весело так предложил мне поехать вместе на это мероприятие. Ну а поскольку я сам в последний раз виделся с Н.Е. где-то летом 76-го года у нее на даче (как раз в Москву приехал Дед, и мы вместе с Машей и подругой тетки, известной балериной Всеволожской туда и рванули) – то с радостью согласился. Отец во второй раз в жизни одолжил мне свой белый смокинг, сам тоже нарядился, и мы поехали, где-то в метро подхватив Машу. Приехали заранее (хотя папаня всегда предпочитал прибывать на место «под завязку», даже на вокзал), но отец так долго выбирал и составлял букет на площадке около станции метро, что мы вошли в зал за минуту до начала торжественной части концерта. Н.Е. стояла в дверях, принимая поздравления и пропуская гостей, тут мы подвалили, и отец с характерным смешком провозгласил: «Это Маша! А я Лев-старший! А это – Лев-младший! Поздравляем!» И вручив букет слегка ошалевшей тетке, прошел в зал, а мы за ним.
Естественно, все первые ряды с хорошими местами были уже заняты (спасибо букету!), и нам пришлось садиться на задние, откуда было видно только верхнюю часть людей, стоящих на сцене, ибо «талантливый» архитектор, проектирующий ЦДРИ, не догадался сделать в зале хоть какой-то напольный подъём. Ну, пока говорили речи и тп – это роли не играло, но когда начался собственно концерт, и на сцену по очереди начали выходить известные танцоры и степисты – Кирсанов, Насыров и тд – то тут только было слышно музыку и стук каблуков. Ну да бог с ним. В какой-то момент в зал вошел сам Махмуд Эсамбаев, в неизменной папахе, естественно, поздравил, посидел минут двадцать и отвалил. Наконец концерт закончился, и тетка пригласила «своих» в другой зальчик на фуршет. Следует с удовлетворением отметить, что в этот круг попали и мы. Ну, тут уж мы навалились на Шампанское и различные закуски. Был и Киса, весьма весел и бодр, хотя совсем недавно отметил свое 90-летие. А через пару месяцев – раз! – и помер. Такие дела. Отец поехал на похороны любимого «дяди честных правил», а я хотел было да передумал. Не люблю я эти похоронные дела и поминки. А отец, видимо, был прощен. Но продолжал ли он потом общаться с теткой, приезжал ли в гости, созванивался ли с ней – я не знаю, ибо через полтора года покинул «родной дом», и как жил Старший далее, чем дышал, чем занимался и тд и тп – покрыто туманом, разогнать который могут только Оля и Алька, но они свои воспоминания писа́ть не хотят. Да, мы созванивались и виделись, чаще на ЮЗ, реже у нас – но про текущие дела он мало что рассказывал. Я знаю лишь то, что научная работа в ГАИШе практически сошла на нет в связи с гиперинфляцией и уменьшением ЗП – ну это все знают, что наука в те времена стала никому не нужна – и отец устроился подрабатывать в фирму, занимающуюся переводами видеофильмов. Ну, язык-то он знал, и несколько лет эта работа помогала его семье жить нормально. Ну и на авто подрабатывал, о чем я уже упоминал. Но на горнолыжные курорты в разные страны (отец всегда уди-влялся людям, которые всю жизнь отдыхают в одном месте, и сам всегда ездил в отпуск в разные места) каждую зиму-весну он катался с завидным постоянством! Тут он как раз с Мишелем познакомился, который тоже оказался заядлым горнолыжником, они сколотили теплую компанию - и понеслось! Позже они к себе и жену подтянули, которая тоже каталась со школьных времен, а потом и дочку. Ну, об этих поездках, надеюсь, подробно расскажут либо Азаров, либо Чернавский. Впрочем, как память осталось много фотографий и видеофильмов. В ХХI-м веке живем все-таки.
А вот от Валерия Подшувейта мы воспоминаний так и не дождались. Ну что же, надо заканчивать. Напоследок я решил просмотреть всю нашу электронную переписку, начиная с 2009-го года. Вдруг чего важное упустил? Но отец писа́л редко и был удивительно не многословен. Так, только по делу для уточнения деталей горнолыжных поездок и тп.
Вот отдельные цитаты.
18-го марта 2011-го он поздравил меня с ДР:
Извини, что не позвонил по телефону. Меня сегодня вечером задолбали звонками по делам вплоть до 23-х часов, потом уж не стал будить девочек. До почты добрался тоже только сейчас, потому что надо было срочно кое-что закончить на компе, а программа стала глючить. В общем, поздравляю, сейчас как раз полночь, Оля уже спит. Я прекрасно помню, как в середине этого дня дозвонился до роддома ЗИЛа, и дежурная сказала: "У вас мальчик". Я обалдел и стал зачем-то объяснять ей, что теперь в нашей семье одновременно будут жить 5 поколений, потому что ещё в полном здравии твоя прапрабабушка Анна Ивановна. Вот так-то!
Ну да, вот так-то!
В августе 2011-го я его спросил, знал ли он известного физика и барда Валерия Канера, который написа́л популярную песню «А все кончается, кончается, кончается…», и он ответил:
И ещё как! Твоя матушка тоже его хорошо знала.
Он умер от рака лет восемь назад, точно уже не помню, гражданская панихида была у нас в ГАИШе: Черепащук предоставил наш зал, потому что они с Валеркой однокурсники, на год позже меня.
А вы вместе с гитарой посиживали? - спросил я.
Когда мы посиживали, он эту песню ещё не написа́л, она у него возникла много позже, после его поездки в составе стройотряда на Сахалин. И вообще, наше тесное общение относится к его ранним временам, когда он с Валерой Миляевым только-только написал "Архимеда". А вот месяц назад мы похоронили Сашу Логинова - моего однокурсника, первого исполнителя роли Архимеда на первом празднике в мае 1960-го года. Кстати, из-за того, что ты родился, мы и не участвовали в этой театральной постановке днём, и в самой опере "Архимед" вечером в Доме Культуры, а были весь день лишь зрителями. У меня осталось большое фото с Сашиной надписью для меня, то самое знаменитое, где наш однокурсник и тёзка Лев Старостин везёт на автокаре Сашу-Архимеда, Ломоносова-Алексеева и знаменитого Льва Ландау, который так трагически через два года попадёт в автокатастрофу. Приедешь как-нибудь к нам, покажу и расскажу интересные факты. Мой глаз на этом фото тоже можно увидеть.
А когда я приехал, он не только показал мне фото, но и подарил печатную версию самой книги, которую кто-то издал за свой счет. Там было еще много фоток, которые отец прокомментировал так: «Меня здесь нет – но я все время где-то рядом!»
Примерно тогда же я случайно на сайте Либрус наткнулся на повесть отца «Ах, эта Африка!», которую какой-то доброхот выложил туда на продажу. А я точно знал, что Старший сам никогда свои произведения в Инет не кидал. Я спросил: Кто это тебе подсуропил?
Ответ:
Понятия не имею! А что за файл этот либрус? Какая-то очередная электронная библиотека? Мои опусы уже давно плавают в интернете, я не знаю, кто их выкладывает, но берут, видимо, из библиотек. Эта повесть уже лет десять торчит по другому адресу, он у меня забухан в память, наизусть запомнить невозможно, помню только, что там есть narod и proza afriki. Я там в хорошей компании авторов типа Хемингуэя и др. Там в качестве затравки выложена одна глава, а в конце написано: "скачать повесть". И когда я наткнулся на этот сайт, там в конце даже был емэйловский адрес создателей. Я его записа́л себе, а лет через пять стукнуло послать им письмишко и сказать: "Ребята, вы меня не спрашивали, фиг с авторскими правами, но у меня есть и другие вещи, свяжитесь со мной и публикуйте". В ответ служба сервиса сообщила, что такого адреса не существует. Ку-ку, Гриня! Ещё мои сослуживцы как-то надыбали в какой-то библиотеке начальную повесть из трёх моих изданных переводных детективов Сан-Антонио под моим общим названием "Мёртвые не кусаются". Почему-то в Инете поместили только первую, но с моим же предисловием. Такие вот дела.
Ты мог бы свои произведения выкладывать в Сеть, там ведь есть какие-то предложения. Глядишь и раскрутишься.
Спасибо друзьям, благодаря которым обе повести отца сейчас выложены на многих литсайтах. А вот про третье путешествие в Нигерию он так и не успел ничего написа́ть, хотя и обещал. Обидно. И рассказать некому, все «компаньоны» нам не известны.
Третьего ноября 2011-го я вспомнил про его ДР и поздравил.
Ответ:
Спасибо. Приятно, что хоть и чуть позже, но вспомнили. Я весьма спокойно отношусь к забывчивости на эту тему, ибо у самого есть такой же недостаток - накрепко помню лишь ДР жены, детей, внучек и брата с сестрой. Хотя Машуню летом хотел с утра поздравить, а к середине дня намертво отшибло, пришлось звонить на следующий день. Поскольку дата не круглая и попала на понедельник (ясно ведь, что все крутятся в текучке и не до празднований), то до́ма я ничего не затевал вообще. Но в родном МГУ отвертеться не удалось: слишком многие меня знают и, что удивительно, помнят дату. Так что три дня до меня по телефону было не дозвониться, а пил с однокашниками и прочими друзьяками с понедельника по вчерашний вечер. Как говорится, опять есть что вспомнить. Но у меня за эти месяцы ушло насовсем очередное определённое число своих людей, среди которых похоронил и несколько очень духовно созвучных, с которыми плотно общался более 50-ти лет, и это особенно тяжело. Но не будем о грустном, главное - девчонки растут, Танюша с Лышуком становятся прямо на глазах барышнями, скоро начнутся мальчики, вот тогда у нас всех головы заболят по-настоящему. Пожелаем нам удачи.
До встречи.
А через день – вдогонку:
Спасибо, что разродился длинным и подробным письмом, для меня это очень важно, особенно твоё здоровье. С остеохондрозом жить можно, но делать то, что велено, нужно обязательно, иначе в старости он тебя замучает: жить с постоянной болью и ежедневно всё больше скрючиваться - отвратительно.
Насчёт моего питья 3 дня - это образно. Практически выглядело так: в понедельник 31-го я часа два сидел на работе с молодняком нашего отдела, потягивая хороший коньяк и закусывая его шоколадными конфетами и яблоками; в общей сложности выпил граммов сто, не более.
Во вторник опять же на работе днём обедал (у нас в фотолаборатории своя компания, а завлаб - женщина, повар от бога, она нам каждый день готовит обед), и мы на пятерых выпили бутылку хорошего шампанского. А в среду на химфаке собрались старые африканские друзья, и мы вчетвером за три часа уговорили бутылку виски "Джонни Уокер", закусывая разными орехами, домашним салом с бородинским хлебом, всякими овощами и сырами. Накануне же ДР домой к нам заглянула дочь, мы втроём поужинали, они с Олей допили крымский мускат (по 50 граммов), а я для аппетита 30 граммов водки. Как видишь, спиться трудно.
Ты прав насчёт судеб, но всё же скорбный мартиролог твоих друзей и однокашников ошеломляет и заставляет грустить…
В общем, выбери момент, например, на Новый Год, приезжай ко мне, будем пить хорошее пиво, я покажу тебе все фото, воспоминания и расскажу много интересного про предков, в том числе и про знаменитого дядю Федю - городского голову г. Остров (по-новому - мэра), который, как и я, получил личное дворянство, он от государя императора Николая Второго, я от императора Бокассы Первого.
11-го ноября 2011-го:
Из-за учёбы Танюши, по-моему, волноваться надо поменьше. Главное - здоровье и правильное воспитание. Вырастет и найдёт свою дорогу. Мне тоже сложно прочувствовать трудности школьной учёбы, ибо лично для меня это было что-то вроде любознательной игры, хотя физфак МГУ - штука сложная, я слишком был жаден до жизни и много ленился, а потом иногда жалел, ощущая нехватку знаний.
Истратил два вечера на интернет, очень много узнал о псковской жизни, Натан Левин жив-здоров, за четыре дня до моего отметил свой день рождения, ему стукнуло 84, ровно на десятку старше меня. Но нигде нет ни адреса, ни телефона. Буду писа́ть главному редактору этого журнала "Псков" и в псковскую краеведческую библиотеку, он там везде сотрудничает, фигура на псковщине заметная, член общества краеведов, почётный гражданин Пскова и т.д. и т.п.
17-го декабря 2012-го:
С присланным тобой списком выпускников – 55-ой моей школы - полный бред! Не пойму, кто мог устроить подобную дезинформацию. Нас было всего 28 человек - один класс. 10 ребят и 18 девочек. Снимок у меня есть, как-нибудь отсканирую и пришлю. На нём отсутствует только Валька Максименков (не пришёл сниматься из принципа) - будущий кинорежиссёр, учился он во ВГИКе у Герасимова с Макаровой, я целый год, будучи первокурсником МГУ, проторчал у него в общаге на вечеринках, оттуда у меня куча знакомых среди актёров и стойкое отвращение к съёмкам в фильмах. Ребят моих, кроме Вальки, я тебе прямо сейчас перечислю: Гена Япаров, Норик Хазарджян, Илья Лапин, Шурик Акуленко, Володя Краев, Юрик Шпагин, Серёга Новиковский, Лёшка Козин. У девочек расклад такой: 11 русских, 2 украинки, 2 армянки и только 3 татаро-башкирки. Помню всех, ни одной фамилии среди присланных нету. Как я и думал, интернет твой - дерьмо, лепят кто во что горазд.
Снимков у меня действительно много, будет время - потихоньку начну сканировать.
7-го октября 2015-го я послал ему фото нашего дома в Октябрьском, нарыл в Инете.
Он ответил:
Дом наш и окна наши. Из пяти окон 3-го этажа между водосточными трубами три первых окна справа налево - наши. Окно нашей большой комнаты прямо под балконом 4-го этажа. В ЦАР я прожил первые два года без семьи (73-75), ты учился в Октябрьском, Оля в МГУ, Алька ходила в детсад на Малой Филёвской. В сентябре 75-го я увёз их с собой в Банги (Оля получила в июле диплом), а ты заселился на ЮЗ с Машей. Там в Банги мы отпраздновали 9-го октября день рождения Альки, так что в африканских фильмах ей 4 года. Не забудь, кстати, её поздравить. Летом 76-го я отправил их в отпуск в Москву, а сам остался в Банги исполнять обязанности декана факультета, чтоб подзаработать валюты, ибо, живя там в своё удовольствие, всю мою зарплату там и тратили. Почти 5 месяцев в Москве Оля исходила с Алей всех врачей и решила оставить её у родителей для продолжения лечения. Прилетела она ко мне аж в декабре. Вернулись окончательно мы в июле 77-го и после дачного сезона в Серебряном Бору обосновались втроём с тобой на ЮЗ, оставив Алю ещё на 2 года родителям заканчивать детсад. Каждые выходные мы ездили на Малую Филёвскую и привозили её на моей "Волге" (рыжая ГАЗ-24) к нам на ЮЗ, Оля же ещё и на неделе туда часто моталась на метро. После очередного дачного летнего сезона в Серебряном Бору 1-го сентября 1979-го года Аля воссоединилась с нами на ЮЗ и пошла в 875-ю школу почти восьми лет от роду.
22-го ноября 2014-го:
…Мне всю жизнь помогали порядочные люди в очень критичные моменты жизни, потому что порядочные люди есть везде, даже в самом дерьмовом звене безнадёжно прогнившей мировой государственно-политической системы и охреневшей от богатства финансово-кредитной олигархической верхушки. Я всю жизнь дружу с такими людьми (рыбак рыбака...), поэтому ни разу не был втоптан в грязь, сохраняя практически полную свободу и независимость, поскольку не был одержим стремлением ни к власти, ни к богатству, хотя с 17-ти лет содержал себя и затем свою семью сам.
Писа́ние мемуаров меня нисколько не привлекает, знаю я, что такое мемуары, и выворачиваться наизнанку перед посторонней массой не собираюсь, а вот чтобы эта масса получила удовольствие от моих художественных произведений, был бы не против, и если бы заключить договор с издателем, за годик я бы написа́л десяток повестей, романов и новелл, потому что в голове сидит уже сотня сложившихся сюжетов. Меня уже за эти два года замучили друзья, знакомые и сослуживцы вопросом: "ну как, что ты ещё написа́л, мы заждались", это приятно, но среди них нет издателей и никто не сказал: "давай, пиши, а я дам денег на издание". Я ведь никогда в жизни ни у кого не просил ни копейки, даже мелочь в долг в студенческие времена, а сам давал всегда, и есть люди, которые мне обязаны своим взлётом и морально и материально, это мне, конечно, тоже очень приятно.
Ну, мемуары по нашей просьбе Батюшка все же написа́л, и вы их можете прочитать в книге «Оставаться Собой» на сайте Литрес. Но он мог бы написа́ть гораздо больше…
Июль 2019 – июнь 2020
Спасибо за чтение
Вернуться к книге