Исповедь

Глава 1

За спиной крик совы

Детский смех в зимней чаще

И солнце взахлёб

Впереди хвост молвы Столько грязи притащит Что пулю бы в лоб

Уходил, исчезал Непонятная сила Вернула б назад

И грозу проклиная Рядом молния била Да всё невпопад

В небе вороны, в небе голуби Рукой не развести На Руси вся жизнь изломами Разбиты кресты

село на окраине города N, вторая четверть XXI века

Запорошенный участок дороги отец Мирон проезжал осторожно, будто бы зная, что впереди у него не только препятствия в виде огромных сугробов, но и разрозненные группы лосей, лисиц или даже медведей, готовых вот-вот выскочить из темной чащобы и загородить собой все дорожное полотно. Хрипение из динамиков автомобиля в очередной раз прервало плотное, поставленное пение группы «Мастер», и священник слегка ударил костяшками по передней панели. Пение возобновилось.

Слегка и несколько неразборчиво подражая вокалисту, он не заметил, как пролетели последние мгновения пути. За морозной дымкой показались солнечные лучи, освещая храм, стоящий совсем недалеко от трассы. Это был, однозначно, единственный «плюс» нового назначения…

Выключив музыку, священник вышел на улицу. Было холодно, но после автомобиля это практически не ощущалось, Мирон даже не стал надевать перчатки, а просто пошел в храм со стороны второго входа. Потихоньку внутрь стекались люди.

- Батюшка, благословите! – около двери он едва не налетел на Надежду, которая много лет уже помогала местным священникам вести бытовые дела в храме. Судя по виду, помогала она только им. Под глазом снова красовался яркий, иссиня-черный след последнего вечера. Он вздохнул.

- Бог благословит, Надежда Ивановна. Ну что же у нас снова за история приключилась?

Помявшись, Надежда вытащила из кармана куртки смятые чеки. Казалось, что вот-вот она заплачет так громко, что всё село наполнится прямо-таки «иерусалимской скорбью».

- Батюшка, понимаете… Васька мой вернулся. До того паскудный стал, что последнюю пенсию мою на водку и доступных девок тратит. Надеялась, что испытания исправят его, что начнет ценить обычную жизнь… Куда там! Всё пропивает, до копейки, живем впроголодь. Жена его ушла, неблагодарная, какую жизнь мы ей готовили, какую жизнь…

За причитаниями Надежда Ивановна будто бы перестала замечать отца Мирона совершенно. Он обреченно вздохнул, но не стал искусственно задерживать ее внимание. Пора было облачаться и готовиться к исповеди.

Действительно, сегодня народ всё прибывал. Несмотря на отсутствие для этого объективных причин, сердце священника радовалось, что ему, возможно, в кои-то веки удастся не только исповедовать трех бабушек, но и отслужить полноценную, большую литургию. Он поправил епитрахиль. В голове пронесся вихрь мыслей.

«Завтра ведь еще юбилей у мамы… Нужно придумывать какой-то подарок, срочно. Хорошо, что сейчас я могу купить его в любой момент, из любой точки страны...»

Из размышлений о. Мирона выдернул звук колес в храме. Так как на приходе никаких новорожденных или совсем маленьких детей не было, он недоуменно поднял глаза. Последним в очереди на исповедь стоял или, скорее сказать, сидел, молодой человек, в достаточно просторном для него и явно современном, самоходном инвалидном кресле. Для села – настоящее сокровище. Мирона отвлекла первая бабушка, подошедшая на исповедь, и потянулась будто бы бесконечная череда прихожан.

Наконец священник с интересом подошел ближе к аналою, куда уже подъехал на своем «транспорте» парень.

- Здравствуйте, батюшка… Простите, не знаю, как правильно приветствовать вас перед исповедью…

- Ничего страшного, вы все правильно делаете, – улыбнулся о. Мирон. Что-то неуловимо странное в парне заставило священника внимательно осмотреть его. Но кроме явно усталых, возможно несколько суток не спавших глаз, ничто не выдавало в нём чего-то подозрительного или любопытного. Священник склонился ниже.

- Не знаю, как сказать… это первая моя исповедь, но не подумайте, я крещён. В детстве, бабушкой.

- Хорошо, уже хорошо. Продолжайте.

Парень ненадолго замялся. Пошуршал руками на подлокотниках.

- Не знаю, как начать... Меня зовут Константин, и я хотел бы покаяться. Покаяться в том, чего я еще не совершил.

Батюшка поднял брови.

- Как это – не совершил? То есть ты знаешь, что задуманный тобой поступок – грешен, при этом ты исповедуешься в первый раз и хочешь сразу же за него покаяться? Я правильно тебя понимаю?

Парень кивнул. На этот раз – сразу, без тени сомнения и какой-либо паузы. Священник удивился еще больше.

- Кхм. Что же, не могу сказать, что такое происходит часто, но отказывать я не имею права, равно как и отнимать у тебя слишком много времени на проповеди, когда ты пришел с другой целью. Продолжай.

- Мне рассказывать всё? Почему я хочу согрешить, каков мой замысел, и почему я хочу покаяться? Простите, я повторюсь – для меня это первый раз… и я не знаю, как мне правильно сделать это.

Мирона, тем не менее, уже посетила интересная идея. Он легко и почти незаметно для других людей в храме хлопнул молодого человека по плечу.

- Кажется, я знаю. Судя по всему, к совершению таинства ты пока не готов, но твое рвение похвально. К сожалению, сейчас я занят до конца службы, но ты можешь прийти ко мне домой, вечером. Там мы обо всем поговорим, и ты решишь, нужно ли тебе исповедоваться. Идет?

Парень пожал плечами, будто бы сомневаясь в этой идее, но о. Мирон видел, что он хочет прийти и даже, можно сказать, нуждается в разговоре. Наконец парень кивнул.

- Спасибо, я… не знаю, как вас благодарить.

- Меня не нужно благодарить. – Батюшка слегка небрежно кивнул головой. – Просто приходи и расскажи мне, как ты оказался здесь. Это будет лучшей благодарностью.

Парень кивнул в ответ, улыбнулся куда-то «в сторону», и отъехал. За ним уже образовался небольшой остаток очереди из детей и подростков, кого родители обычно приводили несколько позднее начала литургии. Священник выбросил ненужные мысли из головы, благоразумно решив отложить их до вечера.

********************************************

Отряхнув сапоги, о. Мирон открыл двери в дом. В лицо ему ударило тепло, и он с наслаждением скинул тяжелую куртку, шапку и перчатки. С отоплением в этом году действительно было неплохо, ведь недавно он провел к себе газ, а благодарные прихожане помогли поставить котёл. Батюшка с радостью от предстоящего отдыха «упал» в кресло у компьютерного стола.

«Хм, интернета нет... Ну ничего, наверное очередные неполадки», – подумал о. Мирон и достал из кармана смартфон, чтобы заказать подарок для матери. Ведь мобильная связь всегда должна работать…

К своему удивлению, он обнаружил, что несмотря на работу мобильной связи, интернета нет и на смартфоне, не работают даже банковские приложения и онлайн-маркеты. Священник попытался найти какие-то новости о возможных сбоях, но ничего, кроме непонятных для него ошибок, не было. Пожав плечами и решив отложить эти дела до вечера, Мирон взял томик Чехова и удобно устроился на кровати, как вдруг наткнулся бедром на пульт от телевизора.

«Может, есть какие-то новости», – подумал о. Мирон, доставая пульт из под покрывала. Щёлкнув красную кнопку, он не поверил своим глазам.

Вот уже много лет, пожалуй, с начала 2000-х, он не видел, чтобы не работало телевидение. Он прощелкал несколько каналов, и стало понятно – здесь нет ничего, что могло бы объяснить происходящее. Мирон нажал красную кнопку, изображение сразу погасло.

«Наверное, к вечеру», – подумал он, – «все заработает, а пока – можно насладиться чеховским юмором и неподдельным знанием жизни». Подумал и спустя несколько рассказов провалился в сон.

Священнику снилась Каштанка, пришедшая на исповедь, общение его, «Тонкого», с «Толстым» секретарем епархиального благочинного, и много другой разнообразной дребедени. В конце концов, он обнаружил себя под собственным, но полностью восстановленным храмом, с огромной, отдельной стоящей колокольней, которая странным тонким звуком звонила вокруг. Потом послышался странный стук…

Конечно, звонок в дверь. Мирон подскочил, резко вырвавшись из дрёмы, и вспомнил – он пригласил того незнакомого паренька, Константина, к себе на чай. Очевидно, в двери звонил он, а теперь решил постучать. Входная дверь наконец отворилась. Около нее стояла знакомая коляска со своим пассажиром.

- Здравствуй, Константин. Извини, я лег немного вздремнуть и не слышал твоего звонка.

- Всё в порядке, батюшка. Я могу войти? Ну, или скорее, - он усмехнулся — въехать?

Мирон жестом пригласил Константина внутрь, слегка отойдя в сторону от порога. Константин, с электрическим звуком приводов, медленно заехал внутрь. Дверь закрылась.

- Проходи, кухня с правой стороны от входа. Я сейчас поставлю чайник.

- Скажите, батюшка… – Константин остался около входа. – А вы пользуетесь интернетом?

Отец Мирон рассмеялся. Жив, жив ещё миф о том, что священники, словно затворники, не пользуются благами цивилизации, а только молятся и участвуют в службах. Он уже повернулся, чтобы с юмором и пониманием объяснить, что он такой же человек, как и все (чем заодно расположить юношу к искренней беседе), как вдруг увидел, что парень вертит в руках маленькую чёрную флешку.

- Здесь, на этой маленьком кусочке пластика спасение для всего человечества, отец Мирон. Вы ведь заметили, что не работает электроника? Вы можете включить ее, можете даже попытаться что-то сделать с ней, но без связи она бесполезна. Напоминает, согласитесь, людей с недоразвитой, или закрытой душой? Не находите?

Остолбенев, о. Мирон пытался отыскать слова. Явно видно было, что парень не шутит, а по тону речи, выражению лица и глаз нельзя было также заподозрить его в душевных расстройствах. Он говорил спокойно, уверенно и с явным знанием предмета обсуждения.

Всё-таки,преодолевминутное замешательство, он задал вопрос:

- Что ты имеешь в виду?

- Я расскажу. У вас, кажется, чайник закипает.

Действительно, раздался звук кипения и щелчок электрочайника. Убрав стул с той стороны стола, которая ближе ко входу, священник пригласил юношу к столу. Он медленно, с таким же искусственным электрическим звуком, подъехал ближе к столешнице. Отец Мирон расставлял кружки.

- Что ты имел в виду, Константин? Ты знаешь, по какой причине не работают ни телевидение, ни интернет?

Кипяток полился в кружку. Внимательным взглядом Константин провожал струйку горячей, прозрачной воды, которая устремлялась вниз, падая на пакетик дешевого, но хорошего чая.

- Знаю. И обязательно вам расскажу, как уже говорил раньше. Но я хочу начать с истории своей жизни. Вы не возражаете?

Отец Мирон долил остаток кипятка во вторую кружку, свою. Присел напротив.

- Нет. Конечно нет.

Бросив два кубика сахара, Константин начал рассказывать.

- Я рос в детском доме, в N. Свою мать я никогда не знал, а отца помню лишь урывками, всполохами в памяти. Знаю лишь, что он был алкоголик, звали его Василий, а больше... Больше ничего не могу про него сказать.

Детский дом стоял на отшибе, может быть и до сих пор там стоит. Контроля не было практически никакого, да и откуда ему взяться здесь, в глуши. Нет, воспитатели были добрые, отзывчивые люди, но им никогда не удалось бы вылечить те души, которые попадали сюда. Я, – тут Константин жестом указал на свои ослабленные, экстремально худые ноги в кресле, – поступил в детский дом относительно здоровым. Настолько, насколько это было возможно для сына алкоголика. Во всяком случае, тогда я ещё мог ходить, бегать, а иногда, что греха таить – и драться. Продолжалось это, к сожалению, не очень долго. Вы знаете, без сомнения, что брошенные и ощущающие свою ненужность дети и подростки неизбежно сбиваются в стаи. Если их принимают сверстники, душевная боль от судьбы брошенного ребенка покидает сердце такого человека, он становится жестоким, но ради своей стаи делает всё…

- Как и в любой общине, – подтвердил о. Мирон. – Нас скрепляет вера в Христа, а их – вера в собственную силу. Исключительность. В которой выражается их ощущение безусловного права на жизнь, которое было отнято судьбой, обстоятельствами, или, в вашем случае – родителями.

Константин грустно улыбнулся.

- Всё так. Вижу, что вы не просто читаете священные книги, но и много общались с разными людьми, в том числе и молодыми. С такой общины и начались мои основные злоключения.

Мы сбивались в группы, дрались порой не на жизнь, а на смерть, хотя это любыми путями скрывалось от посторонних глаз. Синяки и ссадины заживали, но черствые сердца становились всё черствее, потому что невозможно быть участливым и мягким, когда вокруг творится безучастие и жестокость. Во время одной из ночных драк меня избили группой, и судя по всему, не нарочно, не рассчитав силы, но повредили позвонки. Шейные остались, слава Богу, целы, я смог сохранить подвижность рук и головы, но ноги перестали меня слушаться. Врачи разводили руками, и в какой-то момент я подумал, что это мой шанс выйти из порочного круга. Я начал читать техническую, компьютерную литературу. В 2013-м году это было уже вполне возможно, и образование увлекло меня с головой.

Впрочем, чем больше я читал, тем больше задумывался над тем, почему мы оказались в детском доме. Моих обидчиков, тем временем, посадили в тюрьму, а я думал о том, что их жизнь, скорее всего, больше уже никогда не будет прежней. Одного из них убили еще на пересылке.

Константин отхлебнул чай. Было оглушительно тихо.

Однако мне вскоре исполнялось восемнадцать. Несмотря на полученную квартиру (к тому времени мой отец считался умершим, к тому же он сам сдал меня в приют и написал отказные документы), мне нужно было придумывать, что делать, так как помогать мне было бы некому.

Помог случай. Хотя сейчас я склонен искренне считать, что это был Бог. В приют буквально за месяц до моего совершеннолетия прибыли иностранные волонтеры. Один человек заметил на моей тумбочке книги по программированию, философию Декарта и кое-что из Ницше. Ошеломленный моей историей, человек проявил ко мне искренний интерес и с помощью одному ему известных связей оформил опеку. Нет, он не увез меня к себе в Германию, но купил кресло, в котором я нахожусь и сейчас, и даже нашел для меня работу программистом, в одной компании, название которой я сейчас не вижу смысла разглашать. Меня обучили там работать, подкрепили теоретические знания практическими, и я стал жить настолько обычной жизнью, насколько это было возможно.

- Что произошло потом? – произнес отец Мирон после небольшой паузы.

- Потом? – Константин снова выпил немного чая. – Потом, спустя еще примерно пять лет, я перешел работать в другое место и занялся крайне интересными для меня разработками. Мы изучали интеллект. Человека и человечество. Хотели создать искусственный мыслительный процесс.

- Невероятно. Последние годы много новостей об этом, но никто, насколько мне известно, далеко не продвинулся. А в церкви, – отец Мирон замялся, – более того, есть противники таких изысканий. Им они кажутся нарушающими божественные законы.

- Верно. Но, как вы понимаете, спонсировала нас не церковь, и потому работать над идеей я мог абсолютно спокойно.

- И вы действительно создали что-то рабочее? – священник явно заинтересовался темой, к полному удивлению Константина.

- Да. Создали. Если быть более точным и отбросить излишнюю скромность, я создал самовоспроизводящийся алгоритм, который, в общем-то, нельзя назвать настоящим искусственным интеллектом, но он показал поразительные результаты. Ибо основан был на квантовых вычислениях.

- Был?

- Да, был. Спустя где-то год я переработал его, сделал еще более совершенным. Но уже никому не показывал, потому что «Сангреаль» (так я назвал алгоритм), показывал интересные, порой жуткие вещи. «Сангреаль», после того как я дал ему очередную порцию информации для «обучения», однажды «высказал» мне идею, что человечество находится в оковах, и только полное разрушение способно эти оковы снять.

- Апокалипсис? Но контролируемый? – несмотря на показное внешнее спокойствие, о. Мирон был взволнован интересной, а также явно жуткой и опасной темой.

- Верно. Мне тоже в тот момент его идеи показались знакомыми. Я остановил работу алгоритма, выключив сервер, на котором он находился, а сам решил, впервые в своей жизни, прочесть те христианские книги, которые нашлись дома. Как вы понимаете, достаточно скоро, буквально в течение нескольких дней, я добрался и до «Апокалипсиса» апостола Иоанна.

- И что вы сделали дальше?

- Мне пришла в голову мысль найти текст «Апокалипсиса» в электронном виде и дать его «Сангреалю», в качестве такого же обучающего материала. Разумеется, он его взял и обработал. Практически сразу.

- И, как я понимаю, вы получили от него ответ. – Отец Мирон поскреб подбородок. – Какой?

Константин смотрел вперед немного пустыми, даже «стеклянными» глазами. В этот раз чай он не пил.

- Алгоритм ответил, что выключит себя сам. Но только на неделю. Спустя неделю он включится и уничтожит всю разветвленную сеть информационных «банков», баз данных, программ и многого другого. Он посчитал, что время приходит, и захотел «отрезать» человечество от пути, который, по его мнению, ведет к пришествию Антихриста. Алгоритм, как вы помните из моих слов, не ИИ, он не способен понять, что что-то находится вне его власти, как например воля Бога и предсказания о ней со стороны людей. Я, естественно, отвечая на ваш возможный вопрос, отключил сервер и, к стыду своему, практически обо всем забыл. Работа захватила меня снова с головой...

- Однако сегодня неделя прошла… – перебил его о. Мирон, и страшная догадка поразила священника. Он даже вскочил со стула. – Но как?! Как он это сделал? Я не хочу углубляться в технические тонкости, которых, несмотря на свое первое образование инженера, всё равно не пойму, но ведь вы его выключили?! Что могло пойти не так?

Константин смотрел в полупустую кружку. В ярком, черном «полотне» чая отражалось его лицо и глубокие, светлые глаза, освещенные электрической лампой.

- Сегодня утром я получил смс и сначала даже не понял, от кого оно. Алгоритм скопировал себя на все серверные мощности нашей компании, чем безусловно проявил свое отличие от обычного алгоритма в пользу интеллектуальной сущности… Жаль, что я заметил это слишком поздно.

- И что было в смс? – Священник вернулся за стол.

- Он попросил у меня прощения, как у своего создателя, и сообщил, что скопировал себя всюду, где только была возможность. А его возможности были широки, ибо доступ к моим данным у него был. Все пароли, данные для входа, в том числе и мой номер телефона и электронная почта, на которую тоже, добавляя прозаичности ситуации, было отправлено письмо с точно таким же содержанием, как и в смс. Он будто бы «знал», что порой я работаю так плотно, что не нахожу времени взять в руки средство связи. А письмо я бы в любом случае прочел...

- Невероятно. И что вы сделали?

- Я думал, вы уже догадались. – Константин слабо улыбнулся и слегка отъехал от стола с кружкой в руке. – Мне не пришло в голову ничего другого, кроме как поехать исповедоваться. Ближайшая церковь, которая мне приглянулась, оказалась вашей. Мне необходим был совет со стороны и, что возможно еще более важно, – облегчение души. Я ощущаю свою вину в той катастрофе, которая сейчас происходит. Хотя, если быть до конца честным, я всегда хотел бы увидеть, как все в одночасье становятся инвалидами, неспособными сделать элементарных вещей без интернета. Но это было лишь помутнение, обида на несправедливость жизни, порой – ложно понимаемую, а просто имеющую смысл, скрытый от глаз до поры до времени. Алгоритм не понимает, что без сети сейчас ничего не работает. Совсем скоро его «руки» дойдут до контрольных панелей АЭС и многих других технических средств прогресса. Он не понимает, что, предотвращая апокалипсис, он на самом деле… – Константин запнулся на долю секунды, а затем выпалил одним духом – его создаёт!

- Я ожидал многого. – Отец Мирон поднял брови. – Ожидал того, что тебя покалечили на войне, ты убил человека или, например, сделал еще что-то более непристойное, а теперь желаешь облегчить душу. Извини, что так резко перешел на «ты», но после таких обсужденных тем, думаю, это вполне уместно. Пожалуй, такой исповеди за всю историю моего священства ещё не было. Но в сущности, сейчас у меня на стуле сидит человек, труд которого спровоцировал Апокалипсис. И именно в нем человек желает покаяться.

Константин кивнул. Так уверенно, будто бы такого вердикта и ожидал.

- Но знаешь, – священник снова поднялся со стула, – я не хочу и не могу отпустить тебе этот грех, потому что не считаю его таковым. С какой-то стороны, твой алгоритм, согласно своему названию, действительно оказался Граалем. В погоне за суетой, деньгами и радостями мы забыли о самой главной задаче – беречь свою душу. Если по вине твоего «Сангреаля» мы вскоре предстанем перед Богом, я хочу показать тебе те красоты, которые вижу каждый день. Поехали в мою родную деревню, это тоже недалеко от N. А соответственно, не слишком далеко и от меня. А сейчас, я считаю, нам нужно отдохнуть. Возможно, это будет последний сон в нашей земной жизни. Останься у меня, в гостевой комнате хватит места.

*****************************************

На следующее утро батюшка разобрал коляску, не без труда сложил ее в багажник. С такими навыками, как у Кости, собрать ее обратно не составило бы труда. В машину же целиком она не влезет.

Спустя пару минут он сел на водительское кресло.

- Ты готов? Путь неблизкий, но мы вместе пройдем его. Я обещаю. Таких рассветов ты еще не встречал, я уверен.

Константин улыбнулся. Многообещающе, и наконец, спустя много месяцев, – с надеждой.

Старенький «Форд», с ворчанием и треском колес, тронулся вперёд. Морозная дымка рассеялась солнечными лучами, а в шипящих динамиках заиграл «Дельфин».

Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости…

Там, куда я ухожу – весна…

Прим. В рассказе использованы: отрывок текста российской группы «Мастер» (композиция «Кресты») и отрывок из песни «Весна» российского рэп-исполнителя Андрея Лысикова («Дельфин»).