Исключительное право

Глава 1 "Кормление птиц запрещено!"

Одной из самых задевающих вещей на групповой психотерапии было ограниченное количество бейджиков: пришёл чуть позже — и их уже разобрали. Ты обезличен. Девушка прибегла к запасному варианту и написала своё имя на полоске малярного скотча. Приклеив его на грудь, она передала моток и маркер оставшимся троим участникам и виновато улыбнулась: мол, придётся сегодня так. Основная масса пришедших уже заняла места на расставленных кругом складных стульях. Девушка села на первое попавшееся свободное место. Ей всё ещё было трудно приходить сюда, поэтому она сжимала в руках маленькую мягкую игрушку в виде пёстрой курочки. Это могло кому-то показаться смешным, но трудность общения с незнакомцами была сильнее, чем страх, что над ней будут смеяться. К счастью, публика здесь была понимающая, и никто не заговаривал с ней о том, почему она вертит в руках детскую игрушку.

В молодёжном центре было достаточно уныло. Может быть, от того, что он располагался в бывшей советской гостинице, превращённой в офисные помещения под аренду. Длинные плохо освещённые коридоры и маленькие комнатки бывших номеров не давали ни толики уюта. Казалось, это место навевает ещё больше тоски, тревоги и уныния, с чем не справится ни одна группа психотерапии. Но встречи были бесплатными, а ещё они были очень, очень нужны ей.

— Всем доброе утро, — в круг сидящих вторглась тучная женщина с хрипловатым тихим голосом, из-за которого не всегда можно было разобрать её слова. — Много нас сегодня, знакомые все лица. Из новеньких есть кто-то?

— Нет, никого, — с готовность отозвался Никита — желчный и обидчивый парень, который всегда успевал отхватить себе нормальный бейджик.

— Ну тогда давайте начнём, — кивнула психологиня. — Итак, сначала по кругу поздороваемся друг с другом, скажем, как можно обращаться, у кого какое настроение сегодня и о чём бы вы сегодня хотели поговорить. Потом проголосуем за чью-то историю и будем разбирать. Хорошо? Начали.

— Всем привет, я Вика, — заговорила, немного волнуясь, кудрявая девочка с россыпью веснушек, сидящая по левую руку от психолога, — Можно на «ты». Сегодня я очень рассеянная, какая-то отрешённая от мира, но я хочу поговорить о том, что меня пугает мой приближающийся тридцатый день рождения, и я не знаю, как правильно подводить итоги этой даты. Мне кажется, это очень много, а я так ничего и не достигла.

— Всем привет, я Максим, — перенял слово следующий участник, — И я никак не могу устроиться на нормальную работу. Ну то есть как — меня куда-то, скажем, берут, но это всё такие временные работы, они тупые. То кассир в магазин шмоток, то в пекарне, вот, я сейчас подрабатываю, но это не то, чем я хочу заниматься, да. А, и ко мне тоже можно на «ты», — он откинулся на спинку стула и с облегчением выдохнул.

Очередь говорить медленно подбиралась к ней, заставляя сердце трепыхаться в груди. Девушка впилась пальцами в игрушечную курочку и сделала медленный и тихий дрожащий выдох, прежде чем заговорить:

— Всем привет, я Сима, ко мне можно на «ты», — она нашла взглядом точку на пёстром линолеуме в центре круга и старалась говорить именно с ней, — Эм… И я вот о чём хотела бы поговорить: у меня в последнее время есть такое ощущение, что я, как будто бы… я не знаю, как сказать, — она обратилась взглядом к психологу. Та, к большому облегчению, поддержала её.

— Сима, ты можешь сказать своими словами, как получится. Но если слишком трудно, то мы можем вернуться к тебе в конце круга, после остальных.

— Нет, я сейчас, — девушка приподнялась на стуле, усаживаясь удобнее, и прочистила горло, — В общем, в последнее время всё складывается так, что у меня кое-что получается лучше, чем у остальных… Это такая сфера, о которой я точно не могу говорить, а просто в двух словах так скажу: мне кажется, что успех в этом занятии делает меня какой-то особенной. Как будто у меня есть какое-то исключительное право, которого нет ни у кого. И я не знаю, могу ли чувствовать свою исключительность. Вот примерно так.

Если и можно было привлечь к себе ещё больше внимания на групповой терапии, то это был бы весьма экстравагантный способ. Заявление об исключительном успехе могло стать обычным запросом на обсуждение, но когда об этом говорила самая скромная участница сообщества, это был залп из сигнальной ракетницы.

— Хорошо, спасибо, Серафима, давайте пока двинемся дальше, — даже в хриплом голосе психолога звучал неподдельный интерес.

— Можно просто Сима, — отмахнулась девушка, прежде чем с облегчением вернула всеобщее внимание. Далее заговорили по цепочке следующие участники встречи. Серафима ощутила, как завязавшийся в животе клубок напряжения распадается. Она расплела скрещенные на груди руки и положила игрушечную курочку на колени. С одной стороны, она испытывала большое облегчение: другие участники говорили о действительно глубоких и интересных темах, которые могли выбрать вместо её проблемы. Среди них были страх жить на двадцать втором этаже, безудержное желание покупать дорогие вещи и не пользоваться ими, влечение к женатым мужчинам и невозможность примириться со смертью домашней игуаны. Но с другой стороны, Серафима понимала, что трусость не поможет ей в разрешении её проблемы. Она нуждалась в ответе на вопрос, мучивший её последние несколько дней, которые казались бесконечными.

— Так, а теперь давайте проголосуем, — она разобрала слова психолога, — Кто за историю Вики, поднимите, пожалуйста, руки. Ага, вижу, спасибо. За Максима? Так, услышала вас, хорошо. За Серафиму?

Она содрогнулась, увидев, сколько рук взмыло вверх, голосуя за разбор её запроса. До самого конца девушка пересчитывала количество голосов на каждую историю, и медленно выдохнула, когда история о романах с женатыми мужчинами проиграла её запросу всего на один голос. Теперь пути назад нет.

— Всем спасибо, всех увидела. Ну что же, давайте дадим слово Серафиме, чтобы она как-нибудь описала нам свой запрос поподробнее, и подумаем, чем можно помочь.

— Да можно просто звать меня Сима, — снова вскользь отозвалась девушка. Она положила игрушку на колени, сцепила руки в замок и наклонилась вперёд. Ей было необходимо услышать этих людей. И теперь нужно сделать всё для того, чтобы погрузить их в контекст, не рассказывая самого главного.

— Спасибо вам всем за голоса и внимание ко мне. Я постараюсь как-нибудь внятно описать, что происходит в моей жизни, чтобы вы меня поняли. И заранее спасибо, — она впервые подняла глаза и оглядела заинтересованных слушателей. — В общем, представьте ситуацию: есть сфера, в которой, как я уже сказала, у меня большие успехи. Настолько большие, что я не знаю, честно говоря, есть ли ещё кто-то в целом мире, кто может так же. Мне непонятно, почему именно я достигла такого результата. Да и что с ним делать, я точно пока не знаю…

— Сима, извини, — Максим поднял руку, но перебил её, — то есть, ты не хочешь обнародовать этот результат?

— Эм… — девушка глубоко вдохнула и неуверенно пожала плечами, — я пока не знаю. Мне кажется, если я об этом всем расскажу, то у меня будет жизнь, которой я бы не хотела.

— То есть, ты не хочешь прославиться, правильно я понимаю?

— Да, не хочу, — она впервые ответила уверенно и честно, — Но если получится так, что я смогу этим своим умением приносить большую пользу людям, то, наверное, я бы попробовала это принять. Но пока я могу делать это анонимно, чтобы жить своей привычной жизнью, я так и делаю. Но это очень специфичный навык, и у него много… разных граней, которые не все поймут.

— Ты даже нам об этом не расскажешь? — с колкой ноткой подключился к беседе Никита.

— Нет, извините. Я не готова. И мне кажется, что обязательно будет только количество людей, которые выступят резко против этого в силу разны причин. Мне бы больше сейчас хотелось поговорить именно о том, как мне это принимать. Мне кажется… это прозвучит немного нарциссично, на мой взгляд, но мне кажется, будто у меня есть теперь какая-то исключительность, благодаря которой я это умею. Я не знаю, какая. Не понимаю, чем её заслужила. Но мне очень, очень важно понять, почему это именно у меня.

— Может, ты долго этим занималась и выработала такой мощный скилл? — к беседе подключалось всё больше и больше людей.

— Нет, я этим вообще недавно начала заниматься. И как-то сразу… пошло в гору, если так можно сказать.

— А есть кто-то ещё, кто этим занимается?

— Вот этого я не знаю, но тоже очень хочу узнать. Правда, я не знаю, как искать, потому что мне трудно поговорить с кем-либо об этом.

— А это как-то связано с сексуальной жизнью?

— Что? Нет. Только, пожалуйста, не угадывайте, я не хочу, чтобы кто-либо знал. Я не готова.

— Сима, может быть, тебе нужна личная терапия? — подключилась психологиня, — Я замечаю, что ты хочешь найти помощь, но раз ты не можешь делиться этим с нами…

— Нет, я не могу сказать, извините, — она прикрыла глаза, ощущая стыд и вину, — Понимаю, что это очень глупо со стороны — то, что я сюда пришла и не хочу ничем делиться, но ищу помощи, но получается вот так. Если что, мы можем выбрать чью-то другую историю.

— Сим, всё в порядке, — отозвалась Вика, — Тебя никто здесь… Ой, сорри — не говорю за всех, — конкретно я тебя не виню, и я готова продолжать диалог с тобой, не копая вглубь.

Серафима медленно вдохнула, с облегчением и благодарностью подняв глаза на девушку. Это действительно была хорошая группа. Все были готовы продолжать. В следующие полчаса они обтекаемо поговорили о её запросе и кое-что сформулировали. Да, она точно не собирается бросать и хочет заниматься этим. Да, это социально полезное дело. Нет, она бы не хотела это монетизировать. Нет, в её семье никто этим не увлекался, насколько ей известно. Нет, у неё нет знакомых людей, кто бы это практиковал. Да, это настолько захватило её, что она каждый день пытается разобраться в этом, но пока ей не хватает материала для практики.

Кое о чём пришлось умолчать: Серафима всё же рассказала об этом одному человеку. Но признаться ей не хватило смелости, чтобы не получить укор от всей группы. И несмотря на то, что самого желанного ответа она не получила, выводы, прозвучавшие на терапии, были записаны в заметки телефона.

***

Субботнее утро уступило полудню, когда девушка вышла из здания бывшей гостиницы на залитую солнцем улицу. Игрушка-курочка была спрятана в рюкзак, полный пластиковых пакетов. Серафима носила с собой целый ворох, безуспешно кочуя вечером по дворам вокруг своего дома, но они так ни разу и не пригодились. Вот и сейчас она свернула по дороге к метро с центральных улиц в ближайшую арку; к счастью, на входе не было ворот.

Двор оказался проходным, и его изгибы уводили от одного дома к другому. Серафима двигалась воль подвальных окошек, мимоходом оглядывая их и ища пластиковые контейнеры, банки из-под сметаны или остатки еды. Согретые осенним солнцем жёлтые дворики дышали теплом. Пахло подвальной пылью и голубиными перьями. Одна стена высокого шестиэтажного дома, начисто лишённая окон, была увита живым плющом почти до самой крыши. Слева от неё — стена дома пониже, с которой местами осыпалась жёлтая штукатурка, и на свет проступила темно-красная кирпичная кладка.

Серафима переходила из одного двора в другой через арки. Она миновала трансформаторные будки, расписанные граффити, стены, густо увешанные белыми корпусами кондиционеров, а асфальт под ногами временами менялся на плитку. Но ни в одном дворе девушка не находила то, что искала. Когда очередной многоугольник двора показал сквозную арку к улице, она замедлилась и выдохнула. И в тот же миг из-за бампера одиноко стоящей «Волги» не спеша вышел потрёпанный чёрно-белый кот.

Девушка замерла на месте, глядя на то, как животное по-хозяйски шагало к парадной, не обращая на неё никакого внимания. Серафима медленно сняла с плеча рюкзак и тихо расстегнула молнию. Сквозь шорох пластиковых пакетов она продиралась к самому дну. Кот остановился, повёл ушами, удостоил её беглым взглядом, а затем дёрнул хвостом и продолжил свой путь. Серафима начала подзывать его, боясь потерять. Нашарив наконец пакетик с влажным кормом, она оторвала верх и присела на корточки.

— Иди ко мне, кс-кс-кс, — девушка поманила кота и тот, почуяв корм, двинулся к ней. Серафима очень волновалась, её руки дрожали. Она присела у стены дома и дала коту подойти. Корм пришлось выдавить прямо на асфальт, но животному явно было не привыкать. Кот принялся поедать резко пахнущие кусочки в соусе, пока девушка, затаив дыхание, медленно протянула к нем руку. Сердце билось где-то в горле, и его удары отзывались шумом в ушах. Кот с жадностью заглатывал корм, когда тонкие пальцы, чуть помедлив, дотронулись до его розового уха. Животное лишь дёрнуло сразу обоими ушами, но не оторвалось от еды. Серафима опустила руку ниже и легонько погладила кота по голове.

Внезапный над ними что-то с грохотом ударило о стену. Кот коротко зашипел, забрызгав руки девушки кормом, и метнулся вдоль стены до подвального окна. Мелькнула черно-белая молния — и животное скрылось в тёмном прямоугольном провале. Серафима перепугалась, но успела только вскочить и задрать голову. Распахнувшееся на втором этаже окно ещё раз ударило рамой по стене, что аж стёкла задрожали. На свету мелькнул силуэт, и морщинистые руки поставили в проём окна горшок с огромным спатифиллумом, растопырившим зелёные листья. Девушка быстро отошла оттуда к ближайшей парадной, отряхивая руки. Достав из рюкзака влажные салфетки, она тщательно протёрла кожу. Сердце постепенно успокаивалось, но важнее было другое. То, что пришло к ней с прикосновением к пыльной кошачьей шерсти. Это наполняло её вдохновением, придавало этому дню особый смысл.

***

За последние десять дней её жизнь словно перевернулась, скатилась с пригорка и замерла на какой-то ранее неведомой грани. Теперь весь мир вокруг воспринимался иначе. Серафима всё ещё отчасти была собой, но не узнавала новую сторону себя. А в голове крутился по бесконечному кругу один и тот же набор вопросов и целей. Но она даже не могла снова проверить, было ли то, что перевернуло её жизнь, на самом деле или нет. Иногда Серафиме казалось, что она сходит с ума, это пугало её. Когда она обходила все мусорные контейнеры своего района и заглядывала внутрь, под них, исследовала всё вокруг, она не узнавала себя. Но внутренняя уверенность в неё всё равно побеждала. Она точно знает, что сделала. И это нужно продолжить, хотя бы для того, чтобы доказать себе, что она сможет сделать это снова.

Благодаря произошедшему, она наконец сменила старую работу, набившую оскомину и позволившую облениться до крайности. Из офиса Серафима ушла легко. Но на новом месте ей предстояло не только учиться всему с нуля, но и притворяться, что она уже всё умеет. И сейчас, проходя мимо ветеринарной клиники, девушка решила заглянуть туда, но не просто так, а ради разговора с особенным человеком.

Клиника делила одноэтажное здание с супермаркетом, а полуподвальное помещение занимал магазинчик снастей для рыбалки. Серафима остановилась под большим клёном на подходе к клинике и набрала нужный номер. Прошло несколько гудков, прежде чем звонок сбросили. Не теряя надежды, девушка решила немного выждать. Медленно выдохнув, она огляделась по сторонам. Холодеющий с каждым днём осенний ветер отрывал от ветвей деревьев самые слабые листья и уносил их прочь. На спуске в магазин для снастей трепыхались цветные листы бумаги с процентами скидки и восклицательными знаками. Здание, окружённое типовыми девятиэтажками, казалось совершенно вымершим. Но вот из дверей клиники вышла женщина в синей форме. Серафима улыбнулась ей и шагнула навстречу.

— Ты перед тем, как звонить, сначала пиши, а то у меня посетители могут быть. Вот как сейчас. Им не нравится, когда доктор на телефон отвлекается, — выдала первым делом ветеринарша, и только после этого добавила «Привет».

— Привет, — Серафима покивала, — Да, хорошо.

Ветеринарша распустила тёмные волосы, завязанные в полураспавшийся хвост, и заново перетянула их в плотную причёску. Она была ненамного старше Серафимы, а пирсинг в носу казался небольшим предупреждением: «Я своя в доску». Но Серафима держалась на почтительном расстоянии. Ей было неловко общаться с малознакомыми людьми, а ещё стаж практики работы с животными у них был совершенно разный. Девушке было страшно ставить капельницы, брать кровь из вены и присутствовать на операциях. Но всё это было необходимо знать и уметь, чтобы держаться на этом месте.

— Как день, Марин? — начала Серафима, пока ветеринарша закуривала. Та убрала пачку и зажигалку в нагрудный карман тёмно-синей формы с эмблемой клиники и приняла позу, которую Серафима звала про себя «озябший курильщик»: ноги скрещены, одна рука отгораживает тело от мира, пальцы прижаты к рёбрам, а та, которая держит сигарету, кладётся поверх. Максимальное отчуждение в сентябрьских реалиях.

— Да ничего, вроде, — голос на контрасте с позой звучал достаточно дружелюбно. — Два кролика были, подпилили резцы. Один кот с блохами. Сейчас придут две крысы на кастрацию, — Серафима подавила улыбку, представив крысиную пару, идущую в плащах и под руку. — Обычный день.

Между ними повисла многозначительная пауза, в которой одна собеседница пыталась без слов понять другую, но всё же спросила:

— Но никто не умер?

— Нет, никто, — поморщилась Марина то ли от самой мысли о смерти пациента, то ли от дыма, который лез в глаза. Серафима вдруг встрепенулась:

— Я сегодня трогала кота!

— Ты давай потише немножко, — Марина указала через плечо на дверь «Мира снастей», на пороге которого иногда мог появиться хозяин-продавец в тельняшке, тоже любитель частых перекуров. — Так, потрогала, а дальше?

— Там его спугнули, поэтому он в подвал убежал. Я не видела его больше. Но потрогала.

Марина задумчиво посмотрела вниз, снова поморщилась и убрала прядку волос за ухо. Она молчала, думая, как лучше сформулировать вопрос, и наконец спросила:

— Но ты, если что, сможешь туда за ним вернуться? Посмотреть хотя бы.

— Это да, вернуться могу. Жаль, конечно, что сбежал. Но я его покормила зато.

Новый порыв ветра взметнул волосы Серафимы, закружил опадавшие на асфальт листья и погнал их прочь во дворы. Она тщетно пыталась их пригладить, пока Марина молча докуривала. Последнюю затяжку Серафима трактовала как завершение их натянутого разговора.

— Ну я тогда пойду?

— Да, конечно, иди, — Марина нагнулась и тщательно затушила окурок об асфальт, прежде чем выбросить его в урну, переполненную синими бахилами.

Девушка зашагала вперёд по тротуару, подставив лицо ветру. Было приятно всё ещё ощущать тепло солнца на щеке, хоть погода и становилась всё более суровой, напоминая о холодах.

Серафима находила приятное в каждом времени года. Осень она любила за уютные свитера, возможность проводить выходные дома, наблюдая за непогодой в окно, за морозные и солнечные часы утром, когда грязь уже замёрзла, а листья ещё радуют цветом, а ещё за ощущение обновления, чистой страницы в новой тетради и в жизни. Летом она всегда чувствовала какое-то большое облегчение, словно довелось сбросить с себя вместе с тяжёлым пальто что-то тягостное, прибивающее к земле. Каждый день она старалась прислушиваться к ветру, шелестевшему в кронах деревьев, смотреть, как увядает один сорт цветов в клумбах, и пробуждается другой. Зимой было приятно ловить тот самый шарм девятиэтажек, светивших разными оттенками из своих окон: тёплым и жёлтым, резким и холодным или даже розовым, тепличным, в свете которого можно было различить контуры комнатных цветов. Проходя по знакомым улицам в длинном пуховике, Серафима каждый раз думала: неужели это здесь, по этим тротуарам она и все остальные ходят в лёгких платьях и шортах? Это толстый ледяной панцирь в самом деле сходит без остатка, и по нему стучат каблучки лёгких туфель? Всё это казалось невероятным. Но когда весна мягко наступала на этот лёд босой тёплой ступнёй, Серафима чувствовала это. День за днём она искала признаки перемен: проталины и асфальтовые дорожки, запах пробуждающихся ото сна рек и каналов, набухающие почки на ветках сирени. И всего за три месяца весна меняла всё, что казалось навечно вмёрзшим в белый пейзаж. Невероятная магия, к который все так привыкли.

Вот и сейчас, дыша похолодевшим воздухом, она думала о том, как природа постепенно начнёт хорошеть, чтобы показать свой золотой период, прежде чем одёрнуть занавес дождей. Пройтись до дома пешком было легко и приятно. Так же, как отвлечься на время от занимавших голову однообразных мыслей, что за эти дни уже вносили привычное утомление. Девушка даже не вспоминала про них, когда зашла по дороге в кафе за обедом. Она выбрала стандартную шаверму с дополнительными ломтиками сыра и пока ждала её, даже не вынимала телефон. Раз в неделю можно позволить себе отпустить мысли и смотреть за людьми в панорамное окно. Серафима хорошо помнила отрывок из любимого японского романа, в котором герой день за днём приезжал на площадь перед вокзалом, чтобы несколько часов наблюдать за людьми. Конечно, так долго она бы не выдержала, но вот подумать на минуту, что она занимается тем же, было сродни приятной игре.

Это оборвалось внезапно. Девушку позвали, чтобы забрать заказ, и вот когда она уже протянула руку за шавермой в лаваше, ей в глаза бросился ломтик мяса, торчавший сверху. Она резко одёрнула протянутую руку, и пугающие мысли заметались в голове.

— Что-то не так? — удивлённо спросил её продавец, который выглядел встревоженным.

— Всё хорошо, — севшим голосом отозвалась Серафима. — Извините. Я опаздываю. Можно мне с собой?

Она даже не волновалась о том, что о ней подумают. Внезапное простое понимание очевидного пронзило и перепугало её. В шаверме было мясо. Белое, вытомленное, без капли крови и жизни. И всё же…

Она схватила прозрачный розовый пакет, протянутый ей, что-то ответила, прощаясь, и почти выбежала из кафе. Мысли путались, перебивали друг друга, пока она чуть не перешла дорогу на красный. До дома было рукой подать, и Серафима как можно скорее стремилась оказаться за дверью. Но нужно было сделать ещё кое-что. Страх пульсировал с кровью в голове, как огромное сердце, пока перед глазами проплывали двери супермаркета, полки с хлебом, стройные ряды бутылок, ящики с разноцветными фруктами. Серафима отыскала холодильник и медленно глубоко вздохнула, стараясь на миг прийти в себя. Перебегая взглядом с одного ценника на другой, она остановилась на свиных стейках. Чуть подумав, девушка вытащила ближайшую упаковку и двинулась в сторону кассы самообслуживания. Там она во второго раза смогла оплатить покупку и поспешить домой.

Через арку пятиэтажной жёлтой сталинки Серафима устремилась вперёд, сквозь детскую площадку, мимо мусорных баков у каменной стены, где она бросила взгляд на дважды повторявшуюся надпись «Кормление птиц запрещено!» Её дом был самым тёмным и на фоне остальных казался самым старым. Девушка почти взбежала на второй этаж, дрожавшими руками отперла дверь, вошла внутрь и заперлась на ключ. Знакомый полутёмный коридор успокоил её. Вешалка для ключей пустовала — она была одна.

Серафима ощущала, как страх и силы постепенно покидают её. Уже медленно и целенаправленно она разулась, дошла до кухни, скинула на пол рюкзак и положила пакет на стол. Забравшись на маленький диванчик у низкого кухонного стола, она села по-турецки и ненадолго прикрыла глаза. Нужно было сосредоточиться и предусмотреть всё, что может произойти дальше. Она думала только о мясе. О белой курятине. О розовых ломтях свинины. Она дома, в безопасности. И её тянет к этому мясу. Она не может не потрогать его.

Состояние туманило разум. Это было что-то медитативное. Серафима, почти не ощущая тело, сунула руку в пакет и достала свёрток шавермы. Посмотрев на торчавший кусочек мяса, сглотнула слюну и медленно потянулась к нему рукой. Осторожно. Прислушиваясь ко всему, что происходило внутри. Её большой и указательный пальцы с двух сторон смыкались вокруг кусочка. Медленно, словно она собиралась потрогать оголённый провод. В ушах шумело. У девушки вырвался вздох, когда пальцы сомкнулись. Секунды медленно тянулись, пока колотилось перепуганное сердце. Но не происходило ничего.

Словно ожидая чего-то страшного, Серафима вытянула кусочек курятины и взяла его на ладонь. Он совершенно не был похож на то, что когда-то было организмом. Ничем не мог испугать. Он больше был похож на предмет, созданный руками человека, а не на что-то ранее живое, порождённое однажды природой. Девушка попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Она положила кусочек и шаверму обратно в пакет, открыла в раковине воду и смыла с ладони жирный сметанный соус. Потом набрала из фильтра воды в стоявшую рядом кружку и выпила половину. Немного постояла у раковины, оттягивая момент, а затем вылила остатки и вернулась за стол.

Содрать полиэтилен с пластикового лотка оказалось непросто. Кое-как Серафима справилась и оторвала его длинными полосками, после чего наклонилась и привычно понюхала мясо. Оно пахло как обычно: холод и кровь. Девушка на минуту выпрямилась и обхватила руками голову, прикрыла глаза. Через несколько секунд она опустила руки по обе стороны от контейнера и посмотрела на розовеющие стейки. Сейчас было уже спокойнее, поэтому она немедля запустила руку внутрь и достала один ломтик. Сердце всё же билось быстрее обычного, пока её пальцы сжимали мясо, оставляя на его скользкой поверхности едва заметные вмятинки. Серафима взяла ломтик двумя руками, и слегка сжала его в ладонях. Сосредоточившись на ощущениях, она полностью отпустила мысли, и они тотчас исчезли. В голове была абсолютная пустота. В теле ничего не происходило. Подняв руки к лицу, девушка поднесла мясо ближе и изучала его взглядом. Каждый срез мышцы, белую прослойку жира и плёнку на одном из краёв. Но ничего не происходило.

Чувствуя огромную усталость, девушка шмякнула кусок обратно в лоток и откинулась на спинку дерматинового дивана. Силы будто бы полностью покинули её. Потребовалось ещё несколько минут, прежде чем Серафима поднялась, на ватных ногах дошла до раковины, вымыла руки с мылом, стирая запах. Щёлкнув кнопкой электрического чайника, девушка опустила в кружку ароматный пакетик чая со смородиной и ждала кипятка, опёршись руками в подоконник. Через двор, облепленный жёлтыми листьями лип, медленно брела потрёпанная трёхцветная кошка с клочковатой пушистой шерстью. Девушка устало провожала её взглядом, даже не пытаясь выйти и попытаться подманить её. Взгляд сам нашёл мусорные баки во дворе, зеленевшие среди жёлтого осеннего двора. Не обращая внимания на вскипевший и выключившийся чайник, Серафима села на широкий подоконник и прислонилась головой к стеклу.

***

Это случилось десять дней назад. Выбегая утром на работу в офис, она забыла захватить пакет с мусором, но взяла кулёк с отложенным зачерствевшим хлебом. Его она положила отдельно, чтобы раскрошить возле мусорных баков для голубей и ворон. Никто не видел, как девушка быстро вытряхнула куски и крошки на асфальт, а потом, подняв голову, увидела меловую надпись на стене, ограждавшей контейнеры: «Кормление птиц запрещено!» Пояснения к требованию не было. Серафима на миг стушевалась, но затем бросила скомканную упаковку от хлеба в мусорный бак и зашагала со двора. Она не нарушила каких-то важных правил, да и не было понятно, почему вдруг кормить птиц было нельзя. А вечером она узнала, почему.

Уставшая и растрёпанная, Серафима возвращалась после рабочего дня и тренировки, когда в сумерках у баков белело объявление. Девушка вынула из кармана телефон, чтобы осветить предупреждение, распечатанное на листе А4:

«Уважаемые жители!

В связи с плановым уничтожением крыс, возле мусорных баков установлены крысоловки. Следите за детьми и питомцами!

Администрация ЖКУ»

Серафима поводила фонариком по сторонам, и сбоку от одного из баков действительно нашлась крысоловка. Но она не была пуста. Девушка медленно протяжно выдохнула, присаживаясь на корточки: там, где она утром рассыпала хлебные крошки, в стальной захлопнувшей пасть крысоловке, безжизненно расправив крылышки, лежал мёртвый воробей. Стальная петля захлопнулась, сломав тонкую шейку. Серафима прикрыла глаза. Не надо было вообще никого здесь прикармливать, выбросила бы этот несчастный хлеб как обычно, в мусорку, и ничего этого бы не было. Девушка снова посмотрела на убитую птицу и напрягла было ноги, чтобы подняться, но не смогла. Не получалось встать и уйти домой, пока эта картина стояла у неё перед глазами. Ещё раз вздохнув, Серафима положила телефон с горевшим фонариком на край кирпичной стены, освещая асфальт под ногами, и, морщась, подняла крысоловку.

Понимание того, что она абсолютно новая, не утешало. Трогать стальную смерть, зажавшую птичью шею, было куда неприятнее, чем саму птицу. Словно металл мог пачкать её руки. Девушка только примерно знала, как работает ловушка, поэтому ей пришлось повозиться, чтобы понять, как разжимается стальная петля. Наконец, сломав ноготь, она справилась с крысоловкой, и теперь на мгновение замерла, держа руку над тельцем воробья. Это просто птица. Не грязнее, чем тротуары или уличные кошки. Смерть, вошедшая в неё, не делает птицу прокажённой. Серафима сначала кончиком пальца погладила маленькое крылышко, а потом осторожно обхватила и подняла воробья, держа тельце в ладони. Перебитая шея не держала голову, отчего та безвольно болталась. От этого девушка ощутила ком в горле и новую волну жгучего стыда. Эта волна поднималась изнутри вместе со слезами, и в какой-то момент Серафима подумала, что сейчас заплачет, когда вдруг её тело дёрнуло.

Она словно превратилась в маленькую точку, провалившись внутрь, в своё собственное тело, а затем её швырнуло обратно. От макушки вниз прокатилась горячая волна, и Серафима успела вспомнить внутривенные уколы магнезии, которые ей когда-то назначал врач. Жаром обдало щёки, горло, грудь, руки, туловище. И новый глубокий вдох, который она успела судорожно сделать, ослепил её белой вспышкой перед глазами.

Всё прекратилось так же внезапно, как началось. Девушка качнулась вперёд и упёрлась рукой в край мусорного бака. В ушах звенело. Дыша через приоткрытый рот, она медленно оглядела двор через плечо: мокрые после дождя дома, прилипшие на стёкла припаркованных машин листья лип, шевелящие на ветру ветвями деревья. И ни души. Оглушённая Серафима подняла к лицу ладонь, чтобы рассеянно стереть с лица слёзы. И когда она коснулась лица, в ладони что-то дёрнулось. Замерев от ужаса, девушка отодвинула подальше сжатую ладонь, из которой, как незабитый гвоздь из доски, торчала птичья головка. Она крутилась то в одну, то в другую сторону, и открытые глаза тёмными бликами сверкали в свете фонарика. Серафима медленно разжала пальцы, и на раскрытой ладони подпрыгнул взъерошенный воробей. Они ещё какую-то долю секунды смотрел на неё, прежде чем живо спорхнуть вверх. Его маленький силуэт зигзагами полетел в сторону деревьев, выделяясь в свете уличного фонаря, а затем бесследно растаял в тени.

Глава 2 "Серафим и Серафима"

Девочку назвали Серафимой по настоянию бабушки. Та была искренне верующей женщиной, покупавшей на рынке православные календари с ликами святых, постившейся по ним сорок дней и празднующей Пасху на ночной службе. На один из дней рождения девочка получила кулон с шестикрылым ангелом. Кулон оказался тяжёлым, поэтому хранился в детской музыкальной шкатулке вместе с бисерными колечками и браслетами, сплетёнными из резиночек. Но кроме украшения и громкого имени девочке досталось и многое другое.

Бабушка учила её всегда креститься перед едой — ещё до того, как брать ложку. Это было сложно делать в детском саду перед всей группой, когда дети так остро воспринимают чужую инаковость. Носишь очки или крестишься за столом — и над тобой потешаются все вокруг. Чем старше становилась Серафима, тем сильнее она стискивала зубы, занося руку ко лбу и держа три пальца щёпотью, как учила бабушка. Перейдя в школу, девочка твёрдо решила, что в новом коллективе она этого делать не будет. И когда бабуля спрашивала её дома, крестится ли она, Серафима лгала, ощущая жгучий стыд и страх перед Богом. Последнее несколько лет подпитывалось каждым проступком, отчего девочка спасалась своими методами.

Её близкой подругой, с которой мама и бабушка запрещали дружить, была Любка. Ещё в первом классе у неё были проблемы со вспыльчивостью, и постоянные серьёзные драки с мальчиками каждый раз вызывали шум в родительском комитете. Любка не только дралась, но и жила в неполной семье, где постоянно царили крики и ругань. Но несмотря на это, серамифина подруга была отзывчива и добра с ней. Они были неразлучны с первых школьных уроков. Это Любка вскоре подсказала ей, что если носить в кармане кукиш, то ведьмы и цыгане не смогут заговорить и обмануть тебя. Может, и с Богом получится сладить, и он не узнает о лжи?

— У нас в соседнем доме живёт бабка, — рассказывала Любка, когда они прятались от дождя под детской горкой во время прогулки. — Она на подоконнике держит банку со сгущёнкой и мухами. Ведьма, короче. И когда она мимо нашего участка за забором идёт, я всегда на неё через окно смотрю и фигу держу в кармане — она никогда не заходит. А если я в школе, то может зайти с мамой или сеструхой поговорить, какой-то горох им там предлагает с огорода, огурцы — заколдовывает, короче.

Серафима слушала и чувствовала, как внутри у неё всё леденеет: мир, оказывается, вмещает в себя на только невидимого Бога и серафимов с закрытыми лицами, которые летают над людьми и несут волю Его, но, оказывается, есть ещё и самые настоящие ведьмы. Понятное дело, нормальный человек не будет держать у себя в доме банку со сгущёнкой и мухами! И её Любка, с которой они дружат и видятся каждый день, ведёт борьбу с потусторонними силами, глядя на них прямо через окно своей комнаты. От осознания, что неизведанное так близко подкралось в её жизни, Серафима ужасалась.

— И что, надо просто фигу сложить в кармане?

— И держать, пока врёшь, — подтвердила подружка, на секунду выглянув из их укрытия, чтобы посмотреть, не прекратил ли моросить дождик. — Это не только Бога обмануть поможет, но и вообще... кого угодно, короче.

Серафима попробовала сплести пальцы в кармане и ощутить мощную защиту, которая, как купол, закрывает их от всего мира. Купол представлялся ей как перевёрнутая прозрачная суповая миска размером с палатку. Под ней даже дождь казался тише, и девочка сразу успокоилась.

Проверить силу фиги в кармане ей пришлось ещё раз тем же вечером, когда дома ей устроили допрос о том, с кем она была.

— С Любкой, поди, таскалась, — грозила пальцем бабушка, — У ей не дом, а притон. Тюрьма ей светит. Я видела, как она курит у забора: бычки подбирает и докуривает. Ничего хорошего от ей не жди.

Серафима почти со слезами доказывала, что ничего об этом не знает, сжав пальцы в кармане сарафана так, что стало больно. В тот раз она прямо-таки ощущала, что её невидимые крылатые тёзки носятся над головой, пытаясь выцарапать её из-под купола. Но никому не удалось уличить девочку во лжи. Фигу в кармане она носила ещё три года, а потом бабушки не стало.

На похоронах десятилетняя Серафима ощущала себя оторванной от реальности. В ритуальном зале прощания играл «Реквием» Моцарта, который она больше никогда не сможет слышать без воспоминаний о тяжёлом запахе ладана и ярко-оранжевом пламени церковных свечей. В тот день она не выспалась и не знала, как должно проходить прощание, потому что смерть пришла в их семью впервые. Серафима просто сидела, нахмурившись, и сверлила взглядом бархатную красную обивку открытого гроба. Бабушка выглядела такой же, как и всегда, только совершенно неподвижной. «Как будто спит» — несколько раз сказали разные люди, собравшиеся почтить память знакомой. В конце прощания красная от слёз мама сказала ей, что нужно коснуться бабушкиной руки, потому что так велят традиции. Серафима отстранилась, только взглядом говоря, что не будет этого делать. Что-то в этом казалось ей неправильным. Словно это прикосновение и сделает бабушку навсегда заснувшей и отрежет возможность возвращения.

— Маленькая, не бойся ты так, — заговорила подошедшая к ней со спины баба Катя — набожная бабушкина подружка в больших очках, делавшей её глаза огромными. — Когда маменьку мою хоронили, я меньше тебя была. И у могилы очень плакала, потому что боялась, что вниз упаду.

— Замолчи ты, старая, — вдруг грубо вмешался пожилой сосед с тростью, — Нечего ей пугать!

Серафима запомнила лишь растерянный взгляд бабы Кати и никогда так и не смогла вспомнить, касалась ли она руки усопшей. Только, вернувшись домой, она тихо и быстро вытащила кулон с серафимом из музыкальной шкатулки, стараясь не запустить её. Девочка встала на колени в своей комнате и прочитала про себя все молитвы, каким её научили. «Отче наш» она читала на старославянском, проговаривая «Отче наш, ежи на небесех! Да святится имя Твое, да будет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...». В этот момент она была уверена, что всё делает правильно. Она знала, что без этого бабушку не пустят в Рай, потому-то она и научила всем этим обрядам внучку. Не зная точно, куда при этом смотреть, Серафима то обращалась к серебряному кулону закрывшего лицо ангела, то к видневшейся за окном на фоне неба телевизионной антенне. Она искренне надеялась, что три года обмана с фигой в кармане не отвернули от неё Бога, и не лишили его слуха, на который девочка уповала, дочитывая «Символ Веры».

Кулон она надела на шею и на следующий же день пришла с ним в школу. Любка заметила обновку и по-хозяйски взяла его в руку, натянув цепочку, чтобы рассмотреть.

— Это кто? — спросила она.

— Это серафим, — чуть сконфузившись, девочка всё же собралась с духом для ответа. — Он прямой посланник Бога.

— И зафиг он нужен?

— Чтобы оберегать меня от злых сил. Как защитник. Ну, талисман.

— Ты же веришь в это только потому, что тебя бабушка научила? — Любка обладала природным свойством колоть в самую суть.

— Да.

— И ты считаешь, что вот эта штучка, — Любка подкинула серафима, и он ударил девочку в подбородок, прежде чем бессильно повиснуть на цепочке, — тебя защищает?

— Ну... — Серафима ощутила подступивший от обиды ком в горле.

— Твоя бабушка верила, и ей это не помогло. Она всё равно умерла, — припечатала Любка. Какое-то время девочки стояли друг напротив друга напрягшись, словно ведя молчаливую борьбу. Серафима смотрела в разные глаза подруги — один карий, другой серый, — и пыталась найти слова, но ей было нечего возразить. Бог отобрал у неё бабушку, которая больше никогда не придёт домой, не погладит её по голове с добрыми словами, не свяжет кружевной салфетки и не испечёт блинов.

С тех пор Серафима больше никогда не надевала кулона и не произносила молитв.

***

Первые двое суток после воскрешения птицы девушка не спала. В тот самый вечер она смогла только отойти от мусорных баков к скамейке в центре двора, упасть на неё и замереть. Перед ней стояла одна и та же пара кадров: маленькая птичья головка, высунувшаяся из её кулака, а затем воробей, улетающий в небо и теряющийся в листве тополей. Снова и снова. На протяжении не одного часа. Девушка смотрела прямо перед собой, но не видела ничего, кроме этого. Тёмная птичья голова и маленький взъерошенный силуэт. Один-единственный раз оборвать это попыталась мысль о том, что ничего не было на самом деле — что Серафима всё не так увидела или неправильно поняла, но внутри нерушимой стеной поднялась уверенность: всё это было. Она явственно это увидела и всё правильно поняла. Не получится спрятаться за трусливой попыткой оправдать произошедшее. Но эта уверенность не принесла облегчения.

Больше всего Серафиму пугал вывод о том, что мир не такой, каким она его считала всю свою жизнь. Всё на самом деле обстоит иначе, если птица с переломленной пополам шеей вызывает странный приступ, а затем оживает и улетает целой и невредимой. Смерть — это не что-то необратимое и однозначное. И девушка, пытаясь принять сей факт, раз за разом возвращалась к тому, что причиной была она сама. Что-то вошедшее в неё и вызвавшее приступ с жаром вернуло воробья к жизни. И это невозможно. Невероятно. Необъяснимо. Серафима даже пыталась проснуться, как это делали герои книг или фильмов: щипала себя за руку, зажмуривалась и снова открывала глаза, но реальность была слишком явной.

Девушка не сразу поняла, что ушла, оставив телефон с горевшим фонариком на стене возле мусорных баков. Спохватившись, она бросилась было туда, но оступилась на полдороги. Ей было необъяснимо страшно возвращаться туда, где лежала пустая крысоловка, словно смерть, покинувшая птицу, могла лежать там оброненной вещью. Серафима перешла на шаг и приблизилась к мусорке. Её телефон всё ещё освещал асфальт внизу. В его свете виднелась только брошенная перевёрнутая крысоловка. Девушка забрала телефон и вернулась обратно на скамейку.

К этому времени на улице было ещё тепло, но темнота ночи окутала двор. На площадке, где сидела Серафима, стояло несколько скамеек, слева расположилась детская горка и качели, а по правую руку замерли песочница и уличные тренажёры, на которых никто никогда не занимался. Двор был окружен множеством разномастных домов: окутанная строительными лесами реставрируемая пятиэтажка Серафимы из тёмного кирпича, старый фонд с жёлтыми стенами и арочными сводами, двухэтажный домик, казавшийся кукольным на фоне остальных, и тёмно-серый дом с узкими окнами, который всегда выглядел пыльным. Жители здесь были теми самыми культурными петербуржцами, которые никогда не шумели, учили детей выбрасывать фантики в урны и пытались облагородить придомовую территорию. Меж старых высоченных тополей, обрамлявших площадку, была натянута верёвка, на которой висели покрашенные в разные цвета оконные рамы. Когда Серафима впервые увидела их, она посчитала это арт-проектом какого-нибудь художника. Здесь всегда было тихо и уютно. Но сейчас ничто не могло её успокоить и вернуть в равновесие.

Серафима взялась руками за голову, словно не давая ей расколоться, запустила пальцы в волосы и посмотрела в тёмное ночное небо. Невозможно было примириться с тем, что она видела, абсолютно невозможно. Девушка терялась среди страшных вопросов, захвативших её. Почему воробей ожил? Остался ли он нормальным живым организмом, или он всё ещё мёртв, и постепенно его маленькое тельце начнёт разлагаться и разваливаться? Серафима упёрлась локтями в колено и спрятала лицо в ладонях. Мысль о том, что она может снова встретить этого воробья и видеть, что происходит с его мёртвым телом, напугала её до ужаса. Ей стало настолько страшно, что тело покрылось холодным потом. Девушка вскочила, всё ещё держась за голову, и беспомощно огляделась по сторонам. Хотелось плакать от непонимания, страха и невозможности что-то изменить.

Постепенно на неё опустилось бессильное оцепенение. Да, происходит что-то абсолютно невероятное, но она не может ничего изменить. Она даже не знает, оживил ли птицу именно её странный приступ, или какой-то злой рок, который не был вызван ею. Серафима опустила руки и опустошённо выдохнула. Становилось прохладно, и она хотела вернуться домой, чтобы прийти в себя в знакомой спокойной обстановке.

Девушка поднималась на свой этаж, автоматически считая ступени, плывущие под ногами. Машинально отперла дверь, отметила, что в коридор падал свет из комнаты соседа — видимо, он снова с кем-то писал музыку. Серафима разулась, прошла к себе и бессильно упала на узкую скрипучую кровать. Перед глазами плыли одни и те же кадры: птица в кулаке, птица в небе. Девушка закрыла глаза и покачала головой. Немыслимо. Нелогично.

Из-за стены донеслись такты электронной музыки: её сосед по квартире зарабатывал тем, что сводил треки в домашнем подобии студии. Толстые чёрные листы звуконепроницаемой обивки в его комнате не работали так, как надо. Серафима всегда слышала его музыку. Но когда он спрашивал, не мешает ли он ей, девушка почему-то всегда отвечала «Нет». Наверное, потому что музыка на самом деле ей не мешала. Было даже интересно услышать то, что зарождалось в соседней комнате — словно узнать чей-то секрет. Временами к соседу приходили люди, горевшие желанием создать свои треки именно здесь. Записи их голосов со студии накладывались на музыку, и Серафима была одной из первых, кто мог услышать готовый материал. Иногда она гасила у себя свет, зажигала аромапалочку и произвольно танцевала о том, что просилось изнутри на волю. Эти странные тягучие вечера, когда чья-то творческая тайна объединяла её с людьми за стеной, заполняли собой жизнь и были важной частью того, как девушка соприкасалась с миром. Общение с людьми давалось ей невероятно тяжело. Отчасти из-за строгого воспитания, мирного характера и неуверенности, а ещё от большого страха быть непринятой. А то, что произошло сегодня, просто бесцеремонно вышвырнуло её из общества в какую-то комическую пустоту.

Серафима открыла глаза. С кем она вообще может поговорить о том, что случилось? Подумав над этим вопросом, девушка поднялась и села на кровати, сцепив руки в замок. Наверное, стоит поговорить с психиатром. Одно из самых простых объяснений произошедшего — это то, что она сходит с ума и видит галлюцинации. Из роликов на Ютубе Серафима знала, что галлюцинации могут быть тактильными или зрительными, но вот и теми, и другими сразу...

Девушка пересела за маленький письменный стол, включила настольную лампу, освободила место и вынула из ящика новый блокнот. Он был куплен специально для повышения — новую должность ей обещали ещё несколько месяцев назад, но до неё так и не дошло. Сейчас всё, кроме произошедшего воскрешения, было неважным.

Серафима взяла из стакана механический карандаш и замерла над первой пустой страницей. Как вообще начать записывать всё то, что нависло над ней и требовало разрешения? Чуть подумав, она оставила первый лист пустым и перевернула его. На втором же она сделала заголовок

«Что это могло быть?»

И первым пунктом отметила:

«1) Галлюцинации: узнать, могут ли визуальные накладываться на тактильные».

Оставив пару строчек для ответа, пошла дальше: «2) Это произошло само по себе, без моего вмешательства, вызвав приступ жара».

Затем появился следующий пункт:

«3) Это было вмешательство б-га через меня»

Чуть подумав, Серафима стёрла слово и заменила его на «бога». А затем исправила первую букву, оставив «Бога». Можно ли это оставлять так? Если кто-то это однажды прочтёт, это будет катастрофой. Нет, сейчас никто не должен об этом знать. Может быть, она расскажет об этом психиатру в частной клинике, но не более. Даже если это было божественным вмешательством, об этом не стоит знать многим. По крайней мере сейчас, пока она разрывается от вопросов к себе и пытается хоть немного разгрузить голову. Но если это действительно сила Бога, то не разозлится ли он, если о нём будет написано с маленькой буквы?

Девушка поднялась и зашагала по комнате. Слишком много вопросов, на которые ей не найти ответа. Оглядевшись, она подошла к комоду и открыла шкатулку с украшениями. В нижнем отделении, где лежали разорванная цепочка и подаренное мамой золотое кольцо, она нашарила знакомые изгибы крыльев. Серафима вытянула подвеску с шестикрылым ангелом.

Кулон и вправду был большим и заметным. Бесполая фигура в длинных одеждах стояла, склонив голову над сложенными в молитве руками. Верхняя пара крыльев широко простиралась по обе стороны от него. Средняя пара будто обнимала фигуру спереди, закрывая её от чего-то, а третья, самая короткая, была склонена вниз. Рассматривая подвеску, Серафима немного успокоилась. Она вернулась к кровати и села на полу, опираясь на неё спиной и скрестив ноги. Светивший с улицы фонарь бросал перед ней светлый четырёхугольник с тёмной поперечной полоской рамы. Девушка бросила взгляд в сторону окна, будто ещё раз искала на фоне неба силуэт упорхнувшего воробья. Нужно было составить чёткий список всех вопросов и версий о том, что сегодня произошло.

Она провела несколько часов до рассвета не сомкнув глаз. Можно было записать всё, что требуется, в заметках телефона, чтобы текст всегда был под рукой, и чтобы его было легче прятать от посторонних глаз. Но писать от руки Серафиме сейчас было легче. Мысли не только становились упорядоченными, но и как будто обретали физическую форму, выплывая из-под тонкого карандашного грифеля. Музыка за стеной повторяла одну и ту же мелодию снов и снова: там явно создавался чей-то бит для будущей песни. Выйдя один раз из комнаты в коридор, Серафима столкнулась там с незнакомой девушкой, чьи густые пышные волосы до плеч были выкрашены в жёлтый блонд.

— Привет! — беззастенчиво кивнула незнакомка, — Мы тебе не мешаем?

— Привет. Нет, вообще не мешаете, — Серафима улыбнулась, успев отметить про себя, что певица была очень красива.

— Настя! — раздался из-за приоткрытой двери голос соседа, — Ты там где?

— Уже иду, — отозвалась та, прежде чем войти и плотно прикрыть за собой дверь. Почему-то эта короткая встреча была приятной, и Серафима мысленно пожелала, чтобы у певицы всё получилось. К рассвету девушка уехала в такси, которое залило светом фар потолок комнаты. Прерываться и замечать такие простые житейские моменты было приятно: они давали возможность оторваться от блокнота и тяжёлых раздумий.

Когда в комнате начало светать, Серафима, наконец, отложила карандаш. Пальцы ныли с непривычки, и указательный был натёрт с одной стороны — ей так давно не доводилось писать от руки. На развёрнутом горизонтально листе была схема. Первые два пункта оставались неизменными: «галлюцинации» и «это произошло само по себе», а третий был записан как «это сделала я». От третьего пункта вниз расходилось несколько стрелок с версиями:

Божественный дар;Сверхспособность;Первое и последнее сотворённое чудо за жизнь.На следующей развороте красовался заголовок «Как это происходит?», от которого разбегались следующие пункты:

Один оживает, но кто-то другой умирает;Сознание возвращается в мёртвое тело, которое разрушится (как зомби);Полное оживление и исцеление от травм;Оживление лишь на какое-то время (не навсегда);Оживление и бессмертие. Теперь, когда мысли были хоть немного приведены в порядок, можно было заняться поисками ответов. Усталости Серафима не ощущала вовсе, но всё же сделала себе большую кружку кофе, чтобы ощутить его вкус. Горячий и терпкий, он приводил девушку в чувство, словно бы говоря: всё в порядке, вот наш обычный утренний ритуал, значит всё идёт своим чередом. С этим Серафима открыла ноутбук, готовясь искать нужную информацию, как иголку в стоге сена.

Из всех версий о том, какой направленности было оживление, её клонило в религиозную. Её имя, детство, полное богослужений, молитв и даже пения в церковном хоре служили подтверждением мысли, что всё сложилось так ненапрасно. У Серафимы не было ни малейших тому доказательств, но именно эту первую версию она и хотела проверить как можно быстрее.

Ей удалось узнать, что серафимы — это главный ангельский чин, после которого идут херувимы. Первые создают канал между Богом и человеком через сердце, а вторые — через ум. Что художник Михаил Врубель переживал странные периоды, в которых он словно впадал в одержимость, но писал при этом свои лучшие и самые известные работы: «Демона сидящего» и «Шестикрылого серафима». Что Лазарь, воскрешённый Иисусом, прожил после этого свою короткую человеческую жизнь до старости, после чего умер, как и все остальные люди. Сам Иисус же после воскресения вознёсся в Царство Небесное.

Читая это, девушка сама не верила в то, чем занимается. Это казалось невероятно неправильным, но в то же самые время, когда перед глазами вновь вставала картинка воробья в небе, её бросало в дрожь. Мир для неё больше никогда не будет прежним, и она в праве узнать, почему. Пусть даже она будет ошибаться, пока не переберёт все свои теории. Самое важное Серафима сохранила на скриншотах. Сегодня у неё будет время подумать обо всём этом детально, а сейчас она собиралась подойти к божественной теме как можно ближе.

***

Путь девушки лежал через центр города к старой лютеранской церкви Святой Анны. Серафима не могла сказать точно, почему выбрала именно её, но эта церковь была особенной. Кроме того, что она служила приютом для всех городских лютеран, её стены застали многое за три века: перенос из другой части города, переустройство своих намоленных внутренностей в кинотеатр, а затем и в рок-клуб, и, наконец, пожар, который едва не уничтожил её. После всего, что с ней случилось, Анненкирхе всё ещё оставалась собой, и постепенно в неё вернулась лютеранская община. Здание церкви проводило, помимо служб, выставки и вечера живой музыки, что было особенно таинственным в этих обугленных и растрескавшихся стенах. Серафиме казалось, что прийти туда будет легче, чем в любую другую церковь. В Аннеркирхе, кажется, не требовали облачаться в юбки и платки, в ней можно было разговаривать и не мяться, не зная, что нужно делать и когда креститься, садиться или вставать. И всё же девушка очень волновалась. Она много раз подумала о том, не будет ли оскорблением Бога то, что вся её религиозная жизнь была связана с православием, а сейчас она направляется в лютеранскую церковь. Но в конце концов Серафима поняла, что войти в хритианский храм она не готова. Эта связь была разрушена в тот день, когда Любка резко бросила ей в глаза горькую правду: никакие молитвы не вернут ей любимую бабушку. В конце концов, если Бог действительно есть, то не всё ли равно, каким каналом связи она может воспользоваться, если имеет его дар?

Анненкирхе она никогда ранее не посещала, и снаружи здание напоминало ей кинотеатр на Невском проспекте. На входе она сбивчиво попросила билет на представленную экспозицию о рок-периоде церкви, миновала ряд колонн в холле и облегчённо выдохнула уже возле лестницы. Главный пролёт в семь ступеней вёл к площадке, на которой в полукруглой нише стены висел обезоруживающе простой лютеранский крест. На нём не было ни поперечной косой перекладины, как на православных могильных знаках, ни украшающих вензелей, ни фигуры Христа. Похожий на математически простой плюс, крест подсвечивался в нише сине-зеленым прожектором, затаившимся позади. Серафима впервые за день ощутила себя свободной, когда расправила плечи и вгляделась в крест, прислушиваясь к ощущениям. Но внутри была пустота, сравнимая разве что с медитативным безмолвием: ни мыслей, ни внезапного озарения. Девушка шагнула назад и огляделась. По обе стороны от неё вели наверх два симметричных лестничных марша с массивными гипсовыми перилами. Чуть поколебавшись, оба пошла направо. Серафима оглядывала стену, тёмные разводы на которой напоминали чай, размазанный по бумаге в попытке искусственно состарить её. Только эти стены были по-настоящему потемневшими и как будто уставшими. Далее лестница снова заворачивала, и, преодолевая пролёт, Серафима задержалась взглядом на огромной люстре, нависавшей над площадкой с крестом: казалось, она была соткана из тончайших белых нитей, в которой терялись огоньки тёплого жёлтого света.

Девушка поднялась на второй этаж и огляделась. То, что раскинулось здесь, меньше всего было похоже на церковь. Несколько столиков со стульями были расставлены вдоль стен и перил, а в углу ютилась кофейня. Бариста за стойкой дружелюбно кивнул ей, пока кофемолка с шумом измельчала зёрна в подставленный рожок. На стене над ним висела грифельная чёрная доска с меню, в воздухе пахло кофе и пряностями. За одним из столиков, располагавшихся у перил, сидели две девушки, одна из которых фотографировала лестничные марши и подсвеченную нишу с распятьем. Серафима сжала руку в кармане плаща и впилась ногтями в ладонь, собираясь с духом и готовясь к разговору — это было для неё так же естественно, как дышать.

— Привет, — заговорив с бариста, она положила одну руку на стойку, — Я здесь в первый раз. Хотела бы выпить что-нибудь вкусное из сезонного меню, если такое есть, и... вообще оглядеться. Что здесь находится?

— Привет, я рад тебя видеть. Сейчас. Подожди минутку, я отдам заказ, — очень естественно и потому обезоруживающе отозвался приятный парень со светлыми глазами. Он доставил на стойку справа от Серафимы свежеприготовленный кофе и обратился к девушкам за столиком, — Двойной капучино на миндальном готов!

Серафима была рада отвести взгляд к меню, совершенно потерявшись от такого дружелюбного общения. Закончив с заказом, бариста продолжил:

— Смотри: есть тыквенно-пряный латте, он в меру сладкий, с интересной кардамоновой ноткой. Есть масала какао, он также на специях и сверху идёт маршмеллоу. Имбирный чай с облепихой — рекомендую от себя, прямо то, что надо в такую погоду...

Слушая его, девушка одновременно обводила взглядом стены: тронутая пожаром краска почернела и отходила съёжившимися пластами. Кое-где щербины на колоннах показывали кирпичную кладку внутри. По балясинам перил были развешаны огромные светящиеся тёплым светом светильники в виде семиконечных звёзд. Вместе с изгибами лестничных маршей и арочными сводами больших окон здание выглядело торжественно и утончённо. Украшения же и подсветка делали его праздничным, но совершенно не вязавшимся с религией. А мини-кофейня, расположившаяся здесь, совершенно сбивала с мыслей о духовных страданиях, жертве Христа и скромной жизни. Серафима вернулась взглядом к парню, закончившему говорить и попросила какао. Пока напиток готовился, девушка оглядела несколько дверей с витражными полукружьями окон прямо над ними — впрочем, цветные стёкла здесь были почему-то просто прозрачными. На ближайшей двери была табличка с надписью «Часовня».

— Значит, смотри, что у нас здесь по пространству, — бариста поставил перед девушкой картонный стаканчик с ароматным какао и указал всей ладонью в сторону прохода к дальнему пролёту, — Там главный зал, где проходят концерты, там же главный алтарь и службы. Со второго этажа в зал не спуститься, но можно обойти весь периметр по верху и увидеть картины на религиозную тематику, которые сейчас там развешаны — это в рамках выставки. Вот здесь, — он указал прямо на часовню, — обычно проходят уроки воцерковления для тех, кто хотел бы присоединиться к лютеранской церкви и узнать основы веры. Там же есть несколько библий, можно сейчас, пока ещё не начался вводный урок, зайти и почитать или побыть наедине со своими мыслями, если есть желание. Начало выставки про рок-период церкви на первом этаже, там же ещё есть вход в обустроенный подвал, где находится исповедальня. Ну... вроде, всё рассказал. А ты пришла просто на выставку или как-то приобщиться?

Серафима пожалела, что набрала в рот большой глоток какао. Торопясь ответить, она спешно проглотила напиток, обжигая горло. На глазах выступили слёзы.

— Да я как-то так, просто, — она неопределённо пожала плечами, — Живу здесь уже давно, а в Анненкирхе не была. Вроде, знаковое место такое. Решила, вот, посетить.

— Всегда хорошо открывать для себя новые места, — снова улыбнулся ей бариста, — Здесь постоянно мероприятия разные проходят, выставки. Скучать не приходится.

— Но как это всё связано с самой церковью? Вроде, несочетаемые совсем с религией вещи.

— Ну Аннеркирхе — это действительно знаковое место. Богатая история, много всего здесь в своё время размещалось. Даже были концерты «КиШ» и «Ленинграда» в нулевых. Но ничего из этого не смогло снять с места главное — вот этот самый ореол святости. Люди приходят сюда за душевным покоем каким-то, за единением с другими лютеранами. И пусть в городе не такая большая община, но она очень дружная и ко всему благосклонная. Всё-таки искусство — дело богоугодное.

Серафима слушала, продолжая оглядывать пространство и отслеживать главное: какой-то душевный отклик на окружение. Она шла сюда, как идут в дом старого учителя или наставника, который поведает все таинства и даст ответы на все терзавшие её вопросы. Но ничего не чувствовала. От бариста она также узнала, что через двадцать минут в часовне пройдёт вводный урок для желающих присоединиться к вере. На такое она была не готова, но решила всё же зайти в часовню, пока та была пустой.

Небольшая комната здесь вмещала алтарь и несколько рядов стульев со светло-серой обивкой. Над алтарём висела картина маслом: Иисус, сложивший руки перед собой в молитве. На самом алтаре стояло небольшое распятие — на этом уже была белая замученная фигурка Христа. Серафима замерла на несколько секунд, глядя на картину, словно чего-то ожидая. Затем девушка двинулась в конец комнаты, не отводя взгляд от портрета. Там действительно висели несколько полок, вмещавшие одинаковые, чуть потрёпанные томики библий.

Серафима взяла одну из них и сделала глубокий медленный вдох. Затем так же медленно выдохнула, ощущая, как неожиданно сильно колотится сердце. Мысленно она попросила дать ей какой-то знак, после чего раскрыла библию где-то на середине и прочла: «Филипп же был из Вифсаиды, из одного города с Андреем и Петром». Не удовлетворившись этим, Серафима перекинула вперёд ещё сколько-то страниц и бросила взгляд на последнюю строчку: «Это безводные облака, носимые ветром; осенние деревья, бесплодные, дважды умершие, исторгнутые». Дважды умершие? Серафима вспомнила, как утром читала о воскрешении Лазаря. Получается, что он тоже был дважды умершим. От такого совпадения по телу побежали мурашки. Девушка перелистнула назад: «И опять поднял я глаза мои и увидел: вот летит свиток». Что-то совершенно не подходящее.

Вдруг в комнате зажёгся свет, и в неё вошла женщина средних лет. Она улыбнулась Серафиме и пробормотала «Здрасьте». Девушка смогла натянуто кивнуть ей в ответ и вернула библию на полку. Видимо, первые слушатели уроков воцерковления уже начали подтягиваться, а значит, ей пора уходить.

Спускаясь вниз по широким лестничным пролётам, Серафима чувствовала себя неоднозначно. Это была самая странная церковь в её жизни. Непохожая на другие, самобытная и полная неожиданностей. А ещё очень красивая, даже несмотря на полыхавший здесь когда-то пожар. Но так и не давшая ответа на терзавшие её вопросы. И от этого девушка ощущала себя будто бы обманутой. Точнее сказать, обманувшейся. На улице Серафима поняла, что забыла в часовне стаканчик с какао, но возвращаться не стала. Девушка вынула из кармана кулон с серафимом и ещё раз вгляделась в него, разматывая цепочку. Несмотря ни на что, расставаться с ним не хотелось. Было в нём что-то такое, заставившее её сегодня сюда прийти и поверить в собственную избранность. Пусть это и было всего лишь имя.