Искушение знанием

Глава 1

ИСКУШЕНИЕ ЗНАНИЕМ

«В чём мой разум! Добивается ли он знания, как лев своей пищи?

Он — бедность и грязь и жалкое довольство собою!»

(Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»)

ГЛАВА 1

В ПОИСКАХ СМЫСЛА

Есть на свете такие читатели, которые проскакивают в тексте любые художественные описания в поисках голых идей. Эти же люди упускают и красоту жизни, добиваясь понимания её смысла.

Таковой была и двадцатилетняя Амалия, студентка философского факультета. И это было самым главным в её восприятии самой себя: возраст и образование. Девушка была не только умна и довольно начитанна для своих лет, к числу её достоинств относилось многое из репертуара красивых женщин, однако Амалия не придавала своей внешности сверхценного значения. В основном она предпочитала тёмные цвета в одежде, а юбки и платья оказывались весьма редкими гостями в её строгом гардеробе.

Устоявшийся взгляд на интеллект как на одно из главных достоинств человека не давал девушке возможности разглядеть опасность, которая скрывается за природой ума. Помня о том, что «во многой мудрости много печали», Амалия видела в одолевающем её состоянии уныния дань силе собственного разума, сумевшего проникнуть во все скорбные уголки человеческого бытия.

В этот вечер Амалия сидела у берега реки в городском парке. Большие синие глаза девушки отсутствующе скользили по глади воды, в то время как в колесе её ума бесконечно перерождались одни и те же мысли. Это продолжалось до тех пор, пока иллюзию присутствия в реальности внезапно не разбил мужской голос:

— Так серьёзно смотрите на воду, однако взгляд Ваш полон пустоты. Занимаетесь поисками смысла жизни, никак иначе… — незнакомец засмеялся.

По своему внутреннему состоянию Амалия была похожа в эту минуту на человека, которого силком вытащили из воды, не дав времени одеться. Любопытство девушки неожиданно для неё самой выпрыгнуло на молодого человека, выхватывая из цельного образа отдельные черты: высокий брюнет, с коротко остриженными волосами и аккуратной бородой. Чёрное пальто и тёмно-серые брюки незнакомца вполне гармонировали с пасмурным весенним днём. Облик и манера разговора молодого мужчины показались девушке очень знакомыми.

— Наверное, это смешно, но Вы правы! — Амалия расплылась в невинной улыбке.

— Поделитесь плодами своих размышлений? Кстати, я Эмиль! — молодой человек протянул руку в знак нового знакомства.

Поднимая свою изящную ручку в ответном жесте приветствия, девушка ответила:

— Амалия. А плоды ещё слишком зелены, чтобы их подавать на стол! — девушка поправила туго затянутые в хвост волосы и по привычке скрестила руки на груди.

— Но Вы же не боитесь пробовать неспелые мысли, почему же не хотите угостить ими своего гостя?

— Видите ли, у меня довольно крепкий мыслительный желудок, он неподвержен расстройствам.

— Самоуверенность, достойная истинного философа! — Эмиль с театральным пафосом присел на другой конец скамейки и засмеялся.

Амалия подхватила звонкий смех, шутка пришлась ей по вкусу.

— Чем же занимаетесь Вы?

— Я писатель.

— Писатель? Интересно, о чём пишите?

— Я пишу о Вас.

Амалия залилась детским смехом и развернулась к своему собеседнику.

— Да как же Вы можете писать обо мне, если мы только минуту назад познакомились?!

— Значит, я пишу уже целую минуту, — Эмиль сделал паузу — в своём сознании. Видите ли, я уже некоторое время за Вами наблюдаю, и в голове сами собой складываются строки…

— Ну-ка, прочитайте мне Ваши строки! Умеете же заинтриговать! — улыбаясь, Амалия с любопытством ждала, какую ещё неожиданную шутку выдаст ей молодой человек.

— Нежный цветок, сорванный от земли и потерявший корни, сидишь ты у вечерней реки… — Эмиль с грустью посмотрел на Амалию, чем привёл её в некоторое замешательство.

— Кажется, это похоже на хокку. Вы любите японскую поэзию? — девушка почувствовала облегчение от возможности перевести разговор на общую тему.

— Медитативное созерцание красоты мира, что может быть прекрасней! Не все, однако, понимают эту поэзию.

— Но Вы-то, конечно, понимаете? — в голосе Амалии заиграла ирония.

Вместо ответа Эмиль стал цитировать хокку Бусона, который совсем недавно попадался Амалии на глаза, однако не пришёлся ей по вкусу.

— «Грузный колокол. А на самом его краю дремлет бабочка» — Эмиль на мгновение остановился, словно созерцая то, о чем говорил. — «Осенний ветер мелкие камни бросает в колокол храма…». Нужно погружаться в картину, образ, а не искать смысл. Иначе можно пропустить красоту, содержание.

Не придав значения сказанному молодым человеком, Амалия принялась рассуждать про себя, как ей вывести беседу на привычную для неё территорию логики.

— Эмиль… Признаться, Вы меня удивили, я как раз совсем недавно познакомилась с творчеством Бусона, поэтому мне выпал шанс блеснуть сейчас своей эрудицией. Однако я должна признаться, что подобная поэзия не для меня. В ней, по-моему, мало смысла. Но я всё-таки задам Вам ещё один вопрос. Почему оба раза про колокол? Почему именно этот образ вдруг всплыл сейчас в Вашем сознании?

— А Вы большая любительница смыслов! — Эмиль вновь рассмеялся.

Амалия смотрела на него, как маленькая девочка, с широко раскрытыми глазами. Эмиль предложил Амалии перейти на «ты» и уже с более серьёзным видом спросил:

— Слышишь ли ты звон этого колокола?

— Как я могу его слышать, это ведь только слова?! — Амалия улыбнулась, однако серьёзность Эмиля её смутила.

— Зачем же ты ищешь смысл прежде, чем проживешь миг жизни во всей его полноте? Если ты остановишь болтливый ум и погрузишься в образ всем своим существом, то ощутишь прохладу ветра, услышишь, как ударяются о колокол мелкие камешки, и даже почувствуешь их на ощупь. Ты прикоснёшься к холодному металлу, вдохнёшь сырость воздуха, и тогда тебя не будет больше беспокоить вопрос смысла, который потеряет всякое значение. Красота настоящего момента уже самодостаточна, она не нуждается в адвокате перед твоим умом.

— Теперь мне понятно, к чему Вы, то есть ты, мне об этом говоришь… Это комментарий к вопросу о смысле жизни? — Амалия вновь скрестила руки и испытующе посмотрела на собеседника, почувствовав, что начинает защищаться.

Ничего не ответив, Эмиль улыбнулся. Некоторое время молодые люди провели в молчании. Амалии не хотелось ничего говорить, она постепенно погружалась в неизвестную ей ранее целительную атмосферу, которая, по-видимому, исходила от ее нового знакомого. Впервые за долгое время девушка не ощущала тяжелейшего чувства уныния, бессмысленности и одиночества. В какой-то момент она даже удивилась тому, что с ней происходило. Проследив за взглядом молодого человека, Амалия неожиданно обнаружила красоту залитого красками предзакатного неба. Но вскоре тишину потревожил голос Эмиля:

— Настало время расходиться, ночь не будет ждать, пока ты дойдёшь до дома.

Сердце девушки вздрогнуло, как будто с него только что вспорхнула пугливая птица, которая была ничем иным, как покоем. Амалия с сожалением подумала о предстоящем расставании с Эмилем, ведь она нашла в этой встрече нечто целительное для своего ума и сердца.

— Увидимся ли мы снова? Мне понравились твои уроки медитации! — девушка почувствовала, как вспыхнули её щеки от мысли, что Эмиль расценит её слова неправильно. Но как бы ей хотелось, чтобы он их расценил? Ответ на этот вопрос она и сама не знала. Ум вел себя абсолютно предательски. Хотя и была в этом своя лёгкость.

— Приходи вечерами, я буду здесь… — Эмиль оставил девушке на прощание глубокий взгляд, в котором можно было различить оттенки глаз возлюбленного, учителя, отца и друга.

«Но чьими же глазами он всё-таки посмотрел на меня?» — размышляла Амалия по дороге домой. Девушку терзали противоречивые чувства. Она надеялась, что может рассчитывать на симпатию к себе со стороны молодого мужчины, но боялась пропустить по неопытности взгляд мудрого учителя, чьё сострадание могло ввести в заблуждение юную неразумную девушку. Последняя мысль особенно больно ударила по самолюбию Амалии. «Нашёлся умник, чтобы учить меня! Мы ещё посмотрим, кто у кого совета будет просить! Разве можно чему-нибудь толковому научиться, читая поэзию, тем более такую… своеобразную…» — ум Амалии кипел от негодования.

Лёжа в своей постели ночью, девушка продолжала возвращаться мыслями к реке. Моментами она корила себя за то, что не смогла произвести должного впечатления на Эмиля. Наверняка, она показалась ему глупой! Но, может быть, ей удалось понравиться ему своей внешностью, пусть и не самой выдающейся, однако вполне достойной?

В конце концов, устав от всех этих лишавших сна размышлений, Амалия вдруг задумалась, что бы сказал Эмиль, если бы узнал, какими глупостями она только что занимала свой ум. Девушка разразилась внутренним смехом, едва сдерживаясь, чтобы не потревожить ночную тишину, которая казалась в этот миг почти священной.

ГЛАВА 2

ПЕРВЫЕ ПРОБЛЕСКИ ЖИЗНИ

Амалия жила одна в небольшой однокомнатной квартире, которая осталась ей в наследство от бабушки. Время от времени девушку навещала мать, Агата Эдуардовна, с которой у них были довольно тёплые, хотя и не особенно близкие отношения. Агата Эдуардовна не давала повода усомниться в искренности своей заботы о единственной дочери, любовь к которой носила, однако, довольно сдержанный во внешних проявлениях характер.

Помимо хорошей стипендии, девушка зарабатывала на жизнь репетиторством. Амалия, конечно же, гордилась своей самостоятельностью и независимостью, но больше всего она радовалась в глубине души тому, что не являлась обузой для матери, которой с таким трудом пришлось вырастить дочку одной. Агата Эдуардовна редко жаловалась на жизнь, однако Амалия с детства была слишком проницательным ребенком, чтобы не видеть, с какими грустными глазами её мать несла крест вдовы.

Нельзя сказать, что Амалия была замкнутым человеком. Она легко вступала в социальные контакты, которые, однако, в большей мере носили черты необходимости, нежели подлинной радости.

Отношения с противоположным полом у Амалии никак не складывались, чему виной были, по-видимому, довольно высокие требования девушки к интеллектуальным и моральным качествам мужчин. Эмиль был первым, кто по-настоящему её заинтересовал. Амалия слишком рано вышла из того возраста, когда душе в отношениях достаточно весело топтать отражение луны в мелкой луже, утверждая реальность своих пыльных ног. Девушка искала в другом человеке глубину, в которой можно раствориться. Однако всего удивительней было то, что сама о себе она этого пока не сознавала.

С некоторых пор Амалия стала переживать такое одиночество, от которого её уже не исцеляли даже книги. Она не могла, условно говоря, и шагу ступить, не понимая, зачем это делает. Существование перестало приносить ей радость, увлечения ровесников казались пустой тратой времени. Однако, несмотря на страдания сердца, в глубине души Амалия даже гордилась своей обособленностью от мира. Тщеславие девушки незаметно для неё самой питалось этим одиночеством. Ведь быть непонятым, отвергнутым и гонимым за высокую идею во все времена составляло человеческому уму особый род чести.

В этом несчастном состоянии души Амалия впервые встретила Эмиля. Девушка бессознательно ухватилась за это необычное знакомство, как за последнюю соломинку, которую сострадательно протягивала ей жизнь.

***

Наутро Амалия открыла глаза, ощутив на своём лице соскочивший с подоконника луч весеннего солнца. Птицы весело щебетали на ветках растущего за окном дерева. Начало нового дня показалось девушке подобием праздника. Было почему-то так хорошо и так интересно жить!

Как же давно она не испытывала подобных чувств! Прежде утренние часы казались ей наиболее унылыми. Это было временем, когда не хотелось вставать с постели, выдёргивая себя из мира грёз и погружаясь в тоскливый ход однообразных дней.

Теперь же Амалия чувствовала, что в ней произошла некая перемена. Конечно, она догадывалась, с чем это связано. И ей так не хотелось заглядывать далеко вперёд, чтобы ненароком не столкнуться с неприветливым вопросом: «как долго её будет сопровождать это новое состояние?». Совершенно точно, она была в том расположении духа, когда человек не просто обнаруживает себя в настоящем, но целенаправленно бежит в него от прошлого и будущего, как в единственное пристанище своему счастью.

Девушка застелила постель, небрежно бросив взгляд на старые настенные часы. Она ещё успевала на университетские занятия. Умывшись и наскоро приведя себя в порядок, Амалия схватила сумку со студенческими тетрадями.

Несколько минут спустя она уже бежала по улице, наслаждаясь яркими красками весны. Амалия ощущала, что новый день вернул к жизни не только её сердце, но и ум. По дороге девушка пару раз останавливалась, в недоумении обнаруживая перед собой вещи, которые ранее ею не замечались. «Да когда же здесь успело вырасти такое высокое дерево?», «а этого дома здесь точно раньше не было, может быть, его перекрасили…», — в тот момент она ещё не могла по достоинству оценить перемены в собственном восприятии мира.

По звонку зайдя в аудиторию, Амалия села на своё привычное место. Философское чтение было посвящено в этот день работе Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». Текст читали медленно, обсуждали горячо. Девушка молча наблюдала за тем, как молодые ребята старались разъяснить друг другу значение тех или иных метафор философа. Преподаватель же, словно получая удовольствие от процесса, не переставал подливать интеллектуального масла в разгоревшийся огонь студенческих споров. Однако было видно, что и он придерживается совершенно определённой позиции в отношении опального автора.

Амалия прониклась интересом и сочувствием к мыслям Ф. Ницше. После занятий она взяла экземпляр книги в университетской библиотеке, чтобы уже в парке, в излюбленном месте возле реки, продолжить чтение удивительно тонких смыслов, которые, как ей показалось, были недоступны большинству присутствовавших на сегодняшнем семинаре.

Уже на крыльце университета девушку догнал её одногруппник Максим.

— Хочешь прогуляться, я угощу тебя мороженым? — в голосе молодого человека прозвучала не столько надежда, сколько уверенность в том, что Амалия будет не против немного пройтись после ожесточённых интеллектуальных баталий.

— Спасибо, Максим, но я так утомилась от этих дебатов! Да и сладкое я не особенно люблю…

— Что-то я не узнаю тебя в последнее время! Ты всё больше молчишь, хотя раньше могла переломить любой спор и даже заставить преподавателя уйти в отставку! — юноша широко улыбался, глядя на хорошенькое личико Амалии. — У тебя всё хорошо?

— Мне просто надоели бесконечные дискуссии! Они ведь, в сущности, ничего не дают! Даже если твой аргумент оказался сильнее, он не гарантирует, что истина на твоей стороне. А в этом случае победа весьма сомнительна. Ты ничего не приобретёшь, но только потеряешь, лишив себя возможности взглянуть на какие-то вещи иначе. А побеждённые, ты видел их? Хоть один из твоих оппонентов когда-нибудь сложил добровольно своё интеллектуальное оружие? Ничуть не бывало, это не побеждённые, но умолкнувшие от недостатка слов и оставшиеся при своем мнении! Хотела бы я пожать руку тому мужественному человеку, который признает свою неправоту во время ваших дебатов! — Амалия выплеснула на Максима давно копившиеся мысли.

Не найдя, что ответить, молодой человек засмеялся, спасая своё неловкое положение в шутке:

— Пожалуй, тебе следует написать эти слова в официальном письме декану, глядишь, он встанет на путь истинный и отменит предстоящую сессию, чему твои коллеги были бы весьма рады! А пока можно немного проветриться! Соглашайся!

Амалия усмехнулась, с грустью отметив про себя, что сказанное ею пролетело мимо понимания Максима. Как ни странно, слова девушки не достигли и её сердца, чьё мужество ещё не готово было сложить оружие перед жаждой собственной правоты.

Она старалась быть вежливой, однако совершенно точно понимала, что не хочет находиться в компании молодого человека, особенно теперь, ожидая новой встречи с Эмилем. Максим, судя по всему, не принял отказ девушки близко к сердцу, поспешив к своим друзьям.

Амалия всегда держалась обособленно от любых молодёжных компаний, в которых, в прочем, её уважали. Она привыкла ощущать на себе завистливые взгляды сверстниц, которые не могли простить Амалии не только её ума, но и той лёгкости, с какой она могла привлечь к себе внимание мужчин, не используя при этом ни грамма косметики.

Девушка поспешила в парк. Она устроилась на свободной скамейке возле реки и открыла книгу, время от времени поднимая голову в ожидании Эмиля.

Она дочитала до того момента, когда Ф. Ницше пишет о трёх превращениях души. Первое из них философ сравнивал с верблюдом. Это то состояние, когда дух жаждет ощутить свою силу, и потому встает на колени, чтобы его как следует навьючили. Какое-то время ему даже нравится ощущать свою выносливость, но рано или поздно он устает. Амалия узнала в этом состоянии себя. Как же верно подметил мыслитель ту тяжесть долгов и правил, которые составляли тяжелую ношу её верблюда-ума! Девушке захотелось пережить иные два состояния духа, о которых она теперь прочитала.

Второе из них должно происходить в пустыне уединения, где верблюд становится львом, обретающим свободу и побеждающим великого дракона. Но лишь ребёнок, в которого превращается лев, способен на основе завоёванной свободы создавать новые ценности. И это кажется духу самым страшным делом, грабежом, на который способен лишь хищный лев.

Амалия подумала о том, насколько глубоки смыслы, заложенные в сюжетах знаменитой книги, и как по необходимости превратно должны быть они поняты большинством читателей. Образный язык, на котором писал философ, доставлял Амалии подлинное интеллектуальное удовольствие. Однако в определенный момент девушка почувствовала усталость, от которой, впрочем, её спас уже знакомый голос.

— Амалия, здравствуй!

Сердце девушки дрогнуло.

— Эмиль, привет! А я как раз возвращалась из университета… Ты читал Фридриха Ницше?

— Многие юные умы увлекаются его творчеством… — молодой человек остановился напротив Амалии, держа руки в карманах расстёгнутого пальто.

— При этом я уверена, что большинство читателей скользит по поверхности того, о чём он писал. Но больше всего тех, кто не читает автора вовсе, но лишь ищет подтверждения ранее подобранным где-то интерпретациям, — девушка была слишком увлечена своими мыслями, чтобы по-настоящему обратить внимание на собеседника, и, как это часто бывает, диалог молодых людей на самом деле был ничем иным, как монологом одного ума.

— Ты хотела бы сейчас обсудить его взгляды? — в голосе Эмиля прозвучала забота о взволнованной душе его собеседницы.

Амалия задумалась и, опустив голову, стала перелистывать прочитанные страницы.

— Знаешь, у меня такое чувство, что в полной мере это невозможно обсуждать. Здесь как будто не о чем больше говорить. Иную книгу можно схватить только личным живым опытом, когда он неожиданно оказывается отражённым в словах писателя.

— Выходит, что книга — это по большей части зеркало. И то, что в этом зеркале способны увидеть глаза читающего, зависит от того, кто он есть… — Эмиль с улыбкой поддержал мысль Амалии.

— Наверное, поэтому человек находит всё больше смыслов, когда читает один и тот же текст в разное время жизни. Опыт меняет глаза читающего. Опыт меняет его самого… — Амалия смотрела на Эмиля с редкой надеждой на понимание.

— Ты так смело говоришь об опыте. Но что он собой представляет? Тебе ведь известно, как возраст внушает человеку идею опыта, которым старик трясёт перед лицами тех, кто смеет его учить. Но если мы понимаем под опытом мудрость, то возраст здесь ни при чём. Мудрость есть освобождение от самого себя, от своего многознания, интерпретаций и убеждений. Это одухотворенное проникновение в саму жизнь… — молодой человек замолчал и отошёл в сторону, словно не желая закрывать девушке прекрасный вид на реку.

Амалия вновь погрузилась в тишину присутствия Эмиля. Ницше лежал совершенно забытым. Его слова уже не имели значения перед силой настоящего момента. Ум девушки в эти минуты не жаждал знаний и образов. Он как будто остановился, пресытившись. Однако уже через некоторое время новые мысли спугнули короткий покой.

«Но разве бывает так? Разве умеют люди общаться на языке молчания? Нет, это совершенно невозможно…», — Амалии стало нехорошо. Она повернула голову к Эмилю, но обнаружила, что его уже не было рядом.

ГЛАВА 3

ТРЕЩИНЫ ПРИВЫЧНОГО МИРА

Амалия была удивлена тем, что Эмиль так внезапно исчез, даже не попрощавшись. Неужели она ему наскучила? Но чувство обиды сменилось теперь недовольством собой за рассеянность, в которую девушка впадала в последнее время всё чаще. Может быть, Эмиль попрощался с ней, а она и не слышала?

С этими мыслями Амалия возвращалась домой, когда встретила у своего подъезда двух соседок. Из разговора женщин девушка поняла, что со знакомым ей парнем, её бывшим одноклассником, в минувшие сутки случилась беда — он погиб в автокатастрофе. Амалия была настолько поражена этой новостью, что ночью долго не могла уснуть. Слёзы безутешно текли по щекам девушки при воспоминаниях о погибшем Рафаиле. Чувство глубокого сострадания к бедам людей не раз сопровождало уныние Амалии, но сегодняшняя скорбь ощущалась ею особенно тяжело.

Девушка вспомнила, как несколько дней назад она столкнулась во дворе с молодой женой Рафаила и его маленьким сыном. Посмотрев на ребёнка, Амалия отметила про себя черты неоспоримого сходства с отцом, но заглянув в глаза мальчика, поспешно отвернулась. Она не выдержала искреннего и улыбчивого взгляда, который опрокидывал в душе декорации важности и взрослой серьёзности. Девушка возвращалась к этому воспоминанию снова и снова, поражаясь собственной духовной инвалидности, не сумевшей подняться навстречу открытому в улыбке ребёнку. Что же будет с этими невинными глазами теперь, когда они потеряли отца?

Амалия подумала о храме. Некоторое время назад девушка находила утешение под куполом местной церкви, будучи готовой искренне и со всей пылкостью юной души защищать веру, которая сулила людям успокоение. Однако погружение в религию оставило в душе Амалии осадок горького разочарования. Смирения девушки хватало на то, чтобы на протяжении нескольких лет выдерживать неосознанное лицемерие религиозных людей, однако главным камнем преткновения стало для неё постепенное и непреодолимое осознание нежизнеспособности того, в чём она искренне старалась преуспеть. Амалия прекрасно знала, что в ней самой ещё немало того, что по традиции зовётся грехом и нечистотой сердца. Но к кому принести своё разбитое верой сердце теперь, после крушения очередной пристани, она не знала.

На следующий день девушка еле дождалась окончания наскучивших ей университетских занятий. Ничего нового и по-настоящему значимого для её ума или сердца на них не происходило. Лекции казались особенно бессмысленными именно в этот день, начавшийся проводами в последний путь погибшего Рафаила.

Пообедав, Амалия провела занятия со школьниками, которым она помогала с уроками. Девушке нравились её подработки в качестве репетитора. Работа с детьми возвращала её в школьные годы, которые были наполнены детскими мечтами и ощущением правильности и осмысленности жизни.

К вечеру девушка шла в парк так, как идут за исцелением к последнему врачу. Однако разум её продолжал играть в свою собственную реальность, которую всегда составляла одна лишь борьба.

«Да что ты можешь знать о жизни, умник, начитавшийся глупых стихов!», — Амалия мысленно бросала Эмилю дерзкие вызовы. Девушка испытывала противоречивые чувства. Гордость всё ещё не позволяла ей признать превосходство его мудрости над её умом, а потому Амалия боролась с образом Эмиля в своей голове и искала случая одержать над ним долгожданную интеллектуальную победу. Но сердце девушки тянулось к этому человеку и жаждало сложить всякое оружие мысли перед ним.

Она шла по аллее вдоль реки в тот момент, когда позади неё послышался голос Эмиля.

— В твоей печали читается боль…

Амалия обернулась и вновь ощутила недовольство собой за то, что в очередной раз задумчивость не позволила ей заметить приближения Эмиля.

— Ох, Эмиль, ты так внезапно вчера исчез, я не успела даже с тобой попрощаться!

— Ты была занята своими мыслями… Но я замечаю в них сегодня некоторую перемену…

Молодой человек жестом предложил Амалии взять его под руку, что она и сделала.

— Вчера по дороге домой я узнала о гибели моего бывшего одноклассника. Ночью долго не могла уснуть. А сегодня с утра перед лекциями я была на прощании с ним. Это так ужасно! У меня не выходит из головы его сынишка… — голос Амалии оборвался.

Эмиль молча продолжал идти рядом с девушкой.

— Почему ты молчишь? — в голосе Амалии послышался упрёк.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Разве ты не знаешь, что в подобных случаях человеку можно выразить поддержку или сочувствие? — Амалия услышала, как тон её голоса стал выдавать нарастающее возмущение.

— Твоя злость сегодня не про меня, но я рад, что она начинает выходить наружу… Так она перестанет отравлять тебя изнутри.

Амалия остановилась и, резко убрав руку, повернулась к Эмилю.

— О чём ты говоришь, какая злость! Ты ничего не понимаешь! — девушка начала замечать, как скрываемая до этого момента реальность её мысленных баталий с Эмилем начинала прорываться наружу.

— Пойдём, я тебе кое-что покажу, — Эмиль взял Амалию за руку и повёл её через парк.

Молодые люди шли недолго, вскоре они остановились перед небольшим двухэтажным домом. Амалия никогда раньше здесь не была. Здание выглядело старым и заброшенным. Молодой человек достал ключ и открыл входную дверь, предложив своей спутнице последовать за ним. Амалия стояла в нерешительности, перебирая в голове возможные нехорошие сценарии, как это и полагается умным девушкам в подобных ситуациях. Словно прочитав её мысли, Эмиль добродушно засмеялся.

— Я думал, тебе будет интересно посмотреть на мою мастерскую. Но если ты меня боишься, то мы сейчас же уйдём отсюда!

Амалия испытующе смотрела на молодого человека глазами, выдававшими единственный вопрос, который занимал её ум в эту минуту: «кто же ты?».

Заметив, как Амалия с волнением озирается по сторонам, Эмиль захлопнул дверь и уже доставал ключи, как вдруг девушка произнесла:

— Идём!

Молодой человек по-доброму улыбнулся и, словно с благодарностью за доверие, посмотрел на девушку.

— Тогда с Вашего позволения, юная леди, я зайду первым, чтобы Вы были уверены, — выход остаётся открытым! — Эмиль вновь принял на себя театральную роль, чем рассмешил Амалию. Девушка была благодарна за то, что он помог сгладить этот напряжённый и неловкий момент.

Следуя за своим проводником, Амалия вошла в дом. Минуя холл, молодые люди оказались в почти пустом просторном помещении.

— Это место похоже на хореографический зал! — отметила вслух Амалия, посмотрев на окружавшие её со всех сторон зеркала.

— Так и есть, — с улыбкой ответил Эмиль.

— Но ты ведь говорил, что ты писатель! — девушка почувствовала что-то похожее на обиду и разочарование.

Эмиль добродушно засмеялся.

— Настоящему писателю просто необходимо танцевать, иначе его книги потеряют лёгкость!

— Что-то ты ни разу даже не поделился своим творчеством! — в голосе Амалии послышались нотки недоверия и упрёка.

Молодой человек вынул из кармана своего пальто аккуратно сложенные листы бумаги, протянув их девушке.

— Вот, Амалия, я собирался сегодня подарить тебе свой рассказ. Но ты прочтёшь его дома…

Девушка смутилась и молча положила свёрток в сумку, после чего в ожидании подняла глаза. Зачем он привел её сюда?

— Я хочу, чтобы ты отпустила своё тело и позволила ему танцевать! — произнёс молодой человек, включая музыку на каком-то старом проигрывателе виниловых пластинок.

— Что? Ну, уж нет, мы так не договаривались! — мысль о том, чтобы вот так просто начать свободно двигаться под музыку, тем более при мужчине, сковывала Амалию. Но в то же время в глубине души девушка чувствовала желание преодолеть своё неуместное и необъяснимое стеснение действий, в которых на самом деле не было ничего плохого и стыдного.

Внезапно сердца девушки коснулись ноты какой-то космической музыки, названия которой Амалия не знала, но она была уверена, что когда-то её уже слышала. Эти звуки были столь прекрасны, что, подобно звёздному дождю, уносили воображение в иные миры. Тем временем Эмиль приглашал девушку на танец. Амалия смеялась, пытаясь скрыть своё напряжение за маской веселья. Однако по-настоящему расслабиться ей не удалось даже тогда, когда молодой человек стал кружить её за руки.

— Перестань же ты, наконец, думать о том, как это выглядит со стороны! Тело само знает, как ему кружиться, дай ему свободу! Посмотри, ты же, как деревянная! — Эмиль старался подбодрить Амалию в её танцевальных пробах, но сама девушка с удивлением обнаружила в себе почти металлическую скованность, которая была слишком холодной, чтобы быть деревянной.

— Всё, хватит! — Амалия резко оборвала попытки своего друга расшевелить её.

Эмиль остановился и, выключив музыку, спросил:

— Ты злишься на меня?

— Нет, просто я устала… — Амалия сделала некоторое усилие над собой, чтобы вновь приладить к своему образу упавшую маску выдержки и серьёзности.

Молодой человек подошёл к девушке и встряхнул её за плечи.

— Почему ты обманываешь? Почему хочешь быть правильной? Какая разница, что я подумаю о тебе? Где твой гнев? Где твоя обида? Не видишь ты, что в своём стремлении выглядеть «правильной» ты становишься лицемерной, а значит, уродуешь свой образ!

Амалия чувствовала себя в этот момент разоблачённым ребёнком. В душе девушки что-то сильно сжалось. Твёрдый, распирающий ком подкатил к горлу.

— Разозлись же ты, наконец! — закричал Эмиль.

Словно пробка вылетела из горла Амалии, вихрь подавляемых эмоций прорвался наружу. Не в силах более сдерживать себя, девушка разрыдалась на плече Эмиля. Молодой человек нежно обнял её. Так они простояли до тех пор, пока не затихли всхлипывания Амалии. Оба молчали.

Девушка почувствовала облегчение от пролитых слёз, однако ещё некоторое время прятала лицо на груди Эмиля, стыдясь произошедшего с ней казуса и собирая разрозненные мысли в единую картину. Вновь логика пыталась построить дальнейшую стратегию поведения.

«Как теперь держаться? Что говорить? Что позволить? Как это глупо!», — вопросы один за другим проносились в её голове.

— Тише, милая! Ты так громко думаешь, что я перестаю слышать стук твоего сердца, нежный колокольчик…

Амалия подняла голову. Никогда прежде ей не было так спокойно смотреть в глаза другого человека. В голове наступила тишина. Лёгкое медитативное состояние вошло через этот взгляд в душу девушки. В груди её всё горело, а сердце вдруг застучало быстрее.

— Теперь твоё сердце не колокольчик, я слышу в нём колокол! — Эмиль улыбнулся.

Девушка вспомнила о произнесённых молодым человеком хокку во время их первой встречи. Как же милы были её сердцу все эти загадочные и многозначительные выражения. Эмиль казался ей почти нереальным, настолько он представлялся ей идеалом мужчины, которого она хотела бы полюбить.

Молодой человек впервые в этот вечер проводил Амалию до её дома. Они шли за руку и молчали до самого подъезда, у которого остановились лишь на несколько минут, чтобы попрощаться. В это время мимо молодых людей проходила соседка Амалии, подруга Агаты Эдуардовны. Девушка вежливо поздоровалась с ней и поспешила домой.

Амалия на мгновение задумалась об этой случайной, но весьма предсказуемой встрече: наверняка, Ада Робертовна доложит матери новость о том, что у её дочери наконец-то появился молодой человек. «Ну и пусть обсуждают, мне всё равно!», — Амалия решила занять себя более интересными и приятными размышлениями и фантазиями.

ГЛАВА 4

РАССКАЗ ЭМИЛЯ

Перед сном, включив настольную лампу, Амалия с любопытством развернула свёрток Эмиля. Рассказ не имел названия, в самом верху стояла лишь дата, совпадавшая с днём гибели Рафаила. Девушка принялась читать.

«Предзакатное небо озарилось мерцанием маленьких ангелочков, спорхнувших с небес, чтобы проводить путников в их дома до прихода луны.

Ангелочки не любили сталкиваться с бесятами, которые чувствовали себя подлинными хозяевами земли. Однако вопросы разделения власти, времени и территории были под строжайшим контролем старших — Князей. Законы мироздания были веками непоколебимы, они не вызывали вопросов и не подлежали сомнению.

В этот вечер произошло очередное нападение на человека. Как это всегда бывает, случай моментально притянул к себе как ангелочков, так и бесят. Они начали толкаться, пищать, спорить о том, чем должно всё закончиться. Но по закону подобные вопросы всегда решают старшие — Князья. Ангелочки и бесята умолкли, увидев приближение Чёрного Князя.

Он откинул свой чёрный плащ и вынул из кармана золотые весы, которые испокон веков хранятся именно у него. Белый Князь не способен совершать холодный расчёт: его рука всегда дрожит, когда речь идёт о судьбе людей, кроме того, он не обладает столь великолепной памятью, которая является подлинным достоинством Чёрного Князя. Последний способен вести счёт многим жизням каждого человека, учитывая как прошлое, так и будущее.

Если бы люди могли непосредственно наблюдать обоих Князей, человечество совершенно точно выбрало бы своим кумиром Чёрного Князя, что неизбежно повлекло бы за собой служение бесятам. Однако бесята — совершенно не то же самое, что Чёрный Князь. Изначально они не имеют к нему никакого отношения. Бесята приставлены к Чёрному Князю, поскольку нуждаются в контроле. Несмотря на то, что по религиозным представлениям людей, Чёрный Князь является предельным воплощением всех порочных качеств, он, однако, является нейтральной силой. Бесята не обладают его достоинствами. По большому счёту Чёрный Князь представляет собой некий совершенный интеллект, холодный, но точный, именно поэтому Белый Князь очень не любит вступать в какие-либо диалоги с Чёрным Князем.

Однако в этот вечер совершенно точно что-то пошло не как всегда. Весы Чёрного Князя вдруг остановились в равновесном положении. Такое иногда случается, но Чёрный Князь довольно быстро решает этот спорный момент, только если в эту образовавшуюся секунду вечности не вмешивается Белый Князь. Тогда он успевает подкинуть на одну из чаш своих горячих слёз. Подобные ситуации весьма не по духу Чёрному Князю.

— Неужели ты не понимаешь: то, что кажется тебе сиюминутным добром, принципиально ничего не меняет в отношении души человека! Что же до твоих слёз, то всё это только опыт души, незачем так переживать! — произнёс Чёрный Князь, складывая весы.

Неожиданно он услышал ответ Белого Князя:

— Потому именно, что ты так бездушно воспитываешь приставленных к тебе бесят, они и производят столько беспорядка на земле!

Чёрный Князь не без удивления обернулся в предвкушении очередной вековой интеллектуальной победы. Как же редко ему выпадал шанс получить подобное удовольствие! Однако даже это никогда не могло удовлетворить Чёрного Князя полностью, поскольку подлинное интеллектуальное удовольствие можно пережить только в споре с равным.

— Говори прямо, ты хотел сказать, что бесята являются источником зла, не так ли?

Белый Князь замялся, его начало пугать то, что он вступил в разговор с Чёрным Князем, который тем временем продолжал:

— Хочешь, я скажу тебе, почему ты молчишь? На самом деле ты знаешь: то, что зовётся злом, — вовсе не их рук дело. Бесята здесь ни при чём. Выбор людей: выбор мыслей, слов, поступков… Как же легко, должно быть, становится на совести, когда можно переложить ответственность с себя на кого-то, хотя бы этот кто-то и был из потустороннего мира…

— Тебя это обижает? — Белый Князь с ужасом представил, что должен был чувствовать Чёрный Князь, которого во все времена человечество считало своим главным врагом.

— Меня это совершенно не трогает! — Чёрный Князь засмеялся.

«Как же дьявольски звучит эмоционально холодный смех, даже если за ним подлинно не стоит никакого злого умысла!» — отметил про себя Белый Князь, продолжая мысль:

— Однако бесята поддерживают зло, они даже помогают в людской глупости. Они помогают людям становиться хуже!

— Разве это плохо — помогать? — в голосе Чёрного князя прозвучала холодная ирония.

Мурашки пробежали по телу Белого Князя.

— Нет, помогать вовсе не плохо, я просто подобрал не то слово. Ты же знаешь, я так редко говорю, и так редко мыслю на языке слов, что для меня это непросто…

Белый Князь пожалел, что начал диалог с Чёрным Князем, ничем хорошим это закончиться не могло. Они говорили на разных языках. И это был неравный спор. Речь всё-таки прислуживает интеллекту, в котором, без сомнения, Чёрный Князь был непобедим. Но как мог говорить с ним Белый Князь, ведь его подлинный язык — язык чувств! Он изначально обрёчен на поражение, вступая на территорию языка интеллекта.

— Будь уверен, бесята не делают ничего такого, на что не получили бы разрешения. От самих людей.

— Но почему ты не учишь их состраданию? — неожиданно для самого себя вдруг произнёс Белый Князь.

Чёрный Князь пристально посмотрел на своего собеседника.

— Сострадание? Ты хочешь сказать, что я должен учить бесят страдать вместе с каждым страдающим?

— Да…

Белый Князь весьма нерешительно отвечал на каждый следующий обращённый к нему вопрос, поскольку чувствовал, что Чёрный Князь ведёт его в какую-то интеллектуальную западню. Нет, конечно, он делает это не специально. Он не злой, по крайней мере, в том смысле, который обычно придают этому слову люди. Он просто холодно рассудочный.

— То есть я собственными руками должен удвоить все страдания в этом безумном мире? Я должен заставить страдать ни в чём не повинных бесят, просто потому что кто-то решил, что сострадание — весьма достойное занятие?

— Нет, всё совсем наоборот! Страдания будут уменьшены, поскольку будут разделены!

— У вас какая-то странная математика. Допустим, что у человека случилось горе, неужели он будет чувствовать меньше боли, если кто-то станет страдать вместе с ним? Разве уменьшается огонь, когда его переносят с одной свечи на другую? Разделённое страдание подобно огню: оно не становится меньше, но оно множится. Ты считаешь это милосердным?

Белый Князь почувствовал, как по телу пробежал очередной холодок.

— Ты меня не совсем правильно понял! Человеку становится лучше уже от того, что кто-то может понять его чувства…

— Но ведь это жестоко… Те, кому плохо, оказываются настоящими моральными монстрами, требуя от других соучастия в их страданиях…

— Никто не требует от нас сострадания, мы сами его выражаем, сами чувствуем, без давления со стороны!

Чёрный Князь сделал небольшую паузу, ещё раз пристально посмотрев на Белого Князя.

— Так кому же лучше от вашего мазохизма? Ты учишь своих ангелочков страданию, которое они могли бы избежать. Более того, их страдание, то есть сострадание, ничего не может по-настоящему изменить. В чём же смысл? Пусть делают своё дело без страдания…

— Родители должны учить детей с детства состраданию, потому что…

— Да когда же вы научитесь думать? Сплошные шаблонные фразы: «они должны», «мы должны»… Зачем, ты можешь мне сказать?

Белый Князь почувствовал испарину на своём лбу. Тяжёлые капли пота падали на его широкую белую грудь и ужасно жгли сердце. Тем временем Чёрный Князь холодно и спокойно продолжал:

— Разве любящий родитель не должен поставить под вопрос этот навязанный ему долг? Разве любящий родитель может вот так вот бездумно сделать своего ребёнка самым несчастным человеком на свете, привив ему сострадание к каждому скорбящему на земле?

— Почему самым несчастным человеком?

— А разве ты не насмотрелся за всю историю на то, как несчастны те, кто более всех способен по-настоящему сострадать? Разве не видишь ты, как обременено их сердце слезами за каждого, кого они встречают на своём пути в болезни и скорби? Разве не убедился ты, что сострадание преграждает путь всякой радости? Всех только и учат сострадать, разделять чужое страдание, но кто же, наконец, начнёт учить чувствовать радость другого человека как свою собственную? Почему сострадать более достойное занятие, нежели со-радоваться? Я скажу тебе больше, если бы люди умели прежде со-радоваться, на земле стало бы меньше страданий, и ваше сострадание совсем скоро не понадобилось бы вовсе.

Белый Князь беспомощно стоял перед своим собеседником, не зная, что ответить. Тем временем Чёрный Князь продолжал.

— Весьма странное у вас добро. Недальновидное, и я бы даже сказал, глупое. А знаешь, что ещё я заметил своим непредвзятым умом?

Чёрный Князь остановился, в то время как Белый Князь, переполняемый самыми разными чувствами, старался держать себя в руках. Чёрный Князь, однако, не смотрел на своего собеседника. Он словно разговаривал вслух сам с собой, как будто зачитывая приготовленную вечность назад речь.

— Я заметил, что более всего учат своих детей состраданию те из людей, кто менее всего на него способен. Ни разу за всю жизнь подобные умники по-настоящему не измерили своим сердцем глубину этого чувства, потому так просто разбрасывают они высокоморальные, как они считают, призывы, словно камешки на морском берегу. Однако тонут их лозунги в правде человеческого бытия. Посмотри же на тех, кто подлинно переживает скорбь за людей. У кого из них ты видел камень осуждения в руке? Помимо скорби познали эти несчастные глубину безысходности и отчаяния, ибо не знают, имеют ли они, будучи родителями, моральное право обрекать своих детей на подобное безрадостное существование. Как могут они с лёгким сердцем учить детей испытывать боль за другого человека? Не довольно ли того, что они научат потомков жить по законам разума и доброго общежития?

— Постой, Чёрный Князь! Ты, как всегда, весьма мудр в том, что говоришь. Однако я обеспокоен жизнью молодого человека, судьбу которого ты только что измерил на своих весах! Не могу думать сейчас ни о чём другом!

Чёрный Князь кивнул и, вскинув свой чёрный плащ, исчез в воздухе. За ним последовали вприпрыжку маленькие бесята, куда-то туда, в неведомое ничто. Белый Князь и ангелочки принялись за свои привычные хлопоты, помогая пострадавшему в этот вечер юноше и его семье.

Оставив ангелочков на дежурстве, Белый Князь решил пройтись по миру этой ночью, как будто вспоминая, как живут люди. Вселенская печаль овладела его сердцем. Он не мог не видеть, что Чёрный Князь говорил обжигающую правду, на которую так не хотелось смотреть. Белый Князь в какую-то минуту даже усомнился в правильности своего понимания мира и ужаснулся.

«Да что же это! Я не могу оставить без ответа вопросы Чёрного Князя! Не потому не могу, что это выставит меня в неприглядном свете перед ангелочками, а потому не могу, что нельзя учить других тому, в чём не разобрался сам!» — рассуждал про себя Белый Князь.

И стал Белый Князь перебирать свои воспоминания за всю историю человечества и заново пережил безмерное количество боли! Реки слёз текли из его глаз, сердце разрывалось от безудержного страдания. Ангелочки не могли не услышать того, что происходило с их Князем. Они столпились перед ним, не смея спросить, что случилось. Пронёсся слух, что, видимо, уже настал конец света, ибо ещё никогда за всю историю не видели они сразу столько боли и слёз!

Побросали ангелочки свои обязанности, решив, что их рабочая вечность завершилась. Вдруг неведомо откуда распахнулось небо, и зашёл в их обитель тот, кого не было здесь ни разу за всю историю, Чёрный Князь. Он, как всегда, торжественно, откинул свой чёрный плащ и огляделся. Ангелочки прижались друг к другу, ожидая, что Чёрный князь вынет из кармана весы, чтобы судить в последний раз. Однако вместо этого Он склонился над Белым Князем и положил свою чёрную руку ему на плечо.

Белый Князь вздрогнул и поднял опухшее от слёз лицо.

— Теперь я понимаю, почему мне не дано чувств… Весьма ненадёжно полагаться на них, когда речь идёт о серьёзных вещах. У кого-то во Вселенной должен быть холодный рассудок, чтобы наводить порядок до пределов мира. Посмотри, сострадательный, что творится на земле, пока ты проливаешь свои бесполезные слёзы…

Белый Князь вздрогнул, опомнившись. Он увидел, что рядом с ним столпились все ангелочки, ни одного не оставалось на земле! Белый Князь бросился вниз, к людям, его маленькие белые спутники, словно колокольчики, поспешили со звоном за ним. Как много помощи ждало человечество в эту минуту! Как много было тех, кого нужно было утешить, согреть, спасти!

За Белым Князем по пятам следовал Чёрный Князь, державший в руке свои золотые весы. Чаши склонялись попеременно то в одну, то в другую сторону. На земле шла война. Многих людей ангелочкам не удалось спасти. Но, в конце концов, порядок навели довольно быстро, по крайней мере, по меркам вечности, управились скоро.

Белый Князь безмерно устал за это время. Он тяжело опустился на землю. Вдруг увидел он подле себя ноги Чёрного Князя.

— Ну что, убедился ты, Белый Князь, что сострадание бесполезно? Оно лишь умножает скорбь, а порой мешает как раз в то время, когда более всего требуется действие. Только действие может помочь, но никак не страдание, никак не сострадание.

Белый Князь провёл рукой по зелёной траве. Какое-то время он молчал. Он слишком устал, чтобы думать в этот вечер. Чёрный Князь вскинул свой чёрный плащ и уже должен был исчезнуть, как вдруг его остановил голос Белого Князя.

— Постой, Чёрный Князь, позволь мне собраться с мыслями!.. Я много думал о том, что ты мне сказал в тот вечер про сострадание. Я прокрутил в своей памяти почти всю историю человечества, и, наверное, умер бы от боли, если бы не явился ты и не остановил меня. Пока мы наводили порядок на земле, так много людей отказалось за это время от жизни своими собственными руками. И я ничем не мог им помочь. Но знаешь, что я увидел?

Чёрный князь вопросительно поднял брови, в то время как Белый князь продолжал:

— Я увидел весь путь эволюции духа. Сначала человек учится видеть свои руки. После чего у него появляется возможность: создавать этими руками или носить ими…

Чёрный князь засмеялся своим холодным смехом.

— Вот так истину ты мне открыл, для понимания назначения рук требуется прожить вечность, не меньше! Жаль мне тебя, Белый князь. Не имея моего интеллекта, тебе приходится такими долгими путями добывать себе знание…

— Прибереги свою жалость, Чёрный князь, это ещё не вся истина! Человек не может иметь пустых рук. Если только он не встанет на путь зла, у него всегда есть только три возможности. Первая, как я уже сказал, — создавать или творить, о ней я скажу чуть позже. Вторая — это нести своё страдание. Третья — нести сострадание. Ты говорил, Чёрный князь, что учить состраданию — это жестоко. Но знай, что сострадание дано человеку в руки для того, чтобы он мог оставить своё личное страдание. Сострадание всегда нести легче, нежели личное страдание, страдание о самом себе. Последнее человеку так тяжело нести, что по дороге он вынужден выкладывать из своих карманов всё, что было для него значимым и ценным. В конечном итоге человек, несущий личное страдание выбивается из сил, теряя ценность даже самой жизни. Сострадание же не лишает ни ценностей, ни сил. Сострадая, человек может жить и помогать другим. Страдая о себе, жить нельзя.

— Сомнительны твои слова, Белый князь. Очевидно, ты забыл, что случается порой с самыми чуткими и глубокими натурами. Сострадание оказывается в их руках не таким уж сострадательным к ним самим. Безумие или смерть — вот их удел.

— Ты прав, Чёрный князь, такое может случиться. Но за этой великой опасностью сокрыто великое благословение. Взгляд подобных людей настолько пронзителен, что на дне всякого сострадания, которое они несут, рано или поздно они увидят свои собственные руки. Этот-то взгляд и превращает сострадание вновь в их личное страдание. Но теперь это уже не то маленькое личное страдание, которое бывает в руках всякого человека, теперь они вынуждены нести страдание всего мира как своё собственное. И тогда этот неподъёмный груз либо раздавит человека, либо…

— Либо? Да так ведь почти всегда в таких случаях и происходит! Что же может спасти этих несчастных?

— Их спасёт один единственный миг, Чёрный князь! Тот миг, в который они упадут на землю под тяжестью ноши, но не отведут глаз от своих рук. В этот-то момент их пронзительный взгляд пройдёт сквозь руки и достигнет вечных звёзд…

— Любопытно, чем же могут помочь звёзды в таком крайне прискорбном положении? — усмехнулся Чёрный князь.

— Когда ноша становится так тяжела, что нести её нет никакой возможности, единственное, что ещё можно оставить на дороге, — это самого себя. Вместе с ношей человек оставляет и свои руки. Остаются только глаза, через которые смотрит Жизнь, и сердце, в котором бьётся блаженство вечности.

— Дорого же приходится платить за ваше блаженство, Белый князь… Да и путь оказывается слишком долгим.

— Напротив, Чёрный князь, блаженство не зарабатывается в конце, оно дано человеку от начала даром.

— Тогда зачем вся эта история с руками, может быть вся беда только от них?

— Беда, Чёрный князь, в том, что руки эти — не что иное, как ум человека. Природа блаженна, но она не способна этого осознать. Блаженство, достойное человека, — это осознанное блаженство, до которого должны возрасти дух и разум.

— Пожалуй, что твоя история, Белый князь, ещё более радикальна, чем та, что описана людьми в Библии. Если там проблема была в запретном знании, то для тебя проблема в самом уме.

— Может быть, всё дело в том, что первая история была написана для людей, которые были ещё не готовы отказаться от самих рук, они должны были научиться прежде оставлять плоды своих рук, личное страдание, чтобы взять в руки сострадание.

— Долго же люди учатся…

— Да, Чёрный князь, это правда! Путь ума — это долгий путь.

— Есть ли в таком случае хоть что-то, что могло бы этот путь сократить?

— Такое возможно, если в начале пути рядом с человеком окажется тот, кто будет учить его смотреть не только на свои руки, но и обращать взгляд к звёздам.

— Как же это поможет?

— Свет звёзд не позволит сердцу человека застыть от холода его интеллекта. Уму всегда кажется, что отсутствие чувств избавляет от страданий. Однако когда человек открывает сердце, он равно открывает его для скорби и радости.

— Так что же получается, Белый князь, руки даны человеку для того только, чтобы бросить их по дороге к блаженной вечности?

— Нет, Чёрный князь, это ещё не конец истории. После того, как человек оставит свои руки, он сможет воспользоваться ими, если пожелает. Он сможет создавать ими красоту для земли, которая будет отражением красоты его звёзд. Это-то отражение и становится последним состраданием, которое милосердное небо может подать земле.

— Пожалуй, на сегодня хватит откровений, Белый князь. Нам пора с тобой за работу. Есть в твоих словах своя логика, не отрицаю, но, видимо, её недостаточно, чтобы до конца понять всё то, о чём ты говоришь.

— За порогом того, что можно понять, начинается то, что можно только пережить и почувствовать, Чёрный князь!

— Значит, я обречён на то, чтобы остаться в пределах одного лишь понимания, ибо чувства мне не доступны. Полагаю, я мог бы сейчас расстроиться, — сделав паузу, Чёрный князь равнодушно закончил — …но даже на это я не способен.

Чёрный Князь вскинул свой чёрный плащ и растворился в воздухе. Белый Князь откинулся на землю, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца…».

Амалия прочла рассказ Эмиля так, как может только залпом пить воду изнывающий от жажды человек. Однако девушка не нашла в себе сил заниматься привычными размышлениями. Несколько раз за время чтения она успела подумать о том, насколько еретичным должен был показаться ей этот текст раньше, и удивиться открытости своего нынешнего восприятия. Что-то новое стучалось в двери сознания, однако Амалия никак не могла найти ключа, чтобы эти двери распахнуть. Девушка поцеловала листы бумаги и аккуратно сложила рассказ в папку, которую спрятала затем в нижнем ящике стола. Через несколько минут она уже крепко спала в своей постели.

ГЛАВА 5

РОКОВОЕ СВИДАНИЕ

Несмотря на то, что Амалии довольно легко удавалось всю жизнь скрывать от матери слёзы своей души, потухший огонь глаз было невозможно утаить от материнского сердца. Последние месяцы оказались особенно тревожными для пожилой матери. Она не могла не заметить, как некогда живая и весёлая Амалия превратилась в свою унылую серую тень.

Агата Эдуардовна чувствовала, что дочь не пускает её в свои самые сокровенные переживания, однако она не знала, что Амалия делает это из желания защитить её от вопросов, которые привели саму девушку к обрыву. Мать надеялась что страдания юной души временны и могут быть связаны с несчастной любовью. Время от времени она интересовалась у своей подруги, живущей с Амалией в одном подъезде, не видела ли та, чтобы девушку кто-нибудь провожал до дома. Но красавица-дочь всюду появлялась лишь в сопровождении своего гордого одиночества.

***

В этот вечер Амалия чувствовала себя такой счастливой и свободной от поисков ответов и смыслов! «Теперь он знает, где я живу!», — радостное и беспокойное сердце девушки нашло себе в этой мысли пристанище от назойливого вопроса, мучившего её накануне: «а вдруг что-то случится, и один из нас не придёт однажды в парк, тогда мы не сможем больше найти друг друга?».

Мысли Амалии всё время, так или иначе, возвращались к Эмилю. Она была безоговорочно влюблена. И это чувство было для неё таким новым, светлым и сильным, что девушка перестала ему сопротивляться. Только одного желало всё её существо: новой встречи со своим «врачом», исцелившим так скоро её от апатии и тяжести сердца.

Ей хотелось петь и танцевать, хотя она по-прежнему ощущала себя слишком скованной для подобных занятий. В то же время к ней незаметно подкрадывался страх. Так совершенен был образ Эмиля в её глазах, что под вопросом рано или поздно должны были оказаться её собственные красота и ум. Сердце начало больно щемить. О, как бы она хотела стать таким же идеалом для него, каким он казался ей! Девушка подумала, что ей следовало больше читать. Но вместо этого она столько времени потратила впустую, когда днями напролёт лежала в унынии. Ах, если бы она только знала, что Он существует! Амалия почувствовала, что была совершенно не готова к этой судьбоносной встрече. Если бы только она смогла сразить Эмиля знанием каких-нибудь языков, например, читая вслух труды великих в оригинале! Какими же гадкими, однако, оказывались подобные мысли в столь сладких мечтах о возлюбленном!

На следующее утро Амалия встретила Эмиля у своего подъезда. Удивление и радость смешались в сердце девушки.

— Эмиль! Что ты тут делаешь?

— Здравствуй, Амалия! Я хочу тебя проводить до университета. Может так случиться, что сегодня мы не проведём так много времени вместе, как обычно. Поэтому я решил компенсировать это утренней прогулкой, ты не возражаешь?

Амалия улыбнулась и взяла Эмиля под руку.

— Слушай, я подумала, что со всеми этими беседами о мудром и вечном мы ни разу не говорили о нашей жизни. Очень интересно, однако, спуститься из мира абстракций на бренную землю, чтобы поближе познакомиться! — Амалия удивилась тому, что раньше она не только не задумывалась о переживаниях своего друга, но как будто неосознанно избегала разговоров о глубоких чувствах, словно не желая заглядывать в своё собственное сердце.

— Ты считаешь, что разговоры о себе помогают людям узнать друг друга лучше? Разве это по большей части не пыль, мешающая видеть дальше сказанного? Люди рассказывают истории о себе, но что общего эти интерпретации имеют с реальной жизнью?

— Как же ты прав, Эмиль! Я тут же вспомнила о некоторых людях, которые, наверняка, в своих повествованиях рассказали бы обо мне то, что не имеет отношения к реальности. Как часто меня интерпретируют и ошибаются! И ведь людям даже неинтересно узнать альтернативную версию истории. Чаще всего человеку нравится писать трагическую историю, в которой он жертва или герой…

— Но, тем не менее, ты хочешь рассказать о себе… — в голосе молодого человека послышалась ирония.

— Да, и послушать тебя! — Амалия заглянула в лицо своему собеседнику, словно ребёнок, ожидающий согласия родителя.

— Что ж, нужно уметь слышать больше сказанного. Интерпретация событий своей жизни — это своего рода жанр, который говорит намного больше о самом рассказчике, нежели о тех людях, которые присутствуют в его истории… — Эмиль сделал паузу, после чего обратился к девушке. — О чём же ты хотела мне рассказать, милая?

— Знаешь, я выросла без отца. Он погиб, когда я была ещё ребёнком. Не то чтобы это было самоубийство… Папа был болен шизофренией, но при этом, по рассказам мамы, был почти гением… — Амалия посмотрела на молодого человека, словно желая видеть его реакцию.

Эмиль прижал к себе руку девушки, сочувствующе посмотрев ей в глаза.

— Он был учёный, — продолжала Амалия, — много читал и увлекался астрономией. Незадолго до своего падения с крыши дома, он говорил, что работает над проектом какого-то космического аппарата, — Амалия опустила глаза и, сделав паузу, с грустью продолжила, — видимо, он успел увидеть звёзды перед падением своего корабля…

Эмиль остановился и обнял Амалию. Девушке показалось, что её в эту минуту чувствуют настолько глубоко, что ей захотелось говорить о себе ещё и ещё, купаясь в этом море понимания.

— После этой трагедии мама всё детство пристально следила за мной. Она так боялась, что я унаследовала болезнь отца, что однажды я ей сказала: «Мам, твоя навязчивая идея скорее приведёт тебя в сумасшедший дом, нежели меня — мои гены», — Амалия засмеялась, Эмиль подхватил её смех.

— А ты сама, что об этом думаешь?

— Я не верю в это, слишком во мне сильна логика и ум, чтобы я могла так легко лишиться рассудка. Да, я в детстве любила фантазировать, выдумывать себе несуществующих собеседников, но я никогда не воспринимала их за реальность. Я знала, что передо мной никого нет, но мне было скучно среди моих сверстников. Глубокое внутреннее одиночество толкало меня к этим фантазиям.

— Что же было потом?

— Потом, я выросла, к сожалению. Игра закончилась. Я всегда говорила, что не хочу взрослеть, в отличие от других детей, которые спешат в мир взрослых. Как будто сопротивляясь реальности, я уходила в книги, фантазии, игру.

— Сейчас ты тоже чувствуешь себя одинокой? — молодой человек поднёс руку Амалии к своим губам.

— Эмиль, по правде говоря, до встречи с тобой так и было… — девушка смущённо опустила глаза. — В тот день, когда ты впервые подошёл ко мне в парке, у меня было очень тяжело на душе. Но за то время, которое мы провели вместе, ты меня исцелил! Я ещё никогда не чувствовала себя такой счастливой! Ты словно стал той половиной, которой всегда не хватало моему сердцу и моему разуму! — Амалия вспыхнула, удивившись, насколько смелой она стала в собственных словах.

Девушка прижалась к Эмилю, желая скрыть, по крайней мере, своё смущение. На душе было тихо и блаженно. Они стояли, обнявшись, рядом с домом Амалии, не успев далеко уйти. Лёгкий ветерок слегка шевелил распущенные волосы девушки, раскрывая спрятанный в них аромат духов. Амалии не хотелось ни о чём думать. Прошлое казалось ей таким далёким, а будущее не имело значения перед силой настоящего.

Взгляд её скользнул за плечо Эмиля. Амалия вздрогнула от неожиданности и машинально отстранилась от своего спутника. Там, шагах в десяти от них, стояла Агата Эдуардовна. Она выглядела очень взволнованной и как будто постаревшей. Добрые глаза женщины тревожно смотрели через большие очки, а огрубевшие рабочие руки теребили сумку.

— Здравствуй, Алечка! Ты не спешишь на занятия? — мать в нерешительности приблизилась к дочери.

— Здравствуй, мама… Да, мы тут… Познакомься, это Эмиль! — Амалия с улыбкой указала на молодого человека. — Эмиль, это Агата Эдуардовна!

Мать пристально посмотрела на свою дочь, и в этом непродолжительном взгляде Амалия вдруг прочитала такую скорбь, как если бы кто-то только что умер. Агата Эдуардовна перевела взгляд в сторону Эмиля и коротко поздоровалась.

— Амалия, девочка моя, прошу тебя, зайдите к нам минут через десять. Мне нужно сказать тебе кое-что весьма важное…

— Мам, ты не говорила мне, что приедешь сегодня. Что-то случилось?

— Ничего, Алечка, я только поднимусь и переведу дух с дороги. А вы приходите следом, минут через десять. Хорошо?

— Конечно, мама, раз это так важно для тебя! — Амалия была озадачена странным диалогом с матерью, но поняла, что занятия в университете придётся пропустить.

Агата Эдуардовна поспешно вошла в подъезд. Девушку охватило тяжёлое чувство тревоги. Что могло случиться? Она ещё не видела свою мать в таком состоянии. Через десять минут Амалия с Эмилем уже стояли перед дверью её квартиры. Девушка с волнением потянула за дверную ручку. Первое, что бросилось ей в глаза, — это чья-то чужая обувь на полу в прихожей. Амалия скинула туфли и медленно, как будто опасаясь чего-то, прошла в дом.

За обеденным столом на кухне сидела Агата Эдуардовна, а рядом с ней — их соседка и давняя подруга матери, Ада Робертовна, психиатр, которую девушка видела накануне. Амалия вздрогнула от волны мурашек, пронесшихся по её телу. Женщины напряжённо смотрели на девушку.

— Здравствуйте, Ада Робертовна!

— Здравствуй, Амалия! Как ты себя чувствуешь?

— Я? Хорошо. Но что здесь происходит? — девушка почувствовала, как всё её тело начинает дрожать от сильнейшей тревоги. Зачем они мучают её, почему медлят и осторожничают?

— Садись, я хочу немного с тобой поговорить! — продолжала врач.

— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь творится? — внутреннее напряжение Амалии начинало переходить в злость.

— Скажи, пожалуйста, где сейчас твой друг? — Ада Робертовна посмотрела на девушку своим изучающим взглядом.

— Эмиль? Так вот же… — Амалия указала рукой в сторону, где должен был стоять Эмиль, не сводя при этом взгляда с женщин. Они, в свою очередь, переглянулись. Агата Эдуардовна закрыла лицо руками, в то время как психиатр произнесла зловещее: «Там никого нет!»

Амалия обернулась и с ужасом увидела, как Эмиль растворяется у неё на глазах. Мгновение спустя его уже не было. Почва ушла у девушки из-под ног. Невыносимо болезненное столкновение с реальностью было прервано потерей сознания. Девушку увезли на машине скорой помощи в больницу.

ГЛАВА 6

ВНУТРЕННЯЯ БОРЬБА

Прошло около месяца с тех пор, как Амалию привезли в психиатрическое отделение психо-неврологического диспансера. По большей части это время сознание девушки было выключено или подавлено сильнодействующими препаратами. Постепенно дозировки лекарств позволили Амалии начать приходить в себя. Первое время она не хотела и не могла ни о чём думать, но вскоре мысли стали возвращаться к ней вновь: поначалу вязкие и сумбурные, а впоследствии осторожные, но логичные. Амалии было страшно оттого, что её собственный разум оказался самым большим обманщиком в её жизни

Как? Как это возможно? Девушка перебирала эпизод за эпизодом, каждую встречу с Эмилем, начиная со дня их знакомства. Она бралась за эту умозрительную работу в стремлении поймать саму себя за хвост, следуя по пятам собственных иллюзий. Однако чем больше Амалия думала об Эмиле, тем сильнее чувствовала боль разлуки с ним. Осознавать это было невыносимо: как она могла полюбила того, кого не существует?

«Ах, Эмиль, если бы ты умер, это стало бы тяжёлой утратой для меня, но я бы жила светлой памятью о тебе, я бы молилась, разговаривала бы с твоей душой в надежде, что ты услышишь… Но как мне быть теперь? Когда любая мысль о тебе есть шаг в мою болезнь и погибель! Если бы эта жертва была оправданной! Но твоё несуществование делает любые жертвы напрасными!», — Амалия накрылась с головой одеялом и зарыдала в больничную подушку.

Вскоре девушка почувствовала облегчение от выплаканных слёз и, свернувшись калачиком, уснула. В исцеляющем забытьи пробыла она не более двух часов, в то время как в её палату зашла медсестра.

— Амалия, вставай, к тебе пришли!

Женщина в белом медицинском халате похлопала спящую по плечу. Девушка нехотя пришла в себя. Реальность с тяжёлой неотвратимостью ворвалась в приоткрытые грустные глаза.

— Девочка моя, как же ты похудела! — всплеснула руками Агата Эдуардовна, и слёзы выступили на глазах пожилой женщины.

Амалия вышла на встречу с матерью в небольшую комнату для больничных свиданий в помятой кофте, спортивных штанах и тапочках. Она довольно сухо поздоровалась с Агатой Эдуардовной, во всяком случае, особой радости от её прихода девушка не ощутила. В какой-то момент ей пришло в голову спросить, не навестит ли её Эмиль, но с раздражением вспомнила, что по его же милости она теперь здесь. Амалию злило то, что её считают ненормальной, но невыносимо ей было от неотвратимости осознания: её возлюбленного не существовало никогда. Ей казалось, что она стала в тысячу раз более одинокой, чем была до знакомства с Эмилем.

Агата Эдуардовна говорила немного. В основном спрашивала, что принести дочери в следующий свой визит. Девушка равнодушно соглашалась на любые предложения матери, поскольку не чувствовала в себе ни единого желания. Книги она читать не могла и не хотела, видимо, не последнюю роль в этом играло побочное действие медикаментов.

— Скоро меня выпустят? — Амалия почувствовала презрение к собственному вопросу.

— Обещали недели через две, если всё будет хорошо, — ответ Агаты Эдуардовны не утаил от внимательного взгляда дочери волны беспокойства и озадаченности.

— И что потом? — почти равнодушно поинтересовалась Амалия.

— Потом ты будешь жить как раньше, только пить определённые лекарства, — Агата Эдуардовна натянула грустную улыбку, в которой Амалия прочитала всё несчастье этой женщины. Возможно, это было не так, но ей показалось, что мать в этот миг жалеет себя, свою жизнь, напрасно связанную с душевно больным человеком, погибшим и оставившим её одну с поздним, но долгожданным ребёнком. И в дополнение к столь трагичной судьбе теперь ещё и она, — сумасшедшая дочь. Какие испытания выпадут ещё на долю несчастной матери?

Амалия опустила взгляд, в груди образовался тяжёлый ком, который, как ей казалось, она успешно сокроет. Девушка обняла мать и, попрощавшись, вернулась в свою палату.

Пустота. Даже плакать не было никакого желания. В сознании Амалии промелькнула мысль: «как хорошо всё-таки, что природа оставляет человеку как спасительную ниточку последнее желание — желание плакать». Но слёзы как будто закончились. Хотелось исчезнуть. Девушке казалось, что от неё осталось в эту минуту одно лишь дыхание — эта бесконечная цепочка вдохов-выдохов с первого дня жизни и до её конца, — как хорошо, что всеми этими жизнеобеспечивающими процессами не руководит человеческий ум.

Некоторое время Амалия продолжала тяжело дышать. В какой-то момент скулы её напряглись, кулаки стали сжимать простыню на больничной кровати. Она пристально посмотрела на решётку, приваренную к окну, и силой воли заставила себя встать. Амалия закрыла глаза. Хлопок её ладоней опроверг давящую тишину палаты. Девушка вскинула руки. Раз-два-три, всё быстрее и быстрее ноги и руки стали выводить элементы импровизированного танца. Жаль, что в этот момент волевой порыв её души не могла поддержать музыка! Амалия добавила к своим движениям искусственную улыбку. Но чего-то серьёзного всё ещё не доставало. Она представила рядом Эмиля, но только как образ, он не был для неё теперь иллюзией во плоти. Она пыталась узнать его взгляд, но всё это было таким туманным! Стоп! Амалия резко остановилась. Дыхание стало частым, грудь интенсивно поднималась и опускалась. Инерция только что совершённых движений тела сохранялась в каждой мышце, сознание же как будто на мгновение отделилось от тела. Камень, лежащий на сердце девушки, вылетел в этот образовавшийся зазор между телом и сознанием.

«Я не могу позволить себе так просто сдаться! В одиночестве моём равно сокрыты проклятие и благословение. В конце концов, моя ненормальность только в том, что я впустила в реальный мир идеал того, кого нет, — в этом всё моё преступление! Но что делают все эти так называемые нормальные люди? Разве они не выпускают в реальность свои самые жуткие кошмары? Все они живут в иллюзиях, которые не так просто разоблачить! Моя фантазия была честной, она не скрывала себя. Они же позволяют водить себя за нос самым изворотливым выдумкам! Каждый живёт в своём мире, который день за днём выстраивает и охраняет. Мало у кого есть мужество поставить перед судом реальности свой выдуманный мир. Ведь может так случиться, что ты останешься на развалинах без тепла и крыши над головой, как я теперь. Как же это тяжело, когда рушится всё, что ты принимал за правду, за лучшее, что только может быть! Но это вечный выбор — оставаться в реальности или, подобно страусу, прятать голову в песке иллюзий. Мужество быть…».

Амалия обнаружила себя в потоке философских размышлений и улыбнулась грустной, но уже потеплевшей улыбкой. «Кажется, я пошла на поправку…».

ГЛАВА 7

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Как и говорила Агата Эдуардовна, Амалию выписали через две недели. Проблем с учёбой у девушки не возникло, поскольку основные экзамены были зачтены ей автоматом, оставшиеся же «хвосты» можно было сдать в новом учебном году. Летние месяцы Амалия провела с матерью в их старом загородном домике. Новая обстановка помогала девушке не возвращаться лишний раз воспоминаниями в недавнее прошлое.

Агата Эдуардовна старалась приобщать дочку к сельскому хозяйству. Она по собственному опыту знала, что ручной труд является одним из самых действенных лекарств для человеческой души. Временами женщина упрекала себя в том, что ограждала в детстве Амалию от лишней работы, поскольку верила, что развитие умственных способностей поможет девочке в будущем построить лучшую жизнь. Но вместо этого Агата Эдуардовна в очередной раз убедилась, насколько далеко человека может увести от реальности его собственный ум. И чем более развит этот ум, тем большим, по-видимому, оказывается и связанный с ним риск.

Амалия охотно бралась за любое дело, которое предлагала ей мать. Девушка с удивлением обнаружила, что работа на земле давала ей не только ощущение единства с природой, но и наполняла часы её жизни осмысленностью, которую, однако, было непросто выразить словами.

В конце лета Амалия вновь вернулась в свою городскую квартиру, поближе к университету. Агата Эдуардовна частенько приезжала к дочери, которой было невыносимо от мысли, что за ней теперь всюду следует неусыпный контроль. Девушка так никому и не рассказала о содержании своих иллюзорных встреч.

В один из тёплых вечеров уходящего лета Амалия решила пройтись по парку, в котором она не была с тех пор, как они в последний раз гуляли с Эмилем. Девушка намеренно отправилась в это место, чтобы доказать самой себе, что она не безумная и по-прежнему способна управлять своим разумом. Амалия не нашла того дома, в котором Эмиль учил её танцевать, но догадалась, что именно на этом месте сейчас велась стройка уже нового здания. Она вышла на аллею, которая тянулась вдоль реки. Здесь они впервые встретились. Вода по-прежнему тихо продолжала своё течение.

Солнце уже садилось, когда девушка покидала парк с мыслью о том, что её разум, по-видимому, исцелился. Однако жгучие чувства грусти и тоски по Эмилю больно кололи сердце.

Перед сном, зашторив окна, Амалия села на кровать. В квартире было тихо. Матери в эту ночь рядом не было, ей нужно было уехать в другой город, чтобы навестить больную сестру. Агата Эдуардовна не без тревоги уезжала в свою вынужденную поездку, однако дочь сумела убедить её, что за пару дней с ней совершенно точно ничего не может случиться, ведь прошло уже несколько благополучных месяцев после выписки. Амалия только в одном говорила неправду: в том, что она исправно пьёт лекарства. На самом деле упрямство и гордость девушки толкали её на путь экспериментов. Она хотела доказать всем, но в первую очередь самой себе, что уже совершенно здорова.

Слушая ночную тишину, Амалия чуть было не погрузилась в привычные философские размышления, но почему-то ей сегодня было больно думать. Некоторое время она прислушивалась к тому, как на стене тикают старые часы. Они были единственным предметом, который Амалия не сняла со стен во время своего переезда в эту квартиру. Девушка была настолько педантична к чистоте, что картины, оставшиеся от бабушки, казались ей объектами, бессмысленно и неоправданно собирающими на себя пыль.

Переведя взгляд на письменный стол, Амалия возвратилась мыслями к рассказу Эмиля. Она совершенно чётко помнила, где спрятала прочитанные листы. Её рабочее место было в абсолютном порядке, ничего не изменилось с тех пор, как она последний раз здесь сидела. Вытащив из нижнего ящика стола нужную папку, Амалия замешкалась. Что же она должна увидеть там теперь вместо рассказа, когда стало известно, что его автора никогда не существовало? Девушка открыла папку, но ничего, кроме белых листов, в ней не обнаружила. Она молча смотрела на эту неподдельную пустоту и пыталась понять, что за чувства борются в её душе. Облегчение, сожаление, грусть?

Амалия выключила свет и, раздевшись, легла на кровать. Она закрыла глаза и натянула на себя одеяло. Девушка не сомневалась в эту минуту только в одном чувстве: на неё неумолимо давило безответное ночное одиночество. Нечто сжималось в её груди настолько сильно, что в какой-то момент ей захотелось кричать от боли. Она зажмурила глаза и вцепилась зубами в краешек одеяла. Привычка не издавать посторонних звуков, чтобы не привлечь к себе внимания больничного персонала, была всё ещё сильна.

— Прошу тебя, не плачь!

По телу Амалии пробежала судорога. Она моментально села в постели и уставилась на Него. Он сидел напротив и вновь говорил с ней. Мгновение Амалия была в состоянии полнейшей растерянности, однако она не чувствовала ни капли страха от неожиданного появления Эмиля.

— Как ты можешь так мучить меня… — медленно прошептала Амалия, — мучить своим несуществованием!

Глаза девушки вонзились в Эмиля. В этом взгляде было много испытующего и молящего.

— Не мучить пришёл я, а помочь тебе исцелиться! Но готова ли ты? Готова ли пройти этот опыт до конца — испить чашу безумия полностью?

— О чём ты говоришь! Разве мало я пострадала из-за тебя?!

Тепло улыбнувшись, Эмиль продолжил:

— Твои страдания были оборотной стороной радости и знаний, которые ты получила! Ты ещё не вышла на тот уровень блаженства и мудрости, на котором страдания растворяются подобно горстке соли, брошенной в глубокое озеро.

— Только не говори, что ты знаешь, как этого достичь! Просветление должно быть осознанным, но не безумным! — Амалия отметила про себя, что продолжает стеснительно прикрываться одеялом, отдавая себе отчёт в том, что в действительности перед ней лишь плод её воображения.

— Есть в твоей речи доля истины, равно как и лжи. Именно состояние исчезновения ума, то есть без-умия, становится высшим моментом просветления человека. То же, что обычно именуют безумием, есть ничто иное, как заточение в собственном больном уме.

Амалия молчала. Ей хотелось каким-то образом выключиться из происходящего. Тяжёлая усталость развалилась у девушки на сердце. Она отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, и закрыла глаза. Эмиль молчал. Он просто сидел рядом и как будто ждал. Амалия впала в состояние полусна, в котором реальность и сновидения начинают бороться за управление человеческим сознанием. В какой-то момент она вдруг вспомнила себя и то, что с ней происходит. И это моментально отбросило её обратно в состояние бодрствования. Девушка надеялась, что, открыв глаза, Эмиля уже не будет, и ей не придётся что-либо решать, по крайней мере, не сегодня.

Медленно она приоткрыла глаза. Сердце на мгновение замерло, обманувшись силуэтом стоящего рядом стула. «Слава Богу!», — Амалия облегчённо вздохнула и почти инстинктивно бросилась к тумбочке, где лежали её лекарства. Должны были лежать. Но холод пробежал по спине девушки от пустоты выдвинутого ящика.

— Думаешь, та часть тебя, которая затеяла всю это историю, не позаботилась о том, чтобы отрезать пути к возможному отступлению?!

Амалия растерянно обернулась на знакомый голос. Эмиль продолжал с ней говорить:

— Ты никак не хочешь понять, что я — это часть тебя. Твоё сознание — это лишь маленькая вершинка огромного айсберга. Та громадина, что находится вне поля сознания — твоё бессознательное. Оно знает больше твоей сознательной части. Там, где ты только подумала, оно, бессознательное, уже всё сделало за тебя.

— Ты хочешь сказать, что я своими руками заранее спрятала от себя лекарства?

— Почему спрятала? Игра в прятки — не для тебя! Ты их выбросила. У тебя только один шанс на исцеление — я уже сказал. Твоё бессознательное это знает совершенно точно.

— Как я могу в таком случае вам доверять, когда моё сознание, как и бессознательное, оказываются среди предателей?

— Амалия, мы твои единственные друзья, а не предатели!

— Да-да, такие друзья, как вы, убили моего отца! А как насчёт всех тех историй, когда сумасшедшие в своих фантазиях совершают преступления против других и самих себя? Эта дружба слишком плохо пахнет, чтобы её можно было пробовать ещё раз!

Амалия почувствовала в себе неожиданную решимость, граничащую со злостью. Сжавши кулаки и стиснув зубы, она прошла сквозь Эмиля, закрыв при этом на секунду глаза. Быстро одевшись, девушка тихонько вышла из квартиры. Слава Богу, матери не было дома. Разумеется, не было! Бессознательное знало наверняка, когда никого рядом не будет. Однако Амалия боялась встретить в эту минуту Аду Робертовну. Мысль о возможности новой госпитализации была для девушки хуже её безумия.

Амалия вышла из подъезда и быстрым шагом поспешила к ближайшей круглосуточной аптеке. И тут только она вспомнила, что у неё не было рецепта на лекарства! Она остановилась, отрезвлённая чувством нахлынувшей безнадёжности. Лёгкая ухмылка досады пробежала по лицу. Как она может обмануть саму себя?! Если Эмиль говорит правду, а Амалия чувствовала, что так оно и есть, тогда любое сопротивление — это лишь небольшая отсрочка сценария, написанного её собственным бессознательным.

Не желая возвращаться домой, девушка направилась к парку. Долго бродила она по освещённым фонарями пустым аллеям и ловила каждый миг, свободный, по крайней мере, как ей казалось, от иллюзий. Что её ждёт? Глубокий страх смерти, древний как само человечество, начал выпускать свои зловещие щупальца в чувства и мысли девушки. Что если она видит всё это в последний раз? Что если уже сегодня ночью с ней что-нибудь случится?

Амалия стала размышлять над словами Эмиля. Как страшно они звучали! Для того, чтобы исцелиться от раскола души, ей необходимо было войти в самое глубокое и тёмное место своей психики. Но действительно ли есть выход оттуда? Ей захотелось поговорить с Эмилем. Разумеется, желание вызвало иллюзию к жизни. Глядевшая на землю Амалия увидела, как рядом с ней остановилась пара знакомых ног. К своему интересу девушка вдруг отметила про себя, что Эмиль всегда появляется в одной и той же одежде, но раньше она, однако, этого не замечала.

— Спроси меня! — Эмиль прервал тишину первым.

— Я хочу услышать ответ на тот вопрос, который я задала тебе дома! Почему я должна верить, что не спрыгну с крыши, как мой отец, например, если целиком уйду в иллюзорный мир?

— Твой отец хотел уйти из жизни. Безумие помогло ему сделать этот выбор по-своему красивым! Но ты другая, ты хочешь жить. Ты живёшь неутолимой жаждой познания, но мучаешься от одиночества и непонимания. Потому бессознательное порождает галлюцинации, чтобы дать то знание, которого тебе действительно не достаёт!

— Я не могу понять то, что ты сказал об отце! У него ведь были мы, я и мама! Неужели он нас совсем не любил? — Амалия почувствовала, как слова Эмиля задели что-то очень болезненное в её сердце.

— Отец вас любил, но нелюбовь к жизни оказалась сильнее. В конце концов, он нашёл способ, как обмануть самого себя и уйти от страданий.

Амалия подошла к ближайшей скамейке и тяжело опустилась на неё. Некоторое время она напряжённо сжимала голову руками, словно стараясь вернуть себе потерянную силу разума.

— Неужели есть в бессознательном такое знание, которое я не смогла бы прочитать в книгах или услышать от кого-либо? — девушка подняла глаза на стоявшего напротив Эмиля.

— Во-первых, не обо всём написано, не обо всём возможно написать! Во-вторых, к некоторым знаниям нужен ключ — специфический опыт…

— Наверное, я слишком гордая, чтобы бегать за запретным плодом, Эмиль! — Амалия качала головой, вспоминая о знаменитом библейском эпизоде в Эдеме.

— Или слишком трусливая! — Эмиль многозначительно поднял брови, и в этом мимическом жесте Амалия прочитала намёк на концовку истории с Евой, о которой она только что подумала.

«Он читает мои мысли! Нет, он знает их наперёд! А может быть, он просто понял мой намёк в словах „запретный плод“?» — клубок мыслей выкатился в сознание, но Амалия не захотела его дальше разматывать.

— Амалия, — Эмиль встал на колени перед девушкой и взял её за руки, — вспомни всё, что между нами было! Пожалуйста, скажи, что это для тебя значит?

Девушка с грустью посмотрела в глаза молодого человека.

— Зачем ты спрашиваешь, ведь ты прекрасно знаешь, что это было лучшее время в моей жизни! Я была так счастлива с тобой! Но всё это оказалось ненастоящим! Оказывается, этого никогда не было! — Амалия почти отвернулась, вытирая катившиеся по щекам слёзы.

— Как неразумно ты говоришь! Как это не было? Разве твои эмоции и чувства были ненастоящими? Почему врачебный диагноз сделался для тебя критерием истины? — Эмиль нежно прижал руки девушки к своему сердцу. — Посмотри на людей вокруг! Сумасшедшие они все до единого! Каждый сам придумывает мир, в котором он живёт. Их эмоции и чувства не более реальны, нежели твои!

Эмиль взял Амалию за плечи и, развернув её лицом к себе, с горящими глазами, почти умоляюще продолжил:

— Я подарю тебе больше, Амалия! Я подарю тебе такие чувства, которые только и сделают твою жизнь реальной! Жизнь без эмоций, без чувств — это преступление против жизни, это хуже любых галлюцинаций!

— Я не согласна, галлюцинации не могут быть лучше жизни! — из груди девушки вырвался крик изнемогающей от борьбы души.

Амалия почувствовала, что её возмущают слова Эмиля, но она тщетно старалась подыскать в свою поддержку какие-либо аргументы. Слишком хорошо знакомы ей были тягость одиночества и бедность чувств.

Видя её замешательство, Эмиль добавил:

— Все ответы — в тебе, Амалия! Я обещаю, что ты найдёшь их, только доверься мне!

Девушка напряжённо молчала, вновь переживая чувства, напоминающие о заброшенном доме, в который она боялась войти с Эмилем, не зная, что её ждёт.

— Что же прикажешь мне делать? — в голосе Амалии послышались отчаяние и решимость.

— Иди домой, а в полночь, лёжа на кровати, посмотри на свои ладони. И вскоре я приду за тобой.

Сознание девушки на какое-то мгновение было унесено волной нахлынувших мыслей. И подобно тому, как на морском берегу бесследно оказываются смытыми рисунки на песке, так же Амалия не обнаружила рядом с собой Эмиля, когда мысли отступили обратно в море бессознательного.

Теперь ей стало ясно, почему раньше она не замечала, как он появлялся или уходил. Она поняла, что Эмиль проводил её впервые до дома только для того, чтобы их вовремя могла увидеть соседка-психиатр, знавшая трагическую историю семьи Амалии. Девушку поражало то, насколько продуманным оказывался каждый раз сценарий, по которому она жила. Даже последняя утренняя встреча с Эмилем и матерью у подъезда в тот самый роковой день не казалась ей больше наивной случайностью. По-видимому, иллюзии требовали своего разоблачения.

Девушка вернулась домой, с волнением ожидая назначенного свидания. Пытаясь успокоиться, она навела в комнате порядок и несколько раз поменяла решение о том, в чём ей лучше быть одетой в эту ночь. Амалия с интересом обнаружила, что даже у такого обычного чувства, как волнение, может быть столько оттенков: это и примесь страха, и вкрапление безудержного любопытства. Она внимательно вглядывалась в просвечивающее через слои иных чувств полотно надежды, ведь именно оно являлось тем основанием, на котором невидимая рука её бессознательного писала свою невероятную живопись. Амалия наблюдала за этим процессом в состоянии восторженного страха. Ответы, опережающие осознание вызревших в душе вопросов, не могли не пленить избалованный разум юного философа.

«Чего же я жду? На что надеюсь? Чего можно ожидать от всего этого безумного предприятия? Почему я верю Эмилю, не есть ли это один большой самообман?». Ум девушки начал лихорадочно метаться в поисках того, что могло бы стать достаточным основанием для отмены запланированного ночного путешествия. Однако полночь уже стояла в дверях. Девушка выключила свет. Лёжа на кровати, она прерывисто поглядывала на свои руки, слабо освещаемые от окна уличными фонарями.

«Сколько раз мы видим в своей жизни темноту, однако она всегда для нас чужая, незнакомая, мистическая и страшная!» — пронеслось в голове Амалии.

Девушка сделала глубокий вдох-выдох и почти машинально достала плеер из-под подушки.

«Всего одну! Если уж сходить с ума, то делать это красиво, под музыку…». Амалия одела наушники и начала растворяться в любимой композиции, которая немедленно совершила своё музыкальное волшебство: страх отступил, и девушка решительно посмотрела на ладони. Ничего не происходило, но Амалия не отводила глаз от своих рук. Через какое-то время она убрала наушники, решив, что всё дело в музыке. Продолжать в тишине тёмной ночи было уже не так весело. Спустя ещё минут пять с Амалии вовсе спал геройский задор, который был нереальным, а потому таким дешёвым и скоротечным. Ибо, как любое подлинное чувство, мужество должно медленно возрастать в сердце, обретая силу в ежечасной борьбе человеческого непостоянства.

Амалия ощущала, как эта двойственность души вновь разожгла в ней войну: противоречивость чувств и бесконечные колебания разума — не есть ли это безумие человека?

Девушка изнемогла под тяжестью развернувшейся в её душе борьбы. Глаза её сомкнулись. И тот короткий момент самозабвения, в который проваливается каждый засыпающий человек, разумеется, остался незамеченным сознанием Амалии. Эмиль пришёл за ней, как и обещал.

ГЛАВА 8

НАЧАЛО ПУТЕШЕСТВИЯ

Амалия увидела себя в сумеречном пространстве. Эмиль встретил её молчаливой улыбкой и, взяв за руку, повёл за собой. В этот момент девушка уже не ощущала того избытка чувств, который мучил её мгновение назад. Бодрствовала, по-видимому, лишь определенная часть сознания, которое добровольно сдало себя в руки более могущественной силе, ведущей теперь Амалию в лице возлюбленного друга неведомо куда через лабиринты мелькающих стен. Тёмные коридоры переходили один в другой. Внезапно Эмиль остановился и, обернувшись, шёпотом произнёс:

— Помни, всё здесь — ты! Нельзя выходить отсюда раньше времени, иначе ты навсегда останешься безумной! Только до конца, слышишь? И ты исцелишься! Пообещай мне, что дойдёшь до конца! — Эмиль сжал руку Амалии.

— Обещаю! — Амалия напряжённо выдохнула.

Эмиль поцеловал её руки и исчез. Девушка услышала впереди себя какой-то звон, доносившийся из узкого тёмного прохода. Она проскользнула вперёд. Перед ней открылось некое подобие просторной пещеры. В нос ударил запах сырой земли. Было довольно светло, повсюду горели свечи и факелы. В центре пещеры, как раз напротив того самого прохода, в котором оказалась Амалия, было украшенное цветами возвышение, похожее на жертвенник. Звон усиливался, и постепенно из темноты со всех сторон к центру стали выходить люди в чёрных и белых облачениях. Происходящее напомнило Амалии какое-то священнодействие. Люди вскрикнули что-то непонятное, девушка невольно вздрогнула. К жертвеннику подошли две высокие женские фигуры, одна из которых была в белом торжественном одеянии. Вид её был благородным и величественным, обнажающим суть подлинной жрицы.

Рядом с Белой жрицей с кинжалом в правой руке и в чёрной мантии стояла бледная девушка. Левая рука её держала маленькую девочку, у которой красной лентой были завязаны глаза. Чёрная жрица стала укладывать ребёнка на жертвенник. Сердце Амалии содрогнулось от ужаса. Она не могла слышать, что говорит на ухо малышке девушка в чёрном, однако она видела, что эта дьяволица обманывает несчастное дитя. Не успела Амалия опомниться, как кинжал был вознесён над жертвенным столом. Чёрная ведьма зажмурилась, и уже должна была нанести роковой удар, как Белая жрица молниеносно выбросила вперёд свою сильную руку. Оружие прошло между двумя её пальцами, рукоятка была остановлена ладонью спасительницы. В следующий миг Белая жрица как будто с отвращением отбросила обезумевшую девушку в чёрном на землю.

— Из-за таких, как ты, человечество несёт свои беды через всю историю! — закричала Белая жрица.

— Я ничего не понимаю! Я была Вашей лучшей ученицей, я делала всё, что Вы велели! Что же теперь? Разве не Вы приказали мне принести эту жертву? — девушка в чёрном задыхалась от возмущения и чувства несправедливости.

— Твоё послушание было не от мудрости, а от безумия твоего! Не сердце вело тебя за моим словом, но тщеславие, оттого и не почувствовала ты, что тебя испытывают! Упивалась ты достоинством своим перед моими глазами, но не думала ни обо мне, ни о ребёнке. Ты должна была содрогнуться от одной мысли о том, что ты чуть было не совершила!

— Я содрогнулась!

— Ты испугалась, это не одно и то же! Страх и неуверенность легко переложить на плечи другого человека, но отвращение к чему-либо переложить невозможно! Единственная жертва, которую жаждал этот жертвенник сегодня, — это твоя гордость! Её должна была сложить ты под кинжал, отказав в моём приказе! Ты не усвоила ни капли из всего, чему училась! Таким людям, как ты, опасно ходить по земле!

— Почему? Что вы говорите такое?! Разве я не положила свою жизнь на служение?

— На служение чему?

— Как чему?! — девушка в чёрном в изумлении сделала паузу. — Истине!

Белая жрица со скорбью смотрела вслед своим спутникам, уводящим из пещеры спасённого ребёнка. Девушка в чёрном пожирала глазами Белую жрицу. Амалия, в свою очередь, не сводила глаз с происходящего. Ей казалось, что она знает чувства и мысли отвергнутой ученицы. Должно быть, чёрная жрица испытывает в эту минуту что-то вроде извращённого чувства превосходства над Белой жрицей. Она также чувствует несправедливость, обнаруживая попранными свои лучшие идеи, в жертву которым было принесено слишком много!

«Господи, она сейчас думает, что является гением духа, которого не поняли и отвергли! Слова Белой жрицы не могут достучаться до сердца несчастной, наверное, поэтому Белая жрица больше ничего не говорит» — Амалия заметила, как в её собственной голове стали мелькать догадки, в то время как Белая жрица продолжила свою речь, обращённую скорее в пространство перед собой, нежели к закрытой от знания девушке в чёрном.

— Слово «истина» превратилось отныне в пробку, которой стремятся заткнуть рот всякому, чья речь противоречит собственным убеждениям. Что до тебя, то ты искала не истину, а то, что являлось в твоих глазах достаточно великим, чтобы через служение оному прибавить величия самой себе. Великое служение требовало от тебя великого самоотвержения. И ты действительно отвергла себя, ты предала голос своего сердца! Миллионы людей в истории так же, как и ты, служили великим идеям, провозглашённым истиной, через убийство, ненависть и жестокость. Истина всегда ассоциировалась в умах людей с распятием человека… — Белая жрица замолчала.

Девушка в чёрном поднялась с земли и в последний раз посмотрела на Белую жрицу. Амалия заметила в этом взгляде короткую вспышку осознания своего позора, но уже через мгновение эти же глаза застыли, словно лёд, метнув перед собой осколки злобы. Несчастная накинула на голову свой чёрный капюшон и убежала прочь из проклинаемой ею пещеры.

Белая жрица повернулась в сторону Амалии и громко и властно произнесла:

— Не стой же у порога, и не скрывайся, как вор, войди и возьми то, за чем пришла!

Амалия почувствовала, как от этих слов некий холод обжог её сердце. Этот холод известен каждому, кто сталкивался в своей жизни с неожиданным вызовом. Ещё несколько мгновений девушка колебалась, но, набравшись храбрости, вышла из своего укрытия на свет озарявших пещеру факелов. Белая жрица сделала жест, и Амалия подошла к ней ближе. Помазав лоб девушки благовониями и благословив её, Белая жрица предложила Амалии расположиться рядом с ней на высоком троноподобном кресле.

— Философия — это прекрасный инструмент, который должен быть отброшен так скоро, как только он совершит свою работу. К сожалению, многие мыслители более похожи на мальчишек, которые философией, словно палкой, баламутят воду, играя с песком.

— Как же узнать, когда следует отбросить этот инструмент? — Амалия с любопытством смотрела на свою величественную собеседницу.

— Единственное, что может сделать философия, это привести тебя к дверям, в которые можно войти только с пустыми руками, разувшись и сбросив с себя грязную одежду.

— Что же скрывается за этими дверями? — спросила девушка, догадываясь, однако, что речь идёт о священном, то есть неописуемом.

Белая жрица улыбнулась.

— Именно потому, что существует так много учений о том, что находится за ними, никто так и не спешит войти в эти двери. Зачем, если уже всё заранее как будто известно? Но какой бы изящной ни была идея, созданная на пороге, она не может передать силы того, что находится за дверью. Потому что там, за порогом, начинается жизнь вне ума.

— Потому что там начинается без-умие! — Амалия болезненно засмеялась.

— Напрасно ты смеёшься. Те, кого люди называют безумными, на самом деле являются несчастными людьми, заблудившимися в лабиринтах собственного ума. Подлинное же без-умие освобождает человека от страданий, ожиданий и сожалений. Человек только тогда и понимает, что значит жить в каждый момент времени, когда освобождается от власти ума над самим собой.

— Ох, сейчас так модны все эти речи о силе настоящего момента!

— Многие слова теряют свой вес с каждой новой проповедью. Любая глубокая истина, оставленная на солнце, однажды высохнет. Потому нельзя подлинное знание выносить днём на базарную площадь, где каждый будет о нём кричать. И чем больше будут набиваться знанием карманы торгашей, тем больше оно будет терять в цене. Рано или поздно эту «мелкую монету» либо выбросят на попрание, либо приделают в качестве мозаики к своей сувенирной продукции. Подлинное знание должно передаваться опытным наставником в тишине ночи в обмен на кровь, слёзы и пот ученика. Только тогда знание сможет преобразить человека. Оно должно стать частью человека, а не ещё одной обменной монетой в кошельке. Оттого, что люди устроили свалку знаний на базарной площади под палящими лучами полуденного солнца, знания портятся, они начинают смердеть. Берегись, когда знание достается тебе даром! Это таит в себе огромную опасность!

— Почему? — Амалия была ошеломлена мыслью о том, что знание само по себе может нести угрозу, хотя при этом у неё было ощущение, что ранее она уже где-то сталкивалась с подобной идеей.

— Если ты в скором времени не оплатишь знание своею кровью, слезами и потом, то оно пропадёт. Ты будешь слышать о нём снова и снова, и оно обесценится, потеряв силу. Если ты дашь человеку знание даром, то причинишь ему великий вред. Потому, когда ты услышишь слово истины, беги, укройся в ночной тишине и не выходи, пока это слово не войдёт в твою плоть и жизнь!

Последние слова Белой жрицы нарисовали в уме девушки образ христианской Евхаристии.

— Чем же мне заплатить Вам за то знание, которое мне сейчас подаётся? Могу ли я как-то послужить Истине?

— Служение должно исчезнуть, а слово «истина» должно быть свергнуто. То, что останется после этого, и будет истиной, которой можно только жить, но служить которой бессмысленно. С блаженством можно слиться, но служить ему абсурдно. Человек, который действительно ищет себя, однажды поймет, что искал того, чтобы себя потерять. Когда ты блаженствуешь, ты растворяешься, тебе нет дела до твоего «Я».

— Вы говорите страшное! — Амалия вздрогнула от леденящей идеи собственного исчезновения.

— Ты видела, что произошло с моей ученицей, Майлой. Её сердце грызут обида и злоба. Вот чем может обернуться слепое почитание. Сейчас Майла громит все символы своей былой веры, полагая, что они оказались недостаточно возвышенными для неё. Многие стремятся ощутить собственное величие через приобщение к великим идеям, требующим от человека особых подвигов и испытаний. Майла сейчас же возведёт новый жертвенник, на который трепетно будет возносить свои страдания.

Последние слова Белой жрицы напомнили Амалии отрывок из недавно прочитанной ею книги Ф. Ницше, в котором философ писал о трёх превращениях души. По-видимому, в эту минуту Белая жрица описывала того самого верблюда, который желал, чтобы его получше навьючили, ведь тяжесть грузов демонстрировала его силу и выносливость.

— Радость обладает слишком тихим голосом, чтобы кричать — продолжала Белая жрица. — Улыбка блаженства не может доказать обществу доблесть человека и принести ему славу. Но разве нужна награда тому, кто уже удовлетворён своей радостью?

Амалия продолжала возвращаться мыслями к ницшеанским образам. Девушка помнила, что вторым превращением души у философа был лев, который обретал свободу и становился господином в пустыне уединения. Не ей ли теперь предстояло стать этим львом, чтобы сразиться со своим внутренним драконом?

— Жертвоприношение было проверкой? — спросила Амалия, вернувшись мыслями к жертвенному столу, который стоял рядом с ней.

— Жертвоприношение не было для Майлы проверкой её верности Истине, но это стало проверкой того, насколько Истина стала Майлой, а Майла Истиной. Она считала себя лучшей ученицей, это и стало её слабым местом, на котором обильно взросла плесень тщеславия. До тех пор, пока Истина, или Бог, остаётся чем-то внешним и далёким, вера в любой момент может обернуться преступлением. Ибо всякий героизм требует врагов и борьбы! Подобные Майле видят доблесть своего служения в том только, чтобы поглубже воткнуть священный кинжал «истины» в сердце всякой иной мысли. Но они оказываются при этом в большем заблуждении, ибо рука, поднявшая оружие своей мнимой правды, — это всегда рука преступника. В то время как искренне заблуждающийся, но не нападающий на брата своего с личной правдой, — невинный ребёнок, которому надлежит возмужать в понимании, если не лишится он искренности.

Амалия ощущала двойственность чувств. С одной стороны, ей был отвратителен образ Майлы, но в то же время в этой чёрной девушке было нечто похожее на неё саму, что не могло не вызывать к ней сочувствия.

— Прежде чем ты обретёшь силу, чтобы подняться на уровень сверхсознания, — продолжала Белая жрица, — тебе необходимо оттолкнуться от дна своего бессознательного. А потому сейчас ты войдёшь в один из снов, где сознание твоё ещё будет спать. Я не могу дать тебе с собой ни единой подсказки, потому что там ты не сможешь вспомнить ни о чём. На этом уровне тебе не поможет ни одно знание. Единственное, что может тебе помочь, это то, что уже стало тобой. Идея мужества не поможет там, где нужно БЫТЬ мужественным, желание делать добро не поможет там, где нужно БЫТЬ добрым.

— Пожалуй, это хуже любого экзамена! — Амалия почувствовала сильное волнение.

— Иди за мной! — Белая жрица жестом пригласила девушку следовать за собой.

Амалия вошла за своей проводницей в один из узких коридоров, выходящих из пещеры. По дороге она размышляла на тему, которая всегда казалась ей интересной и неоднозначной: «Если только перерождение душ существует, то, наверняка, оно чем-то напоминает происходящее со мной в эту минуту. Так же точно, должно быть, душа не может заготовить себе знания про запас. И всё, что может ей помочь в будущей жизни, состоит в том только, какой душа успела стать, но не что она узнала в прошлой жизни».

Девушка испытывала сильную тревогу. Что если, лишившись всех своих знаний о добром и правильном, там, за порогом памяти, она совершит нечто ужасное? Лучше было бы ей погибнуть в том сне, нежели выйти из него преступницей. Не будучи уверенной в собственных духовных силах, Амалия предпочла бы выбрать для себя роль инвалида, который наверняка не сможет никого пнуть, или ударить, никого убить или ограбить.

Белая жрица завела Амалию в некое подобие лифта. Дальше девушка должна была ехать одна. Не произнеся ни слова, Белая жрица посмотрела на свою ученицу тем взглядом, который можно было бы выразить словами «я верю в тебя», и нажала на кнопку. Лифт закрылся и дёрнулся вниз. В следующее мгновение сознание девушки отключилось.

ГЛАВА 9

СОН

Амалия оказалась за праздничным столом. Рядом были какие-то люди. В реальной жизни девушка никогда с ними не встречалась. Но, поскольку сознание её в большей степени было выключено, она не понимала, что находится во сне. В доме было уютно и по-праздничному шумно.

— Тея, не разольёшь ли ты ещё вина нашим гостям? — весело кричал хозяин дома.

На просьбу откликнулась улыбчивая женщина средних лет. Напевая себе под нос какую-то песенку, она стала обходить большой круглый стол, разливая присутствующим бутылочку красного вина. Когда очередь дошла до Амалии, девушка почувствовала, что очень хочет пить. Она прикоснулась губами к только что наполненному бокалу, но с удивлением обнаружила, что он опустел. Девушка в замешательстве огляделась, но никто как будто бы ничего не заметил. Окружающие люди с аппетитом налегали на ароматный пирог, стоящий в центре стола.

Испытывая усиливающийся голод, Амалия пробовала взять порцию сдобного угощенья, но с каждой новой попыткой убеждалась в тщетности своих усилий. Тарелка всякий раз оказывалась пустой. Отказавшись от столовых приборов, девушка решила откусить кусочек лакомства прямо с рук, но и здесь её постигла неудача. Она почувствовала, как острые чувства обиды и несправедливости, словно горчица, ударили ей в нос. Амалия с возмущением посмотрела на хозяйку дома и только теперь встретилась с ней взглядом. Тея с улыбкой протянула поднос с печеньем.

— Прошу тебя, угощайся!

Девушка сделала последнюю безуспешную попытку утолить свой голод. Окончательно убедившись, что окружающие люди просто издеваются над ней, Амалия с грохотом отодвинула свой стул и, бросив лежащую на коленях салфетку на пол, встала из-за стола. Среди присутствующих наступила тишина.

— Что случилось? — самым искренним голосом обратился к девушке хозяин дома.

— Вы ещё спрашиваете? Да вы меня за дурочку держите! Все вокруг набивают свои животы уже по седьмому разу, я же и кусочка не могу откусить! Не нужно мне вашего вина, если вам так жалко, но могли бы подать хоть полстакана воды изнывающему от жажды человеку! Грош цена такому гостеприимству! — вспылила Амалия, нисколько не стесняясь обращённых на неё взглядов гостей.

— Напрасно ты жалуешься на хозяев этого дома, юная леди! Здесь каждый ест лишь после того, как становится доволен и сыт.

— Что за ерунду вы говорите? Как можно стать сытым прежде, чем поешь, и утолить жажду раньше, чем напьёшься?! — с возмущением воскликнула девушка и быстрым шагом направилась к выходу.

Никто не препятствовал ей покинуть негостеприимный дом. Все двери были открыты. Амалия оказалась на тёмной улице. Только фонари освещали ей путь. Девушка не обращала внимания на погоду и время года. Её внимательность в восприятии окружающего мира во сне была ещё более сужена, чем в реальной жизни.

Внезапно за спиной она услышала чьи-то шаги, которые внушили ей тревогу. Разумеется, девушка даже не знала, куда идёт. Но сейчас это было совсем неважно. Ей было довольно осознания того, что ночной сторож, подкарауливший её на улице в этот час, несёт ей угрозу. Она ускорила шаг, но перед ней тут же возникли две мужские фигуры в чёрных костюмах. Амалия обернулась, путь к отступлению был перекрыт её преследователем.

— Что же юная леди делает одна на улице в столь поздний час? — с усмешкой произнёс один из бандитов.

— Ищет приключений — наигранным голосом, как будто за Амалию, ответил второй человек.

— Поверь, мы куда более гостеприимны, чем прежние хозяева! — присоединился к разговору третий.

Амалию, конечно, не удивило, откуда разбойникам стало известно о том, как с ней только что обошлись в доме Теи. Девушка почувствовала страх. В следующую минуту один из тройки подошёл к ней и, сорвав с её шеи золотую цепочку, прошептал:

— Назови меня своим господином, и эти двое тебя не тронут! Но прежде встань-ка на колени…

Слова негодяя привели Амалию в ярость. Позабыв свой страх, девушка плюнула разбойнику в лицо, за что тут же получила удар, от которого упала на землю. Амалия не почувствовала боли, которая в эту минуту не имела для неё никакого значения. Она готова была драться ради чести и собственного достоинства, но что-то подсказывало ей, что бой оказался бы неравным. Девушка решила спастись бегством, несмотря на то, что всё её существо горело жаждой возмездия. Амалия нащупала под рукой крупный камень и со всей силы ударила им по голове схватившего её в этом момент за волосы бандита. Мужчина повалился на своих подельников, в то время как девушка, воспользовавшись выпавшим шансом, бросилась бежать.

Только теперь она обратила внимание, что за одежда всё это время была на ней. «Господи! Да кто же носит в наше время такие платья!» — подумала Амалия, сокрушаясь неудобству бега в длинном старомодном одеянии.

Она забежала в первую попавшуюся улочку, где её как будто ждал какой-то старик.

— Скорей, сюда! — махнул Амалии незнакомец.

Не имея иных вариантов, девушка без раздумий последовала за стариком. Он проводил её в свою лачугу и запер дверь.

— Теперь ты в безопасности!

Амалия огляделась. Старик жил довольно бедно, но обстановка комнаты указывала на его близость науке. Однако особенно аккуратным хозяина дома назвать можно было с трудом. Чертежи, книги и карты беспорядочно лежали повсюду.

Незнакомец подошел к девушке с небольшой лампой в руках, хотя в комнате было и без того довольно светло. Амалия заглянула в лицо своего спасителя и со смешанными чувствами изумления и детской радости воскликнула:

— Отец!

Амалия бросилась старику на шею. Отец с дочерью никак не могли выпустить друг друга из объятий, словно они не виделись целую жизнь. Девушка рыдала, позабыв обо всём, что было до этого момента. Всхлипывая, она обратилась к отцу:

— Что ты тут делаешь, ты ведь умер?!

— Я очень виноват перед тобой, дочка! Но сейчас я здесь, чтобы сказать тебе то, что ты должна была услышать от меня в своём детстве. Я горжусь тобой, Амалия! Слышишь, ты у меня красавица! Я люблю тебя, девочка моя! — глаза старика улыбались, но были полны слёз.

Отец повторял свои слова вновь и вновь, девушка же, закрыв лицо руками, безутешно плакала. Но каким бы бездонным ни казалось человеку его страдание, рано или поздно оно оказывается исчерпанным слезами. Так и Амалия вскоре почувствовала в своей душе такую свежесть, какая бывает в природе после грозы. Девушка смотрела теперь на отца глазами сытого ребёнка, который стал способен принять вслед за поданным куском хлеба и положенный наказ.

— Возьми эту скрипку, доченька, и играй на ней во всякое время, но особенно усердно играй тогда, когда появятся перед тобой разбойники. Смотри на смычок, слушай только свою музыку и обращай её к звёздам. И беда пройдёт стороной!

Несмотря на то, что во сне сознание Амалии было в большей степени выключено, тем не менее, образ скрипки настолько удивил девушку, что она не могла не спросить об этом отца.

— Но почему скрипка, пап? Я совсем не умею играть на ней!

— Умеешь! Ты просто забыла…

Амалия посмотрела на музыкальный инструмент, не понимая, как же ей начать на нём играть. Вдруг девушка услышала, как разбилось окно. Вслед за этим бандиты выломали дверь и ворвались в дом. Амалия с отчаянием наблюдала за тем, как двое разбойников схватили отца и силком вывели его на улицу. Она закричала, но услышала в ответ удаляющийся голос:

— Играй, Амалия, играй!

Третий бандит с ухмылкой сделал шаг в сторону Амалии. Девушка машинально вскинула скрипку на своё левое плечо, и, сжав скулы, словно перед решающим поединком, притронулась дрожащим смычком к струнам. Необычное чувство посетило сердце Амалии, она словно поздоровалась со своими старыми друзьями. Но разве можно разговаривать с музыкальным инструментом? Наверняка, подобная мысль родилась бы в сознании Амалии, будь всё происходящее теперь не во сне, а наяву. Но сознание по-прежнему спало, а потому девушка с удовольствием откликнулась на приглашение скрипки сыграть музыку её жизни.

Амалия старалась не отводить глаз от смычка. Постепенно всё кругом растворялось, однако девушка этого не замечала. Она настолько погрузилась в волшебство музыки, что вспомнила себя только после того, как прозвучала последняя нота. Амалия опустила смычок и обнаружила себя на большой освещённой яркой луной белоснежной площади. Над головой горела звёздная вечность. Девушка в благоговении закрыла глаза.

ГЛАВА 10

ЗНАКОМСТВО С СОБОЙ

В следующее мгновение Амалия вновь оказалась в лифте в состоянии человека, только что отпустившего прекрасный сон. Девушка молча последовала за своей величественной проводницей в уже знакомую пещеру, пытаясь на ходу осмыслить всё только что произошедшее с ней. Первой заговорила Белая жрица:

— Я читаю в твоём уме множество новых вопросов. Ты можешь задать мне их сейчас.

Девушка задумалась. Она всегда очень любила интерпретировать художественные образы, притчи и сказки, а потому колебалась в эту минуту между желанием самостоятельного поиска и получением готовых ответов. Однако Амалия понимала, что срок её пребывания здесь ограничен, а значит, ей следовало бы выяснить, по крайней мере, главное. Увидев растерянность своей ученицы, Белая жрица начала говорить, не дожидаясь вопросов:

— Мы пройдёмся по каждому сну, не беспокойся!

Амалия благодарно посмотрела на свою мудрую собеседницу, усаживаясь вслед за ней в троноподобное кресло.

— Итак, вначале ты увидела себя за праздничным столом в доме, как тебе показалось, весьма негостеприимных хозяев…

Девушка вспомнила своё поведение за столом в ту минуту и, несмотря на ожившее в её сердце чувство несправедливости, смутилась.

— Пожалуй, в этой сцене была отражена вся суть моего бунтующего характера… — вздохнула Амалия.

— Без прикрытия иллюзорных слоёв ума, во сне, ты увидела то, что в жизни человеку разглядеть в себе непросто. Кроме того, в реальности невозможно найти столь искусно подобранных сцен и обстоятельств. В тебе бунтовали гордость и уязвлённое чувство по-своему понимаемой справедливости.

— Да, но почему они надо мной издевались? — девушка продолжала негодовать.

— Никто не издевался над тобой, Амалия. Ты оставалась голодной и жаждущей только лишь потому, что в тебе по-прежнему сильно недовольство тем, что имеешь. Тарелка будет оставаться пустой до тех пор, пока человек замечает только её пустоту. Наполнив внимание своё жаждой, невозможно влить в рот ни капли воды.

— Подождите, кажется, это что-то мне напоминает… — Амалия сделала паузу, а затем, словно обрадовавшись вовремя найденной в голове строчке, процитировала библейское — «кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет»! — Послушайте, я не знаю, насколько точно мой сон отражает первоначальный смысл этих знаменитых слов, но, по-моему, он является прекрасной иллюстрацией для них! — девушка улыбалась и качала головой так, как это обычно делает человек в состоянии восхищения, когда становится скромным свидетелем величия происходящих с ним событий.

— Запомни слова хозяина дома, Амалия: «каждый ест лишь после того, как становится доволен и сыт». Для человеческого ума эти слова абсурдны… — Белая жрица сделала паузу и, многозначительно посмотрев на Амалию, добавила, — несмотря на то, что во сне возможно всё, для кого-то эти слова остаются абсурдными даже тогда, когда он спит!

Амалия подхватила добродушный смех Белой жрицы.

— Но речь здесь идёт о более глубоких вещах. Если есть в человеке хотя бы маленькая искорка осознанности, она может дать со временем большой огонь. Но если человек не приложил ни капли усилий, чтобы высечь эту искру в своём сознании, рано или поздно всё его мнимое знание превратится в ничто! Ведь без осознанности человеку только кажется, что он что-то знает. Он действительно ничего не имеет, потому у него отнимется и то, что, как он думает, у него есть.

Амалия напряжённо следила за своей собеседницей. Девушка старалась запомнить каждое её слово, понимая, что вскоре покинет это место без единого конспекта, на который можно было бы положиться.

— Во втором своём сне ты потеряла это! — Белая жрица вынула из кармана золотую цепочку.

Амалия чуть было не спросила, откуда её собеседница могла взять эту вещь, ведь всё происходило во сне. Но в тот же миг девушка вспомнила, что и сейчас она всё ещё продолжает своё путешествие по миру бессознательного, пусть уже и на ином его уровне.

— В жизни за сохранение большей ценности всегда платят меньшей, несмотря на то, что цена может показаться огромной. Главная сложность заключается здесь в том, что человек взвешивает размеры платы на весах одной своей земной жизни. Но эти земные весы всегда показывают неточно.

Последние слова вернули Амалию воспоминаниями к Эмилю, описавшему в своём рассказе Чёрного Князя с весами. Девушка задумалась, увидит ли она ещё молодого человека, но спросить об этом Белую жрицу, которая возвращала в этот момент золотую цепочку на её шею, Амалия не решалась.

— Третий сон помог тебе наполниться тем, чего ты всегда была лишена.

— Папа… — слёзы подступили к глазам девушки.

— Слова, которые он произнёс, должен услышать в жизни каждый ребёнок от своего отца, потому что это послание каждому входящему в мир от всего мироздания, от самого Творца: «Я горжусь тобой! Ты прекрасен!». С верой в эти слова человеку нет нужды сравнивать себя с другими людьми, добиваться признания и доказывать самому себе право на существование.

Амалия отёрла выкатившуюся слезу и только сейчас ощутила, как много дали ей эти простые отцовские слова. Как же, оказывается, ей не хватало их всю её жизнь! Выходит, это затерявшееся послание Вселенной, вовремя не переданное или вовсе забытое гонцами-родителями, человек всю жизнь продолжает искать.

— Но твой отец не только передал тебе послание Творца, исполнив свой родительский долг, он дал тебе и кое-что ещё…

— Да, скрипка! Почему скрипка? — Амалия загорелась особым любопытством в отношении музыкального инструмента.

— Отец подарил тебе скрипку как символ игры, игры самой Жизни. Играть умеют даже животные, маленькие дети — отличные игроки, но только серьёзные и важные взрослые не умеют по-настоящему играть.

Амалия вдруг вспомнила, как некоторое время назад она сидела на скамейке возле детской площадки и наблюдала за тем, как проводят своё время молодые мамочки с совсем ещё маленькими детьми. Девушка с тоской смотрела на них, думая, насколько же скучно, должно быть, взрослому человеку играть с ребёнком в эти бессмысленные игры.

— Ты ощутила всю силу и красоту творческого порыва, который увлекает человека в вечность. Но чтобы так жить, нужно не отрывать взгляда своего от смычка, это значит не смотреть, как то, что ты делаешь, нравится другим. Ты слушаешь только свою музыку, своё сердце, без оглядки на то, что делает кто-то другой. Человек не может ни скопировать, ни повторить чужую музыку. Нечто большее, чем ты сама, может случиться в тот момент, когда ты обратишь свою музыку к звёздам — Белая жрица благоговейно вознесла руки над собой, словно упомянутые ею звёзды находились прямо над её головой.

Амалия подумала, как превратно могли бы быть поняты многими людьми слова: «не смотреть, как то, что ты делаешь, нравится другим». Она вспомнила, какими спорными казались для студентов-философов даже слова Блаженного Августина: «Люби Бога и делай, что хочешь». Ведь не всякий ум, пусть и религиозного человека, доходит, однако, до понимания, что подлинная любовь к Богу делает невозможным тот риск, который здесь как будто заложен. Не произвол самолюбия, но свобода любви к миру сокрыта в этих словах. Амалия вернулась мыслями к Белой жрице.

— Картину можно нарисовать единожды, а затем всю жизнь ею любоваться. Её красота может застыть во времени. Но красота музыки может быть ухвачена лишь в процессе жизни. Мелодия, как и жизнь, течёт и меняется каждую секунду. Музыка вечности звучит всегда, но только человек, подобно сломанному радиоприёмнику, не может её уловить. Он создаёт слишком много помех, вторгаясь в гармонию жизни своей какофонией. — Белая жрица подошла вплотную к Амалии и заглянула в её глаза. — Давно ли ты просто сидела и слушала музыку со слезами на глазах? Давно ли сила её пробирала тебя до мурашек? Рыба, которую вынули из воды, даже она сознает, чего её лишили. Но только человек всё ещё не ведает, чего он сам себя лишает. Никто не изгонял человека из рая. Рай — не снаружи, он внутри, но человек по-прежнему стоит за его воротами как бездомный, не имея дома во всей Вселенной.

Амалия вспомнила библейскую строчку и, словно поддерживая слова Белой жрицы, прошептала:

— «…лисицы имеют норы и птицы небесные — гнёзда, а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову».

Белая жрица подняла глаза вверх. К ней в руки, словно падающая с неба снежинка, опустилась скрипка, на которой Амалия впервые в жизни играла в своём сне. Величественная женщина аккуратно положила музыкальный инструмент на жертвенник, словно это был ребёнок.

— Итак, как я уже сказала, скрипка — это символ игры. Вырастая, человек теряет игровое измерение, и тогда его жизнь становится непрерывной работой, рабством. Но жизнь — это бесконечный танец и игра, несмотря на то, что люди об этом забывают.

Воспоминания вновь перенесли Амалию в университет, усадив её за студенческую скамью. В голове девушки возник преподаватель религиозной философии, рисующий перед студентами образы индийских богов, играющего Вишну и танцующего Шиву. Только теперь, наполнившись смыслом, они ожили для понимания девушки. Но как же долго, однако, приходится даже богам ожидать своего одухотворения на кладбище мёртвых знаний в человеческом уме! Амалия покачала головой.

— Как же вернуть в свою жизнь измерение игры? — спросила девушка, вспоминая, как Эмиль учил её танцевать.

— Твой вопрос слишком серьёзен, он исходит от ума. Но ум не создан для игры — сделав паузу, Белая жрица с улыбкой обратилась к опечаленной девушке. — Не старайся вернуть игру, но играй в её возвращение! Не учись, но играй в учёбу, не работай, но играй в работу, не живи, но играй в жизнь, не будь Амалией, но играй в Амалию! Ты узнаешь, что такое игра, когда почувствуешь слияние игры, играющего и наблюдающего за игрой. Мои слова могут показаться тебе противоречивыми и опровергающими то, что я уже говорила и ещё скажу, но я могу играть лишь теми картами, которые предоставляет в моё распоряжение человеческий язык. У реальности слишком много оттенков, нюансов и неожиданных поворотов, а потому то, что сказано для одного случая, может звучать совершенно иначе в иной раз. Но чтобы чувствовать разницу смыслов, не искушаясь, нужно быть осознанным, нужно быть живым!

Белая жрица замолчала, в то время как Амалия подошла к жертвеннику, на котором ещё совсем недавно маленькая девочка, сама того не зная, испытывала чёрную жрицу. Здесь по-прежнему лежали красивые цветы. Она поднесла один из бутонов к своему носу, чтобы вдохнуть его аромат.

— Но что же тогда значит быть осознанным и живым? — продолжая смотреть на цветок, спросила девушка.

— Быть живым значит быть подобным цветку — Белая жрица подняла с жертвенника бутон розы. — Ты открыта перед существованием. Ты хрупкая и можешь погибнуть, но зато ты испускаешь аромат. Камень же твёрдый, его невозможно ранить, но он мёртв. Какая разница, могут ли тебя ранить или нет, если самого тебя нет? Быть живым — это риск, но вместе с тем, — благословение и красота!

Последние слова Белой жрицы напомнили Амалии слова Белого Князя из рассказа Эмиля: «Когда человек открывает сердце, он равно открывает его для скорби и радости».

— Если бы можно было описать осознанность несколькими словами, — продолжала Белая жрица, — я бы сказала, что это внимательность в состоянии глубокого расслабления, а ещё это бесконечное празднование жизни. Но и здесь меня предает человеческий язык, ведь люди видят нечто недостойное даже в празднике, отсюда и слово «праздный». Так и состояние расслабления, скорее всего, вызовет в твоей памяти ассоциацию с ленью. Однако человек, пришедший к состоянию осознанности, так глубоко расслаблен и кажется почти бездеятельным вовсе не потому, что он ленив, но потому, что он выбился из сил. Он не желал останавливаться, чтобы отдохнуть, он бежал в поисках подлинной жизни, как только мог. Он стучал во все двери, какие только мог найти. Он отдал этому поиску всего себя, не утаив ничего. И только когда силы покинули человека, он нашёл себя в том состоянии расслабления, за которым открывается последняя дверь.

Амалия в очередной раз удивилась тому, насколько по-иному зазвучали в ней очередные евангельские слова, она произнесла:

— «…ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретёт её».

— Человек перестал праздновать жизнь. Он потерял уважение к радости и извратил всякое удовольствие. Улыбка кажется ему поверхностной, в то время как печаль — глубокой. Человек видит в весёлости наивную попытку бегства от реальности с её болью и страданиями. Но сколько бы людей ни пряталось за своей псевдовесёлостью, помни, что только широко раскрытые глаза могут подлинно познать божественную радость, которая не боится танцевать на краю пропасти, мужественно глядя в бездну!

— Пожалуй, это настоящие рыцари духа! — произнесла Амалия тем восхищённым голосом, каким маленькие мальчики говорят про любимых героев, на которых желают быть похожими.

Белая жрица с улыбкой посмотрела на девушку, мысли которой уже обращались к ней с новым вопросом.

— Кто же эти бандиты, так жестоко со мной обращавшиеся во сне?

— Никто не может обращаться с человеком хуже, чем он сам с собой обращается. Даже если кто-то ударит тебя по щеке, в душу свою бьёшь всегда только ты сама. Тебя могут лишить жизни, но лишить себя блаженства можешь только ты. Потому в наибольшей мере человек нуждается в сострадании не тогда, когда внешние обстоятельства бьют его, но когда он сам мучает себя. Однако в последнем случае человек вместо сострадания чаще оказывается побит камнями осуждения.

Вынув из рукава камень, в котором Амалия узнала орудие своего спасения от банды хулиганов, Белая жрица вложила его в руку девушки со словами:

— Ты можешь ударить этим камнем, если на тебя нападают. Он чист, когда спасает твою честь, здоровье и жизнь. Но если ты поднимешь его, чтобы бросить в душу человека с осуждением, помни, что камень этот будет лежать и на твоём сердце тоже. Разбойники же, унижающие и бьющие тебя, ставящие на колени и желающие поработить, есть не кто иной, как ты сама, твои собственные страсти души.

Амалия опустила глаза на камень и прокрутила в памяти все сцены её преследования бандитами во сне. Она увидела в их лицах всё то, что так долго мучило её в жизни: уныние, гордыню, тщеславие… У девушки было такое чувство, как будто она была слепа и лишь теперь прозрела. Разумеется, как прилежная студентка, Амалия не могла не встретить в религиозной литературе идей, подобных тем, что она только что услышала. Но как же отличны друг от друга знание ума и опыт сердца! По-видимому, ни одно слово не может зажечь в человеке свет, пока душа его не дойдёт до собственных глубин и не познает мрак.

ГЛАВА 11

ПЕРВЫЕ ВОРОТА

— Настало время идти к первым воротам души! Теперь твоё сознание будет при тебе. — Белая жрица величественно встала и направилась в сторону какого-то светящегося на противоположной стороне пещеры шара, который Амалия всё это время не замечала.

«Должно быть, он только что появился… Но что это?» — девушка с недоумением и интересом последовала за своей проводницей.

— Куда бы ни шёл человек, ему следует оставить самого себя ещё в самом начале, иначе путь будет тяжёлым и полным скорби! — Белая жрица повернулась к Амалии. — Готова ли ты оставить здесь всё, что некогда считала неотъемлемой частью себя: свои взгляды, убеждения, и страсти?

— Да! — девушка удивилась самой себе, насколько быстро она ответила на вопрос, который на самом деле далеко не до конца понимала.

— Тогда войди в ворота осуждения и возвратись чистой!

Амалия посмотрела в центр светящегося шара, который расширялся перед её глазами. Вскоре появились большие ворота, которые удерживались от полного закрытия маленьким служителем Белой жрицы. Амалия шагнула вперёд. Привратник уступил дорогу, и она прошла через узкий дверной зазор.

Девушка обнаружила себя в пространстве, заполненном дымом. Запах гари сразу ударил в нос. Неожиданно Амалия увидела перед собой маленького человечка, который оказался никем иным, как миниатюрной копией её тёти, родной сестры матери. В действительности у Амалии были самые непростые отношения с этой женщиной. Они практически не общались на протяжении многих лет. Единственное, что вынуждало их быть всё ещё как-то связанными друг с другом — это неизбежное родство.

Амалия была поражена неожиданной встрече, но всего более удивляло девушку то, какой радостной и приветливой была в эту минуту её маленькая тётя. Жестокосердная в жизни тётя представляла сущий контраст с этим милым скачущим созданием. Не веря своим глазам, Амалия спросила:

— Кто ты?

— Неужели ты меня не узнаешь, Амалия? Я твоя тётушка, Лия Эдуардовна.

Предвосхищая дальнейшие вопросы оторопевшей девушки, Лия продолжила:

— Наверное, тебя несколько смутил мой вид, он так непривычен, не правда ли? Однако не могу сказать, что ранее я была другой. Такой, какой ты видишь меня теперь, я была всегда. Но мне очень тяжело было проявить свою подлинную сущность через пучину страстей, в которые я оказалась погружена. Мне потребовалось бы немало помощи, любви и сострадания, чтобы я могла освободиться от жестокосердия и упрямства, которые представляют сейчас мою личину.

Лия с грустью опустила свою маленькую головку и заплакала.

— Прости меня, Амалия, прости за всё, дружочек! Я была к тебе несправедлива! — всхлипывала маленькая тётя.

Амалии впервые в жизни стало искренне жаль Лию Эдуардовну. Девушка протянула к ней руки, чтобы утешить. Лия подняла свои маленькие глазки.

— Если бы люди видели друг друга в таком образе, в каком я сейчас предстала перед тобой… Если бы знали они, что то большое, мнимо важное и хмурое, что видят их глаза, не есть подлинная реальность… Если бы ты, Амалия, при каждой встрече со мной в жизни держала бы нынешний образ мой в своей ладони, если бы защищала меня мысленно от меня самой, от того, кем я внешне стала, ты не только очистила бы свой взор от осуждения, но и подала бы мне помощь, которой я лишена.

Девушка вспомнила, что Белая жрица пригласила её войти в ворота осуждения. За ними Амалия встретила своим учителем человека, которого она больше всех в жизни осуждала и презирала.

— Посмотри, как много нас в тебе, взывающих к твоему милосердию и помощи! — воскликнула маленькая тётушка Лия.

Со всех сторон из дымки стали выпрыгивать, словно зверьки, маленькие человечки. Амалия узнавала одного за другим, и сердце её начинало больно сжиматься. Она не могла поверить, что каждая брошенная ею когда-либо мысль осуждения навсегда застревала в ней самой. Людей было так много, что девушка схватилась за голову, ей стало ужасно стыдно. Глаза маленьких человечков по-доброму смотрели на Амалию, но в каждом взоре словно читалось «помоги мне».

— В душе каждого человека, которого ты берёшься судить, сидит вот такой маленький подлинный человечек, которому нужна твоя помощь в виде милосердия, сострадания и любви. Но вместо этого ты бросаешь в эти глаза камень осуждения за то, что они не могут побороть сами. Своим осуждением ты связываешь себя с этим человеком, потому что становишься сообщником преступления против его истинной природы. Чем помогла ты ему освободиться? Вынося приговор, ты выносишь его вам обоим — продолжала наставлять свою племянницу маленькая тётя.

В голове Амалии пронеслась библейская строчка: «не судите да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы».

— Помни о нас, маленьких настоящих людях! Держи нас во всякое время на своей ладони, обращайся к нам, и только к нам. Никогда не принимай за подлинную суть обманчивую наружность человека.

Амалия стояла на коленях перед всеми этими людьми и плакала. В эту минуту ей казались такими несправедливыми и жестокими её прежние поступки и образ мыслей.

— Простите меня, простите, что осуждала всех вас! Если бы только мне хватило хоть капли мудрости осознать, что ставя себя выше и лучше вас, я должна была тем более думать, как помочь и вам подняться! Но теперь вижу, что я никак не выше вас, но точно так же стою перед вами на коленях…

Амалия обняла всех этих меленьких людей, которые карабкались по ней, словно дети. Слёзы раскаяния сменились постепенно на слёзы очищения и мира. На душе стало светло и радостно, Амалия почувствовала, что ей пора.

Выходя из ворот, уже на пороге, девушка ощутила, что запах дыма совершенно исчез. Дышать стало легко. Уже через мгновение она стояла перед Белой жрицей.

— Поздравляю тебя, Амалия, ты вошла в ворота осуждения, а вернулась через ворота мира!

Девушка вслед за Белой жрицей посмотрела на свои ноги. На них сказочно сверкали белоснежные туфли. Но не прошло и нескольких мгновений восхищения, как ум Амалии возмутился нелепостью туфель к общему наряду, который представлял собой привычное сочетание черных брюк и серой кофты.

Белая жрица засмеялась, словно прочитав эти мысли.

— Ты думаешь о нелепости туфель, в то время как подлинно нелепо остальное твоё одеяние! Но, поскольку ты сама отказалась от царских одежд, ожидающих, впрочем, каждого человека, только ты сама и можешь вернуть себе достойное тебя облачение.

— Что же это за история с воротами?

— Ворота, в которых ты сейчас побывала, — это ворота мира, они должны быть открыты, как и прочие ворота души. Однако они были в тебе почти закрыты, превратившись в ворота осуждения. Через такую щёлочку не может пройти никакая подлинная помощь людям. Первозданно чистый воздух этих ворот от осуждения превращается в дым разлада, разъедающий, прежде всего, сердце самого человека. Осуждающий всегда ищет того, на чьём фоне можно ярче гореть. Оттого спешит он задуть чужие огни, но сам при этом продолжает оставаться обычной свечой.

Амалия опустила глаза. Теперь ей стало ясно, что за дым удушал её за воротами осуждения. Без сомнения, это был дым задутых ею чужих свечей.

ГЛАВА 12

ВТОРЫЕ ВОРОТА

— Не медли, тебя ждут следующие ворота — ворота гордыни и тщеславия! — торжественно объявила Белая жрица. — Возвратись же через ворота радости!

Белая жрица повернула Амалию к красному горящему шару, из которого вырывались чёрные отвратительные языки пламени. Вид следующих ворот был настолько омерзителен, что девушка замешкалась в нерешительности. Внезапно в её голове прозвучали слова Эмиля: «помни, что всё здесь — ты». Амалия сокрушённо вздохнула, будучи наученной горьким опытом первых ворот. Должно быть, эта мерзость — также её рук дело. Девушка перешагнула тёмный порог ворот и ощутила жар, обжигающий всё её тело. Здесь было очень тесно и душно. В голове Амалии пронеслась мысль о том, что если где и существует ад во Вселенной, так это непременно в душе самого человека, за воротами гордыни и тщеславия. Теперь Амалия знала даже точный адрес.

Довольно долго девушка бродила по сумеречному залу, в котором не было ни души. Она ждала, что сейчас должен вот-вот появиться её следующий учитель, пока, наконец, к ней не пришло осознание, что в гордыне может быть лишь один учитель — это адское одиночество, отрезающее человека от всего мира.

Но что ей здесь делать? Что можно было бы теперь исправить? Откуда ждать помощи? Подобные мысли наполняли сознание Амалии. Она ходила взад и вперёд, натыкаясь на предметы, некогда составляющие основу её гордости собой. Сейчас же и здесь они выглядели более чем жалкими. В этом зале было невыносимо находиться. Девушка почувствовала, как в груди её сжимается что-то тяжёлое и тёмное. Она упала на колени и стала плакать.

— Да что же это такое? Невозможно ведь жить с такой дырой в сердце, как только человек может дышать здесь! Разве это жизнь? Здесь нет ни капли света!

Едва только Амалия успела выговорить последние слова, как заметила еле различимый огонёк, который пробивался через кучу сваленных символов былого тщеславия. Девушка осторожно пошла на свет. С отвращением, почти не глядя, она отбрасывала в сторону все эти ничтожные почерневшие «творения» её жизни, пока на самом дне разобранного ею сундука, Амалия не увидела светящуюся детскую фотографию, на которой она, будучи маленькой девочкой, увлечённо рисовала открытку для мамы. Фотография была необычной, эпизод жизни проигрывался на ней, словно видеосюжет на экране телевизора.

Девушка невольно улыбнулась.

— Какой же настоящей я была тогда! Я как будто забыла и только теперь вспомнила себя.

Вдруг девушка обнаружила, что под этой фотографией есть ещё несколько светящихся «живых кадров» из её прошлого. На них Амалия испытывала подлинную радость, помогая другим или делая что-то хорошее для окружающих. Подобных эпизодов было совсем немного. Поначалу девушка недоумевала, почему здесь сохранились те моменты, о которых она забыла, в то время как отсутствовали все те случаи, которые она отлично помнила и время от времени обновляла в памяти как знак своей исключительной доброты и благородства. Мгновение возмущения сменилось отрезвляющей мыслью о том, что отсутствующие моменты её так называемой доброты сгорели от прикосновения пламени гордыни. Устыдившись, Амалия была благодарна судьбе, утаившей от неё подлинное значение всех тех случаев, которые лежали теперь перед ней единственными доказательствами присутствия света в её жизни.

Девушке стало очень горько. Она прижала к сердцу светящиеся фотографии и воскликнула:

— Воистину пусть левая рука моя не знает, что делает правая! Пожалуйста, если только возможно, пусть сгорит в свете этих фотографий тот хлам, который бесполезно задавил собой всё пространство вокруг меня… — задумавшись, Амалия поправила себя, — нет, всё пространство во мне! Пусть очистится сердце моё от гордыни и тщеславия, так омерзительны стали они для меня теперь!

Открыв полные слёз глаза, девушка увидела, что стоит на коленях в просторном зале, белом и чистом. Даже воздух стал свежим и лёгким. Она почувствовала такой священный трепет в груди, как будто только что увидела самого ангела. Амалия поцеловала фотографии, словно иконы, и, поставив их на серебряный стол, кроме которого теперь уже ничего не было в этом зале, подумала: «Уж не знаю, что в точности имелось в виду под словами „блаженны нищие духом“, но глядя теперь на эту чистую пустоту, избавившись от ложных богатств гордыни, я чувствую блаженство в нынешней отрезвляющей нищете».

Девушка шагнула через порог светящихся золотом ворот. Ей навстречу вышла Белая жрица. Она улыбнулась, указывая взглядом на руки Амалии. Они были одеты в белоснежные перчатки, усыпанные сверкающими драгоценными камнями.

— Отныне подлинно чистым будет всякое дело, за которое ты возьмёшься!

— Белая жрица, научи меня, как мне не замарать больше белизны этих рук? Как мне вовремя различить, что в сердце моём шевельнулась гордыня?

— Узнать гордыню среди прочих чувств не всегда просто, но тебе поможет моя подсказка: если невозможно разделить чувство с другими людьми, значит это гордыня. Чем больше в человеке собирается того, чем он не может поделиться, тем более отделённым и изолированным от мира он становится.

— Я всегда считала, что чем больше у меня того, чем можно гордиться, тем более я заслуживаю счастья!

— Удовольствие гордыни мимолетно и иллюзорно. Тебе может показаться, что окружающие люди разделяют твои чувства. Однако если всмотришься повнимательнее в сущность их радости, даже если это искренняя радость, в которой нет примеси зависти, то и тогда это «радость о тебе», твоя же радость — это «радость о себе».

— Что-то я не до конца понимаю Вас… — брови Амалии напряженно сошлись в переносице, образовав вертикальную морщинку мыслителя.

— Возьмём, к примеру, любовь. Что это за общая для двоих радость? С обеих сторон это «радость о другом». Уловила симметрию чувств?

— Да.

— Когда же мы говорим о твоей гордыне, то с твоей стороны это «радость о тебе самой», другой же человек при этом может испытывать «радость о тебе», но не аналогичную «радость о самом себе». Потому гордыней нельзя поделиться, она всегда только твоя.

— Неужели «радость о себе» — это плохой вид радости?

— Честно говоря, это и не радость в полном смысле слова. Это иллюзия, и то, что со временем с ней происходит, ты имела возможность видеть собственными глазами. Ты вошла в ворота гордыни, но вернулась через ворота творческой радости. Подлинная радость — это всегда радость творческого отношения и восприятия жизни.

Амалия задумалась. Только что за вторыми воротами она пережила всю истинность слов Белой жрицы, однако что-то в уме девушке по-прежнему сопротивлялось и искало понимания. Белая жрица внимательно наблюдала за своей ученицей, словно чувствуя каждое движение её души.

— Ты ищешь понимания через логику, но не всякая истина доступна простому математическому сложению. Порой смысл можно ухватить лишь целиком, а не по кусочкам. Поэтому я поведаю тебе одну историю, на примере которой ты сама всё увидишь.

Белая жрица подвела Амалию к одной из стен пещеры и провела рукой в воздухе. Перед девушкой появилось что-то вроде экрана, на котором она увидела седого старика. Он производил впечатление очень доброго и улыбчивого человека.

— Ты всегда узнаешь мудрого по его улыбке. Блаженному легко во всякое время, серьёзный же — занят охраной своего мнимого внутреннего богатства — сказала Белая жрица, глядя на улыбающегося старика.

— А как же знаменитые слова о том, что «во многой мудрости много печали»? — Амалия с удивлением посмотрела на Белую жрицу.

— Если бы блаженство духа могло отбрасывать тень, последнюю можно было бы назвать мудростью. Но блаженство не отбрасывает тени, оно есть абсолютный свет. А потому подлинная мудрость есть ничто иное, как само божественное блаженство. В большом же уме (не мудрости) много печали, это правда. Ум создан для решения проблем, и особенность его такова, что он не может оставаться без дела. Его стремление к контролю и власти порождает бесчисленное множество противоречий, лишающих человека покоя. Ум всюду ищет линейку, которой можно было бы расчертить мир, отделив плохое от хорошего, а истину от заблуждений. Однако реальность настолько строптива, что никак не хочет умещаться в логической клетке разума.

Белая жрица жестом вернула взор Амалии к экрану.

Старик кормил птиц, помогал людям, угощал детей. Картинки его простой жизни мелькали одна за другой. Вдруг Амалия увидела, как мимо дедушки бежал юноша. Он кричал «Я первый! Я первый!». Молодой человек не заметил стоявшей у дороги сумки деда и, споткнувшись, опрокинул её. Устояв, однако, на ногах, и не ударив в грязь лицом, молодой человек ядовито бросил:

— Повезло тебе, дед, что у меня сегодня настроение хорошее, а то бы я высказал тебе всё, что думаю о тебе и твоей сумке!

— Чем же моя сумка тебе не угодила? — добродушно рассмеялся дедушка.

— А нечего оставлять на дороге свои вещи, другие ведь могут о них споткнуться и поломать ноги. Я только что бежал и не заметил твоей сумки, вот всё и разлетелось! Ты сам виноват, что её оставил здесь!

— Прости, сынок! Отошёл на минутку всего, проверить кормушки птиц, довольно ли семечек насыпал в них с утра — развёл руками старичок.

— Из-за таких, как ты, страна чуть было не лишилась своего чемпиона! — гордо заявил юноша.

Дедушка удивился и поспешно достал из кармана очки.

— Дай-ка рассмотрю тебя, сынок!

— Смотри-смотри, да запоминай получше, скоро во всех газетах будет напечатано моё имя! А ты сможешь всем хвастаться, что лично видел меня!

— В чём же ты одержал победу, сынок?

— Я быстрее всех бегаю в этом городе! Так-то!

Дедушка задумался.

— Где же ты нашёл применение своему бегу?

— Как где? На соревнованиях!

— А в жизни для чего тебе бег?

— Темный ты, дедушка! Чемпионы получают много денег, а уж на них строй себе жизнь, какую захочешь!

— Это сколько же добрых дел можно совершить на эти деньги! Жаль, что я уже стар, иначе непременно научился бы быстро бегать!

Юноша расхохотался.

— Экий ты, старый дурак! Когда у тебя такие деньги в руках, о каких добрых делах можно думать? Верно, не знаешь ты, как употребить их получше! А между тем, так много стран на свете, которые можно посетить…

— Это ещё и в других странах можно нуждающимся руку помощи подать?! — глаза дедушки загорелись от восторга.

— Да что ты всё заладил о помощи да добрых делах! Ничего ты не понимаешь в радости жизни! — юноша махнул рукой на деда.

— В чём же твоя радость жизни, сынок? Просвети старого!

— А радость в том, чтобы каждый день проживать как последний! Получать удовольствие от жизни и быть всюду первым — вот оно счастье!

— Какая-то холодная у тебя радость, сынок! Боюсь, в холодную пору она тебя не согреет…

— Да о чём ты толкуешь, старый дед! Хотя какая разница, некогда мне тут с тобой трещать! — юноша резко отвернулся и ушёл.

Старик вздохнул, с грустью провожая взглядом молодого человека.

Белая жрица обратилась к Амалии:

— Ты думаешь, как дедушка только терпит этого грубияна? Но грубости юноши не за что споткнуться в душе старика, ведь у последнего за воротами радости чистота и лёгкость, как у тебя теперь, разве что светящихся фотографий у него в разы больше. Любой другой на месте дедушки стал бы негодовать и защищать свою важность, словно богатство. Но старику не приходится терпеть. Терпение — это всегда лишь внешний такт при всё том же нетерпимом содержании. У каждого может быть своя выдержка в терпении. Однако терпеть не приходится лишь тем, у кого ничего не болит за воротами гордыни.

Дальше поплыли по экрану картинки. Амалия поняла, что это мелькает время. Среди сменяющих друг друга образов девушка разглядела сцены аварии и того самого юношу, который сидел теперь на инвалидной коляске перед своим домом. Неподалёку проходил тот же дедушка. Он остановился, увидев молодого человека, и покачал головой.

— Посмотри, старик, каким хрупким может быть человеческое счастье! Раз, и нет тебя уже среди живых!

— Да что же ты говоришь такое, сынок! Слава Богу, живой, голова, руки — всё на месте! Радоваться надо!

— Радоваться? Ты, видно, не понимаешь, что карьера чемпиона для меня закончена. Нет мне больше радости на свете!

— Ты так думаешь, потому что радость твоя была ненастоящая!

— Да о чём ты толкуешь?

— Радость подобна огню. Человек должен ею делиться с людьми. Тогда, что бы ни случилось, твой собственный огонь, который ты разделил с другими, вернётся и согреет тебя. Представь, что у тебя в руках свеча. Ты делишься огнём, зажигая чужие свечи. Вокруг становится всё теплее и теплее. Один маленький огонёк не сможет дать тебе столько же тепла. Да и опасность есть: дунет ветер, откуда ни возьмись, — и потухла твоя свечка! А человек ведь так устроен, что свеча его вновь загореться может только от своего собственного пламени. А потому, чем больше свечей ты вокруг себя зажигаешь, тем больше шансов не замерзнуть в минуты наступившей холодной темноты.

— Сложно ты говоришь, дед! Нет охоты слушать твои бредни!

— Унываешь ты, сынок, потому, что несчастный случай задул одну из твоих свечей, а может быть, и единственную свечку. Радовался тому лишь ты, что первым прибегал на соревнованиях. Однако не в том беда, что одну лишь свечу ты себе заготовил, но в том, что и её огнем ни с кем не поделился. Если бы ты хотя бы мечтал о том, к примеру, чтобы учить других мальчишек бегать так же быстро, как ты, развивая в них силу и выносливость, думая об их характерах и судьбах… Если бы видел ты впереди хоть что-то большее, чем ты сам, не пропал бы ты в эту минуту! Твой огонь непременно вернулся бы к тебе и согрел тебя!

Ничего не ответил юноша. Лишь кривая ухмылка перекосила его лицо. Развернувшись от деда, покатил он в коляске домой.

Изображение на экране постепенно исчезло. Амалия стояла под впечатлением увиденного. Ни одного вопроса не было в эту минуту в её голове. Белая жрица обратилась к своей ученице:

— Люди стремятся к великому. Но что есть «великое»? Большое в малом или малое в большом? В понимании людей застряла идея того, что всё великое — необыденно, диковинно и даже сверхъестественно. Но человеку прежде всего необходимо научиться быть настоящим, естественным. Природа животных не знает человеческих извращений только потому, что она остаётся естественной. Но сегодня мало кто способен отличить естественное от уже извращенного, поэтому природу боятся, её стараются переделать ещё в колыбели. Ребёнок учится притворяться, чтобы не плакать, когда ему больно, и не смеяться, когда весело, потому что для кого-то это неприемлемо. Ребёнок ещё не совершенен, но его путь к блаженству короче. Однако путь этот становится с каждым днём жизни всё длинней, потому что детскую руку тащат в другую сторону, — Белая жрица вздохнула. — Если бы человек однажды осознал, что религиозность — это не набор идей, которые следует отстаивать в каждом споре, — но состояние сознания, он бы научился даже полы мыть так, словно тем самым он воздает хвалу своему Богу. Он бы научился тогда видеть святость простого дня своей жизни, а икону — в каждом встречном.

— Как же я далека от того, что Вы говорите! Последние месяцы своей жизни я жила в напряжении. Ругая себя за пустое времяпрепровождение, в то же время я не могла заставить себя делать что-то с радостью. Всё, от малого до большого, требовало от меня столько силы воли, словно я каждый день шла на подвиг.

— Это тяжесть разочарований и обманутых надежд. Отпусти!

— Что отпустить?

— Отпусти свои великие цели. Брось их здесь же, где ощутила их тяжесть. Закрой глаза. Представь себя в каком-нибудь красивом месте на Земле. Где бы ты хотела сейчас оказаться?

Амалия закрыла глаза и, подумав, ответила:

— В горах.

— Опиши подробнее, как тебе сейчас там, что рядом с тобой.

— Я вижу горную чистую реку, слышу шум воды. Вдыхаю сладкий воздух. Вокруг много зелени…

— Теперь представь, что ты останешься в этом месте до конца своей жизни. У тебя не будет книг, тебе никуда не нужно спешить, ничего не нужно делать. Никто не нуждается в твоей помощи. Единственное, что нужно — это наслаждаться красотой жизни… Что ты сейчас чувствуешь?

— Я чувствую лёгкость. И даже появилось желание заниматься каким-нибудь творчеством.

Белая жрица улыбнулась.

— На самом деле то, что ты сейчас представила, на глубинном уровне жизни так и есть. Остальное — декорации. Твоё напряжение говорит о том, что ты подавляешь свой внутренний поток жизни, не даёшь ему естественно изливаться. Делай то, что хочется твоей душе, даже если это занятие не служит никакому «умному результату».

Амалия открыла глаза, в то время как Белая жрица продолжала:

— Все хотят быть кем-то, стать великими и уникальными. По правде говоря, ты ничего большого и значимого для людей сделать не можешь. Ты можешь только позволить этому случиться через тебя. Но для этого нужно позволить себе быть.

Амалии вспомнилось высказывание персидского поэта Хафиза: «Я — отверстие флейты, через которую дышит Творец. Послушай эту музыку».

— Как же так получается, что человек себя теряет?

— Мне не нравится метафора потери и поиска себя, потому что в действительности никакой потери нет. Это скорее глубокая амнезия, сон. А потому всё, что можно сделать — это вспомнить, проснуться. Иначе возникает идея, что непременно нужно куда-то идти и что-то делать.

— Я жила в ощущении бесконечной подготовки, как если бы жизнь была лишь тренировкой перед редкими выступлениями. Но перед кем? — Амалия почувствовала, как будто некий тайник её души распахнулся и начал выбрасывать на свет всю темноту, которую девушка так долго носила в себе.

— Иногда люди сравнивают жизнь с мудрой школой. Но важно понимать, что любая метафора имеет свои ограничения. Если есть школа, в которой готовят к жизни, то где-то там должна быть жизнь без уроков. Но где это место? Если жизнь — это школа, значит, тебя постоянно сравнивают и оценивают, а ты должна успеть уложиться в график заранее написанной кем-то программы.

— На что же тогда больше похожа жизнь? — Амалия отметила про себя, что ей всегда нравилось сравнивать жизнь со школой.

— Боюсь, что самая удачная метафора для жизни является в то же время самым психологически отвергаемым понятием. Стоит только сказать слово «пустота», как в сознании обычного человека возникает протест или отчаяние. Но пустота — это бесконечные возможности! Только пустоту можно наполнить. Только в её тишине можно по-настоящему отдохнуть. Но человеческому уму в этом слове совершенно не за что ухватиться, потому он бунтует. Единственное, за что можно споткнуться в пустоте, это за самого себя. Собственно говоря, с этого всё и начинается.

Амалия, подхватив мысль Белой жрицы, продолжила:

— Человек начинает каждый свой день с того, что спотыкается о самого себя! — девушка вздохнула, смешав в лёгкой улыбке горечь опыта и радость понимания.

— Человек умудряется загромоздить собой всю пустоту. Но выход всегда открыт. Самоубийцы, правда, понимают это превратно. Если бы им удалось увидеть за нагромождением своих страданий то, что они уже в пустоте! Но это вовсе не та пустота, в которую они в отчаянии бросаются…

— Как же перестать спотыкаться о самого себя? — вспомнив о ногах, Амалия посмотрела на свои белоснежные туфли.

— Важно пережить пустоту там, где раньше было «Я». Подумай, люди говорят о здоровье и болезни тогда, когда у них что-то болит. Здоровье — это отсутствие болезни, больше этого о здоровье ничего конкретного сказать нельзя. Когда ты здорова, то не замечаешь этого. Так же и с нашим «Я». Если мы духовно здоровы, мы не думаем об этом «Я», не спотыкаемся о него, оно не болит. Мы переживаем единство с жизнью, творчеством, забывая о себе. Нас как будто нет. Только тогда мы и можем любить. Нас не волнует больше ни рай, ни ад. Мы больше не алчны ни до золота земли, ни до венцов небес. Мы больше не совершаем добра, но позволяем ему случиться через наши руки. Мы делаем то, что требует от нас каждый момент…

Амалия мысленно стояла у храма, в котором раньше она проводила столько времени. И, глядя со стороны на людей, словно продолжая мысли тех, о ком говорила Белая жрица, произнесла:

— А они верят, что мы святы и отличны от них, и возносят молитвы свои к нам… — неожиданно в уме Амалии возникла строчка из книги Ф. Ницше. — «Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится дрожать… нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду».

Девушка задумалась. Как же интересно переплетались в её душе внутренний опыт, который теперь только становился осознанным, и мысли прочитанных книг!

— Пора! — послышался голос Белой жрицы.

Амалия поняла, что настало время идти к третьим воротам, которые тотчас появились напротив неё. Ворота представляли собой нечто наподобие чёрной дыры. Необъяснимый страх объял девушку. Белая жрица повернула ученицу к себе лицом:

— Ворота страха. Последние. Я советую тебе пока на них не смотреть. Они устроены таким образом, что чем дальше от них находишься, тем страшнее они выглядят. А потому ты поднимешь свои глаза к ним только в тот момент, когда нога твоя будет переступать их порог.

Идея путешествия в эту чёрную дыру казалась Амалии почти немыслимой. Совершенно иррациональный ужас продолжал отравлять сердце девушки.

— Мне кажется, я не смогу этого сделать… Мне стыдно, но что-то меня парализует — Амалия почти выдавливала из себя слова.

— Что ж, у тебя есть иной выход, но вряд ли он тебе понравится — Белая жрица пристально посмотрела на свою ученицу.

Девушка вспомнила слова Эмиля.

— Либо я дойду до конца и исцелюсь, либо покину это место раньше времени и навсегда останусь безумной… — почти шёпотом, словно приговор, произнесла Амалия.

Белая жрица кивнула. Напряжение стучало в висках девушки. Наконец тишину разорвал выкрик Белой жрицы:

— Сейчас! Выбирай!

Пещера как будто начала рушиться. Девушка догадалась, что если она не вскочит сию же секунду в третьи ворота, то вернётся в реальность… безумной. Она зажмурила глаза и бросилась в разинувшую пасть пропасть.

ГЛАВА 13

ТРЕТЬИ ВОРОТА

— Наконец-то, сколько можно ждать! — неожиданно раздался неприятный женский голос.

Из полумрака вышла девушка в чёрной мантии со старинной лампой в руках.

— Майла?! — воскликнула Амалия, в её уме молниеносно пронеслась тревожная мысль о том, как ей следует относиться к появлению чёрной жрицы: является ли она новым проводником или, движимая жаждой мести, она хочет сорвать путешествие в последние ворота?

— Тише, чего ты орёшь! Сейчас накликаешь на нас беду! На, вот, держи покрепче и следуй за мной! — Майла поцеловала чёрный крест и сунула его в руки Амалии.

Девушка в чёрном была обвешана бесчисленным количеством различных амулетов, крестов, медальонов, мерцающих при свете её лампы. «Как новогодняя ёлка» — пронеслось в голове у Амалии.

Девушки шли тихо и осторожно. Майла то и дело прислушивалась к каждому шороху. В глазах её дрожал такой заражающий ужас, что Амалия решила избегать лица своей проводницы, украдкой бросая взгляды на тёмные стены узкого коридора, по которому они шли. Сердце девушки то и дело готово было остановиться, вздрагивая при каждом новом мимолётном, но устрашающем образе, который выпрыгивал из пространства. Путь отягощал и чёрный крест, который было всё тяжелее нести. Но каждый раз, опуская глаза на свои светящиеся туфли, Амалия чувствовала, что они придают ей сил идти дальше.

— Куда ты меня ведёшь? — осторожно прошептала через некоторое время девушка.

Майла зашипела, вновь возмутившись неосмотрительностью своей спутницы.

— Тихо ты, несносная девчонка! Ты мешаешь мне исполнить главную миссию моей жизни: я должна проводить тебя к порогу смерти…

— Что? — в ужасе воскликнула Амалия. Она поставила на землю увеличивающийся на глазах чёрный крест, который стало невозможно держать в руках, и развернулась, чтобы идти обратно.

— Постой, ты не можешь вернуться! Если отсюда и есть выход, то он с той стороны двери! — Майла указала на закрытую деревянную дверь впереди.

Дверь была покрыта грязью и паутиной и напоминала своим отталкивающим видом древний склеп.

— Дальше ты идёшь сама! — Майла толкнула Амалию вперёд и с глазами полными ужаса уставилась на дверь.

Амалия пыталась добиться у своей обезумевшей проводницы, что её ждет за дверью, но Майла с каждой минутой всё более теряла человеческий облик. Девушка в чёрном раскачивалась на полу, как одержимая, шепча себе под нос какие-то молитвы и заклинания. Затем она стала ползать на коленях и описывать посмертные мучения, которые ждут каждого, кто не служит истине. Майла словно уговаривала саму себя поверить в то, что она по верности своей окажется на корабле спасённых.

Увидев, что Амалия всё ещё не открыла дверь, она вынула из кармана кинжал и бросилась на девушку с проклятьями. Амалия успела отскочить в сторону. Не разглядев в полумраке стоявшего рядом высокого чёрного креста, Майла с грохотом упала вместе с ним. Амалии в долю секунды открылись страшные мысли сумасшедшей: сначала Майла считала, что добудет себе награду на небесах за то, что привела к истине «заблудшую душу», то есть Амалию. Но затем её озарила идея того, что Амалия связана с нечистой силой, поскольку она так отличается от самой Майлы, что подвигом своим отныне чёрная жрица сочла убийство нечистой девушки.

Внезапно белые перчатки на руках Амалии засветились, обнаружив на двери ручку, которую девушка изо всех сил потянула на себя, не зная иного пути к спасению. Амалия успела захлопнуть за собой тяжёлую дверь, оставив Майлу с обратной стороны склепа. Только теперь, переведя дыхание от пережитого страха, она осознала, где находится.

Девушка старалась дышать еле слышно, несмотря на то, что ей хотелось в эту минуту жадно глотать воздух, как рыбе, лишённой воды. Она почувствовала, как пахнет сырое дерево возле её носа, как пульсируют кончики пальцев на шершавой поверхности двери, которую она всё ещё продолжала держать, опасаясь Майлы. Губы Амалии дрожали, а по щекам текли слёзы. Только теперь она почувствовала невыносимую усталость, как будто бы накопленную за всю её жизнь. Вокруг по-прежнему было темно, но почему-то уже почти совсем не страшно. Амалия обернулась и увидела, что стоит в небольшом притворе, а перед ней была слегка приоткрыта ещё одна дверь, из которой сочился мягкий свет.

Девушка удивилась тому, с какой лёгкостью она подошла ко второй двери. Похоже ли её нынешнее состояние на то расслабление, о котором говорила ей Белая жрица? Ведь в своих поисках истины Амалия действительно проделала долгий путь и почти выбилась из сил…

Открыв вторую дверь, девушка увидела светлый зал, залитый солнцем. Недалеко от входа на полу играла маленькая девочка, та самая, которую в пещере чуть было не принесла в жертву Майла. Только теперь Амалия узнала в этом ребёнке саму себя в детстве. Со слезами на глазах она подошла к девочке с таким трепетом, с каким можно подходить только к священной чаше или иконе. Присев рядом с ребёнком на корточки, девушка стала с умилением наблюдать за её невинной игрой. Но девочка недолго играла на полу. Как будто не замечая, что за ней кто-то наблюдает, она подскочила и с весёлым смехом побежала в другую часть зала.

Амалия встала, чтобы последовать за ней, но остановилась, увидев впереди себя в лучах света мужскую фигуру в белом императорском облачении. Мысль о том, что это, должно быть, сам Бог или ангел, мелькнула в уме Амалии. Но словно в ответ на это, белый император обернулся к девушке, и она узнала в нём Его.

— Эмиль! — вскрикнула Амалия.

— Знаю, ты немножко разочарована! Ведь ты готовилась в лучшем случае встретить здесь чёрную старуху с косой — Эмиль засмеялся.

— Неужели так близки архетипы Эроса и Танатоса? Что ты тут делаешь?

— Встречаю тебя.

— Я умерла?

— Ты только начинаешь жить, милая!

— Но что всё это значит?

— Ты вошла в последние ворота, ворота страха. И прошла их до конца, вернее сказать, до основания всех страхов. Как ты понимаешь, первым и главным страхом является страх смерти. Только что ты преодолела и его владения.

— Пожалуй, что у меня не было выбора — засмеялась Амалия, намекая на оставшуюся за дверями Майлу.

— Майлы больше не существует, это была лишь часть тебя самой. А то место, где ты находишься теперь, не есть место смерти. Место смерти на кладбище. В человеке, в его душе, сознании смерти нет. Это же — Эмиль развёл руками в пространстве, — место, где начинается блаженство, здесь человек восстанавливает свою целостность, утраченную при жизни.

— Выходит, здесь нечего бояться?

— Пойми, Амалия, страхи порождаются нечистотой сознания. Ты видела уже, до чего может довести себя человек, полагая при этом, что он делает высочайший духовный подвиг. Чистота души освобождает от страха. Потому ворота страха ты прошла лишь в последнюю очередь. Если бы ты не прошла прежде ворот мира и радости, то здесь бы ты устоять не смогла. Ты вошла в ворота страха, чтобы выйти из ворот любви и блаженства. Тебе нужны были эти белые туфли, чтобы дойти до порога страха смерти, и эти белые перчатки, чтобы открыть дверь. Посмотри же теперь на себя! — Эмиль повернул девушку к зеркальной стене зала.

Амалия ахнула, увидев себя. Она была невероятно красива в эту минуту. На ней было белоснежное искрящееся платье (под стать ранее появившимся на ней перчаткам и туфлям). Эмиль одел на голову девушки светящуюся диадему.

— Вот как должна выглядеть душа, прошедшая жизнь! Трудами своими одеть она должна себя в чистые царственные одежды!

— Я никогда в жизни не была ещё такой…

— Красивой! — Эмиль закончил мысль смутившейся девушки.

— Что же теперь? Это конец? — спросила нерешительно Амалия.

— Я обещал тебе, что ты исцелишься и найдёшь знание, которое искала. Но ты также должна понимать, что всё, что ты здесь узнала, стало возможным благодаря тому только, что ты впервые в жизни искренне полюбила своего учителя. — Эмиль улыбнулся, обнажив окончательно для самой девушки её чувства к нему. — Известно ли тебе, почему любовь — лучший учитель?

Амалия вопросительно посмотрела на Эмиля, не желая прерывать его речь:

— В любви человек преодолевает свой страх потерять себя, он преодолевает самого себя. Ум не способен на это. Потому жизнь остается для него тайной, но не потому, что она закрыта. Это ум закрыт от жизни. Он защищает себя, свои представления и убеждения, потому он всегда что-то упускает. В любви человек всегда рискует, он уязвим, но он открыт, а значит, для него оказываются доступны все тайны жизни…

Амалия посмотрела на увлечённо играющую рядом с ними девочку, и в её голове вновь зашелестели страницы из Ф. Ницше. Вот оно, третье превращение души — освобождённый ребёнок, способный создавать новые ценности. Эмиль взял Амалию за руку.

— Теперь пришло время твоего окончательного исцеления. Ты навсегда покинешь мир иллюзий, чтобы вернуться в реальную жизнь!

— Я буду скучать! Как же я буду жить без тебя теперь? — Амалия отвернулась, чтобы скрыть подступившие слёзы.

— Ты уже не та Амалия, которой была прежде. Совсем скоро ты научишься по-настоящему жить и любить — Эмиль посмотрел на голову девушки. — А твоя диадема любви превратится однажды в светоносную корону. Сначала ты забудешь всё, что с тобой здесь произошло, но спустя время, какое точно я сказать не могу, это зависит от тебя, но однажды, когда ты будешь готова, ты вспомнишь! Голос Белой жрицы будет вести тебя, но он будет очень тихий. Тебе потребуется немало времени, чтобы научиться его слышать… А сейчас мы станцуем с тобой в последний раз. Когда музыка закончится, ты вернёшься в реальный мир, чтобы нести в него свет, который нашла внутри себя!

Амалия молчала, с трепетом сердца вбирая в своё сознание каждый миг, который вот-вот должен был закончиться навсегда.

— Так только и нужно жить, Амалия! Зная, что каждое мгновение неповторимо и ценно — Эмиль аккуратно взял девушку за талию и повёл за собой под звуки чудесной музыки.

Амалия не чувствовала, как переставляла ноги, словно их и не было вовсе. Так могли бы кружиться только духи, настолько лёгким было каждое движение. Звучали последние аккорды уходящей в вечность музыки, когда Эмиль последний раз посмотрел в глаза Амалии и крепко поцеловал её. Яркий свет озарил девушку изнутри…

Амалия открыла глаза и обнаружила себя в постели одетой. По-видимому, она ещё с вечера легла на кровать и не заметила, как уснула, проспав до утра. Солнце без всякого стеснения заглядывало ей в лицо и торопило к жизни. Девушка не помнила, что ей снилось, но, очевидно, сон был приятный. Она чувствовала себя свежей и полной сил. Её не смутила даже скатившаяся по щеке крупная слеза, которая не успела высохнуть. Но девушка уже не помнила, кого эта слеза провожала. Амалия включила музыку. Ей казалось, что ещё никогда её танец не был таким лёгким, как сейчас…

ГЛАВА 14

ПОИСК СВОЕГО ПУТИ

С тех пор прошло семь лет. За это время Амалии удалось доказать себе и другим, что разум её полностью исцелился. Она совершенно не помнила ничего из того, что составляло содержание её болезни, а то немногое, что было известно Агате Эдуардовне, в их доме никогда не обсуждалось. Девушка благополучно закончила философский факультет, а со временем всерьёз занялась психологией. Амалия и раньше проявляла интерес к тайнам человеческого ума, но теперь стремление освоить новую для себя специальность было продиктовано желанием делать что-либо практически значимое для людей.

Но прежде, чем её выбор окончательно остановился на психологии, Амалия поступила в медицинский колледж. Эта была та самая крайность, в которую по обыкновению бросается человеческий ум в попытках уравновесить самого себя. Агата Эдуардовна с большим беспокойством наблюдала за метаниями дочери, сокрушаясь о потерянных талантах молодого ума, который никак не мог найти своё место. Успешно отучившись год на фельдшерском отделении, Амалия, наконец, пришла к мысли, что уход за больным телом человека не более ценен, нежели умение исцелять человеческую душу. С этим убеждением девушка в последний раз сняла с себя белый медицинский халат, написав прошение о своём отчислении из колледжа. Преподававшие Амалии врачи старались переубедить способную к медицине студентку в её решении, однако оно было окончательным.

Со временем философия превратилась для Амалии в инструмент. Однако ей потребовалось ещё несколько лет обучения на факультете психологии, чтобы понять назначение своего инструмента. Амалия не сомневалась, что её рабочий кабинет должен стать подобием ювелирной мастерской, в которой для каждого приходящего человека будет высечен ключ, открывающий особую в его жизни дверь.

К собственному удивлению, девушка со временем стала всё больше работать с детьми, в то время как раньше она была уверена, что ей более подходит работа со взрослыми, такими же умными и серьёзными, как она сама. Теперь же Амалия чувствовала, что не только она помогает маленьким мальчикам и девочкам, но и они как будто напоминают ей о чём-то таком, что исцеляюще действует на её душу.

Состояние прежнего уныния больше не отравляло жизнь девушки. Амалия полюбила красоту закатов у реки в городском парке, где она по-прежнему проводила время, созерцая природу так, как мог бы это делать лишь истинный поэт.

Амалия много помогала матери, ухаживающей за своей старшей сестрой, состояние здоровья которой со временем стало причиной её переезда в дом Агаты Эдуардовны. Девушка с искренним состраданием отнеслась к выпавшим на долю пожилой Лии Эдуардовны испытаниям, принимая в них самое активное участие.

В один из дождливых осенних вечеров некогда жёсткая и гордая женщина подозвала к себе племянницу. Амалия подошла к кровати своей тёти и заботливо поправила на ней одеяло. Девушке казалось, что перед ней лежит маленький беспомощный ребёнок, одевший на себя зачем-то маску старого умирающего человека.

— Прости меня, Амалия, прости за всё, дружочек! Я была к тебе несправедлива! — женщина посмотрела в глаза Амалии и заплакала.

Девушка опустилась на колени перед больной и, прижав её руки к сердцу, сквозь слёзы начала просить ответного прощения, искренне не понимая в эту минуту, как она могла раньше так нетерпимо относиться к этому несчастному человеку. Через некоторое время Лия Эдуардовна уснула. Амалия выключила свет прикроватной лампы, поправив рядом стоявшие иконы, и вышла из комнаты. Наутро к дежурству за сестрой должна была приступить Агата Эдуардовна. Однако больная не дождалась лучей восходящего солнца…

К своему удивлению Амалия отнеслась к смерти Лии Эдуардовны с каким-то особым чувством покоя и даже радости, словно она неизвестно откуда знала наверняка о том, где сейчас её тётя находится, и как легко, должно быть, ей теперь танцевать под музыку вечности.

После похорон девушка провела с матерью ещё несколько дней. Накануне своего отъезда в город она зашла в комнату Агаты Эдуардовны, застав её за семейным фотоальбомом. Женщина листала страницы своей молодости, вспоминая ушедших и дорогих её сердцу людей.

— Смотришь фотографии, мама?

Быстро смахнув накатившую слезу, Агата Эдуардовна улыбнулась дочери.

— Да, Алечка, давно не открывала этот альбом. Мы тут с твоим отцом, и ты есть, совсем ещё маленькая.

— Дай посмотрю! — Амалия с любопытством заглянула в чёрно-белые снимки.

— Ты не видела их раньше? По-моему, я когда-то тебе показывала… — Агата Эдуардовна подвинулась на кровати, чтобы дочка могла сесть рядом.

— Что-то не припомню, хотя, подожди, у меня такое чувство, что я уже это видела… — взгляд девушки упал на фотографию, где она, будучи маленькой девочкой, рисовала.

— А эту видела? Здесь Володя такой красивый! У него тоже были такие большие синие глаза, как у тебя!

Агата Эдуардовна протянула дочери фотографию молодого отца, который стоял возле проигрывателя с пластинками и улыбался.

— Твой отец очень любил музыку и всегда хотел привить вкус к ней и тебе. Помню, ты ещё была совсем крошечкой и лежала в кроватке, а он уже ставил тебе свои любимые пластинки… — женщина вздохнула, грустно улыбнувшись дочери. — Володя имел глубокий ум и тонко чувствующее сердце. Всегда так переживал за страдания людей, хотел всем помочь! Мне иногда кажется, что он создал себе этот выдуманный мир, не видя иного выхода. Он как будто отказывался признавать, что жизнь может быть такой жестокой, какой она часто бывает. Слишком высоки для земли были те идеалы, к которым он стремился… — Агата Эдуардовна закрыла альбом и посмотрела на часы. — Пора ложиться, Алечка, завтра тебе рано ехать в город, ты говорила, тебя будут ждать люди.

— Да, мама. Спасибо, что рассказала мне немножко об отце. Я всегда старалась не тревожить тебя лишними вопросами… Может быть, я была не готова о нём говорить. Доброй ночи! — Амалия поцеловала всё ещё сидевшую на кровати мать, которая прижала голову дочки к себе.

— Я горжусь тобой, Алечка, и очень люблю! Помни об этом всегда! — на глазах матери выступили слезы. — Прости меня, мне порой кажется, что я тебе многого так и не смогла дать!

— Мамуля, ну чего ты! Я тоже тебя очень люблю, спасибо тебе за всё! Ты дала мне всё, что могла! Это ты прости меня! — Амалия обняла мать.

Через некоторое время девушка стояла у старого деревянного окна в той комнате, в которой она провела своё детство. Вспоминая ласковый и такой добрый взгляд отца на фотографии, она думала о его судьбе. Неужели это всё, до чего может дойти человеческий разум? Выходит, самым проницательным и глубоким натурам остаётся в этой жизни только одно — прыжок в бездну? Но как же эти несчастные странники, дошедшие до пределов бытия, могут звать тогда за собой безмятежно гуляющих и не поднимающих взора выше своих ног? Стоит ли тогда это путешествие, полное страданий, хоть какой-то ценности от полученного знания? Не лучше ли твёрдо стоять на земле, нежели падать с высоты своих идеалов, ожидая, что однажды у тебя вырастут крылья?

ГЛАВА 15

НОВЫЙ МИР

На следующий день Амалия вернулась в город. Первый выпавший снег ознаменовал собой начало зимы. Девушка пришла в свой рабочий кабинет на полчаса раньше, чтобы привести мысли в порядок и настроиться на работу. Помимо письменного стола с креслами в кабинете молодого психолога была довольно уютная игровая зона для работы с детьми. Стены были украшены милыми и жизнеутверждающими рисунками, некоторые из которых были созданы самой хозяйкой кабинета. На двери висел листок с распечатанными строками из поэмы Джебрана Халиля «Пророк. О детях». Некоторое время Амалия смотрела на изображённый ею лук со стрелами, которые были иллюстрацией к словам «Вы — луки, из которых ваши дети, как живые стрелы посланы вперёд…».

Вскоре раздался стук в дверь, на пороге появилась молодая женщина. Раздевшись и повесив верхнюю одежду на крючок, она прошла в кабинет и села в одно из кресел. Клиентка оказалась мамой семилетнего мальчика Елисея. Она жаловалась на то, что её ребенок плохо понимает чувства и эмоции других людей, и его поведение в некоторых случаях принимает черты жестокости. Похваставшись собственной начитанностью в области психологии, молодая мама, Александра, также выразила гордость за интеллектуальные способности мальчика, утверждая, что их непременно следует развивать.

— Елисей начал читать совсем рано, мы много занимались с ним с самого рождения. Он очень любит книжки! Если бы не эта неприятность с его поведением, которая доставляет столько проблем, всё было бы прекрасно. Я даже к психиатру его водила, но врач утверждает, что по медицинской части нарушений нет. Не могли бы Вы сами посмотреть на моего сына? — Александра пригласила Амалию к себе домой, чтобы психолог познакомилась с мальчиком в привычной для него обстановке. Амалия согласилась.

В назначенный день она пришла по указанному адресу. Александра открыла дверь, и молодой психолог вошла в довольно простую однокомнатную квартиру. В коридор выбежала маленькая улыбающаяся девочка, а следом за ней появился и её старший брат. Елисей поздоровался с Амалией настолько безэмоциональным и серьёзным тоном, что сердце её вздрогнуло от неожиданной неестественности детского голоса. «Да он же, как робот!» — пронеслось в сознании девушки.

В течение часа Амалия разговаривала и играла с маленьким Елисеем. Мальчик послушно включался во всё, что ему предлагалось. Они рисовали, и вместе играли на ковре. Александра тем временем занималась с маленькой дочкой в другой части комнаты, напряжённо наблюдая за тем, как происходит общение психолога и её сына.

В какой-то момент Амалия подошла к полке, на которой стояли детские книги, среди которых в основном были только энциклопедии, справочники и даже что-то вроде руководства по хорошим манерам для послушных детей. Елисей старался произвести на Амалию впечатление своими познаниями в области зоологии. Психолог же спрашивала мальчика о том, есть ли у него любимые сказки, с кем он дружит, и что, в конце концов, он любит есть на обед. Но каждый новый вопрос, обращённый к чувствам ребёнка, встречал недоумение и фактически отсутствие вразумительного ответа. Девушка почувствовала, как интеллект, неосознанно возведённый на пьедестал матерью мальчика, неумолимо увеличивал ров, отделяющий ребёнка от его собственного сердца.

Амалия с грустью наблюдала, насколько безжизненным было общение молодой мамы со своими детьми, что никак нельзя было объяснить только возможным напряжением от присутствия психолога в их доме. Глядя на взрослую теперь уже Александру, психолог видела в ней маленькую девочку Сашу, спрятавшуюся когда-то от боли и одиночества за холодную стену ума. За эту же стену она вела теперь и своих детей.

Когда время визита подошло к концу, Амалия очень тепло попрощалась с детьми. Елисей спрашивал, когда в следующий раз придёт эта тётя, с которой ему было так интересно. Но на следующую встречу психолог пригласила Александру одну.

***

Амалия перелистывала заполненные клиенткой листы специальной анкеты для родителей, она прокручивала раз за разом всё то, что говорила ей женщина. Девушка знала, что по-настоящему помочь Елисею она сможет лишь тогда, когда прежде поможет ещё одному ребёнку.

На следующий день Александра пришла, как всегда, вовремя. Всё так же аккуратно одетая, с туго зачёсанными в хвост волосами. Она по-прежнему казалась Амалии очень напряжённой, хотя и не выдавала в своём поведении ни капли волнения. Психолог предложила женщине сесть в одно из кресел и кратко обрисовала свой взгляд на ситуацию, плавно переведя разговор с Елисея на детство его матери.

— Я никогда не знала, что значит эмоциональная связь… Мои родители были довольно холодны. Да мы и сейчас с ними поверхностно общаемся. Ну и что? Муж мой такой же безэмоциональный. Я прекрасно живу, у меня нет проблем. Я просто ставлю умом цели и двигаюсь к ним! — отвечала Александра, холодно смотря прямо перед собой. В этих больших тёмных глазах можно было прочесть самодовольство.

Однако взгляд психолога в эту минуту был обращён глубже, туда, где в душе женщины по-прежнему плакал ребёнок. Девушка словно руками трогала непробиваемую с внешней стороны стену, которая отделяла маленькую Сашу от внешнего мира. Если бы только человек осознал, что стены его самозащиты становятся для него стенами тюрьмы! Грусть и волнение Амалии в эту минуту заключались в том, что она прекрасно знала: если человек закрыл самого себя в тюрьме изнутри, то и ключ от двери остался у него самого. А это значит, что никто не в силах ни помочь человеку, ни спасти его, пока он сам этого не захочет.

Ум Александры бунтовал от мысли, что ей нужно менять что-то в первую очередь в самой себе. Молодая мама была настроена на то, чтобы психолог подправила в её сыне неудобные для общества черты, не затрагивая ничего остального. Её ум защищался, оправдывая столь ранний и чрезмерный упор на интеллектуальное развитие ребёнка собственным желанием мальчика, а главное, его способностями. Женщина не признавала ущерба, наносимого развитию детского сердца, что никак не компенсировалось теплотой эмоциональных отношений.

— Мне нравится, однако, что Вы, Амалия, не отстаиваете свою точку зрения как единственную истину. С Вами легко говорить…

Александра покинула кабинет психолога, взяв время на размышления, но Амалия чувствовала, что молодая мама уходила из её кабинета навсегда. Но что ещё можно было сделать для этой семьи? Девушка дала в руки женщины своё знание, но сделать его своим опытом Александра могла только сама.

Некоторое время Амалия ещё сидела в кресле и прокручивала в памяти все минуты их разговора. Может быть, эта неудача была следствием тактической ошибки? Или женщину смутил возраст молодого психолога, позицию которого можно было удобно оправдать недостатком опыта?

Амалии вспомнилась недавно прочитанная ею история детства выдающегося американского физика, лауреата нобелевской премии, Ричарда Фейнмана. По рассказам самого учёного, у него с отцом были особенные отношения. Отец Ричарда был очень внимателен ко всему, что происходило в душе его сына, а ещё он научил мальчика во всём искать удивительное. И Фейнман искал, всю жизнь, как ребёнок, который верит в чудеса. И находил…

Вернувшись домой, Амалия решила порадовать себя вкусным чаем с пирогом, которым угостила её перед отъездом Агата Эдуардовна. Девушка не спеша наслаждалась каждым кусочком своего любимого с детства лакомства. Окончив трапезу и посмотрев на пустую тарелку, она задумалась: «Человек не чувствует своей жизни так же, как он не ощущает вкус пищи, которую с поспешностью проглатывает, пребывая мыслями далеко от своей тарелки. Человек спрашивает на закате своих дней, как же так получилось, что жизнь прошла, а он и не заметил. Но жизнь ведь всё время была здесь, беда в том, что не было самого человека…». Узнав в этих мыслях саму себя в прошлом, Амалия вздохнула и покачала головой.

Уже перед сном, лёжа в постели, девушка вернулась воспоминаниями к маленькому Елисею. Что же с ним будет? Обратится ли его мама к другому специалисту, который предложит немного «подправить» ребёнка, не спугнув гордый ум женщины перспективой собственного «исправления»? Амалия мысленно стояла в дверях комнаты, в которой они играли с детьми. Её взгляд упал на маленькую девочку, которая выглядела такой живой и весёлой на фоне своего старшего брата. И вдруг что-то как будто замкнуло в уме. Амалия буквально подпрыгнула на своей постели, увидев другую маленькую девочку в белом зале, залитом солнцем. Она вспомнила всё!

Слёзы какой-то особой и тихой радости текли по её щекам. Девушка благодарила жизнь за то, что с ней произошло семь лет назад, поражаясь тому, как она могла забыть даже Эмиля. Удивилась она и тем произошедшим за эти годы переменам в своей душе, которые позволяли ей теперь сознательно отпустить образ возлюбленного без страданий и сожалений с одной лишь благодарностью в тот мир, откуда он пришёл. Амалия была готова начать жить без иллюзий и надежд, не избегая прошлого, принимая то, что в каждый миг готовила для неё судьба, и отпуская тех, кто должен был её покинуть.

Девушка почувствовала сильный творческий порыв. Ей захотелось поделиться найденным в себе светом со всем миром. Но уже сидя за письменным столом, она заметила, как ум её стали заполнять сомнения. Сможет ли она написать хоть что-то стоящее, не будучи настоящим писателем? Внезапно Амалия вспомнила себя под звёздным небом играющей на скрипке музыку вечности. «Смотреть только на смычок, обращаясь к звёздам» — прошептала она.

Девушка взяла белый лист бумаги и, глядя на него так, как способен смотреть на вещи только ум истинного философа, задумалась о его пустоте. Ей тотчас же вспомнились слова Белой жрицы о том, что и жизнь подобна пустоте. В эту минуту Амалия могла сотворить новый мир и написать его историю. Девушка вспомнила также и рассказ Эмиля, который на самом деле написала она сама в своей голове. Но не эту историю ей хотелось возвращать к жизни в эту ночь. В самом верху чистого листа Амалия простым карандашом написала название своего рассказа.

ГЛАВА 16

«ИДУЩИЕ ПОД ЗВЁЗДАМИ»

— Посмотри, сынок, вон там, на небе, горит звёздочка. Она приветствует тебя своим светом!

— Неужели она меня оттуда видит, мам?

— Конечно, видит, милый.

— Но я ведь такой маленький… Наверное, для неё я всего-навсего крохотная песчинка!

— Почему ты так думаешь?

— Наша воспитательница говорила в садике, что мир такой большой, что мы рядом с ним — жалкие песчинки.

— Наверное, воспитательница что-то напутала. Всё совсем наоборот! Посмотри на это бескрайнее небо, сынок! Оно лишь зеркало той Вселенной, что находится в тебе. Человек иногда умудряется потерять эту Вселенную внутри самого себя.

— Ого! Потерять целую Вселенную, вот это да! Это каким же рассеянным надо быть, мама!

— Точно, сынок, так и есть! Вот и дано человеку это звёздное небо в напоминание о том, что он потерял!

— Мало того, что он не помнит, где он потерял, он ещё и не помнит, что он потерял! Наверное, это совсем старый дедушка, да, мам?

— Нет, малыш, это может случиться с каждым.

— А со мной это тоже может произойти? Если не буду слушаться?

— Не бойся, милый, даже если однажды это случиться с тобой, у тебя будет возможность найти и вспомнить.

— Найти и вспомнить? Наверное, мама, правильнее было бы сказать: вспомнить и найти, а не наоборот.

— Видишь ли, малыш, потерять Вселенную — это не то же самое, что потерять любимую игрушку. Нет такого места, в котором бы Вселенная могла потеряться. А потому человек ищет, ищет, чувствуя, что что-то потерял, а когда, наконец, находит, тогда и вспоминает, что потерял то, что и вовсе никуда не могло потеряться.

— Это каким дурачком надо быть, мама!!!

— Да, сынок, так себе этот человек и говорит: «Какой я был дурак, ведь я умудрился потерять то, что потерять невозможно, и забыл об этом!».

— Я не хочу быть, как этот человек!

— Тогда смотри на эти звёзды, сынок, и думай о них, куда бы ты ни шёл!

— Но папа всё время говорит, чтобы я смотрел под ноги, когда куда-нибудь иду.

— Ты можешь смотреть под ноги, но помнить, что идёшь под звёздами, и тогда ты не потеряешься.

— А что если я всё-таки потеряюсь?

— Тогда ищи, сынок! Продолжай искать, стучись во все двери. Спрашивай у людей. Ты будешь говорить людям, что что-то потерял, но не помнишь что и где. Не бойся при этом показаться глупым! И всегда слушай, что тебе говорят. Люди будут стараться помочь тебе вспомнить, предлагая разные описания того, что ты потерял. Но свою Вселенную ты узнаешь по тому, что она красива, в ней струится детский смех, а ещё в ней легко и свободно!

— Выходит, она похожа на наш дом?

— Это наш дом похож на твою Вселенную. Она и есть твой дом. Ты вернёшься туда, откуда никогда не уходил, и откуда тебя никто никогда не выгонял.

— Мам, я подумал о нашей воспитательнице. Мне кажется, что она и есть тот человек, который всё забыл и потерялся. Как я могу ей помочь найти и вспомнить?

— Смотри на звёзды, сынок, смотри на звёзды! Твоя воспитательница давно на них не смотрит, она забыла даже о том, что надо искать. А тот, кто не ищет, не сможет найти. Потому, продолжай смотреть на звёзды, и однажды, если повезёт, воспитательница увидит их свет в твоих глазах, тогда она начнёт искать то, что твои глаза отражают. Она обернётся и увидит звёзды, и начнёт искать тот свет, который отражают они. Тогда-то она увидит и свет своей Вселенной и вспомнит.

— Выходит, воспитательница может видеть в итоге только свой собственный свет, даже если он дважды отражается? Я посчитал здесь свои глаза и звёзды…

— Не только воспитательница, малыш, но каждый человек может видеть только свой собственный свет в отражении. Но и этот свет оказывается в конечном итоге одним на всех, то есть единым.

— Получается, что каждый ищет свой свет, а когда находит, он оказывается общим?

— Да, сынок.

— Вот это да! Теперь я понимаю, почему родился!

— Почему же ты родился, малыш?

— Как почему! Да ведь это самая интересная игра на свете! Это так непросто и просто одновременно! А ещё это так захватывающе!

— Тогда помни об этой игре, сынок! И тогда никакие иные игры не смогут помешать тебе сыграть в неё хорошо.

— Теперь я не буду расстраиваться, что проиграл игру в мяч, мама. Разве можно расстраиваться из-за проигрыша в какой-либо ещё игре, когда играешь в жизнь!

— Да, сынок, а ещё в этой игре может быть сколько угодно победителей. Поэтому никогда не смотри по сторонам, просто продолжай играть в эту Игру, и ты станешь победителем!

— А ещё, мам, представляешь, как будет смешно, когда в конце окажется, что ты и так всегда был победителем! Просто снова забыл!

— Точно, милый, наверняка так оно и будет! А теперь пора спать! Доброй ночи, сынок!

— Доброй ночи, мама!..

Амалия положила карандаш на стол, словно опустив смычок скрипки. Девушка посмотрела на свой рассказ, и, поцеловав бумагу, встала из-за письменного стола. Она подошла к окну и, отодвинув занавеску, подняла глаза к ночному небу. Горящая вечность смотрела на девушку так же, как и тогда, в её сне. Амалия улыбнулась в надежде, что её музыка в этот вечер достигла звёзд. На земле уже лежал новый, ещё нетоптаный снег. Девушка завела на утро будильник и погасила свет. Ей нужно было выспаться, ведь завтра её ждали маленькие победители…