Игры разумов

Глава 1

Фонари на бульваре горели ярко, но свет их был каким-то ненастоящим. И неприятным. Такого света в мире не должно быть.

Но он был.

— Мёртвый, — сказала Мирра, — мёртвый свет какой-то. Толку от него никакого.

Снежинки, прилетающие из темноты, ударялись об этот свет и, вспыхнув на мгновение алмазными осколками, тут же исчезали в темноте снова. Руслан смотрел на них, запрокинув голову, и ему казалось, что это он сам летит куда-то вверх сквозь эту темноту. Снежинки падали ему на лицо и таяли, стекая по щекам ледяными слезами.

— Если будешь так долго смотреть, — шепнула Мирра ему на ухо, — то однажды какая-нибудь снежинка может и не растаять. Ты же помнишь, что случилось с Каем?

— Моё сердце никакая королева не сможет заморозить, — засмеялся Руслан, — ведь в нём живёшь ты.

Он оглянулся; Мирры рядом не было. Лишь её смех серебряными колокольчиками отозвался где-то за пеленой падающего снега.

— Посмотри-ка сюда, Мирра, — сказал Руслан. — Скажи, что ты видишь?

Он знал, что любопытная Мирра не выдержит и тут же явится посмотреть, что же такого необычного ей сейчас покажут.

Один из фонарей был не как все; если другие кидали в мир свет белый и холодный, то свет этого был жёлтым и тёплым. Снежинки рядом с ним уже казались не опасными осколками, но скорее белыми мотыльками, кружащими вокруг старой керосиновой лампы.

— Как чудесно! — восхищённо воскликнула Мирра, появившись из белесой темноты. — Помнишь, как мы ездили летом в деревню, и там целых три дня не было электричества? Никаких телевизоров и телефонов, микроволновок и электрочайников. Весь этот электрический мир тогда словно бы исчез в один миг. Мы ходили за водой к колодцу и крутили вдвоём тяжёлый ворот. Вся посуда тогда закоптилась на древнем керогазе, а свет нам давали свечи и такая вот лампа.

— Мама тогда была очень недовольна и ездила куда-то ругаться на велосипеде, а бабушка наоборот: совсем не расстроилась и лишь улыбалась, — добавил Руслан.

— А ещё бабушка нам рассказывала сказки и пела старые песни, — напомнила Мирра. — Она сидела за столом, на котором стояла старая керосиновая лампа, и вокруг неё летали мотыльки, отбрасывая по стенам страшные тени.

— Поэтому ты вся дрожала, хоть мы лежали под ватным лоскутным одеялом, и боялась слезать с кровати, — засмеялся Руслан.

— Ты сам боялся не меньше меня, — рассмеялась в ответ Мирра, — а дрожала я не от страха, а от холода.

Как и сейчас.

Мирра всегда одевалась невпопад; летом она постоянно мёрзла и куталась в свитер, в дождь ходила в босоножках без зонтика и плаща, а зимой под тёплое пальто надевала лёгкое летнее платье. Поэтому у неё всё время был шмыгающий нос, замотанное горло и охрипший голос. А Руслан поддразнивал её, говоря, что так она всех женихов распугает, и останется вековухой куковать с сорока кошками.

Кошек Мирра любила. Мирра вообще любила всех. Всё живое. Она терпеть не могла лжи, подлости, жестокости, предательства и прочих человеческих пороков, но самих людей она любила и жалела.

— Пойдём в чайхану к Кариму? — предложил Руслан.

— Давай, — согласилась Мирра, — ты давно не водил меня туда; я даже соскучилась. А заодно и поиграем у него! — лукаво улыбнулась девушка.

— Опять у него? — удивился Руслан. — Ты же не любишь играть в одном и том же месте.

— Но мы так давно не были у Карима, что это уже можно считать за новое место, — заупрямилась Мирра, и Руслан не стал спорить.

Старый Карим любил это время дня, когда зал чайханы становился тихим и почти пустым.

Городской шум был уже почти не слышен, выключались вентиляторы на кухне, стихала и сама кухонная суета. А редкие посетители чайханы вели себя прилично, погружённые в свои думы. Эти случайные гости нередко приглашали Карима к разговору, делясь с ним своими бедами и радостями, мыслями и мечтами. Карим ценил эти вечерние неспешные беседы и не спешил домой, порой закрывая свою чайхану гораздо позже указанного на двери времени. Он даже думал иногда: не в этом ли главный, истинный смысл его работы — встречать таких вот потерявшихся во времени и в своих жизнях случайных посетителей, слушать их рассказы, помогать, если не советом, то сочувствием, да и просто тем, чтобы дать им возможность высказаться, с кем-то поговорить?

Карим замечал, что люди стали сейчас скупы на такие беседы. Каждый жил сам по себе, в своём коконе из надуманных прав и правил. Личное пространство — так они это называли. Но Кариму это личное пространство виделось скорее камерой-одиночкой, нежели уютным домом, и он лишь удивлялся тому, как люди спешили возвести поскорее и повыше стены этих камер. Люди забыли великие слова, сказанные одним французом: «Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения».

— Погоди, Мирра, — сказал Руслан, — откуда ты взяла, что этот кишлачник не то что читал Экзюпери, а вообще знает о нём?

— Потому что он не кишлачник, — нахмурилась Мирра. — Он приехал сюда давно, сразу после школы. Поступил в институт, женился на студентке из местных и всю жизнь прожил здесь.

— А прошлый раз он был «кишлачник», — возразил Руслан.

— Прошлые разы больше не считаются. Теперь всё иначе. Теперь другая жизнь.

— Но без прошлого не может быть ни настоящего, ни будущего. Мы можем изменить настоящее и будущее, но не можем изменить прошлое, — не согласился Руслан.

— А для чего тогда мы здесь? — рассердилась Мирра.

— Мы пьём чай, чтобы согреться. Вот — истина.

— Это не истина. Это сиюминутная правда. А истина в том, что мы можем изменить наше будущее, изменяя прошлое.

— Как можно изменить прошлое, Мирра? Машины времени нет.

— Она есть. Вот здесь. — Мирра постучала пальцем по лбу Руслана. — Мы не можем изменить факты прошлого, но можем изменить своё отношение к ним, свою оценку того, что было, сделать другие выводы из прошлого, а, следовательно, изменить и будущее. Ведь мы сами создаём его. Прямо сейчас.

— А если я не хочу ничего менять в своём прошлом? Если оно меня полностью устраивает? Значит, моё будущее уже определено?

— Вовсе нет; ты же не один на этой планете. Ты — часть большого мира. Ты сам, например, часть мира Карима, его жизни. Всё в мире связано, Руслан. Мы можем поиграть с прошлым, но человек не должен жить лишь им.

— Почему? Если прошлое лучше настоящего, то почему нельзя убежать от него в прошлое?

— Потому что у того, кто живёт одним лишь прошлым, нет никакого будущего, — грустно сказала Мирра, вставая.

Старый Карим не любил конца дня, когда зал был тихим и почти пустым.

Почти не слышен становился городской шум, а все достойные граждане давно были дома со своими семьями или спешили к ним. И им уже ни к чему была его чайхана. Но почти всегда в это время сюда забредал какой-нибудь случайный посетитель, которому некуда было спешить. Или не к кому. Такой потерявшийся во времени гость мог долго сидеть, погружённый в свои думы, а кое-кто даже пытался излить на Карима свои беды и проблемы, втягивая его в разговор. Карим не мог выгнать гостя. А потому вынужден был сидеть рядом, кивая сочувственно головой и почти не слушая, что тот говорит.

Усталый Карим хотел домой, а не слушать про чужие жизни, но у Всевышнего, видимо, были другие планы на него. Иногда Карим даже думал, уж не в этом ли главный смысл его нынешней работы, а то и самой жизни; встречать таких вот заблудившихся в своих судьбах случайных посетителей, слушать их откровения, сочувственно кивать головой, да подливать им чай в пиалу, пока они пытаются найти выход из своих проблем…

— Вот видишь, — назидательно сказала Мирра, — Карим не может убежать от своей судьбы и своего смысла жизни. Но он может изменить своё отношение к нему. Осознать и принять его, и быть в гармонии с настоящим. А может тяготиться им и быть несчастным, старым и усталым. Вот это он может выбрать: быть в своём будущем счастливым или нет.

— Никто не может знать своего будущего, — сказал Руслан, выходя вместе с Миррой из чайханы.

— Ну и что, — пожала Мирра плечами, — все живут в настоящем. Не в прошлом, не в будущем — в настоящем. В настоящем живут те, кому мы дороги и кто дорог нам. В настоящем есть те, кто нуждается в нас и в ком нуждаемся мы. В настоящем существуют проблемы и задачи, требующие нашего участия. Что толку думать лишь о прошлом или мечтать о будущем, если ничего не делать в настоящем? Зачем тогда жить вообще?

— Это вопрос, на который трудно дать однозначный ответ, — покачал головой Руслан, — каждый ищет и находит на него лишь свой ответ. — Ну, или не находит, — добавил он, помолчав. — Многие вполне успешно проживают свою жизнь и без ответа.

— Глупости, — решительно сказала Мирра, — Горе от ума. Смысл жизни в самой жизни, а не в частных задачах и целях конкретного человека.

— Вообще-то, — рассмеялся Руслан, — это я должен был сказать. На самом деле «смысл жизни» — слишком человеческое понятие. Под словом «смысл» люди понимают лишь то, что приносит им пользу. Но люди живут в мире, который больше, чем мир людей, и даже больше, чем вся наша планета.

— Ты пытаешься объять необъятное, Руслан. Жить надо в настоящем, как бы это ни было трудно. А в нашем настоящем сейчас главное — не пропустить трамвай; давай догоняй, а то придётся идти домой пешком! — сказала Мирра, и её серебристый смех слился с грохотом показавшейся в конце улицы железной гусеницы.

Вагоновожатая Зинаида не любила свой трамвай, и тот отвечал ей тем же.

Трамвай был старым, и, как все старики, своенравным, капризным и больным.

Лечить его люди не видели смысла; всё равно старичок доживал последние дни. И сегодня он, судя по всему, выехал на линию в последний раз.

Таких старых трамваев в городском депо больше уже и не было. Юные жители города даже не помнили, что когда-то такие уличные поезда назвали «американками». Угловатые, деревянные, со складными дверьми, они верой и правдой служили людям десятки лет, но их время вышло. И единственный представитель этого племени сегодня в последний раз грохотал по знакомым ему до последнего булыжника улицам.

Пассажиров в заснеженном ночном городе не было, и вагоновожатая уже собиралась повесить табличку «В парк», как вдруг из снежной круговерти кто-то выбежал и побежал к остановке. Зинаида ругнулась и решила было проехать мимо (кто там разберёт, была табличка или нет), дёрнув ручку скорости вперёд, но чёртова железяка злорадно лязгнула и остановилась, открыв дальнюю дверь второго вагона едва ли не быстрее, чем Зинаида переключила тумблер. Разозлившаяся Зина пнула дурацкий вагон, и, несмотря на то, что через замёрзшие окна и снегопад пассажирам наверняка ничего не видно, объявлять остановки не стала; не знают, где выходить, пусть пеняют на себя.

— Скажи, Руслан, — начала их привычный диалог Мирра, показав на окно, — что ты видишь?

— А разве там можно что-то увидеть? — пожал плечами Руслан. — Окна в этих старых трамваях всегда замерзают, а на улице лишь снег и ночь, и больше ничего.

— Эх ты, — рассмеялась Мирра, — а сами окна?

— А что окна? — не понял Руслан. — Они замёрзли, вот и всё.

— И это всё, что ты можешь сказать? — удивилась Мирра.

— Скажи больше, — пожал плечами Руслан.

— И скажу. Смотри! — Девушка приблизила губы к стеклу и подышала на него. — Видишь: лёд растаял. А теперь смотри внимательно: вот он вновь затягивает очистившееся место.

— И что же это значит? — нахмурился, не понимая, Руслан.

— Ну как же! Вот представь: на этих местах, где мы сидим, ехали влюблённые. Они шептали друг другу свои влюблённые слова. А что такое слова? Это колебания воздуха. Воздух, Руслан! Понимаешь теперь?

— Воздух тёплый, он оседал на холодных окнах и замерзал. Правильно?

Мирра захлопала в ладоши:

— Конечно же! Конечно! Слова ведь можно записать по-разному; можно просто ручкой на бумаге, можно в память компьютера, можно на магнитную ленту. А можно на пластмассовую пластинку или даже на восковой валик.

Всё, что шептали здесь влюблённые, теперь записано ледяными чернилами на этом окне. Просто мы не можем прочитать их слова, но они здесь! Все слова, а слова — это ведь, по сути, мысли и чувства, — всё, что слышал сегодня этот вагон, всё записано на этих окнах. И если я поцелую это окно, — Мирра прижалась губами к стеклу, — то я, возможно, смогу прочитать или хотя бы почувствовать, о чём говорили влюблённые.

— Ну что ты делаешь, Мирра! Ты словно ребёнок неразумный, — возмутился Руслан. — Пусть даже тебе бесполезно говорить про гигиену, но, по твоей же теории, на этом стекле ведь могут быть не только добрые мысли и слова, но и злые, дурные. Такие, о которых тебе лучше бы и не знать никогда.

— Ты прав, прав, — вздохнув, погрустнела Мирра. — Но скажи, что дальше будет с этими словами? С теми, что сейчас на этих окнах?

— Что-что, — пробурчал Руслан, — они растают. Испарятся. Исчезнут.

— А вот и нет! — Мирра в возбуждении вскочила с места и начала ходить по проходу. — Да, они растают и испарятся, но вовсе не исчезнут. Нам же ещё в школе рассказывали про кругооборот воды в природе. Ты разве забыл? Все эти слова и мысли поднимутся, соберутся в тучи и прольются на землю. На всех людей и на всё живое. А часть уйдёт в землю — станет родниками или водой в колодцах. И люди станут пить эту воду, а вместе с ней и чьи-то мысли, слова и чувства. И чем больше будет сказано добрых слов, хотя бы между двумя людьми, тем добрее станут все. А чем больше будет слов злых и обидных, тем несчастнее станут все люди.

— Но это такая малость, Мирра! — фыркнул Руслан. — Всего лишь слова. И даже не слова, а всего лишь следы слов. Разве они могут повлиять на что-то?

— Конечно! Помнишь все эти пословицы про последнюю соломинку, сломавшую спину верблюду, последнюю каплю, переполнившую чашу, песчинку, склонившую весы? Вот так и чьё-то, пусть даже просто слово, может однажды оказаться такой соломинкой, каплей или песчинкой, которая определит будущее для многих, если не для всех.

— И какой же вывод или выход ты видишь? — спросил Руслан.

— Очень простой: надо увеличивать количество добра в мире и стараться уменьшать количество зла. В самых мелких делах и даже просто в словах. Каждый раз, когда ты захочешь сказать злое или обидное слово, вспомни наш разговор и подумай: так ли необходимо его произносить?

— И в этом ты видишь смысл жизни? Просто быть добрым? Да, Мирра?

— Тебе пора выходить, — сказала Мирра, отвернувшись к окну.

— А ты?.. — Руслан не видел её лица; в замёрзшем стекле не было отражения.

— А я поеду дальше… — Она так и не повернулась.

— Я буду скучать. — Руслан дожал рукой не желавшую открываться дверь и вышел на улицу.

Тамара Анатольевна стояла у окна, не зажигая света. Стихия по ту сторону этой тонкой, казавшейся ей сейчас весьма ненадёжной преграды, разыгралась не на шутку, и потому женщина не сразу увидела подъехавший к остановке трамвай. «Американка», — вспомнила Тамара Анатольевна. — Так называли в народе эти старые скрипучие поезда».

Она увидела, как маленькая фигурка, с трудом открыв руками дверь, выпрыгнула из вагона и тут же затерялась в снежных вихрях. Женщина невольно улыбнулась, вспомнив, как познакомилась в таком же трамвае со своим будущим мужем. Она так же не смогла открыть эту вечно заедавшую складную дверь, и на помощь ей поспешил молодой человек, не сводивший с неё глаз всю дорогу. Тамара Анатольевна внезапно подумала: а что, если это тот же самый трамвай? Хотя вряд ли; ведь их в городе совсем не стало видно. Возможно, что это вообще последний из них, и кто знает, увидит ли она ещё хоть раз этот привет из прошлой жизни… Той, какой уже не будет никогда.

Мужа Тамары Анатольевны забрала год назад болезнь. Ей тогда было так тяжело, что, если бы не необходимость заботиться о сыне, она, возможно, последовала бы вслед за ним. Но приехавшая из деревни свекровь быстро вправила ей мозги, напомнив, сколько женщин её поколения получили похоронки во время великой войны. И жили, отплакав положенное. И детей растили, и страну поднимали.

Тамара Анатольевна услышала, как хлопнула входная дверь, и пошла на кухню ставить чайник; сын наверняка захочет согреться, придя с улицы в такую погоду.

— Здравствуй, мама! — сказал Руслан, выходя из прихожей.

— Здравствуй, сын, — ответила Тамара Анатольевна, унаследовавшая это обращение от мужа. — Чайник на огне, мой руки.

— Спасибо, мама, но я не знаю…

— Не надо ничего «знать». Знаю я. Надо мыть руки и пить чай, —уверенно сказала мама Руслана. — Ты снова гулял допоздна, а на улице не май месяц: вон какая метель разыгралась.

— Мы гуляли, — поправил её Руслан. И, помолчав, добавил: — С Миррой.

Тамара Анатольевна устало опустилась на стул, обречённо уронив руки на колени.

— Так нельзя, Руслан. Так больше нельзя. — Она проглотила комок в горле. — Посмотри на меня; ты полагаешь, мне легче, чем тебе? Ты думаешь, моя боль меньше?

— Нет, мама, — ответил Руслан, не поднимая глаз, — но мы уже не раз говорили об этом. Я не могу отказаться ни от Мирры, ни от этих прогулок. Прости.

Мирра умерла год назад, во время эпидемии, которая внезапно обрушилась на город и косила людей целыми семьями.

Мирра часто простужалась из-за своей манеры одеваться, а потому никто вначале и не придал значения её болезни, посчитав обычной простудой.

А потом стало уже слишком поздно. Следом за Миррой заболели все.

Как это ни казалось парадоксальным, но, возможно, именно болезнь помогла тогда Руслану пережить смерть Мирры. Он был слишком слаб, чтобы горе сразу убило его. Он медленно поправлялся и медленно приходил в себя, так же медленно осознавая произошедшее. В бреду он всё время беседовал с Миррой, рассказывал ей истории, спорил и смеялся, отвечая на слышимое лишь ему одному.

Поправившись от болезни, он заявил матери, что Мирра осталась с ним и он должен жить теперь и за себя, и за неё, показав ей в этом мире всё, что она должна была бы увидеть. Руслан сказал, что именно в этом теперь видит свой смысл жизни — в жизни за двоих. Он так много говорил об этом вначале, что Тамара Анатольевна даже хотела отвести Руслана к психиатру, но по зрелом размышлении отказалась от этого. Она видела, во что превращаются люди на психоактивных лекарствах и поняла, что так может потерять и сына. Он не простил бы ей. Не простил бы ей своей Мирры.

Переживал ли Руслан смерть отца?

Конечно, переживал. Руслан был абсолютно нормальным человеком, и с отцом у него были хорошие отношения всегда. Но если со смертью отца Руслан примириться смог, то со смертью сестры — нет.

Руслан с Миррой обожали друг друга с детства и буквально не могли прожить друг без друга и дня. Самым страшным наказанием для брата с сестрой было это: их разводили по разным комнатам или обещали отправить одного к бабушке, а другого оставить дома. Рёв и вой поднимался такой, что даже соседи начинали интересоваться, что случилось.

Руслан и Мирра были настолько близки, что в раннем детстве вообще с трудом осознавали друг друга как отдельные личности, а не как две половинки одной. Они менялись именами; Мирра называла себя Русланом, а Руслан себя Миррой, и даже пытались одно время носить одежду друг друга.

— Мирра, — говорила мама, — ты не должна носить эту рубашку; это рубашка Руслана.

— Я — Руслан, — надувалась Мирра, плотнее заворачиваясь в рубашку брата.

— Руслан, ну ты-то уже большой. Ты разве не понимаешь, что ты — мальчик, а Мирра — девочка? — взывал к разуму сына отец.

— Конечно, понимаю, — пожимал плечами Руслан.

— Тогда почему ты говоришь, что ты — Мирра?

— Потому что Мирра — это я, который родился девочкой, — удивлялся непонятливости взрослых Руслан.

У окружающих создавалось впечатление, что брату с сестрой слова не очень нужны, чтобы понимать друг друга. Науке известно такое особое состояние между людьми, когда на внутреннем уровне ощущаются подобная связь, взаимопонимание и доверие, буквально идентичность другому человеку. Учёные называют это состояние рапортом.

Руслан был старше Мирры на один год и играл в их тандеме роль заземляющего, роль логики и разума — в то время, как Мирра была полётом фантазии, эмоции и чувств. Именно Мирра и придумала играть с прошлым людей и вещей, а Руслан присматривал, чтобы сестра в своих фантазиях не слишком отрывалась от реальности.

Сейчас, когда Мирры не стало, разум Руслана пытался заместить её образ фантомом, потому что Руслан уже не мог думать и воспринимать мир иначе, чем в этом дуализме.

— О чём же вы говорили сегодня? — спросила Тамара Анатольевна, когда Руслан выпил свой чай и уже собрался уйти.

— Тебе это правда интересно или ты спрашиваешь, чтобы уточнить, не сошёл ли я с ума окончательно? — улыбнулся Руслан.

— Ты мой сын, а Мирра — моя дочь. Вы оба дороги мне, и я хочу знать, о чём думают мои дети. Что же здесь странного? — пожала плечами Тамара Анатольевна.

— Ну хорошо, — сказал Руслан, внимательно глядя на мать. — Сегодня мы спорили о смысле жизни.

— Я даже спрашивать не стану, до чего вы додумались, — подняла руки Тамара Анатольевна. — Но было ещё что-то?

— Ещё мы смотрели на снежных мотыльков у жёлтого фонаря на бульваре и ходили к старому Кариму в чайхану.

— И кем же он был у вас сегодня? — не смогла удержаться от улыбки Тамара Анатольевна.

— Ему было предложено два варианта судьбы. Но знаешь, что самое удивительное? Это то, что обе они привели к одному и тому же результату.

— Действительно, странно. И что вы думаете по этому поводу?

— Я пока ещё не знаю, но полагаю, что обсудить это с Миррой следует обязательно.

— Скажи, Руслан, а Мирра…

— Тс-с, — приложил палец к губам Руслан. — Я знаю, о чём ты хочешь сказать, мама. Нет, Мирра не знает. Ей пока это знание ни к чему. Мне кажется, мама, что она так и не смогла принять свою смерть. Она знает, что её больше нет в этой реальности, но свою смерть принимать отказывается, оставаясь в реальности моего разума. А чем она хуже нашей? — усмехнулся Руслан. — Да и я не против. Мне слишком трудно одному без Мирры. Так что пусть живёт здесь, — Руслан дотронулся до своего лба, — сколько захочет, пока сама не решит уйти. А я, пока она со мной, буду жить за нас двоих.

— Я вот тут о чём подумала, Руслан, — после некоторого молчания сказала Тамара Анатольевна. — Ты никогда не думал записывать ваши истории? Ну те, которые вы сочиняете с Миррой?

— А какой смысл писать то, что никто не прочитает? — удивился Руслан.

— Ну, один-то читатель у тебя будет, — рассмеялась его мама. — А смысл… Смысл может быть не только для того, кто читает, но и для того, кто пишет.

— Хорошо, мама. Я подумаю над этим. С Миррой. Но за идею спасибо.

Улыбнувшись, Руслан поцеловал мать, и, пожелав ей спокойной ночи, отправился в свою, вернее, в их с Миррой комнату.

Тамара Анатольевна проводила сына взглядом и задумалась.

Она знала, что чайхана старого Карима уже год как была закрыта. Она сама лично ходила смотреть на неё; забитые окна и двери, никаких признаков жизни. Никто не знал, что случилось с Каримом; может, уехал, а может, эпидемия не пощадила и его тоже. Наводить же справки Тамара Анатольевна посчитала излишним.

Главное, что ей нужно было понять, болен ли Руслан на самом деле, или это всего лишь продолжение их с Миррой постоянных и малопонятных для окружающих игр разумов, как они сами их называли.

А идею, чтобы Руслан записывал свои мысли, подсказал Тамаре Анатольевне знакомый врач. Он сказал, что по творчеству пациента опытный психиатр сможет вынести предварительное заключение и без личного контакта. Руслану эта идея с записью историй, похоже, понравилась; так что у Тамары Анатольевны появилось чёткое понимание своей задачи: вылечить Руслана, если он болен, или защитить его от таких подозрений, если он здоров. Это и будет смыслом её жизни, почти утраченным со смертью мужа и дочери.

— Мирра, ты здесь? — тихонько позвал сестру Руслан, когда потушил свет и улёгся в постель.

— Я всегда здесь, ты же знаешь, — немедленно откликнулась Мирра. — Я живу лишь тогда, когда ты зовёшь меня; так что вспоминай меня почаще.

— Разве я могу забыть о тебе хотя бы на миг? — слегка обиделся Руслан.

— Нет, но говоришь ты со мной теперь не так часто, как раньше, — грустно сказала Мирра. — Хотя вижу, что мой платок ты по-прежнему прячешь под подушкой! — тут же рассмеялась она своим смехом звенящих колокольчиков.

— Ладно, ладно, — немного смутился Руслан, — ты лучше скажи, понравилась ли тебе сегодня прогулка и что ты думаешь о том, что сказала мама?

— Прогулка была чудесной, спасибо тебе. С одним и тем же пожеланием: пусть такие прогулки будут почаще! Что же касается предложения мамы записывать наши беседы, то оно не такое простецкое, как могло тебе показаться на первый взгляд. Но у меня есть одна идея. — И Мирра снова засмеялась.

Юрий Иванович с тоской посмотрел на свой рабочий стол, заваленный прочитанными и непрочитанными бумагами. Юрий Иванович работал редактором в одном небольшом издательстве, и в его обязанности входила вычитка приносимых в издательство произведений новых авторов. На литературном поприще Юрий Иванович трудился всю жизнь, но такого потока авторов-новичков, как сейчас, не помнил; словно какой-то вирус графомании поразил людей. Каждый спешил увековечить свои мысли, и ладно бы в электронном виде для семейного, так сказать, пользования. Вроде интеллектуального наследства потомкам. Так нет же! Эти свежеиспечённые писатели стремились поскорее издать свои опусы непременно на бумаге, а то и в расчёте на успешную их коммерческую реализацию.

Как дети, честное слово!

Юрий Иванович отодвинул пустую чашку из-под кофе и глянул на часы; похоже, в редакции он остался уже один. «Ещё один рассказ — и на сегодня хватит с меня», — решил он и взял с никогда не кончавшейся стопки верхние листы.

Юрий Иванович любил работать по старинке, с бумагой и двухцветным красно-синим карандашом.

Тонкая стопочка листов, которую решил прочитать Юрий Иванович, носила несколько претенциозное название: «Игры разумов». В качестве авторов были указаны какие-то Руслан и Мирра, даже без фамилии! «Ну что за писатели пошли! Кто их учил, да и учились ли они вообще хоть чему-то?» — возмущённо подумал Юрий Иванович, пододвигая листы ближе.

Иногда он позволял себе начать читать «бессмертное творение» очередного неофита с конца. Просто заглядывал в финал и читал два-три предложения. Порой это позволяло сильно сэкономить время и силы. Правда, делая это, Юрий Иванович каждый раз испытывал чувство некоторой неловкости: он словно подсматривал тайком через замочную скважину. Вот и сейчас, глянув ещё раз на часы, Юрий Иванович аккуратно приоткрыл последнюю страницу, и взгляд его сразу уткнулся во фразу:

Начиная читать очередное «бессмертное творение» с конца, Юрий Иванович каждый раз испытывал чувство некоторой неловкости.

Юрий Иванович быстро закрыл страницу и немного испуганно огляделся; ему послышался чей-то негромкий смех, похожий на перезвон серебряных колокольчиков.

— Надо заканчивать с этими переработками и вечерними посиделками! — несколько громче, чем следовало, произнёс вслух Юрий Иванович. — Или вообще взять пару дней отгулов и уехать в деревню: рыбалка там, банька…

Юрий Иванович прислушался, но никакого неуместного смеха больше не слышал. «Ладно, вот этот рассказ — последний, и домой», — твёрдо решил он, и, открыв первую страницу, прочитал:

Фонари на бульваре горели ярко, но свет их был каким-то ненастоящим.

© Кирилл Ракитин