Игрушка

Глава 1

Игрушки Ваня разлюбил как-то сразу, даже для самого себя неожиданно. Плюшевые медведи, машинки на радиоуправлении и те, которые без колес, супер-герои с гнущимися в самых немыслимых направлениях суставами, солдатики, включая наборы оловянных "болванцев", доставшиеся от отцаЗелёномйазом лишилось привлекательности в Ваниных карих глазах. Сестринские куклы, пупсы и прочие "синди с барбями", как говорит папа, мгновенно растеряли весь свой тряпичный шарм, так что даже возможность оторвать им руки-ноги-головы не заставляла вернуться былую любовь. Лото, шахматы, настольные игры с забавными фишками и непредсказуемыми "костями"-кубиками утратили недавнюю привлекательность. Даже самые свежие ходилки-стрелялки, закачанные в папину персоналку, надоели до зевоты.

- С мальчиком что-то происходит, - вздыхала мама, взволнованно складывая ладони перед грудью.

- Может, переходный возраст? – несмело предположил папа, вызвав бурю насмешек со стороны мамы и маминой мамы. Какой переходный возраст может быть в девять-то лет? Фу, какие вы, мужчины, недалёкие в подобных вопросах!

Только Ваня не фыркал и не смеялся, да еще сестра Лилька, которая была в школе и не слышала, как фыркают мама и мама мамы, а то бы непременно их поддержала. Папа называет это "женской солидарностью", причем "солидарность" в данном случае – от "насолить".

- Может, его врачу показать? – спросила бабушка.

- Когда вам надоело играть в дочки-матери, мама, вас показывали врачам? – ехидно спросил папа.

- А мне не надоело, - чопорно поджав губы, парировала мама мамы и тут же препарировала папу выцветшим от времени взглядом сквозь толстенные линзы очков, которые носила принципиально, портя себе вполне нормальное зрение, но считая, что тем самым придаёт себе солидности.

- Не смей кричать на маму! – закричала мама, а папа вздохнул и ушёл на балкон – перекурить тяжёлые времена.

Мама утешала свою маму, и обе они озабоченно следили за Ваней, равнодушно отложившим в сторону любимого индейца с шикарным оперением на пластмассовой голове и натянутым луком в руках. Когда сын тронул было "мышь" компьютера, женщины затаили дыхание – чтобы разочарованно вздохнуть, стоило малышу отойти от монитора, где как раз возникла заставка ещё совсем недавно обожаемой им "бродилки".

Ваня бросил взгляд на маму и маму в квадрате, недоумевая по поводу обострённого интереса к своей персоне с их стороны. И отправился на балкон, услышав, как ворочает ключом в замке вернувшаяся Лилька.

***

Папа, пользуясь тем, что сквозь занавески из квартиры виден только его силуэт, подносил ко рту пустую руку, делая вид, что курит, и, смеясь одними глазами, глазами же показывал на окно между залом и балконом.

Ваня тихо рассмеялся – его забавляла эта вечная война между родителями на тему "не кури при ребёнке!", в которой мама мамы и вредная Лилька неизменно принимали мамину сторону, а он, желая помочь в неравном бою, становился рядом с отцом, за что получал нагоняй и упрёки от женской половины семьи, которую, по примеру отца, звал превосходящими силами противника.

- Может, тебе собаку завести? – насладившись кипением атмосферы по ту сторону балконной двери, спросил отец, щелчком отправляя несуществующую сигарету в свободный полёт.

- Не надо, - вздохнул Ваня. – У Мишки вон есть – и то же самое творится. Переходный возраст, наверное, - добавил он, вспомнив предположение отца, высказанное неосторожно в попытке объяснить непонятное разочарование сына в игрушках.

Папа громко и заразительно засмеялся, услышав последнюю фразу. Ваня хотел было обидеться, но вспомнил о "превосходящих силах противника", затаившихся по ту сторону штор и только и ждущих раскола в их сплочённых мужских рядах – и обижаться раздумал, тоже засмеявшись.

– А куда переходят в этом возрасте? – спросил он, насмеявшись.

- Туда, где вместо игрушек интереснее смотреть на девочек, - ответил отец. – Впрочем, мама же сказала, что тебе это ещё рано…

- А ты тоже смотрел?

- Ты же видишь… - кивок в сторону комнаты, где тёмные силы злобно гнетут, перемывая косточки отсутствующей мужской половине семейства.

- А другого перехода нет?

- Ты хочешь на мальчиков смотреть? Не стоит, сынок – не поймут.

- Да нет же! – торопливо возразил Ваня, наслышанный в свои нежные годы, что думают люди о тех мальчиках, что смотрят на мальчиков же. – Я не об этом! Но… получается, что переход только один?

Папа задумался, глядя куда-то сквозь дом напротив.

- Помнишь, мы дорогу в неположенном месте перебегали? – спросил он через некоторое время, возвращаясь на балкон из своего далека.

- Ага, - закивал Ваня. – Тот дядька ещё так смешно на нас ругался, а потом мама – точно так же, но она ещё и драться кинулась. А потом ещё говорила, что мне такие слова, какие она и тот дядька кричали, говорить нельзя…

- Досталось нам тогда, - с мечтательной улыбкой вспомнил отец. – А ведь переход-то был совсем рядом, помнишь?

- То есть – всё равно где переходить? – спросил Ваня, сделав для себя вывод. – Всё равно перейдёшь на другую сторону улицы – и всё?

- И всё, - кивнул отец и "закурил" очередную несуществующую сигарету, вызвав всплеск негодования в комнате.

Потом они с Ваней дружно смеялись над поверженными "превосходящими силами", которые, высыпав на балкон, не увидели у отца сигарету и, даже пронюхав всё насквозь, не уловили и намёка на табачный дым.

А игрушки свои Ваня убрал и больше не доставал.

Врачу его решили не показывать.

***

Примерно тогда же появился и Зелёный – как разрешение перейти в неположенном месте. Просто зелёный кубик, никаких рисунков на гранях, легко прячется от чужого взгляда в кармане и даже в кулаке, стоит только кому-либо постороннему появиться в "поле восприятия".

"Поле восприятия" – это Зелёный сам придумал. Ваня слышал только про поле зрения и футбольное поле, но ни то, ни другое в этом случае не подходило. А вот поле восприятия – оно больше футбольного, если верить Зелёному.

И Ваня ему безоглядно верил, недоумевая, чем привлекали его прежде обычные игрушки, у которых и поля восприятия-то нет.

Зелёный умел совершенно замечательно молчать – вроде и молчит, а ты его всё равно понимаешь. Машинки, солдатики, Лилькины барби – они так не умели. Они молчат – и ты забыл о них. О Зелёном забыть было невозможно.

Ваня никому не рассказывал о Зелёном – женщины не поймут и захотят показать его врачу. А папа? Папа сдался. Он переходит дорогу только в положенном месте и курит воображаемые сигареты, дразня маму с бабушкой и заставляя Лильку ябедничать.

Зелёный был просто кубиком с полем восприятия.

И это было здорово.

А ещё – он был не только у Вани. Он был у всех его друзей и у знакомых его друзей. Даже у Мишки, у которого была собака – Зелёный был и у него. Один на всех. Он просто был – и воспринимал их.

И легко прятался в карман или в кулак, стоило показаться рядом постороннему.

***

Никто из взрослых не знал, не понимал, в чём дело. Мальчики восьми-девяти лет всё сильнее отдалялись от родителей, замыкаясь в себе и ни с кем не общаясь. Они смотрели на мир глазами собак – умных, добрых, всё понимающих, но не способных сказать, да и не видящих в этом смысла. Зачем?

А ещё – у каждого из них был, как и у собаки, поводок. Зелёный такой – за который умного и доброго тянут не туда, куда он хочет, а туда, куда решил Хозяин…

Впрочем, этого взрослые не знали.

Ребят показывали врачам, на них кричали и ругались, их пытались баловать, делая совершенно невероятные поблажки и страшные своей дороговизной подарки.

Бесполезно. Мальчиков не интересовали игрушки и сладости. У них был Зелёный, который воспринимал их, а они – его. И всё. И больше ничего.

Не помогали, разумеется, и бессмысленные наказания. Всё бесполезно. Откуда знать взрослым и женщинам, что это – тоже переходный возраст, время, когда можно перейти куда угодно, стать кем угодно, делать что угодно – ничего при этом не делая, просто существуя и – воспринимая. Ведь им на всё это был дан Зелёный.

Это поле значительно больше футбольного…

***

- Ваня! Малыш, что с тобой?

Отец – мечущаяся звёздочка на самом краю восприятия, почти за краем, почти заслонённый зелёной гранью огромного куба, который можно спрятать от чужих глаз в кулаке или в кармане, но можно уже и не прятать. Уже всё равно.

- Зелёный, что он делает там?

"Он хочет к тебе".

- А почему он не здесь?

"Он не знает, где переход. И другие большие не знают – и топчутся на той стороне. Но иначе до меня не добраться".

- Так открой ему переход.

"Нет. Вы - мои. Он – чужой".

- Ваня! Ваня!!!

Зачем он кричит? Зачем он? Ведь есть Зелёный – такой понимающий и хороший… Восприимчивый. Он примет всё, и тебя примет таким, какой есть.

Есть… Есть…

***

Больницы переполнены – туда поступают всё новые и новые дети. Маленькие, беспомощные, невосприимчивые…

Откуда знать взрослым и женщинам, что за их мальчиков воспринимает кто-то другой? Воспринимает – как есть. Как пить. До дна, до капельки, до крошки.

***

Запах дыма… Странно, отец ведь давно не курит, только изображает, дразня наших девчонок: маму, маму мамы и ябеду Лильку…

А вот теперь он курит по-настоящему, вопреки всем запретам, и Зелёного это пугает настолько, что он начинает менять цвет. А значит, это была ложь? Значит, Зелёный – вовсе не зелёный? Он кроваво-красный. Всё – ложь. Это так легко воспринять теперь, когда даже Зелёный изменил свой цвет…

- Папа! – радуется Ваня. – Это всё была неправда!

Зелёный набухает огромным и опасно-хищным кровавым шаром, вытаращенным злобно глазом – он не хочет никого пускать. Ни сюда, ни отсюда. Переход закрыт, а другого нет – и сплошной поток машин на пути…

***

Отец бежит к нему через дорогу, вопреки всем правилам и запретам, рассеянно улыбаясь в ответ на грязную ругань безумных водителей, не желающих сбрасывать скорость. Они ведь не знают, не понимают, что папа бежит через эту убийственную ленту дороги к нему, и ему всё равно, что нет перехода.

А Зелёный – он горит. Хочет, не хочет – но горит, светя папе, отпуская тебя ему навстречу. И пусть, что машины, что нельзя, что ругаются водители, и дерётся мама, забывая утирать слёзы.

- Папка! Я знал, что ты придёшь за мной…

Они перешли эту дорогу. Вместе перешли. В неположенном месте.

- Хочешь, заведём собаку?

- Нет, - шепчет Ваня, освобождаясь окончательно от липкого зелёного поводка, воспринимавшего его как есть – как еду воспринимавшего.

Зелёный горит на той стороне, за безумным потоком, становясь из красного чёрным, маленьким – никаким. Его больше нет.

Отец закуривает очередную несуществующую сигарету – и смеётся, кивая в сторону комнаты, где о чём-то злобно бубнят "наши девочки".

Пусть бубнят.

Отец смеётся.

***

В солдатиков и на компьютере они с тех пор играют вместе. И ещё – ходят на футбольное поле.