Искорка божья

Глава 1

Таков закон: чем меньше существо, тем больше тревоги оно может вместить.

Жила-была одна икринка не икринка, малёк не малёк, а так — крошечная рыбка Искорка, которую и видно, только когда на нее падает лучик. Она была настолько крошечной, что в ней поселилась не просто тревога — настоящая паника. Чем дольше она жила и больше видела, тем сильнее ее беспокоило щемящее чувство. Чудилось Искорке, что прежде, в совсем другой жизни, была она не тенью себя, но собой настоящей. Большой и щедрой как мир.

Она спрашивала и сестер, и братьев: не видели ли они когда-нибудь другой Искорки, огромной и цельной? Но никто не понимал, про что она говорит. Она излазила весь обозримый свет — на всякий случай дважды. Но так ничего и не узнала.

И тогда к ней пришла рыбка-все-наоборот — плавники у нее были внутри, а сердце снаружи. Пришла и сказала, что если нигде на свете нет ответа, надо поискать во тьме. И еще сказала: мир кругл во все стороны, но если заглянуть за горизонт, там, в сердце кольца, живет Нотинн. Червь, который помнит.

Никто из братьев и сеттер никогда не говорил о Нотинне, но все его знали. Было в нем что-то неправильно, тревожившее чуткую, как струнка, душу Искорки. Но, единожды вспомнив о Нотинне, Искорка уже не могла свернуть с этого пути. Собравшись с духом, она отправилась к червю.

Нотинн жил на дне мира, в провале, будто под него и созданном. Был он кругл и притягательно страшен: смотришь и не можешь глаз отвести. И так грузен, что Искорка почувствовала себя самой маленькой и одинокой на свете, будто и не было ни братьев, ни сестер, ни мира.

Червь спал, и жирные кольца его дрожали.

Зажмурившись и прижав чешуйки поплотнее, чтобы и капли света не отражать, Искорка звонко крикнула:

— Нотинн, червь, который помнит!..

Нотинн открыл глаза, которых не было, но от которых по чешуйкам Искорки побежали мурашки. Его взгляд неприятно щекотал.

— Я ждал тебя, маленькая рыбка.

Ждал? У Искорки свело тонкое горлышко. С огромным трудом она выдавила из себя:

— Зачем ждал?

— Чтобы рассказать тебе, то, что ты хочешь и услышать. И кое-что из того, что не хочешь.

Почувствовав его дыхание, Искорка сжалась еще плотнее.

— Откуда тебе это знать?

Темнота мигнула.

— Я вижу тебя насквозь, пузырик.

Есть ли щели в бесконечно черной норе Нотинна? Можно ли подглядеть где-то в глубине его колец, что у него там, за душой?

— Есть ли такие, как я, но гораздо больше? Которые живут и чувствуют полнее? — спросила Искорка, шаря глазами по тьме.

— Нет, таких рыб я давно не встречал.

— А чего хочешь ты сам?

— Я сам… Хотел бы я видеть больше. Но путешествия – это не мое.

Чем ближе Искорка подбиралась к червю, тем сильнее ее заражало его ледяное спокойствие. Не было в Нотинне ни корысти, ни чувства собственного превосходства, ни толики мелочности. Стараясь не смутить Искорку, он прибирал свои кольца, чтобы казаться меньше, и втягивал бока. И тщательно отводил взгляд от ее дрожащего нутра.

И Искорка не уверовала – увидела, что он ничего не хочет и не ждет от нее, кроме того самого вопроса.

Тогда она спросила:

— Нотинн, чего я ищу? Чего мне не хватает?

Услышав это, Нотинн заколыхался от удовольствия. Из его толстой шкуры вылетела крошка света.

— Знала бы ты, маленькая рыбка, сколько раз мне задавали этот вопрос. Но лучше всего я помню тот, первый.

Когда-то давным-давно мир-океан был погружен в себя и занят самолюбованием, и вода в нем стояла зеркально гладкая и спокойная, как смерть. И жизнь была как смерть: гладкая со всех боков, ни чешуйки не вздыблено, мягкая и принимающая — и ленивая. Лежала не шевелясь.

И в этом океане не жила и не была, но существовала рыба Ун. Она была везде и вокруг всего и как будто между всем сразу, такая она была громадная. А другие рыбки, мал-мала-меньше, спали на ее спине.

Однажды рыба Ун проснулась в страшной тревоге. Эта тревога ела ее изнутри, отщипывая мелкие кусочки.

— Чего же мне нужно? — спросила себя рыба Ун, но не смогла понять.

Задрожала ее плоть, и от этой дрожи проснулись две ленивые рыбки, верхняя и нижняя.

— Тебе нужно еще поспать, — сказали они рыбе.

И рыба Ун спала еще и еще, но тревога в ней не спала и только росла.

— Чего же мне нужно?! — снова спросила себя рыба Ун.

На ее голос откликнулись две другие рыбки, странная и очаровательная, — большие любительницы поесть.

— Конечно, тебе нужно поесть.

И рыба Ун хлебнула так, что отхлебнула половину океана вместе со всем, что жило в нем. Рыбки с ее спины заметались в страхе, пытаясь удержаться за вздыбленную чешую рыбы Ун, но и их она поела изрядно. Потом рыба Ун отхлебнула половину половины, и еще, и еще — пока на дне не осталась маленькая лужица.

Но и тогда ее тревога не унялась. Наоборот, чрево ее разогрелось и забурлило. Рыба Ун заметалась, не зная, как бы поудобнее устроиться, чтобы буря внутри нее утихла, чтобы ее перестало распирать от тревоги и непонятного желания, которое только росло.

— Чего же мне нужно?!! — с трудом сдерживая себя, завыла рыба Ун.

— Тебе нужно узнать себя, — сказала ей из-за загривка рыбка Хи, которая любила всех озадачивать.

Это и правда озадачило рыбу Ун. Она собралась и с огромным трудом заглянула в себя. И пришла в ужас, увидев всю ту бездну, которая бурлила в ней и рвалась наружу.

Лишенная поддержки океана и не способная найти покой, рыба Ун забилась на отмели мира. И уже на самом дне увидела нечто черное, знакомое и притягательное. Рыбу Ун так и потянуло к нему…

— То есть ко мне, — с нескрываемым удовольствием сказал Нотинн.

Искорка вздрогнула. Ей было так жалко рыбу Ун — жальче, чем саму себя.

— И я ей сказал: «Прекрати, рыба Ун. Я знаю тебя, ведь все вы вышли из моей норы. Ты хочешь двигаться. Я помогу тебе». И я отщипнул от нее кусочек — ровно такой, чтобы океан, и другие рыбки, и ее тревога, и она сама могли выйти наружу. И она закричала от радости и рассыпалась на мириады мальков. И так я вдохнул жизнь в океан, и в нем возникли приливы и отливы, течения и водовороты, верх и низ, вчера и завтра. С тех пор вы, мальки великой рыбы, мечетесь по свету, не в силах нагуляться. А я любуюсь вами.

— Я хочу стать целой, — затрепетала Искорка. — Чтобы мир обнимал меня, а океан держал не отпуская. Но мои братья и сестры не хотят сидеть на месте, они не помнят, каково это — быть больше себя.

— Тебе больше не нужно беспокоиться об этом, — сочувственно сказал Нотинн. И было что-то в его словах, от чего Искорка завибрировала. Это было новое чувство, облегчение, смешанное с предвкушением. «Спасена!» — подумала она и от радости зарумянилась, засияла ярче яркого.

— Спасена! — вырвалось у нее.

— Вот и славно, — сказал Нотинн.

И, от полноты чувств лучась черным светом, проглотил Искорку.